Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Кормилицын Валерий: " Разомкнутый Круг " - читать онлайн

Сохранить .
Разомкнутый круг Валерий Аркадьевич Кормилицын

        Исторический роман «Разомкнутый круг» - третья книга саратовского прозаика Валерия Кормилицына. В центре повествования судьба нескольких поколений кадровых офицеров русской армии. От отца к сыну, от деда к внуку в семье Рубановых неизменно передаются любовь к Родине, чувство долга, дворянская честь и гордая независимость нрава. О крепкой мужской дружбе, о военных баталиях и походах, о любви и ненависти повествует эта книга, рассчитаная на массового читателя.

        РАЗОМКНУТЫЙ КРУГ

        Господи! Спаси Россию!..
        Ведь она у тебя одна!!!

        1

        Ветшающий барский дом, окруженный огромными акациями, приткнулся на самом краю поросшего лебедой и лопухом яра.
        Несколькими ярусами гора опускалась к Волге и заканчивалась уютным заливом, затененным густой листвой на корявых ветвях акаций и плакучих ив.
        Небольшая круглая беседка из камня, увитая плющом с одной стороны, другим боком, зеленым от мха, лениво плескалась в теплых водах сонной реки. Узкая каменная лестница с коваными металлическими перилами начиналась недалеко от беседки и вела наверх.
        Голубоглазый обнаженный мальчик вышел из беседки и сел на теп-лую примятую траву, опустив ноги в воду и шевеля от удовольствия пальцами, стал наблюдать, как течение перекатывалось через них и медленно несло то травинку, то мелкие водоросли.
        Солнце палило нещадно, лишь изредка прячась за редкие облака. Тело маленького барчука стало смуглым от загара, его аккуратный курносый нос облупился, а пшеничные волосы выгорели чуть не до седины. Глянув на другой, тоже крутой берег, он вырвал травинку, пожевав, выплюнул ее и понюхал пальцы, терпко пахнущие пряной горечью. Затем пружинисто поднялся и быстро, без разбега, плюхнулся в реку. Загорелые ягодицы, мелькнув, скрылись под водой. На миг его не стало видно.
        Несколько полноватая молодая женщина в длинной белой рубахе поставила на блюдце недопитую чашку чая и, привстав на колени, стала разглядывать гладкую поверхность реки из-под ладони. Мгновенно волнение отразилось в ее прищуренных светло-серых глазах. Припухшие от жары и чая полные губы приоткрылись, и нежный горячий язычок, несколько раз облизнув их, исчез за ровными белыми зубами с небольшой щербинкой сверху.
        - Следите, чтоб дите не утонуло! - строго сказала она чистым звонким голосом двум бородатым мужикам-рыболовам, ходившим с бредешком вдоль берега.
        - Смотрим, барыня! - пялился молодой рыбак на белые колени, показавшиеся из-под задравшейся рубахи.
        Через полминуты светлая головка мальчугана появилась над водой.
        - Максимка, сынок, к берегу плыви! - женщина облегченно перевела дыхание, и ласковая улыбка заиграла на ее чистом, без морщин, лице, проявив две ямочки по краям рта.
        - Акулька! Еще чаю налей, - велела она черноволосой девчонке, тоже одетой лишь в белую рубаху.
        - Слушаюсь, барыня, - отвела озорные глаза от могучего торса одного из рыболовов дворовая девка.
        - Сынок, иди чайку попей, - расслабленно села на покрывало женщина и стала томно обмахиваться рукой.
        Большой цветастый зонт давал тень лишь своей длинной ручке, воткнутой в землю. Солнце стояло в зените. «Искупаться, что ли, и идти отдыхать», - подумала помещица, тяжело поднимая свое крепкое ладное тело и медленно заходя в реку. Ее сын самозабвенно плескался и веселился, ни на кого не обращая внимания.
        - Ух! - воскликнула его мать, окунаясь по самые плечи и придерживая руками полные, крепкие груди. - Пойди тоже окунись, - пожалела стоявшую на берегу девку.
        Та, радостно скинув рубашку, с визгом помчалась в воду, привлекая внимание понравившегося рыболова. Ее маленькие грудки с темными сосками подпрыгивали в такт движениям.
        - Бесстыдница! - беззлобно пожурила ее барыня, обрызгав водой. Смеющиеся глаза служанки ловили взгляд мужчины, но он не отрывался от белеющего сквозь намокшую ткань тела своей госпожи. Напрягшиеся плечи его и руки мощно рассекали поток воды и уверенно тащили корявую и скользкую палку бредня. Рельефная шея гордо держала красивую голову.
        Достаточно остыв, барыня медленно стала выходить, прощупывая ногой дно, чтобы не дай бог случайно не ступить на ракушку. На берегу, приказав мужикам отвернуться, с трудом стянула через голову прилипшую к телу рубашку и велела девке растереть себя полотенцем.
        Ее сын прыгал рядом на одной ноге, склонив голову набок и закрыв ухо ладонью. Парнишку пока еще не интересовали раздетые женщины. Молодой рыбак осмелился обернуться и замер в восхищении… Барыня стояла лицом к нему расставив ноги и расчесывала гребнем густые светлые волосы, закрыв глаза и горделиво вздернув носик, усыпанный веснушками.
        Служанка насухо вытирала ее ягодицы. Одна полная грудь барыни была скрыта волной волос; другая - медленно колыхалась в такт движениям дворовой девки, дразня рыбака розовым крупным соском, окаймленным таким же по цвету ореолом. Оторвав глаза от барыни, он заметил присевшую на корточки служанку. Но девчонка его не интересовала. Он опять с жадностью стал разглядывать свою госпожу, стараясь запомнить ее на всю жизнь, как несбывшуюся мечту.
        - Данила! - привел его в чувство бородатый товарищ, дернув на своей стороне бредень. - Заснул, что ли, черт окаянный, или розог захотел?
        Барыня закончила причесываться и велела подать сухую рубашку, затем, взяв уже одетого сына за руку, повела его к лестнице. Поднявшись наконец вверх, на гору, она отпустила Максима и вытерла потный лоб, безразлично оглядев пыльную колею дороги, поросшую по краям бурьяном и упирающуюся в широкие ворота с вечно распахнутой проржавевшей створой - другая пропала в незапамятные времена - и кирпичной аркой над ними с двумя выбитыми цифрами - единицей и семеркой. Через промежуток в две отвалившиеся цифры виднелась полустертая буква «Г».
        На забор не было даже намека. Предание повествовало, что обустраивать поместье прадед барчука начал с беседки и лестницы, а построив кирпичную арку, разорился - то ли проигрался в карты, то ли попалась ему в столице красавица… об этом предание скромно умалчивало, но на дом денег явно не хватило - вот и стоял он неухоженный и кособокий, поскрипывая на ветру больными деревянными суставами.
        Вздохнув и оглянувшись на тащившую зонт и узел с вещами девку, барыня снова взяла за руку сына и направилась в сторону посеревшего от дождей небольшого двухэтажного дома с шатким балконом, ненадежно опиравшимся на три подгнившие деревянные колонны. Четвертая отвалилась через год после рождения ребенка, но отец барчука не удосужился поставить новую, так как стареющая царица Екатерина призвала на службу красавца помещика Акима Рубанова, и с тех пор он был редким гостем в своей родовой деревне. Служба в гусарах отнимала много времени и сил… Карты и женщины, парады и караулы заставляли забыть о доме и томящейся там молодой жене, а случавшиеся военные кампании начисто отбивали память о небольшом поместье, затерявшемся на необъятных просторах России…
        Иногда только, то на балу, то у костра военного лагеря, неожиданно вспоминал гусар жену и малого сына, тяжело вздыхал: следует испросить отпуск да съездить в Рубановку, а то избалуют мальчонку, но скоро в суете дней эта мысль забывалась до следующего раза. Так и жили мать с сыном в маленькой деревушке, насчитывающей сто тридцать две души, изредка получая весточку от мужа и отца. От бумаги пахло то вином, то духами…
        Прочитав несколько раз письмо и тяжело повздыхав, барыня убирала его в ларчик красного дерева, присоединяя к тонкой пачке, перевязанной синей лентой.
        Небольшая дворня и крепостные не боялись помещицу, хотя изредка для острастки повелевала она кучеру Агафону, огромному волосатому мужику, выпороть провинившегося на конюшне, но затем обязательно делала наказанному подарок: мужику давала копейку на шкалик, а бабе - какую-нибудь ленточку.
        «Матушка Ольга Николавна» звали ее крепостные и не обижались на свою одинокую молодую госпожу. «Как же не бить? - рассуждали они. - Без битья совсем разбаловаться могем!..»
        В округе проживало несколько помещиков, но все они были стары и скучны. Разговоры вели лишь о ценах на зерно, мясо и коноплю, кроме Священного Писания ничего не читали, кроме охоты ничего не любили. Правда, на другом берегу Волги напротив Рубановки раскинулось обширное поместье генерала, но приезжал он туда редко, даже реже ее мужа, а точнее, был всего два раза.
        Словом, тоска и скука!..
        Поэтому Ольга Николаевна никуда не выезжала и гостей не принимала. Дни ее протекали в праздности и ожидании писем. Когда накатывало настроение, она долго и с удовольствием занималась с сыном; но в основном сидела в глубоком удобном кресле и развлекала себя вышивкой, игрой на клавикордах или читала. По воскресеньям приказывала кучеру заложить рессорную коляску и ехала в церковь, а после, заломив руки, бродила по комнатам… Зайдя в гостиную, вскользь бросала взгляд на знакомые до последней травинки пейзажные офорты, висевшие на стене, поправляла стрелку старинных часов и, зевая, шла в спальню, где долго рассматривала свое отражение в зеркале, а затем ничком бросалась на пуховую перину, зарывалась в нее лицом и долго-долго с наслаждением рыдала, временами взбивая кулачком мокрую от слез подушку…
        Сын не замечал тоски своей матери, а скорее, даже не знал, что это такое. Он не понимал, как это можно скучать, когда впереди столько дел и жизнь так хороша и интересна.

        Вечером, когда было еще душно, но солнце уже не пекло как днем, барчук отпросился у своей матушки в ночное. В старых холщовых штанах и мятой льняной рубахе, пузырившейся на спине, вопя во всю глотку от переполнявших его чувств, скакал он без седла на резвом вороном жеребце Гришке, распугивая деревенских баб и кур. На выезде из деревни, обгоняя скрипучую телегу с тремя мужиками, которые, свесив ноги в лаптях, тянули заунывную песню, не удержался и стегнул кнутом такую же, как и мужики, понурую лошадь. От неожиданности та дернулась и громко заржала, показав огромные желтые зубы, чем развеселила Максима. «Вот это она им подпела, - захохотал он, - и зубы с мордой такие же, как у хозяина».
        Начиная с края дороги уходили в глубь поля высокие желтые шапки стогов. Мужики с раннего утра косили и копнили сено. Душа веселилась и радовалась, любуясь раздольем полей. Около молодой осиновой рощицы, пустив коня шагом и потрепав его по холке, барчук поравнялся со стадом коров. Рыжий с белыми пятнами бык недовольно взревел и стал рыть передним копытом землю.
        «Ишь ты, - опять развеселился барчук, - как наш лесник дядя Изот. У него такой же вид, когда Кешку бранит». Все веселило в этот вечер Максима. Запахи животных и молока, скошенной травы и прохладной сырости из оврага радостью колыхались в сердце.
        Подъехав к дому лесника, Максим привязал коня к истершейся жерди у амбара и, перепрыгнув три низкие ступеньки крыльца, влетел в сени.
        - Кешка! - заорал он, запаленно дыша.
        - Оx, Господи! - выронила скребок Кешкина мать, прибиравшаяся в сенях. Босая, в высоко подоткнутой старой поношенной юбке, засучив рукава кофточки выше локтей, она близоруко щурилась в полумраке сеней.
        - Кто это?
        - Это я, тетя Пелагея. А где Кешка?
        Ответить женщина не успела.
        - А-а-а! Кто к нам пожаловал… - услышал Максим сипловатый, чуть надтреснутый голос и быстро обернулся.
        Кешкин дед, держась рукой за косяк двери, снимал опорки.
        - Пошли в избу, - пригласил он барчука, и, мимоходом, не удержавшись, широкая ладонь его хлопнула по пышному заду невестку, снова согнувшуюся над полами. Голые ноги ее виднелись до самых бедер.
        - Тятенька, - выпрямившись и опять выронив скребок, распевно произнесла она, - я так никогда грязь не отскребу.
        - Это ничего, - просипел дед, - меня завтра в баньке поскребешь.
        - Озорник вы, тятенька, - вспыхнула та.
        Громко топая пятками, дед ввалился из полутемных сеней в освещенную заходящим солнцем горницу. Был он маленький, аккуратный и крепкий, с густющими рыжими бровями на лице, побитом оспой и шрамами. Двадцать пять лет глотал и родную и чужеземную дорожную пыль бравый екатерининский солдат. Прошел всю Европу. Бил с Суворовым и турка, и француза. Какое-то время служил в одном полку с батюшкой барчука, заслонив его однажды от вражеской сабли. Вышел подчистую в чине вахмистра. И вот уже несколько лет по решению владельца Рубановки стерег его лес. Аким величал своего спасителя только по отчеству, так это и привилось в деревне. На этой должности Михеич не был таким верным, как в полку. Успел построить себе новый дом, амбар и сарай. Обзавелся тремя лошадями, коровами и овцами. На широком дворе его, о чем-то шушукаясь, часто толклись мужики и увозили груженные бревнами, тесом или горбылем подводы.
        Но Максима это мало трогало, а его мать бесконечно верила спасителю своего мужа и отпускала к нему сына даже на всю ночь.
        «Ничему плохому Максимку он не научит», - думала она.
        И вправду, сын приходил от деда Изота довольный, рассказывал, что учился стрелять из пистоля и сражаться на саблях, чему мать, конечно, не верила.
        Но тянуло барчука, разумеется, не к деду, а к его внуку - вихрастому и такому же рыжему, как дед, отец и дядя.
        - Барчук пришел! - обрадовался Кешка и вскочил с лавки, ненароком опрокинув ее и тут же получив от деда затрещину. - Я давно тебя жду, - улыбнулся во весь рот, не обратив внимания на подзатыльник, и обнял друга.
        Дед, не выносивший телячьих нежностей, хотел одарить внука еще одной нравоучительной затрещиной, но передумал - а то вдруг барчук обидится, всё же товарищи… Изот Михеев не был злым человеком, но армия и военные кампании отучили его от сантиментов.
        Вторая невестка внесла в горницу и поставила на стол кипящий самовар. Обеим бабам сравнялось по тридцать лет, и, в отличие от своих низкорослых мужей, они были высоки и дебелы, с широким тазом и пышной грудью.
        От чая ребята отказались и бегом помчались на улицу.
        - Лошадей не запалите! - услышали вслед беспокойный голос деда.
        И снова скачка, и снова ветер в лицо, и запах лошадиного пота вперемешку с запахом травы, ароматом полевых цветов и вечернего неба - и радость юной, начинающейся жизни, у которой всё еще впереди…
        Ах как душист в детстве воздух родины!..
        Иннокентий ловко сидел на молодой гнедой кобылке и, колотя по ее бокам босыми пятками, визжал от восторга:
        - Не до-о-го-нишь!
        - Гришка, давай! - умолял своего рысака Максим, даже не думая ударить его. И жеребец птицей летел, быстро сокращая расстояние. То ли на него подействовали уговоры хозяина, то ли глянулась гарцующая впереди кобыла, но через некоторое время друзья скакали вровень.
        Солнце уже зашло, и над дорогой медленно поднимался густой душистый туман. На поляне неподалеку от берега Волги горел небольшой костерок. Отпустив пастись лошадей, друзья подсели в круг разномастной ребятни. К барчуку здесь привыкли и давно приняли в компанию как равного.
        Над огнем уютно булькал котелок с ухой, и один из парней время от времени помешивал в нем здоровенной ложкой. Ночь стояла теплая, тихая и таинственная. Лишь иногда тишину нарушал осипший, как у Кешкиного деда, покрик выпи да слышался убаюкивающий стрекот сверчков. Взрослые парни без устали врали друг другу и остальным о девках. Максим вполуха прислушивался к разговору и неожиданно для себя задремал, прислонившись к теплому боку собаки. Несколько псов грелись у костра и, развесив уши, слушали человеческую брехню, делая вид, что верят.
        … - А она брыкаться. Я говорю - чего ты боишься? - и хвать ее за титьку, а она кричать… - рассказывал один из ребят, - да норовит по морде мне врезать… а титьки теплые, мягкие… - мечтательно сощурился рассказчик, - все-таки завалил я ее, руки к земле прижал, а как, думаю, портки-то с себя сыму? В-о-о-о! - Дружный хохот прервал его рассказ.
        - Вишь, титьки он пощупал! - начал врать другой парень лет пятнадцати. - Вот я намедни залез рано утром, только светать начинало, в соседский сад - больно яблоки там скусны, глю-у-у… под деревом на подстилке соседка лежит, Варька, в одной, значитца, рубахе, а рядом с ей ее младенчик спит. Перевернулась она во сне на бок, батюшки светы… глю… одна титька из рубашки и вывались… Я зырк-зырк по сторонам - нет никого. «На покосе все!» - грю себе и поближе подкрадываюсь… глю-у-у, сосок красный-красный и на ем капелька молока… - слушатели сидели открыв рты. Даже Максим раскрыл глаза и стал с интересом прислушиваться, щелкнув по носу лизнувшую его в щеку собаку.
        - Глю!.. Грю… - в нетерпении передразнил рассказчика один из ребят. - Дальше-то че было?
        Видя, что байка его пользуется громадным успехом, парень капризно помедлил; нагнувшись, помешал деревянной ложкой в котелке и не спеша продолжил, подув на обожженный палец:
        - Ну, протянул я руку, а там пылат все, - сделал он паузу и лизнул пострадавший палец, - а тут пацан ейный к-а-а-к запищит, она глаза открыла да к-а-а-к дасть мне с размаху, я кувырком через плетень и к себе… вроде сплю. - Опять хохот прервал рассказчика. Он тоже смеялся вместе со всеми.
        - Ну и врать! - восторженно похвалил один из ребят. - Щас девки, может, купаются, айда-те подглядим? Я знаю, где…
        После такого рассказа уговаривать ребят не пришлось. Оставив у костра самого младшего, - следить за огнем и помешивать уху - ватага дружно двинула к реке. И правда, миновав поле и пройдя немного по лесу, ребятня услышала веселые женские голоса. Дальше пошли уже осторожно. Стараясь не шуметь, продрались сквозь густой кустарник и, раздвинув его, в лунном свете увидели чудную картину… С десяток девок мылись в реке после покоса и жаркого дня. Тела их блестели от воды и лунного света. Слышались смех и визг, раздавались шлепки по воде и по спинам.
        - Грю вам, это Варька, - услышал Максим восторженный шепот, - ишь распрыгалась…
        - Тише, тише! - зашикали на него друзья, во все глаза разглядывая женщин.
        Либо подействовали разговоры ребят, либо щедро усыпанное звездами небо, пряная лунная ночь и душистый лес… А может, была виновата свежесть реки, но Максим другими, уже не детскими глазами, несколько смущаясь и краснея, смотрел на резвящихся молодок. Увидел он и Варьку - статную молодицу с цветущей грудью кормящей матери. Зябко пожимая плечами и виляя крутыми бедрами, она выходила из воды, постепенно открывая взору всю себя. Дыхание у Максима перехватило. Он даже удивился, почему раньше не волновала его женская красота. «Словно русалки из сказки», - думал он, любуясь девичьими фигурами.
        Замерзнув, одна за другой выходили женщины на берег. Отжимая волосы и расчесывая их, поворачивались к Максиму то боком, то спиною, то грудью - словно дразнили его своей красотой.
        Кто-то из ребят или случайно, или нарочно, чтоб испугать девок, затрещал ветвями кустарника.
        Под крики и женский визг Максим с пацанами, приминая пятками росистую траву, помчались прочь от реки.
        Довольные увиденным, все снова расселись у костра. Как раз поспела уха.
        - Здоровско, да? - толкнул Максима локтем в бок Кешка.
        - Что именно? - обжигаясь ухой, прикинулся тот.
        Похлебав ушицы, некоторые из ребят пошли спать в просторный шалаш, выложенный из веток, но большинство осталось у костра. Кешка, подбросив в огонь хвороста и сощурившись от попавшего в глаза дыма, икнул и блаженно погладил полное брюхо. Максим лег на живот и задумчиво глядел на пожирающий ветки огонь. Какое-то беспокойство закрадывалось в его душу… Слышно было, как жевали траву, фыркали и вздыхали лошади. Вооружившись ветками, ребятня азартно отгоняла комаров. Порыв ветра пошевелил кроны деревьев. В лесу застонало и заухало. Громко всплеснула вода.
        - Водяной шалит! - с опаской произнес один из мальчишек.
        Все, стараясь скрыть страх, повертели головами по сторонам и придвинулись ближе к огню. Даже собаки, поскуливая, жались к людям, или так показалось Максиму. В чаще леса он увидел горящие глаза. Указал Кешке в ту сторону, но тот дрожащим голосом ответил, что ничего там нет.
        Максим огляделся по сторонам - горящих глаз не было видно, но показалось, что кто-то ходит вокруг. Двумя руками он подтянул к себе собаку. Неожиданно кругом затрещало, собаки, вскочив, зарычали, Кешка заорал благим матом…
        Максим вскочил и, дрожа всем телом, приготовился встретить нечистую силу: «Негоже дворянину ведьм бояться», - подумал он.
        Тут они и набросились на ребят… стали ожигать их крапивой, почему-то Максима не трогая. Один из парней в ужасе свалился в костер, но ведьмы быстро его вытащили.
        Кешка ловко полез на дерево, громко вопя и отлягиваясь от стройной маленькой ведьмочки с накрытой пучком травы головой. Один мальчишка, икая и вытаращив глаза, сидел и мелко крестился.
        - Что, получили? - ухмыльнулась ведьма, скинув с головы копешку из травы. - Будете знать, как подглядывать, - засмеялась она, убегая.
        Максим тяжело плюхнулся рядом с крестившимся парнем. Неподалеку от него, тяжело дыша, улегся слезший с дерева Кешка. Из леса стали возвращаться смущенные ребята.
        - Ну и ну!.. - смеялись они, приходя в себя. - Вот это отомстили.
        В эту ночь, конечно, никто так и не уснул.

        «Июль - красота цвета и середка лета», - приговаривала старая, но бодрая еще нянька Максима.
        Нянька Лукерья подняла и поставила на ноги не только Максима, но и его мать и поэтому пользовалась в доме непререкаемым авторитетом. Домашние дела, заготовки на зиму, соленья, варенья - всем заведовала она. Лечила простуды, заговаривала чирьи, все знала и умела старая мамка. «Июль-сладкоежка щедр на душистые ягоды», - жевала она тонкие бескровные губы и раздвигала клюкой кустарник.
        Поутру с лукошками пошли в лес. «Столько присказок никто не знает», - думал Максим, с уважением поглядывая на бодро ковыляющую по лесной траве старушку. В зелени травы густо синели колокольчики, и Максим, балуясь, сшибал их палкой. Тяжело нагибаясь, нянька рвала и складывала в корзину золотистый зверобой, череду и чистотел. Показывала барчуку ягоды лесной малины. - Чего, дитятко, мимо идешь? - ласково спрашивала она. - Набивай полный рот. Интересно ему ходить с нянькой Лукерьей.
        В другой день шли по грибы - собирали разноцветные сыроежки, а в небольшом хвойном лесочке набрали полное лукошко желтых лисичек. Любил свою няньку барчук.

        2

        Гусарский полк, в котором командовал эскадроном ротмистр Аким Рубанов, рескриптом императора Александра готовился к отправке в Австрию для участия в военной кампании.
        Кутежи шли беспробудные, эскадрон полностью был небоеспособен. До обеда спали. Днем собирались у кого-нибудь из офицеров на квартире. Пили шампанское, постепенно приходя в себя, делились впечатлениями о предыдущей ночи. По мере выправления здоровья начинали хвастаться выпитым и количеством соблазненных дам… Вечером шли либо в ресторацию, либо на бал, либо в театр. Впрочем балы летом стали редки - весь высший свет разъехался по своим поместьям.
        Жизнь на какое-то время обернулась к Рубанову черной своей полосой. Во-первых, в кои-то веки решил выхлопотать отпуск, но вышла промашка в связи с начинающимися боевыми действиями. Во-вторых, за дуэль с преображенцем Мишкой Васильевым, ловеласом, бретером и пьяницей, чуть было не разжаловали.
        «Но теперь всё позади, - думал он, - а впереди благословенная война, стычки с неприятелем, взятые города, награды, бочки мадеры и немецкие фрау, а может, французские мадемуазельки… словом -Жизнь!»
        Ротмистр, несмотря на свои сорок лет, не потерял еще вкуса к жизни и, словно юный корнет, старался взять от нее как можно больше. Он легко относился к изменам своих любовниц, легко изменял сам, в карты ему чаще везло, чем не везло - на жизнь с шампанским хватало. Жене с сыном денег из жалованья не отправлял, но и с поместья не брал ни копейки. Словом, с офицерской точки зрения, служба пролетала так, как ей и было положено…
        Правда, не всегда ладил с начальством - отцы-командиры считали его задиристым и колючим, но друзьями и женщинами был любим и любил их сам. Поэтому судьба не наложила на его лицо глубоких морщин - следов забот и раздумий, лишь чуть посеребрила виски, что придавало суровому облику гусара тонкую пикантность и некий шарм.
        Невысокого роста, стройный и подтянутый в своем красном доломане, расшитом золотыми шнурами, на левом плече - красный же ментик с высоким, обшитым мехом воротником, на голове кивер, к левому боку пристегнута сабля… - ну кто из женщин мог устоять супротив молодца-гусара?

        Однако отправка все отменялась. Лето прошло в постоянных кутежах и дуэлях. К осени несколько офицеров были разжалованы в рядовые, кое-кто отправлен в отставку. Гарнизонная гауптвахта никогда не пустовала. Гусары были там даже не гостями, а завсегдатаями.
        Наконец осенью прошел слух - выступаем в поход… Гусары удвоили свое старание, конечно, не в службе, а в отношении вина и женщин.
        Аким Рубанов опять крупно повздорил с уланским полковником. До дуэли дело, однако, не дошло, но офицерская гауптвахта распахнула и ему свои объятия.
        В октябре эскадрон Акима Рубанова покинул сырой Петербург и расположился в одном из австрийских сел. Переход прошел успешно и весело. Страдали в основном не от неприятеля, а с похмелья.
        В герцогстве Австрийском тогда молодой еще корнет Рубанов успел побывать, попил в свое время здешнее вино, потискал местных фрау, поэтому сейчас его нисколько не трогал сельский ландшафт или жители: не интересовали их аккуратные фруктовые сады и красные черепичные крыши домов. Все это он уже видел и пережил. Встретив знакомцев в соседнем полку, распалил всех на игру, быстро, словно враг уже наступал, раздвинули бостонные столы и составили партии. Несколько ночей напролет офицеры сидели напротив друг друга, не выпуская из рук карты и время от времени отхлебывая из стакана мадеру. Игра у ротмистра шла, и ташка его с императорским вензелем была плотно набита империалами. Словом, скучать не приходилось.
        В середине октября инспектировать полк прибыл командир бригады Ромашов. Это был бодрый еще генерал-майор лет пятидесяти. Высокого роста, широкоплечий, с тугим животиком и пушистыми седыми бакенбардами на породистом лице, он производил впечатление бравого вояки и строгого начальника.
        «Делать ему нечего!» - злились оторванные от карт офицеры. Узнав об инспекции, полковой командир как всегда растерялся. Гусары давно шутили над его ужасом перед начальством. «По мне лучше бы изрубить в капусту полк французов, нежели подвергнуться начальскому смотру», - говорил он всем и каждому.
        Денщик носился с его парадным мундиром, разглаживая складки.
        - Милостивый государь! - поскрипывая половицами и заложив руки за спину, выговаривал полковник Рубанову. - Вы совсем забросили свой эскадрон. Вы сюда прибыли не в карты играть, а сражаться с супостатом, - поднимал в себе раздражение командир полка. Он расхаживал перед стоящим во фрунт ротмистром и любовался его ладной фигурой и выправкой.
        - Пьешь, не спишь, а выглядишь превосходно, - похвалил все-таки своего друга.
        Они были ровесниками, но полковник, словно на дрожжах, толстел. Щеки становились пухлыми и одутловатыми. В седло взбирался с трудом. «Вроде и ем мало», - расстраивался он, глядя на стройного гусара, и завистливо шевелил жирными плечами.
        - Василий Михайлович! - смотрел на командира ясными голубыми глазами Рубанов, нисколько не смущаясь. - Поиграй с нами несколько ночей в карты, потом попаримся в баньке, потом я найду тебе дамочку, и станешь стройным, как палаш.
        - Тебе, батюшка Аким Максимович, сорок лет уже, а ты как юнец безусый себя ведешь, - завистливо выговаривал полковник. - Остепениться пора. У тебя в деревне жена, сын растет…
        Вспомнив о сыне, Рубанов опустил плечи.
        - Да, надо хоть письмо написать, - вздохнул он.
        Вечером в полк приехал штабной адъютант, майор средних лет, с подтверждением о смотре рано поутру и о выступлении затем в поход.
        Выслушав гонца, полковой командир опустил голову, руки его задрожали. «Ой, беда, беда!» - трясся он.
        - Васька! - заорал денщику. - Командиров ко мне.

        Ровными рядами полк стоял на плацу.
        - Ваше превосходительство, пора! - подсказал полковнику приезжий штабной адъютант, первым заметивший кавалькаду всадников с ехавшим впереди всех генералом.
        Поборов дрожь, полковник молодцевато выхватил саблю и неожиданно гулко зарычал:
        - Смир-р-рна!
        Гусары замерли; казалось, даже их лошади перестали дышать.
        Генерал, капризно качая головой в фетровой треуголке с плюмажем, подъехал к полку.
        - На кра-а-а-ул! - заорал полковник, выкатив, словно от удушья, глаза, и полк четко выполнил команду, лязгнув саблями.
        Генерал поздоровался, гусары, стараясь унять утреннюю дрожь, рявкнули здравицу. Полковник облегченно вытер разом, несмотря на прохладную погоду, вспотевший лоб и довольно улыбнулся. Генерал с напускным миролюбием на лице поехал вдоль фронта. Настроение у него было неважное, и он выискивал к чему бы придраться. Но мундиры были чисты, пуговицы сияли, ряды стояли ровно, кони сыты и ухоженны. Рядовые и офицеры «ели» глазами начальство… «Положительно не к чему прицепиться!» - раздраженно думал он, зорко осматривая ровную линию замерших эскадронов в красочно-пестрой форме, и на минуту даже залюбовался ладными молодцами.
        Генерал, скосив глаза, осмотрел свой, сидевший на нем как влитой темно-зеленый мундир и белые лосиные панталоны и остался доволен… И тут глаза его встретились с наглым взглядом ротмистра.
        Генерал нахмурился. Ему нравился тип людей, подобных полковнику, которые тряслись в его присутствии, а этот - мало глядит вызывающе, но еще и ухмыляется…
        - Фамилия? - наливаясь кровью и тяжело уставясь на офицера, с угрозой спросил генерал.
        - Ротмистр Рубанов, ваше превосходительство, - как показалось командиру бригады, нахальным голосом ответил эскадронный.
        Генерал медленно окинул его с ног до головы холодным, значительным взглядом.
        «Элегантен, конечно, но всего лишь ротмистр! - с удовольствием отметил про себя. - Только вот лицо его мне очень знакомо… На балу, видно, встречались».
        - Как в строю стоишь? - неожиданно заорал генерал. - Смотри, куда конь залез?.. - со страданием в голосе, что есть еще такие недисциплинированные офицеры, кричал он.
        Гусары стали старательно выравнивать лошадей.
        - Молчать! - перебил хотевшего что-то ответить эскадронного. - Дожил до седых висков, а с конем справиться не можешь! - унижал ротмистра. - Словно первогодок… - он не успел договорить.
        - Генерал! - безо всякого уважения ответил гусар. - Я обязан исполнять приказы, но не обязан слушать оскорбления!
        Строй затих. Казалось, даже лошади в ужасе глядят на ротмистра, не говоря уже о командире полка.
        - Что-о-о?! - генерал захлебнулся холодным бешенством. - Бунтовать?! В Сибирь захотел? Да я тебя!!!
        На что ротмистр надменно рассмеялся:
        - До Сибири далеко, ваше превосходительство, а дворянин может защитить свою честь и на дуэли…
        - Под арест бунтовщика! - брызгал слюной разошедшийся командующий. - Я императору отпишу!.. Я… Я… - не мог подобрать наказания генерал.
        Полковник, чуть не падая с коня от страха, трясущимися руками принял саблю своего подчиненного.
        - А вам, полковник, ставлю на вид беспардонную, заметьте, беспардонную наглость ваших офицеров, - повернул к полковнику взбешенное лицо Ромашов. - Привыкли там… в Петербурге… - не договорив, поскакал прочь. За ним двинулась свита.
        Под звук оркестра, четко выдерживая строй, полк проплыл мимо разоруженного ротмистра, приложившего два пальца к головному убору.

        Что же вы, батенька? - чуть не плакал полковник, сидя вечером в кругу своих офицеров и без конца утирая лоб платком. - Право, так и в Сибирь недолго угодить, и в отставку…
        Причем отставка беспокоила его значительно сильнее.
        - Да не виноват Рубанов! - заступился за друга ротмистр князь Голицын. - Его превосходительству придраться хотелось, что он успешно и осуществил… Да не думал отпор получить…
        - Милостивый государь! - закричал полковник. - Какой отпор? Эта же - генерал!!! Вот получишь скоро производство в рядовые, забудешь про отпор-то, - пообещал он Рубанову, в сердцах хлопнув дверью.

        Поутру разведчики сообщили, что недалеко, за лесом, обнаружен небольшой разъезд французов. Не успели оседлать лошадей, как появились уланы противника.
        - На ко-о-нь! - раздалась команда Рубанова.
        Эскадрон одним из первых в полку оказался в седле.
        - Сабли из ножен! Ры-ы-сью арш! - отдал он команду.
        Несколько пуль, противно свистя, пролетели над головой. Негромко вскрикнув, позади кто-то упал. Эскадрон на рысях мчался навстречу врагу.
        - Прибавь рыси! - приказал Рубанов и выстрелил из пистолета в сторону противника.
        Радость начинала пьянить его. Радость боя! Сабля серебряной молнией рассекала воздух над головой. Краем глаза он видел своих кавалеристов, крепко сжимающих рукояти клинков.
        - У-р-р-а! - зверели они, приближаясь к противнику.
        Перед ними были уже не люди, которые так же, как и они, недавно пили вино, играли в карты и любили женщин… - это были ВРАГИ. ВРАГИ России, а значит - и их ВРАГИ.
        Оскалив зубы, Рубанов врубился в строй растерявшихся уланов. «Узнаете русских гусаров». - Оглядывался, выбирая противника. «У-р-р-а!» - слышал вокруг себя и видел отвагу в глазах друзей.
        - У-р-р-а! - хрипел сам, обостренно воспринимая происходящее, и даже не думал, что может погибнуть.
        «За Отечество! За Россию! Что может быть слаще Родины? За что еще можно без раздумий отдать жизнь?!»
        Постепенно крики затихли, и с обеих сторон слышались лишь стоны раненых и предсмертные всхлипы. Рубились деловито и молча, исправно и на совесть исполняя воинскую свою работу.
        Прорубаясь сквозь неприятельский строй, разя направо и налево, пробивался он к центру, где заметил командира французов, рядом с которым гарцевали трубач и знаменосец.
        Вражеский полковник выглядел спокойным. Кивер его валялся под копытами коня. Потные черные волосы прилипли к высокому лбу. Серые глаза на бледном лице спокойно смотрели на приближающего врага. «Везет мне на уланских полковников, - подумал Рубанов, - своих и чужих». На минуту полковника заслонил разъяренный уланский капрал на толстом, сытом жеребце. В левой руке его чернел взведенный пистолет, направленный на ротмистра. Выстрелить улан не успел. Кхекнув, Рубанов ударил его по руке, и пистолет вместе с сжимавшей его кистью полетел на землю.
        Превозмогая боль, дико скаля зубы и с ненавистью глядя на русского, из последних сил улан поднял правую руку с саблей, думая, успеет или нет, но гусар оказался и здесь счастливее и проворнее француза, а рука его - сильнее и тверже: пятьсот раз на спор вращал кистью свою шпагу ротмистр, - голова французского капрала свалилась под копыта, окропив кровью коня и мундир Рубанова. Спустя мгновение рухнуло вниз и обезглавленное тело.
        На помощь полковнику подлетели еще несколько уланов и что-то кричали, пытаясь его увести, но бледный полковник, сжимая рукоять сабли, пристально смотрел на Акима и играл желваками.
        К Рубанову, скача во весь опор, приблизился князь Голицын с гусарами, вооруженными карабинами.
        - Пли! - скомандовал князь.
        В его серых холодных глазах не видно было жестокости, а только печаль и жалость к людям, которые сейчас умрут по его приказу.
        Свинец разметал вражеских уланов, свалив и трубача со знаменосцем, но не задев однако гордого полковника. Храбрые счастливы!
        Честь пленить его Петр Голицын предоставил опальному командиру эскадрона. Князь не рвался к чинам, они сами шли к нему, поэтому в свои неполные тридцать лет он догнал уже Рубанова.
        Полковник выстрелил в приблизившегося к нему русского, но пуля лишь пробила навылет кивер, не задев гусара. Тогда, держа саблю в правой руке, а знамя, подхваченное у убитого знаменосца, - в левой, француз бесстрашно ринулся на врага. Рубанов восхитился этим невысоким и, по-видимому, совсем даже не сильным, но таким храбрым человеком, бесстрашно идущим на верную гибель. Спрыгнув с коня, чтобы быть на равных, он улыбнулся французу.
        Бой был недолгим. Излюбленным своим приемом, основанным на крепости запястья, Рубанов резким движением выбил саблю из рук неприятеля, а свою приставил к его горлу. Он не хотел убивать человека, к которому почувствовал уважение, хотя это и был враг, но не удержался от щегольства и, рисуясь перед вражеским полковником и своими гусарами, обтер вражеским знаменем окровавленную саблю. Победа была полной и безоговорочной.
        «Благодаря храбрости и умению гусары наголову разбили неприятеля, пленив полковника и захватив знамя полка, - писал в депеше на имя Кутузова гусарский полковник, - особенно отличился командир первого эскадрона - ротмистр Рубанов, - отметил он, - прошу представить оного командира к награде».
        А «оный командир», обняв левой рукой своего друга, князя Голицына, а правой - плененного врага, пил русскую из чистой пшенички водку и делал комплименты французу. Лесть была здесь не причем, оба солдаты, они понимали, кто чего стоит, а храбрость уважается любым честным человеком, независимо в какой армии он служит.
        Француз лихо пил водку, чем опять вызвал уважение гусаров.
        - Молодец! - хвалил его Рубанов и подливал в стакан. - Пейте, полковник, один раз живем и все под Богом ходим…
        Говорили, естественно, на французском. Русским пользовались одни лишь хамы…
        - Анри Лефевр, - представился француз, переодетый в новую гусарскую форму: его мундир был изорван и забрызган кровью.
        - Давайте, Анри, выпьем за погибших, неважно, кто они… - поднимал стакан с водкой Голицын.
        - Военная фортуна переменчива? - утешал себя француз, - и вы, и мы сражаемся на чужой земле, но за свою Родину… Выпьем за Родину  - за теплую и ласковую Францию! - кричал опьяневший полковник.
        - И за холодную, но тоже ласковую Россию! - поддержал его тост Петр Голицын. Глаза его на секунду затуманились и увлажнились. Он любил Россию и ненавидел войну.
        - Жизнь прекраснее даже самой блистательной победы, - похлопывал француза по плечу Рубанов, утешая его.
        Начались воспоминания о закончившемся сражении, гусары орали о своих подвигах, не слушая один другого, и пили… Русский человек все отмечает застольем - победу ли, поражение, рождение или смерть… Голоса были звонки и сочны, молодость бурлила в жилах, жажда жизни, побед и наград!.. Раздавались взрывы смеха и звон бокалов. Где-то достали шампанское и привели женщин. Голоса стали еще звонче, а жизнь еще прекраснее! К потолку летели пробки и поднимался табачный дым. Женщины повизгивали, что-то лопотали по-немецки и отбивались от дерзких рук.
        - Я воюю за братство, равенство и счастье! - размахивал фужером француз и пьяно глядел на пленившего его русского.
        - А я воюю за Бога, Царя и Отечество и в этом вижу свое счастье,  - перебил его Рубанов.
        - Вы имеете рабов, вы рабовладельцы! - горячился француз. - Люди рождаются свободными…
        - Я тоже читал господ Вольтера и Руссо, - отвечал ему Голицын, - но пришел к выводу, что учрежденное природой и Богом не может быть упразднено человеком безнаказанно, уравнение сословий в правах чревато гибелью нации…
        - Однако Франция не погибла! - горячился Лефевр. - А напротив, скоро завоюет весь мир. Гений Наполеона возвысит французскую нацию. Я ведь не Анри Лефевр, - разоткровенничался окончательно опьяневший француз.
        Шум утих, и все удивленно посмотрели на него.
        - А кто же вы, маршал Мюрат, что ли? - съязвил Рубанов.
        - Нет? Я граф Рауль де Сентонж, сложивший титул и состояние к ногам любимого императора.
        - Весьма неумно! - вздохнул Рубанов. - Титул и состояние следует не складывать, а получать из рук любимого императора…
        Гусарам давно надоел заумный спор их командира с пленным. Командир всегда прав! Даже, если неправ… И они занялись женщинами. Взяв гитару, направился к дамам и Голицын, по инерции размышляя о французской революции. «Однако Робеспьер многих дворян уравнял с простым людом. Головы равно слетали с их плеч», - думал он.
        Гусары между тем привели еще одну даму, замерзшую в дороге и зябко кутавшуюся в меховую накидку. К радости присутствующих, она оказалась француженкой. Офицеры были приятно поражены ее элегантностью, и говорила она на понятном языке, в отличие от этих полнотелых фрау.
        «Будь проклята наша российская склонность к раздумьям!» - чертыхнулся Голицын, любезно предложив гостье единственное кресло, но она решительно отказалась и скромно села на стул.
        - Бог ты мой! - восхитился Рубанов, глядя на женщину. - Жив я, или душа моя на том свете в саду Господнем?
        - Вы живы! - ответила женщина, улыбнувшись и устало снимая перчатки.
        - А я думал, что это грезы… Не может столь редкостная красота осветить сей скромный уголок, - оседлал своего второго конька эскадронный командир и вдохновенно поцеловал тонкую ухоженную руку. - Кто вы, прекрасная незнакомка, - человек или мираж?
        - Я скромная танцовщица балета, - ответила дама, - и следую в Петербург, - откинулась на спинку стула.
        Это произвело фурор среди офицеров - в таком вертепе - и балерина… Положительно, Бог помогает страждущим!
        - Осчастливьте воинов танцем, мадемуазель, - протянул ей цветок Голицын. Взгляд его повеселел и светился удовольствием от вида красивой женщины.
        «Где он растение достал?» - мысленно ахнул Рубанов.
        Женщина кокетливо улыбнулась Голицыну и пригубила фужер с шампанским. Офицеры тем временем освобождали для нее место, отодвигая столы и убирая стулья.
        - Отказ, мадемуазель, будет неуместен, - с завистью глядя на князя, произнес Аким.
        - Я станцую, - благосклонно кивнула она и вдруг замерла, увидев графа де Сентонжа.
        Он же, побледнев еще сильнее, с бокалом вина подошел и поклонился ей.
        Наступила тишина, и раздались аккорды гитары. Сначала неуверенно, а потом все более входя во вкус, танцовщица кружилась и выгибала свое тело, языком танца воспевая любовь, молодость и жизнь.
        Офицеры замерли, наслаждаясь женской грацией, изгибом рук и, - о боже! - иногда мелькавшей над туфелькой ножкой. Танец ее кружил голову и будоражил молодую кровь.
        - Виват! - дружно закричали офицеры, когда уставшая балерина сделала легкий книксен и поднесла к губам цветок.
        Граф де Сентонж, он же Анри Лефевр, молча поцеловал даме руку, а она, в свою очередь, коснулась губами его спутанных густых волос.
        - Господа! - произнес он. - Это моя старинная приятельница.
        - Виват! - опять кричали офицеры и пили за графа и его знакомую, за женщин, музыку и любовь…

        Утром невыспавшийся, похмельный, неудовлетворенный и злой Рубанов повез пленного в штаб армии. Зато оттуда, веселый и довольный, привез орден Святого Владимира 4-й степени и прошение о «допущенной им бестактности по отношению к его превосходительству генералу Ромашову» - так звучал рескрипт Кутузова.
        - И вытер саблю о вражеское знамя! - восхитился главнокомандующий: депеша об этом полетела в Санкт-Петербург.

        3

        Минул Ильин день, а с ним и жаркое лето. Утра стали холодными и росистыми.
        - До Ильина мужик купается, а с Ильина дня с рекой прощается, - приговаривала нянька Лукерья. - Есть сено, так есть и хлеб. - Пекла она с Акулькой каравай из новой ржи. - Для благословения в церковь его понесем. - Целовала тонкими сухими губами душистую корку.
        Начинались дожди… Гулять Максим стал реже, больше времени проводил дома, занимаясь с матерью французским языком, а с чернавским дьячком - счетом и русской грамотой.
        По выходным ездил с матерью в церковь, думая о том, что скоро по грязи коляска не сумеет пройти пяти верст до Чернавки, где и находилась ближайшая церковь. Была, правда, церковь на том берегу реки в Ромашовке, но матушка плавать в лодке боялась.
        «Вырасту, - мечтал Максим, - стану богатым, обязательно в Рубановке церковь выстрою… о трех куполах, как в нашей семье - отец, мать и сын».
        - Закат нонче красный, знать, ветер будет! - топая ногами, зашел в людскую Данила и громко сбросил дрова у печи.
        - Сними обувь-то, вон сколько на полы натекло, - недовольно забубнила Лукерья, смачно прихлебывая чай из надтреснутого блюдца.
        Девка Акулька уговорила ее, а значит - и барыню, взять работником в дом так понравившегося ей молодого рыбака.
        - Садись с нами чай пить, - пригласила она разбитного работника.
        - Со всем удовольствием! Чай пить - не дрова рубить… - устроился он за столом.
        Кучер Агафон недовольно оглядел нового дворового: «Ишь язык как подвешен, ровно помело метет, - думал он, чуть подвигаясь на лавке и уступая место. - А этой дурочке наверняка сообразит ребятеночка… видит бог, сообразит. Да не моя то забота, - одернул себя, - мне, что ли, нянчиться?» Его мысли почувствовала и старая Лукерья.
        - Ты, Данилка, человек новый туточки, мотри не балуй… знаю вас, кобелей…
        - А откуда же, бабушка, вы их так хорошо знаете? - улыбнулся бывший рыбак, громко прихлебывая чай.
        Старушка обидчиво поджала губы.
        - Получишь розог на конюшне, тогда узнаешь, голуба. А ты чего расселась? - накинулась она на девку. - Самовар барыне неси.
        Тряхнув волосами и стрельнув озорными глазками на Данилу, Акулька подхватила самовар и скрылась в комнатах.
        - Ишь, егоза! - ласково произнесла нянька и строго поглядела на Данилу. «Чегой-то зря я его в дом взяла…» - вздохнула она.
        Тринадцатого сентября[1 - Старый стиль.] под Воздвиженье Креста Господня барыня решила ехать ко всенощной в церковь.
        - Что-то душа не на месте! - жаловалась она няньке. - Получила письмо от Акима Максимовича - на войну собирается…
        - Ох, Господи! - перекрестилась мамка. - Так и я с тобой поеду, - с нежностью смотрела она на барыню.

        На Воздвиженье в Чернавке шумела ярмарка. Ольга Николаевна надумала развлечь сына. После церкви она немного успокоилась.
        Максим пил грушевый квас и наблюдал, как цыган мужику лошадь торгует и безбожно его обманывает.
        Сидящий на облучке брички Агафон тоже недовольно хмурился - жалел бестолкового мужика. Наконец, не выдержал и огромный, такой же обросший, как цыган, подошел к ним.
        Максиму со своего места хорошо было видно, как он спорит с цыганом, указывая мужику на лошадь. Цыган что-то лопотал, яростно глядя на Агафона и жестикулируя руками - то поднося их к груди, то показывая на небо. Мужик сначала недоуменно крутил головой, затем какое-то понятие забрезжило в его дремучем мозгу, и через минуту он с остервенением лупил цыгана под хохот рубановского кучера.
        Ярмарка в этот раз была скучная и быстро надоела.
        По пути домой Максим выпросил разрешение у матушки посетить Кешку, и Агафон довез его почти до их дома.
        - Недолго, сынок, - крикнула, уезжая, мать, - к темноте домой вернись, да пусть проводят тебя.
        Зайти к деду Изоту она почему-то не захотела.
        Кешки дома не оказалось: уехал с отцом и дядькой на рыбалку.
        - Подожди маненько, - предложил Изот, - скоро вернуться должны.
        Сам он вместе с невестками укладывал в сарае сено.
        - Бери, барчук, вилы, да сено мне подавай, а я девкам наверх метать стану, - подключил Максима к работе.
        Поплевав на ладони, тот доблестно схватил вилы.
        Выглянуло вечернее солнышко, на минуту тонкими лучами пронзив высохшее душистое сено сквозь щели сарая. Воздух был тягуч и душен. За перегородкой фыркали и трясли головами лошади. По перекладине под самой крышей, как сегодняшний канатоходец на ярмарке, осторожно шествовал пушистый кот. Иногда он останавливался и строго поглядывал на людей - видно, сорвали его охоту. Работали споро.
        - Барчук, поспешай! - смеялась наверху Кешкина мать.
        - Чо, папенька, не успеваешь за бабами? - подначивала, подбегая к краю стога, вторая невестка. Наклонялась, вывалив из старенького сарафана груди, поддевала вилами навильник сена и несла его вглубь, плотно укладывая под самую крышу.
        Через полчаса руки мальчика начали дрожать от напряжения, а вилы выскальзывали из потных ладоней.
        «Не сдамся!» - думал он, подтаскивая сено. На его счастье, сена становилось все меньше и меньше.
        - Еще чуть-чуть - и шабашить будем! - зыдыхаясь, произнес дед Изот. Лицо его напоминало по цвету спелый помидор.
        По крыше застучали крупные редкие капли, и через минуту хлынул ливень, подсвечиваемый с боков и с верху зигзагами молний.
        - А сенцо-то сухое будет… - приговаривал дед, подавая наверх последние душистые охапки, - и дождь ему нипочем.
        Максим облегченно прислонил вилы к стене и подошел к копне. Сквозь открытую дверь приятный влажный сквознячок холодил разгоряченную кожу, зудящую от прилипших к ней травинок и мусора.
        - Молодец, барчук, - похвалил лесничий. - Сейчас мужики придут, и в баньку пойдем.
        - Поберегись! - раздался веселый крик, и по покатому боку копны, точно с горки, стала съезжать Кешкина мать.
        Мальчик и дед поспешно отскочили в стороны.
        - Тьфу ты, телки бесстыжие, - беззлобно сплюнул старик, разглядывая съезжавшую Пелагею.
        Максим тоже поднял глаза к потолку. Сначала увидел над собой две грязные ступни и ноги, открытые до колен и оголявшиеся по мере спуска все выше и выше.
        - А-а-а-й! - завизжала женщина и, смеясь, упала на неубранное сено у основания копны. Сарафан ее задрался, открыв взору полные, чуть расставленные ноги, казавшиеся особенно белыми в полумраке сарая. Она лежала на спине, смотрела на мальчика и смеялась, чуть подрагивая уставшими бедрами.
        - Что, барчук, не видел еще бабу? - наконец поднялась Пелагея и сбросила с головы платок. Черные ее волосы рассыпались по плечам. - Да какие твои годы… - улыбнулась она, - надоест еще глядеть.
        Растерянный и потрясенный, смотрел он на нее и не мог придумать, что сказать в ответ. Щеки его горели от неизвестного дотоле возбуждения.
        Выручила Максима съехавшая со стога другая женщина. Она не упала, сумела устоять. И опять он увидел белизну ног…
        Непроизвольный судорожный вздох и глубокий нервный выдох вернули меня к жизни. Растерянный, я оглянулся. Бабы стояли уже у двери, глядели на дождь и толкались локтями, затем, завизжав, словно девчонки, и держа платки над головами, кинулись в дом.
        Дед положил руку мне на плечо и подвел к выходу. Лицо его уже не было красным.
        - Куда ты, барчук, в такой дождь поедешь? - рассуждал он, поглядывая на небо. - Вишь, разверзлись хляби небесные, - закряхтел, прикрывая дверь, и мы припустили к крыльцу. По пути, отбежав в сторону, он схватил валявшиеся на земле грабли и следом за мной взбежал на крыльцо. Рубаха его прилипла к худому телу, капли воды стекали по лицу. Я тоже был совершенно мокрый. Тело ломило от приятной усталости.
        - Пороть этих девок некому! - беззлобно засипел он. - А вот и рыбаки появились, - обрадовался дед. - А это еще хто? - разглядел вторую телегу, которую, напрягаясь и скользя по грязи, тащила понурая лошадь.
        На первой, укрыв головы широким и насквозь промокшим плащом, сидело трое мужичков. Среди них различил худенькую фигурку внука. На другой телеге ехал лишь один мужичонка.
        - Кешка, - рванулся к нему Максим.
        Увидев друга, тот спрыгнул в грязь, и мы стали носиться по лужам, словно расшалившиеся щенки. Дождь уже не страшил, а только радовал. Беготня закончилась тем, что, поскользнувшись, тот и другой плюхнулись в жирную грязь, но это еще сильнее развеселило озорников.
        - В дом не пойдем, сразу в баню, - командовал дед Изот, помогая барчуку встать и попутно отвешивая Кешке подзатыльник. - Это бревно не тронь! - неожиданно заорал он прорезавшимся фельдфебельским басом.
        Мужик, приехавший на второй телеге, оторопел и уронил бревно, зашибив себе ногу.
        - Так точно, господин вахмистр! - тоже заорал он то ли в шутку, то ли всерьез, прыгая на одной ноге.
        Такое почтительное обращение смягчило лесника и напомнило времена его молодости.
        - Ну ладно, сукин кот! - добродушно махнул рукой. - Бери, но когда разгрузишься, заедь к барыне и доложи, что сын заночует у нас. Не дай бог простудится парень, - перекрестился дед.
        Довольный крестьянин мигом, пока лесник не передумал, загрузил бревно и, взяв лошадь под уздцы, споро потащил ее со двора.
        С узелками в руках под навесом крыльца появились бабы и, с трудом сдерживая смех, скорбно сморщившись и качая головами, разглядывали улов.
        - Чтой-то рыбка у вас нынче никудышная! - укорили мужей.
        Они так сдружились, даже сроднились, что не только говорили и думали одинаково, но даже их жесты стали схожи.
        - Мыться-то как будем, по раздельности? - пряча улыбки, серьезно глядели на свекра.
        - Вот что, девки, - издалека начал тот, глядя на уходящее со двора бревно, - видно, все-таки жалко стало. - Лес не мой - барский! А я должен его беречь и экономить, а такую здоровенную баню два раза топить, так это же сколько дров надо? - рассуждал он, подхватив под ручки невесток и увлекая их к невысокому срубу с маленьким мутным окошком.
        - Че там, правильно папаня балакает - никаких дров не хватит по два раза топить, - поддержали его сыновья, тоже подхватив под ручки жен и перехватив у них узелки.
        Максим с Кешкой, расталкивая взрослых, стремглав кинулись к срубу. Уже в предбаннике вязкая духота приятно защекотала враз покрывшуюся мурашками кожу. Толстая свеча, мигая и задыхаясь от жары, тускло чадила на небольшом столе.
        - Сначала согреемся и поснедаем чем бог послал, - решил глава семейства и, взяв у одного из сыновей узелок, положил на стол, развязал.
        Вареная картошка, укроп и ноздрястые маленькие огурчики рассыпались по грубо струганным доскам. В отдельном свертке, желтом от жира, лежали нарезанные ломтики засоленной сомятины. Большие куски ржаного мягкого хлеба довершели соблазнительную картину. Я сглотнул неожиданно набежавшую слюну.
        - Вот это будет пиршество! - водрузил на стол вместительную граненую бутыль зеленого стекла Изот. - Это немцу не выдюжить! - Наливал он по чаркам водку из запотевшей на жаре посудины. - А нам, русакам, ни хрена не сделается - только здоровее будем! - Тут же проглотил свою порцию, сморщившись, бросил в рот огурчик и смачно им захрустел.
        Сыновья и их жены, солидно перекрестившись, не спеша последовали его примеру.
        Закусывая, Кешкина мать, не стесняясь, расстегнула кофточку… и у Максима даже кусок застрял в горле, когда увидел, как ее груди вырвались на свободу. Только сейчас до него стало доходить, что будет мыться вместе с бабами в бане…
        Кешкина мать хитро кивнула в его сторону: - А барчуку не рано с бабами мыться, а ежели дурно станет?
        - Молоденький еще, так что не станет, потому как не понимает пока ничего, - заступился дед Изот, укоризненно взглянув на невестку. - Расшутилась, кобылка!
        Между тем сняла кофточку и вторая невестка.
        Мужики, не обращая на жен никакого внимания, увлеченно выпили еще по одной и шумно делились впечатлениями о рыбалке.
        Исподтишка, робко, покосился на женщин - они как раз начали снимать исподние белые юбки. И снова дыхание замерло в груди… Быстро скинув грязные штаны и рубаху, кинулся в парилку. Кешка уже плеснул воду на камни и растянулся на полке.
        - Заходи, не дрейфь! - откуда-то из угла услышал его голос.
        Сделав пару неловких шагов, уселся на полку. «То из-за баб дыхание в грудях спирает, то от пара - так и помереть недолго».
        - Что, брат, тяжело без привычки? - Из густого тумана вынырнул Кешка. - Потерпи, скоро полегшает. - Облил друга холодной водой из бочки.
        Какое это блаженство - холодная вода на раскаленное тело…
        «Сейчас зайдут!» - в замешательстве глядел на дверь.
        Дышать стало легче, пар уже не душил, но в зное русской бани Максим дрожал от холода, или от нервов, или от ожидания… «Чего трясусь? - успокаивал себя. - Голых баб, что ли, не видел? Эка невидаль!» - плюнул на пол для бодрости.
        Дверь отворилась, сквозняком разогнав пар, и баню заполнили голые тела. Первым шествовал дед с большим деревянным ковшом, который сжимал обеими руками. За ним - сыновья, а замыкали строй их жены. К радости мальчика, страх прошел и осталось только любопытство. Опять стало душно. Женщины, не обратив на него внимания, полезли наверх. Дед подошел к раскаленным камням.
        - Вот тебе баня-банюшка, парься не ожгись, поддавай - не опались, - плеснул из ковша и заорал опять прорезавшимся баском: - С полки не свались, за веник держись! - И на всякий случай улепетнул к Максиму от раскаленных клубов пара. - Ух, хорошо! Правда, барчук? -Тут же храбро полез наверх.
        Тот утвердительно покивал, судорожно хватая ртом воздух. Через минуту с удивлением уловил духовитый запах цветущих полей. «Видимо, квасом плеснул».
        Дышать стало полегче, и Максим с любопытством огляделся. На самом верху, на третьем полке, расположились мужики. Кряхтя и чертыхаясь от удовольствия, они так хлестались вениками, словно за что-то наказывали себя.
        - Веник в бане - всем начальник! - услышал голос лесничего. На этот раз говорил он тихо. - На Иванов день ломал, - кому-то объяснял дед, - листочки мягкие, веточки молодые… Кешка! Подь барчука попарь, - велел он.
        - Какой из него парильщик? Я сама попарю, - отозвалась Кешкина мать. - Ложись на полку, барчук, - насмешливо произнесла она и чуть нагнулась, качнув грудью. Глаза ее стали лукавыми.
        Сказано было вовремя! Я, не мешкая, упал на живот и снизу вверх стал смотреть на нее.
        Повернувшись ко мне спиной, она медленно пошла к стоящей неподалеку от камней кадушке с вениками. Подобрав веник, Пелагея не спеша, ленивыми движениями, стала помахивать им над моей спиной, не касаясь кожи. Сладкий аромат весеннего березового сока щекотал ноздри.
        - Баня - мать вторая, кости распарит, все тело поправит, - нежным голосом произнесла она, не обращаясь ни к кому в отдельности и продолжая помахивать веником вдоль спины и ног, но уже задевая кожу листьями.
        Мужики, матерясь в полный голос, секли друг друга, словно розгами.
        «Видимо, закаляют тело на случай, ежели очутятся в конюшне у Агафона», - хмыкнул я.
        Кешкина мать не обращала на них внимания, сосредоточившись на венике и моей спине. Непередаваемое удовольствие овладело мной. Мышцы расслабились, и казалось, что я растекся по горячей лавке и никогда уже не смогу подняться с нее. Между тем веник гулял по моим рукам, безвольно брошенным вдоль тела, по спине и ногам, навевая негу и сон.
        Из дремотного состояния вывели распаренные небольшие ступни, опустившиеся рядом с головой. Думая, что это Кешка, Максим с трудом поднял голову, и взгляд его стал подниматься вверх по крепким икрам с прилипшими к ним листочками, по круглым коленям, все выше и выше…
        Со стоном я закрыл глаза и рухнул лицом на лавку.
        - Дуська, не мешай, ведьма, - шутя, огрела ее по ягодицам веником Пелагея, - ступай папеньку попарь, - съехидничала она, зачерпнув ковшом холодной воды и опрокинув содержимое на меня. - Экое ты золото, - произнесла она, взъерошив мокрые мои волосы, и присоединилась к остальным.
        Полежав еще какое-то время, я с трудом добрался до предбанника и с жадностью выпил полный ковш кваса.
        Через минуту появился Кешка.
        - Что, напарился? - подмигнул он. - Айда-ко, брат, под дождь.
        Дышалось удивительно легко. Воздух был свеж и чист до звона.
        Когда мы, удивительно бодрые и веселые, снова ввалились в предбанник и стали в лохани мыть ноги, из парилки, кряхтя и всхлипывая, с трудом передвигаясь, поддерживаемый женщинами выбрался дед Изот.
        - Квасу! - чуть слышно просипел он и, как куль с мукой, брякнулся голым волосатым задом на лавку.
        Женщины, смеясь, поинтересовались: - С мятой аль с липовым цветом, тятенька?..
        - Любого давайте, окаянные, - прохрипел он.
        - Выпей кваску, забудешь тоску! - Пелегея подала свекру кружку и скрылась в парилке.

        4

        Русская армия отступала, преследуемая более удачливыми французами. Потрепанные не столько врагом, сколько беспорядком и путаницей, голодные, грязные и оборванные колонны русских войск отходили сначала к Вене, затем дальше - вниз по Дунаю. Противник и бестолковые союзники не давали времени остановиться, оглядеться, окопаться и принять бой. А может, такова была стратегия Кутузова?.. «Главное - спасти армию!» - рассуждал он, забывая, что армия - это организм, предназначенный сражаться и побеждать, а при отступлении он разлагается и, в конце концов, гибнет, если не от рук врага, так от болезней, если не от ядер и пуль, так от холода и голода… Отступление деморализует армию и превращает ее в толпу испуганных людей.
        Главнокомандующий, видимо, понимал это и в конце октября, перейдя уже на левый берег Дуная, решился и атаковал дивизию Мортье. И была победа, взбодрившая русские войска, поднявшая их боевой дух, напомнившая, что они русские и привыкли побеждать, а не отступать. И главное, была передышка от постоянного бегства. Впервые за две недели изнуренная армия имела возможность хоть немного передохнуть и залечить раны.
        Гусарский полк расположился под горой неподалеку от небольшой австрийской деревушки. Справа от полка, близ аккуратного леска, а может - парка, разместился пехотный полк и батарея из четырех орудий на горе. С левой стороны русских войск не было, зато, к огромной радости гусар, раскинул шатры табор австрийских цыган. Они быстро разожгли костры и стали терпеливо поджидать гостей. Рубанов велел поручику Алпатьеву произвести фуражировку.
        - Поручик! - давал последние наставления ротмистр, расхаживая взад и вперед перед небольшой командой понурых гусар, сидевших на замотанных лошадях, и Алпатьевым, державшим коня в поводу. Поручик был молод и смешлив. Делая вид, что внимательно слушает командира, он подкручивал только начинающий пробиваться ус и мечтательно поглядывал на цыганские шатры и женщин в ярких цветастых юбках. Ноздри его горбатого носа едва приметно подрагивали, улавливая романтичный дым цыганских костров. Мыслями, разумеется, он был не на фуражировке, а в шатре рядом с красавицей цыганкой, певшей ему песни, улыбавшейся обещающей улыбкой и призывно встряхивающей юбками.
        - Поручик! Черт-дьявол! Проснитесь, - без злости рявкнул ротмистр, в душе похвалив гусара. «Что же это за молодой офицер, ежели о службе он будет думать больше, нежели о женщинах?!» - …Кроме корма для лошадей поищите в деревне чего-нибудь съестного и для ребят, может, увидишь беспризорную курицу… или там поросенка - тут же хватай! - отпустил он наконец маленький отряд. - А главное, о вине не забудь! - вспомнив, закричал вслед поручику.
        Тот кивнул и тут же, привстав на стременах, вперился взглядом в табор.
        «Следует вечерком непременно заглянуть к цыганам…» - улыбнулся ротмистр.
        - Надеюсь, скучать нам тут не придется? - отвлек его подъехавший князь Голицын.
        - Вечно вы, князь Петр, неожиданно подкрадываетесь, - вздрогнув, ответил ему Рубанов, с удовольствием разглядывая ладно сидящего на породистом вороном скакуне друга. - Куда направился?
        - Да вот решил рекогносцировкой заняться.
        - У цыган, что ли, ваше сиятельство? - засмеялся Рубанов, вставив ногу в стремя и легко вскочив в седло. - Тогда я с вами.
        - Мон шер, давайте прежде объедем позицию, - беспокойно взглянул князь на деревушку. - Полагаю, сия передышка будет недолговечною.
        - Надоело отступать, - вздохнул Рубанов. - Где же Суворовы, Потемкины или Орловы? Никогда еще не позорился я перед врагом своей спиной!
        - Суворовы, Румянцевы… Я все думаю, отчего мы, русские, так любим воевать?
        - Как отчего?! - даже поперхнулся Рубанов. - А что на свете прекраснее войны? Что сильнее всего дает ощущение жизни? - Война!!. А карты, вино и женщины - это лишь золотая оправа бриллианта войны…
        Печальные глаза князя повеселели, когда он обернулся к вдохновенно размахивающему свободной от повода рукой ротмистру.
        - Может, вы и правы, мой друг, не знаю, - улыбнулся он. - Ежели нам дано это понять, то лишь перед смертью…
        - Б-р-р-р! - передернул плечами Рубанов и натянул повод - лошадь всхрапнула, завертелась на месте, а потом резко встала на дыбы. Справившись с лошадью, Рубанов похлопал ее по шее, успокаивая. - Князь! Что может быть противнее смерти от старости в собственной постели, на пуховых перинах?.. Умереть приятно в бою, забрав в компанию несколько врагов, чтобы было с кем драться и на том свете - хотя там можно и просто погонять чертей…

        Погода снова испортилась. Мелкий и нудный осенний дождь впитывался в неуспевший просохнуть когда-то красный гусарский ментик. Ветер усилился. Черные мрачные тучи низко нависли над лагерем. Темнело! Сероватая австрийская грязь чмокала под копытами лошадей. Шумел деревьями редкий лесок.Сидевшие у костра несколько солдат живо вскочили, завидев офицеров.
        - Садитесь! - благосклонно разрешил Рубанов. - Кто такие?
        - Пяхота мы! - вскинулся снова маленький конопатенький солдатик с огромными оттопыренными ушами и в длинной, до земли, шинели.
        - Пяхота! - передразнил Рубанов, с пренебрежением глядя на солдата. - Сам вижу, что пехтура, а какого полка?
        - Дядя, какой мы полк?.. Опять позабыл, - сконфузился маленький солдатик, растерянно оглянувшись на седоусого пожилого капрала, в одной белой рубахе сидевшего у костра.
        Тот не спеша поднялся, неловко выронив ложку из крепких рук.
        - Шастой пехотный полк его ампираторского величества, - доложил он, недоброжелательно глядя на приезжих офицеров: «Шляются, бездельники, и поесть не дают».
        К гусарам подошел пехотный капитан и тихо поздоровался.
        - Господа, милости прошу к шалашу, - кивнул куда-то в темноту, стараясь скрыть раздражение от дождя, грязи и непрошенных гостей.
        Рубанов, почувствовав его настроение, обиделся, и неожиданно в нем взыграло чувство гордости за себя и свой кавалерийский полк. С пренебрежением, свойственным щеголеватым гусарам и коннице вообще к другим родам войск, он с язвительной учтивостью отказался, в придачу понизив капитана в звании.
        - Извините, господин поручик, и благодарю за столь щедро предлагаемый ужин, но мы спешим-с. - Поворачивая коня, брызнул грязью в пехотинцев.
        «В мое бы вас подчинение, - уходя к себе в палатку, мечтал пехотный капитан, - с вас бы быстро спесь сошла после нескольких пеших переходов, а то важные какие! Я тоже офицер и дворянин…» - Сел он на необструганный пенек и зябко запахнул сырую шинель. Вода, скопившаяся в центре намокшей палатки, по капельке просачивалась внутрь и попадала на ящик, заменявший стол.
        - Сенька! Подавай ужинать, - притопнув сапогом по перемешанной с соломой грязи, закричал денщику.

        - Право, это смешно, ротмистр, - с усталой укоризной выговаривал Голицын.
        - Совершенно с вами согласен, князь, но как эту пехтуру не уесть… ставят из себя черт знает что. Царица полей!.. - ехидничал он.
        - Посадить бы их на коней, то-то хороши бы были. Откеда мы, дядя? - вспомнил молодого солдатика и рассмеялся. - Пскопские мы! - развеселился сам и рассмешил князя Рубанов. - Пяхота, одним словом!
        Вокруг них носились солдаты шестого пехотного - кто с охапкой дров, кто с котелком, кто в шинели, кто в одной рубахе. Лагерная жизнь текла своим чередом.
        Рубанов, как недавно его поручик, с наслаждением втянул в себя дым костров.
        - Красота! - с удовольствием разглядывал эту суету.
        В одном месте солдаты, радостно крестясь, опрокидывали в рот порцию водки и, блаженно жмурясь, закусывали кашей.
        «Как мои там? - забеспокоился ротмистр. - Привезли чего-нибудь или нет? Да конечно, привезли… гусары все-таки!»
        Этот балаган, на военном языке именуемый лагерем или биваком, неожиданно успокоил его, вернул утраченное за дни отступлений хорошее настроение.
        - Поеду перед капитаном извинюсь! - неожиданно вслух решил он. - Приглашу в карты поиграть или цыган послушать…
        А дождь все лил и лил. «Зря плащ не взял», - поежился Рубанов.
        - Князь! А вы заметили, что дожди здесь необычайно противны?.. Я полагаю, что такие дожди идут только в Австрии. В России дожди благородные, - развивал он понравившуюся тему по дороге к своим, - …грибные, ягодные душистые… - закатил глаза, - словом, русские дожди… Помните, князь?
        Голицын помнил… Казалось, недавно, вчера только, прощался с женой в дивном, благоухающем парке, разбитом рядом с барским домом в родовом имении. И ведь тоже шел дождь. Точно! Нежный, ласковый дождь. Или это слезы текли по лицу княгини Катерины?
        Голицын вздохнул и вспомнил ее глаза - глубокие, словно омуты, и свое отражение в этих бездонных омутах… Увидел барский дом, парк и вновь ощутил радость от того, что эта стройная, гибкая женщина любит его; и печаль - что предстоит разлука… И будто почувствовал, как тонкие руки ее ласкают его волосы и лицо, а губы целуют и не могут оторваться. «Вот в чем счастье!.. В любви, а не в войне!..»
        - Но-о! - безжалостно вонзил он шпоры в конские бока и вскачь понесся к лагерю.
        Рубанов, удивившись и забыв о непогоде, тоже пришпорил лошадь. «Меньше думать надо, от мыслей одно лишь беспокойство…» - Догнал друга у самых костров.
        Лошади, прядая ушами и брызгая пеной с мундштуков, нервно и запаленно били копытами. Отдав вожжи коноводам, офицеры, будто ничего не случилось, прошли в командирскую палатку. Голицын доложил обстановку и сел к столу.
        - Господин полковник, разрешите отлучиться, - приложил два пальца к виску Рубанов.
        - Поешь сначала, - улыбнулся командир, уважительно глянув на ротмистра: «О солдате думает!» - Твой поручик докладывал о прибытии с фуражировки. Всё в порядке. И нам вот презент приподнес, - указал рукой на жарящегося на огне поросенка.
        - Разрешите, Василий Михайлович, эскадрон наведаю, - стоял на своем ротмистр.
        - Ну идите, только быстро, - сглонул слюну полковник, - а то мадера прокиснет, - водрузил на стол, радостно гогоча, грязную корзину с вином. - Хороший у тебя заместитель, заботливый. Заморим червячка, господа - и к цыганам, - разошелся он.
        «Никогда наш командир не похудеет», - подумал, уходя из палатки, Рубанов.

        Его эскадрон, разбившись на небольшие группки, ужинал у костров. Так же, как давеча пехота, гусары были одеты кто во что горазд - некоторые в рубахах, а другие накинули ментики или плащи.
        Чтобы не уронить репутацию лихого рубаки и поднять боевой дух своих людей, Рубанов подходил к кострам, нарочито гремя шпорами и громко ругаясь. Увидев и услышав своего начальника, гусары заулыбались и начали вставать, чтобы поприветствовать командира.
        Махнув рукой, Рубанов усадил их и отведал ужин из деревянной чашки, поданной каптенармусом.
        - Прилично! - похвалил он дымящуюся кашу. - А главное, с куриной добавкой, - подмигнул заржавшим кавалеристам.
        Горбоносый Алпатъев бежал к нему от офицерской палатки для доклада, загодя поднося два пальца к киверу.
        - Молодец, молодец! - похвалил он поручика. - Славно расстарался, - похлопал по плечу зарумянившегося от удовольствия офицера.
        - Аким Максимович, извольте отужинать с нами чем бог послал, - пригласил командира Алпатьев, скосив глаза в сторону цыганского табора.
        - Извините, поручик, полковник ждет для важной беседы, - улыбнулся Рубанов.
        Молодой офицер не смог остаться серьезным и ответил на улыбку, растянув детский еще рот от уха до уха.
        - Надеюсь, поручик, скучать вы сегодня не будете? - уходя, засмеялся Рубанов, еще раз с любовью оглядывая свое отдыхающее воинство.
        «Православное русское воинство! - с гордостью подумал он. - И какая разница - конница или пехота… - Пожал плечами, удивляясь, зачем вспылил на капитана. Тот даже в карты отказался играть. - Все мы русские люди, объединенные одной целью - выжить… И не просто выжить, а победить! И чем сильнее пружина сожмется, - вспомнил он горечь отступления, - тем сильнее ударит потом, разжавшись!»

        Приблизительно в это же время дежурный штаб-офицер пропустил в «кабинет», роль которого выполняла маленькая беленая комнатушка в уютном домике под черепичной крышей, генерала Ромашова.
        За столом сидел, устало вытянув ноги и подставив спину теплу, шедшему из камина, князь Багратион. Локтями он опирался на стол и, глядя на вошедшего узкими, тусклыми от постоянного недосыпания глазами, непроизвольно или, нервничая, сжимал и разжимал сухие крепкие кулаки.
        - Ваше сиятельство, имею честь явиться…
        Устало глядя на вошедшего, командующий молча указал рукой на свободный стул с мягким сиденьем и выгнутой спинкой.
        - Садитесь, Владимир Платонович, - растягивая букву «р», гортанно произнес он, прерывая доклад Ромашова, и разгладил лицо сухими ладонями. - Как солдаты? Сыты, отдыхают? - но ответ не выслушал, снова перебив Ромашова, - другие мысли и заботы беспокоили князя. - Казачьи разъезды донесли, что неприятель рядом, - заскрипел зубами Багратион и медленно поднялся из-за стола, помахав вверх-вниз ладонью, предлагая генералу сидеть. - Михаил Илларионович, - запутался он в буквах «л», - собирается завтра отходить на новые позиции, - голос князя стал тверд и звонок. Убрав руки за спину, он размеренно ходил на небольшом свободном пространстве комнаты. - Вам, генерал, - опять усадил сделавшего попытку встать Ромашова, - надлежит назначить в своей бригаде арьергард из пехотного полка, артиллерийской батареи и эскадрона конницы. Объясните людям, что задание опасное, но героев ждут Георгиевские ленты, Владимиры с бантом, а вам, за удачную операцию - Владимир 2-й степени.
        На этот раз он не сумел заставить Ромашова сидеть.
        - В-а-а-аше сиятельство!.. - приложил руку к груди генерал. - Не извольте сомневаться, задержим врага. Так и передайте Кутузову… генерал Ромашов, мол, крови не пожалеет за государя императора! - Багратиону все же удалось усадить и заставить замолчать расчувствовавшегося Ромашева. - …Да я!.. - снова начал было генерал, но князь строго поглядел на него ясными уже глазами. Сна в них как не бывало.
        - Соблаговолите дослушать! - недовольно продолжил он. - Арьергарду сражаться до вечера, затем отходить к мосту и после переправы взорвать его. Сражаться до вечера! Слышите? До ве-че-р-р-ра! - по слогам произнес он, округлив глаза и остановившись перед Ромашовым. - До вечера… - устало повторил и тяжело не столько сел, сколько рухнул в жалобно заскрипевшее кресло. - Свободны, генерал, - вызвал он штаб-офицера. - Не забудьте - последние взрывают мост!.. - не сказал, а скорее, прошептал командующий.
        «Славно! Славно! - спешил в бригаду Ромашов. - Владимира 2-й степени высочайше пожалуют! - прикидывал место на мундире. - Вот славно-то, - высунувшись из коляски, сплюнул, чтоб не сглазить. - Быстрее, болван, ткнул в спину солдата-кучера».

        У цыганских костров, освещавших сумрак ночи, разгоняя мрак и неизвестность в офицерских душах, плясали юные цыганки. Собрались здесь лишь свои, гусарские офицеры. Сунулся было артиллерийский капитан, базировавшийся на горе, но его посчитали слишком серым и скучным и отправили укреплять люнет.
        У цыган оказалось много вина, которое они продавали втридорога. Офицеры платили не скупясь. Аким Рубанов, положив потертую ташку на колени, часто запускал в нее руку, представляя, что лезет за пазуху к молодой, красивой и гибкой цыганке в красной юбке, которая била в бубен, томно изгибаясь под тягучую музыку, и громко, с надрывом и будоражащей кровь хрипотцой, пела на непонятном языке близкую русскому человеку песню. Рубанов, вытащив мятые рубли, с трудом поднимался и одаривал женщин. Еще три цыганки грациозно скользили босыми ногами по ковру, брошенному на сырую землю. Два низкорослых толстых цыгана аккомпанировали им на гитаре и скрипке.
        - Жги, жги! - подпрыгивал на седле полковник и старался щелкать пальцами в такт мелодии.
        Дальше, за ковром, заменявшим подмостки, горел огромный костер, норовивший застлать дымом пляшущих цыганок в тот момент, когда они становились напротив огня и сквозь просвечивающую материю офицеры могли видеть их тонкие, стройные ноги.
        Седло, на котором сидел Алпатьев, одной стороной опиралось на камень и от этого качалось взад и вперед, - но увлекшемуся поручику было лень передвинуть его… «Во-первых, можно пропустить что-нибудь этакое… Во-вторых, дает эффект скачки!» - рассуждал он, заваливаясь назад и выливая на ментик с когда-то золотыми шнурами полстакана вина. У ног Голицына стоял полупустой кувшин с виноградным вином, из которого он часто наполнял стакан. Князь молча, без пьяных криков, наслаждался грациозностью движений цыганок, их пластичной гибкостью, полной неги и очарования, манящим полетом рук и зовущими голосами. Одна из танцовщиц чаще других подходила к тому краю ковра, у которого он сидел. Цыганка кружилась перед ним, распуская веер из юбок, временами наклонялась спиной к земле, в такт музыке подрагивая плечами и падая коленями на ковер, с очаровательной хрипотцой в голосе пела томную песню, иногда замирая в экстазе танца, а то взрывалась, в бешеном темпе срываясь с места. Черные влажные глаза ее не отрывались от князя, а маленькие девичьи грудки нежно подрагивали от резких движений. Голицын лишь слегка, уголком
рта, улыбнулся ей и швырнул на ковер горсть серебряных монет. Его печальные глаза чуть потеплели от жара цыганского костра, вина и песен.
        - Господа офицеры! - заорал, подняв наполненный стакан, полковник. - За женщин и любовь, господа. - Одним махом опорожнил стакан.
        Порыв ветра на минуту накрыл дымом плясуний и зрителей. Офицеры зажмурились и заслонились руками, один Алпатьев, мужественно раскачиваясь в седле, слезящимися глазами не отрываясь следил за юными ногами, вздымавшими юбки. Все цыганки, кроме танцующей для Голицына, по совету вождя, несмотря на холод, оставили лишь по одной юбке. Самая стройная из них, встав напротив Рубанова, била в бубен и плавно поводила бедрами, ноги и плечи ее при этом оставались спокойными. Огонь так освещал плясунью, что она казалась раздетой. Офицеры замерли в восхищении.
        Мелко вздрагивая плечами, то ли от холода, то ли в ритме танца, цыганка стала клониться и встала на колени. Длинные черные волосы закрыли ее лицо. Плечи затряслись сильнее, а торс прогибался назад до тех пор, пока затылок не коснулся ковра. Женщина застыла в этом положении, лишь чуть трепетала и вздрагивала ее грудь. Рубанову даже казалось, что он чувствовал тепло, исходящее от женщины, и запах разгоряченного тела. Не утерпев, возбужденный хмелем, танцами и плясуньей, под рукоплесканья товарищей, он упал перед ней на колени, и рука с ассигнациями проникла за декольте, ощутив божественную, такую податливую нежную и мягкую плоть. Женщина вздрогнула от неожиданности и стала медленно выпрямляться. И, стоя друг перед другом на коленях, они обнялись, при этом Аким сорвал такой душистый и страстный поцелуй пылающих алых губ, что у него самого затряслись плечи и, как у мальчишки, закружилась голова…
        Закружилась она, видно, и у Алпатьева, потому как с криком «Чавелла!» он резко, вместе с седлом, накренился вперед, а затем плавно врезался носом в землю и в ту же секунду заснул, не выпуская пустой стакан и почмокивая губами. Восторгу офицеров не было границ. Даже Рубанов, на время забыв о цыганке, принялся поднимать поручика.
        - Слава Богу! - перекрестился он под хохот друзей. - Багратионовский нос не пострадал!
        - Господа! - достав пистолет, полковник выстрелил в воздух, дабы привлечь внимание. - Именно хочу сказать вам, господа… Окажите любезность, давайте выпьем, - язык уже плохо повиновался ему, - за любовь, господа…
        Пистолет у полковника отобрали и, пока он не повторил опыт своего подчиненного, тоже унесли в шатер и положили рядом с Алпатьевым. Опять хлынул дождь. Огонь зашипел, и костер начал нещадно дымить. Ветер играл одеждой женщин.
        - Дамы! Не держите юбки руками, - смеялся Рубанов.
        Дамам, однако, стало не до шуток. Они посерели от холода, а кожа их покрылась мурашками.
        - Ух ты, моя шершавенькая! - потащил Аким слабо сопротивляющуюся цыганку не в шатер, а в свою палатку, без конца целуя ее в смуглую шею. «Зачем я буду кормить голубой кровью цыганских тощих клопов? - рассуждал он, не отрываясь от женщины. - Пусть попляшут голодными, а мои родные армейские клопики заслужили отведать сладкую цыганочку…»
        - Лучше всего любится перед боем в армейской палатке, - разъяснил он подружке, - а не в побитом молью шатре.
        Но любить этой ночью ему не пришлось.
        Генеральский вестовой на взмыленном коне остановился как раз перед палаткой Рубанова и, завистливо глядя на него и цыганку, во все горло завопил, зловредно выпучив глаза: - Полковника - к генералу!..
        - Чего орешь? - отпустил цыганку Аким и смачно икнул. - Занят полковник. Рекогносцировку проводит. - Обняв цыганку, хотел проникнуть в палатку, но вестовой загородил вход конем.
        - Господин ротмистр! - значительно произнес он, напоминая тоном командира бригады. - Генерал Ромашов получил приказ лично от Багратиона! - Ноздри его жадно затрепетали, уловив запах вина от Рубанова и греха - от цыганки…

        В штабе генерал-майора Ромашова, кроме него самого, находился пехотный полковник - седенький старичок в мятом мундире, капитан, которого прогнали укреплять позицию гусары, и пьяный вдрызг Василий Михайлович, которого с трудом доставил к генералу Рубанов.
        - Какая мерзость, - завидовал пьяному гусару пехотный полковник. - А у меня язва… - объяснил он Ромашову.
        Но генерал плевал на полковничью язву и даже на то, что другой полковник был вдрызг пьян. Орден!!! - вот что интересовало его. «Этот пьянчуга ничего не поймет! Скверно… Так и награду можно потерять. Ну ничего, я его потом поздравлю», - начал раздражаться генерал.
        - Позвать сюда сопровождающего! - приказал он вошедшему штаб-офицеру, кивнув на осоловелого гусара, старательно таращившего глаза и пытавшегося понять, куда подевались цыгане и что он тут делает.
        Вошел Рубанов и доложился генералу. Полковник хотел ему что-то сказать про цыган, но уронил тяжелую голову на грудь и громко захрапел, с трудом удерживаясь на стуле. Узнав нахала ротмистра, Ромашов заиграл желваками. «Его-то и оставлю в арьергарде, - решил он. - Пусть французу погрубит», - повеселел генерал.
        - Ротмистр! - строго сдвинул брови Ромашов. - Ежели хотите, чтобы для вашего командира сегодняшний курьез остался без последствий, - он значительно замолчал, дав время Рубанову поразмышлять над ситуацией, - вам надлежит со своим эскадроном проявить чудеса героизма! - торжественно поднялся из-за стола. - За удачное проведение батальной операции вас всех ждут награды…
        У Ромашова ужасно зачесалась грудь в том месте, где должен сиять «Владимир». «К добру, явно к добру!» - незаметно постучал сжатым кулаком по столу. Настроение его стало прекрасным. «Вот был бы подарок к пятидесятилетию!»
        - Господа, - прошу вас к карте, - оторвавшись от приятных мечтании, предложил он присутствующим. - Ах да! - отвлекся от карты генерал. - Суть заключается в том, чтобы до завтрашнего вечера задержать неприятеля. Приказ самого князя Багратиона! - важно кивнул на потолок. - Князь надеется на нас… А вечером спокойно переходите через мост, взрывайте его, присоединяйтесь к войскам и получайте награды… Все просто!.. - путался мыслями Ромашов.

        Уже ранним утром, не спеша, легкой рысцой, двигались к своему полку гусары. К ним в компанию навязался и артиллерийский капитан.
        - Не извольте беспокоиться, господа… - приятным баритоном говорил капитан, - до вечера продержаться - раз плюнуть. - Неумело подпрыгивал он на лошади.
        «Мешок с мукой! Вдохновлять еще вздумал, - злился Рубанов. - Какую цыганочку упустил, - скорбно вздыхал он. - Ну, держитесь, господа-французы, этого я вам не прощу!»
        Полковник уже прочухался и удивленно крутил головой.
        - Где это мы? - спросил недоуменно. - И куда подевался табор?
        Артиллерийский капитан радостно хихикнул, а Рубанов тяжело вздохнул.
        - И правда, господа, как закончился вечер? - подавляя в себе обиду, зловредно поинтересовался капитан. - На всех ли хватило женщин?  - радостным баритоном язвил он, догадываясь, что у гусаров ничего не вышло.
        - Гениальный оратор и стратег, - переменил неприятную тему Рубанов, вспоминая генерала, - все у них с капитаном легко и просто, - недобро покосился на артиллериста.
        Рассветало. Рваные тучи, заслонявшие голубизну неба, медленно и неохотно рассеивались, пропуская сквозь свои серые спины первые утренние лучи.
        - Слава Богу, хоть дождь прекратился, - жужжал капитан, - с такой-то видимостью я из пушки французу в лоб за полверсты попаду! - хвастал он, напружинивая ноги в стременах и стараясь не прыгать в седле.
        «Ага! - приметив это, воодушевился Рубанов. - Уже мозоли на заднице натер!» - порадовался за капитана.
        Полковник, хмуря лоб, мрачно изучал пакет с диспозицией.
        - Значит, опять отходить? Скверно! Только привыкли… А ваш эскадрон остается?! - прочел до конца план и обернулся к Рубанову.
        - Счастливчик вы, батенька… Очередного Владимира с бантом, считайте, уже получили. А славно ночь провели! - хватаясь за больную голову, подытожил Василий Михайлович. - Право, Рубанов, приглашайте меня почаще на такие божественные церемонии… Нет, нет, - замахал он рукой на пожелавшего что-то сказать товарища. - Я не про генерала говорю!

        5

        Грязная дорога постепенно загромождалась повозками и пехотными батальонами. Армия отступала! Офицеры съехали с дороги на целину и молча смотрели на толпы невыспавшихся солдат, цеплявшихся винтовками, ранцами и беззлобно материвших друг друга. Следом пошла и артиллерия. На невысоком подъеме, по колено проваливаясь в грязь, солдаты на руках вытаскивали пушки, помогая лошадям.
        - Ну вот, не успели подвертки просушить, как опять отступаем! - собирались в поход и гусары.
        Сбросивший хмель полковник, надрывая горло, руководил отходом. Особенно доставалось от него вахмистрам и каптенармусам.
        - Смотрите чего не забудьте, черти! - грозил кулаком Василий Михайлович. - Собственноручно палкой выдеру…
        Вахмистры орали на рядовых, иногда пуская в ход кулаки. Лишь рубановский эскадрон никуда не спешил. Гусары от души веселились, наблюдая за сборами своих товарищей.
        - Антипка! - ржал высокий красивый гусар, обращая внимание стоявшего рядом с ним коренастого плотного усача на тощего гусара, тащившего ранец. - Поди цыганку из повозки вытащить забыл?!
        - Он ее замест амуниции в ранец запихал! - поддержал шутку коренастый. - Во, во! - толкал уже высокого и указывал ему на тащившего длинно скатанную палатку белобрысого и скуластого парня.
        - Гришака! - аж захлебнулся от восторга красивый гусар. - Собака такой! Куда девку поволок?..
        Белобрысый волком глянул на них и, пыхтя, зашвырнул ношу на фуру.
        - Убьешь бабу! - хохотали приятели. - Вахмистр! - попытались прицепиться к пробегавшему мимо краснорожему мордастому гусару.
        Но тот покрыл их таким отборным и красочным матом, что даже привыкшие ко всему лошади чуть не попадали в обморок…
        Скрываясь от этого хаоса, Рубанов решил подняться на пологую, невысокую гору, скорее даже, холм, к артиллерийскому капитану. На батарее царил порядок, что выгодно отличало подразделение от суматохи, творившейся внизу.
        Четыре пушки строго глядели стволами в сторону предполагаемого неприятеля. Вдоль орудий монотонно ходил аккуратно одетый часовой с винтовкой за правым плечом. Увидев постороннего, он скинул с плеча винтовку и перегородил проход.
        - Не положено, ваше высокоблагородие.
        Солдат понравился Рубанову своей обстоятельностью и серьезным отношением к службе. Подбородок его был чисто выбрит, усы и волосы подстрижены.
        - Ну, коль не положено, так вызови, братец, командира, - благодушно сказал Рубанов.
        Капитан давно уже заметил гусара, но потянул время, сидя в палатке: «Пусть маленько понервничает», - решил он.
        Насладившись маленькой местью, наконец вышел, дав знак часовому нести службу дальше.
        - Хороший солдат! - похвалил Рубанов артиллериста. - Такого можно даже в гусары зачислить! - Что, по его мнению, являлось высшей похвалой.
        - Да он и не пойдет! - обиделся капитан за свой род войск. - Эка невидаль - на кобыле трястись да железякой махать!.. А спроси твоего гусара, сколько будет два прибавить три, так у него башка лопнет, а все равно не скажет…
        - Ежели не скажет, так в капусту изрубит, дабы не повадно было всякие глупости спрашивать, - в свою очередь обиделся за кавалерию Рубанов и поглядел в сторону равномерно ходившего часового, затем взгляд его остановился на ровной линии палаток, на аккуратной коновязи и на артиллеристах, у костров готовящих завтрак.
        - Да, господин капитан, молодец вы, вон какой порядок навели! -Капитан зарделся от удовольствия и сразу почувствовал к ротмистру глубокую привязанность..
        - Хотите на противника поглядеть? - протянул он подзорную трубу. - Глядите вон туда, в сторону деревни, - указал капитан.
        С батареи видно было как на ладони соседнюю деревню и копошившихся в ней солдат. Казачий разъезд скакал от деревни в расположение русских войск. На таком расстоянии казалось, что они еле плетутся.
        - Неужели французы? - не мог поверить Рубанов.
        Справа от деревни он увидел пушки, грозно нацеленные прямо на него.
        - Капитан! А вон и ваши коллеги, - рассматривал он позицию врага. Хищно оскалился, когда разглядел скачущую французскую конницу. «То ли уланы, то ли кирасиры - разберемся, когда рубить начнем! - Перевел трубу на расположение русских войск. Гусары уже строились. - Надо пойти проститься, - подумал он. - Пойду вниз спущусь. - Отдал подзорную трубу капитану. - Увидимся еще».
        - Ну, прощевай, Рубанов! - тряс его руку Василий Михайлович. - До завтра. Погуляем еще с цыганами…
        Голицын молча обнял друга; отстранившись, сказал:
        - Ты, Рубанов, не опаздывай. Завтра вечером фараон[2 - Карточная игра.] заложим. Отыграться хочу, - хлопнул его в плечо ладонью и, четко повернувшись кругом и придерживая ножны сабли, пошел к своему эскадрону.
        «Деньжонки не помешают! - прикидывал Аким. - А то здорово на цыган поистратился и, главное, без толку…» - опять расстроился он. О таборе напоминала лишь зола от костра… Оставшаяся русская пехота уже копала траншеи. «Готовится полковник, один я только без дела болтаюсь». Его гусары стали серьезны и молча глядели на командира.
        - Алпатьев! - позвал своего заместителя. - Веди людей за возвышенность, здесь окопы станут рыть, а один взвод двинь вперед, во фланкерскую цепь.
        До обеда стояла тишина. Французы разложили костры, пили чай и завтракали. Рубанов приказал готовить обед, а сам снова поднялся к артиллерийскому капитану. В полдень он увидел в трубу, что французы засуетились и стали строиться. В ту же минуту вдалеке различил, как из жерла пушки выплыл плотный шар белесого дыма. Очертания его постепенно расплывались. Звука он не услышал, однако заметил разрыв гранаты неподалеку от пехоты. Небольшой неприятельский отряд, вытянувшись в цепь, пошел в сторону русских. Следом за первым из соседней пушки выпорхнул второй клубок дыма. На этот раз Рубанов расслышал звук выстрела, или ему так показалось от волнения.
        - Началось!.. - облизнул пересохшие губы.
        - Прислуга - к орудиям! - враз охрипнув, скомандовал капитан, забрав у Рубанова трубу.
        Артиллеристы четко выполнили команду и зарядили орудие.
        - Первое! - послышалась команда капитана, и оглушительный щелчок на минуту заложил уши.
        Ядро немного не долетело до неприятельской цепи.
        - Картечью! - услышал, спускаясь вниз, Рубанов и вслед за звоном выстрела увидел дым, накрывший часть вражеской цепи, и взрыв на месте падения заряда.
        Несколько вражеских солдат упали, но цепь, как хорошо заведенный и отлаженный механизм, продолжала двигаться дальше. Уже невооруженным глазом Аким разглядел фигурки в синих шинелях.
        - Сейчас, братцы, будет потеха! - подошел он к своим. - На конь!  - отдал команду.
        Фланкеры, наблюдавшие за действиями неприятеля, доложили о наступлении противника и влились в готовый к бою эскадрон. Из неглубоких русских окопов раздались сначала одиночные, а затем частые выстрелы, перешедшие постепенно в сплошной треск. Перекаты выстрелов шли и от французской цепи. Выглянуло солнце, осветив противоборствующие стороны, и заискрилось на вычищенных штыках, готовых вспарывать податливую живую плоть. Дымы от выстрелов закрыли вражескую цепь. Гусары пока не вступали в дело. Солдаты и офицеры эскадрона, старательно скрывая тревогу, говорили о чем угодно, только не о предстоящем сражении. Несколько ядер, шипя, упали и взорвались под горой. Люди нервничали, глядя вперед, вслушивались в звуки выстрелов и ждали команду - в атаку!
        Рубанов с веселой притворной улыбкой для поднятия боевого духа гарцевал на коне впереди эскадрона. Несколько пуль просвистели над его головой. Молодцевато пригладив небольшие мягкие усики, широко разевая рот, он смачно, в голос, зевнул и вытер тыльной стороной ладони глаза. Видя, что их командир спокоен и даже зевает, гусары расслабились и повеселели.
        Неожиданно из-за дыма вылетел вестовой с счастливым закопченным лицом.
        - Господин ротмистр! - звонкий голос его сломался и дал петуха, но в это время рявкнула над головой русская пушка.
        Прапорщик, покраснев, огляделся по сторонам, но, заметив, что никто за шумом выстрела не расслышал петушка, успокоился и, стараясь выглядеть самоуверенным, видавшим виды офицером, ловко, с шиком, отдав честь, доложил, что на фланге пехотного полка заметили вражескую конницу и господин полковник просит секурсу.[3 - Помощь.] Сколько там конницы и кто они - уланы или кирасиры - он не знал.
        Рубанов поблагодарил прапорщика, покровительственно улыбнулся ему и велел передать его превосходительству, что сейчас они будут и на месте разберутся. Легкой рысью эскадрон двинулся к флангу пехотного полка и немного опоздал… Примерно два вражеских эскадрона - это были уланы, гонялись за русскими пехотинцами, не успевшими построиться в каре.
        - Сабли к бою! - И эскадрон свалился на голову не ожидавшему и не видевшему его за горой неприятелю.
        Конь под Рубановым споткнулся и чуть не выбросил из седла седока. Тут же, крякнув и выкатив от напряжения глаза, Аким искусным ударом развалил надвое растерявшегося улана. Гикнув и на секунду покрутив головой по сторонам, - видел ли кто его удар из своих - погнался за следующим уланом и свалил его выстрелом из пистолета.
        Воспользовавшись неожиданностью нападения, гусары в порыве ненависти яростно рубили французов. Те уже не думали о нападении, а мечтали только спастись, вырваться от этих страшных русских.
        Воспрянувшая духом пехота, дико крича «У-р-р-а!», взяла в штыки неприятеля и гонялась за синими мундирами с таким же азартом и остервенением, как недавно их самих преследовали уланы.
        Французы отступали! Сверху по ним удачно били картечью наши артиллеристы.
        - Вот это мы им показали кузькину мать! - бросив саблю в ножны и часто и глубоко дыша, произнес Алпатьев. - До самого Парижа драпать будут, - радовался он победе и тому, что жив и даже не ранен.
        - Пусть еще раз сунутся, руки-то укоротим! - поддержал его красивый гусар, тешившийся недавно над отступающими товарищами. - Я как дал одному! - стал хвастать он перед своим коренастым другом, перевязывавшим руку. - Так и разрубил напополам…
        - Ага! - болезненно морщился тот. - И его задница поскакала жаловаться Бонапарту…
        - Да не-е, - растерялся красивый, - я и коня разрубил, - понес он явную чушь, развеселив раненого друга. У того даже руку перестало ломить.
        - И коня, и седока? - изгалялся он над приятелем. - И сабля по самый эфес в землю ушла, еле выдернул, да?
        Плюнув, высокий красавец отъехал и начал хвалиться другому.

        - Черт-дьявол! - озабоченно всматривался в неприятельские позиции Рубанов. - Да тут вся их армия собралась, что ли? Тяжеленько нам придется…
        - Аким Максимович, - раздухарился Алпатьев, подъезжая к командиру, - мы тут не то что до вечера, неделю стоять сможем! - оживленно улыбался он.
        - Неделю? - изумленно изогнул бровь Рубанов. - А почему не месяц? Отведите раненых к лагерю и позаботьтесь, чтобы перевязали. Поешьте сами и накормите людей, вместо того чтобы всякую ерунду болтать, - неизвестно отчего вспылил он.
        Алпатъев оскорбленно поник головой, уткнув нос в землю. «Зря я его обидел», - укорил себя Рубанов.
        - Извините, поручик ! Не хотел вас, право, оскорбить, - учтиво склонил он голову.
        Долго дуться на обожаемого командира Алпатьев не мог.
        - Эффектно вы, Аким Максимович, того француза! - уважительно и с любовью глядя на ротмистра, произнес, отъезжая выполнять приказ, Алпатьев.
        Похвала вернула Рубанову бодрость и уверенность. «Да что это я затосковал? - скептически улыбнулся он. - Француз бежит, мы победили, а всякие предчувствия в сторону. Негоже гусару, словно дуре-бабе, в приметы верить. Мало ли что конь в атаке споткнулся! Чего-то испугалось животное, а может, в нору копыто провалилось, - успокаивал он себя. - Повоюем еще во славу русского оружия!» - расправил плечи и, завидев пехотного полковника, дернул узду, направляясь ему навстречу.
        - Можете себе представить, ротмистр! - издалека кричал довольный полковник. - Думал, что вы не успеете. - Благодарно потряс он руку Рубанову, подъехав к нему вплотную. - И откуда они взялись? - Недоуменно пожал плечами. - Не успели заметить, как они тут как тут, - нервно частил, вытирая трясущейся рукой слезящиеся глаза. - Надо в отставку… Не для моих летов такие страсти терпеть! Ежели бы не ваши гусары, ротмистр… не сладко бы нам пришлось!
        «Захвалили, сглазят!..» - сплюнул через левое плечо Рубанов.
        - Волос в рот попал, - оправдался перед полковником.

        Генерал-майор Ромашов, сидя в кресле за столом, в подражание Багратиону, сжимал и разжимал жирные свои кулаки. Перед ним навытяжку стоял саперный майор и подобострастно «ел» глазами начальство. Насладившись властью, Ромашов разрешил ему сесть и погладил свои пушистые бакенбарды.
        - Ну что, майор, армия переправилась?
        - Никак нет, ваше превосходительство, - вскинулся майор, по знаку генерала снова усаживаясь на стул, - но, думаю, через пару часов перейдет на другой берег.
        - Слушайте внимательно! - грозно, со значительностью в голосе, произнес генерал. - Стойте со своими саперами у моста и, как только переправа закончится, - уничтожьте его!
        Сапер порывался что-то сказать, но не смел.
        - Вы всё поняли, майор? - видя, что молчание затянулось и офицер мнется, сухо, с металлом в голосе, переспросил Ромашов. - Приказ ясен?!
        - Ваше превосходительство, - наконец решился майор, встав по стойке смирно, - я полагаю, что оставшийся на той стороне арьергард, задержав неприятеля, сам уничтожит мост!..
        - Тебе не надо полагать! - прервал офицера Ромашов, сердито разглядывая несговорчивого сапера. - Рядовым захотел походить?.. - стукнул он по столу кулаком. - Это тебе не я приказываю, а князь Багратион, - торжественно кивнул в потолок.
        Майор пошел пятнами от волнения. «Черт меня дернул рассуждать, - ругал он себя. - Наше дело маленькое - выполнять команду…»
        - Господин генерал, вы меня не так поняли, - дрожащим голосом залепетал офицер. - Все будет сделано, не извольте беспокоиться, - лакейски согнул спину.
        - Так-то лучше! - успокоился Ромашов. - А то полагать вздумал…
        Майор вдруг покрылся липким потом.
        - Сделаешь все удачно, станешь подполковником. Лично ходатайствовать буду, а не сумеешь - рядовым. - Поднялся, закончив разговор, генерал.
        «Седой уже, а Бога не боится! - выходя из кабинета, думал майор. - Но ничего, грех не на мне - на нем!»

        На поле боя опустился туман. Солнце, удовлетворив свое любопытство, занавесилось тучами. Стало влажно и зябко. В палатке полковника как старшего по званию шло совещание. Присутствовали Рубанов и артиллерийский капитан.
        - Уже три часа пополудни, - как ребенок, радовался полковник, - везет так везет! Французы думают, что тут основные силы, а получив впридачу по носу, осторожничают и серьезно готовятся к делу, - на одном дыхании выпалил он. - Благодаря туману, - перекрестился полковник на угол палатки, - они и вовсе ничего не различат… Дабы ввести врага в заблуждение еще больше, предлагаю разделиться на две части, - внимательно осмотрел присутствующих, следят ли они за ходом его мыслей. - Батарею, роту пехоты и пол-эскадрона оставим здесь, а остальными силами отступим на пару верст к мосту и займем оборону там… А то вдруг решат обойти с флангов, ежели дознаются, что нас тут мало?..
        Рубанову предложение пришлось по душе. Он даже пожалел, что сам не додумался до этого.
        Артиллерийский капитан стал сомневаться.
        - А как потом я вывезу пушки? Ведь нас непременно окружат…
        - Да забудьте вы про свои пушки! - злился полковник. - Наша задача врага задержать, потом вывести людей через мост и взорвать его… А пушками придется пожертвовать!
        - Да вы что?! - взвился капитан. - Я с подпоручиков с этими пушками воюю, они мне семью заменяют, а вы - пожертвовать… Буду сражаться, - решил он, - а там - как карта ляжет… Правильно, ротмистр? Так гусары говорят? - невесело засмеялся капитан.
        Рубанов с уважением глянул на него и пожалел, что прогнал от цыган. «Какие к черту цыгане! - одернул себя. - Прямо помешался на них». Однако ему захотелось сделать что-нибудь приятное для этого немолодого уже офицера.
        - Господа! - произнес он. - У меня осталось немного вина, давайте выпьем за удачу и пожмем друг другу руки… Вдруг больше не увидимся?
        - Да полно вам, ротмистр, - вздохнул старичок полковник. Он-то точно знал, что это его последний бой…

        Попрощавшись с полковником, Рубанов и капитан вышли из палатки. Гусар птицей взлетел в седло, в отличие от артиллериста, с трудом просунувшего ногу в стремя и долго подпрыгивавшего на другой… Наконец, приноровившись, он все же взгромоздился на свою смирную лошадь. «Кобыла, полагаю, ему тоже досталась вместе с пушками в дни лейтенантской юности, - без насмешки доброжелательно подумал Рубанов, разглядывая понуро бредущую клячу с задумчиво трясущейся нижней губой. - О чем, интересно, мечтают лошади? - стал отвлекать себя от предстоящего боя. - Эта старуха, - снова глянул на капитанскую кобылу, - о жеребце, конечно, не мечтает, - развеселился он. - Ей бы сенца посочнее да мерина поспокойней и поскучнее, - засмеялся ротмистр. - Боже, даже в рифму заговорил».
        - Извините, капитан, кое-что смешное вспомнил, - отвел от себя подозрение, что умалишенный, любящего математическую точность и ясность артиллериста.
        К себе офицеры ехали сквозь редкие ряды пехотного полка. Часть солдат уже получила приказ и готовилась отходить на новые позиции. Неожиданно из тумана вынырнул солдатик, на ходу поудобнее прилаживая за спиной тяжелый ранец. Кони испуганно всхрапнули, шарахнувшись в стороны. Капитан, выпустив поводья, балансировал руками, чтобы не упасть. Рубанов захотел огреть солдата плеткой, но узнал в этом «изверге» с огромными оттопыренными ушами старого знакомца.
        - Эй, пяхота! - опустил руку с плеткой. - В шинели запутался, или ветер в паруса дует? - глянул на его лопухи. - Куда несешься?
        - Виноват, ваше высокскародь! - вытянулся солдатик, с перепугу уронив ранец и не смея поднять его.
        Капитан наконец вычислил центр тяжести и нашел точку опоры.
        - Какого ты полка? - поинтересовался Рубанов, весело глядя на ушастого конопатого воина.
        Солдатик от страха аж перестал дышать и в отчаянии оглянулся по сторонам.
        - Дядю высматриваешь? - и вовсе развеселился ротмистр. - Опять полк забыл?
        - Так точно, ваш бродь. Не идет в голову! - кротко ответил несчастный солдатик.
        Рубанову стало его жаль.
        - Ладно! Ступай у дяди спроси, - отпустил маленького пехотинца.
        - Нет больше дяди, - задрожал конопатым лицом новобранец, - убили его сегодня, - подняв ранец, утер рукавом шинели нос.
        - Судьбу не обойдешь! - вздохнул капитан, глядя на загрустившего ротмистра. - Не придумали еще формулу, чтобы вычислить судьбу. А цыганкам-гадалкам и прорицателям я не верю. Жулики все они. Лишь Создателю дано видеть будущее, а не людям!
        - Да вы, батенька, философ, - усмехнулся Рубанов, ловко спрыгивая с коня. - Приехали, слава Богу!
        Медленно и осторожно, нащупывая ногой землю, спустился с облегченно вздохнувшей лошади и капитан, отдал поводья подбежавшему артиллерийскому унтеру.
        - Ну что ж, ротмистр. Давайте прощаться, - стараясь выглядеть веселым, произнес он и полез в карман. - Хотя я и не верю в судьбу, но про вас говорят, что счастливчик, - протянул мятый конверт Рубанову. - Передайте моей матушке, пожалуйста… - хотел еще что-то сказать, но, махнув рукой, повернулся и не спеша пошел в гору, постепенно растворяясь в тумане…
        Потом Рубанов не раз видел во сне спокойно шагавшего к небу русского капитана!

        В четыре часа французская артиллерия, воспользовавшись туманом, почти вплотную выдвинулась к пустым русским окопам и полчаса в упор расстреливала их. Батальон пехоты и половинка эскадрона весело посмеивались, укрывшись за пригорком. Рубанов договорился с пехотным полковником, и гусары на время, помимо своих, вооружились длинными солдатскими ружьями, тысячу раз обругав их за неудобство.
        - Лучше бы у тебя промеж ног такой длины было бы! - прилаживаясь к ружью, высказывал красивый гусар пехотинцу.
        - Эт что б я делал с таким огрызком? - разыгрывая возмущение, отбрехивался солдат, посмеиваясь над гусаром. - Низко не опускай ружжо-то, - скалясь, давал он совет, - а то ствол в землю воткнется, а тебя как раз к хранцузу и забросит! - ловко увернулся служивый от своего собственного приклада. - Ну-ну! Полегше! - грозил кулаком гусару. - А то ща как лошадь пришпорю, узнаешь тогда!
        - По роже-то рязанской схлопочешь - сам тогда узнаешь. Губищи-то, как у маво мерина станут… - беззлобно бурчал гусар.
        Только закончилась артподготовка, как гусары, мчась во весь опор в тумане, палили из ружей и пистолетов в сторону врага, создавая впечатление многочисленной группировки. Расстреляв боезапас, вернулись на исходный рубеж к горе.
        - Не война, а игра какая-то, - протянул гусар ружьё солдату, - бери свою пукалку, авось больше не понадобится.
        Пехотинец, хмуря лоб, внимательно оглядел оружие.
        - А это откель царапина? - неумело корча ужас, вопрошал солдат. - Только стаканом затереть ее можно, меня ж фельдфебель убьет…
        - Не успеет! - устало спрыгнул с коня гусар и мрачно стал вынимать из ножен саблю.
        Солдат мигом исчез в толпе своих товарищей.
        - Самого перешутили! - смеялся над красавцем Рубанов.
        - Не знаю, как там у него в штанах, но язык отрастил длиннющий!  - резко бросил саблю в ножны гусар.
        Французская артиллерия еще с полчаса долбила пустые окопы, а заодно перенесла огонь и на русскую батарею. Капитан со своими подчиненными яростно отстреливался. Тут уже стало не до шуток. Не успели стихнуть французские пушки, как в атаку пошла пехота, а по флангам - конница.
        Только теперь французы поняли, что их обманули. Изрытые ядрами окопы были пусты. В бешенстве пехота бросилась на штурм батареи, чтобы хоть как-то смыть позор. Остатки эскадрона, отстреливаясь через плечо, повели за собой лаву вражеских уланов, чтоб артиллеристам было чуток полегче. Туман рассеялся, и примерно в двух верстах Рубанов увидел построенную в каре немногочисленную русскую пехоту. Солдаты пропустили свою кавалерию и дружным залпом остановили вражескую конницу. Погибших в эскадроне пока было немного.
        - Порядок, господин ротмистр! - радостно доложил Алпатьев.
        Отстреливаясь, четырехугольник пехоты стал отходить к реке. Рубанов вслушивался, но наша батарея больше не била. Сняв кивер, он перекрестился… В это время со стороны реки раздался оглушительный взрыв, и взметнулось пламя.
        «Чего это они там? Бочки с порохом, что ли, взорвались? - увидел он отсветы огня и сразу понял причину взрыва; понял, что его с гусарами, артиллерийского капитана и пехотного полковника кто-то обрек на смерть… «Зачем лгали? Сказали бы сразу, что надо, кто б отказался, а так?.. - скрипел он зубами в бессильной ярости. - Жив буду - дознаюсь!» - сжимал кулаки.
        Часть французской конницы, обойдя каре, понеслась на гусар.
        - Отходим! - приказал Рубанов. «Только вот куда?» - подумал он.
        Отбиваясь от напора превосходящих сил, отстреливаясь, остатки эскадрона вышли к реке. Мост догорал, нещадно дымя и роняя искры и головешки в холодную воду.
        - Что же это, братцы, а? - чуть не плакал Алпатьев. - Зачем обманули?.. Не поверили, думали струсим?! А-а-а! - заорал он, подняв саблю и бросаясь в сторону врага.
        - Прекратите истерику, поручик, - хотел остудить его пыл Рубанов, - вы не… - и тут увидел, как Алпатьев выронил саблю и медленно-медленно никнет к холке коня.
        Конь, почувствовав, что его никто не направляет, остановился, и седок, заваливаясь на сторону, стал сползать на землю. Ослабшие пальцы пытались уцепиться за гриву, но сил в них уже не было… Рубанов смотрел в какой-то растерянности, как белые пальцы, безвольно путаясь в черной гриве, разжались и рука стала сначала тихо, а потом все быстрее съезжать с бархатистой холки… Он не успел подхватить тело… Когда подбежал, путаясь в ножнах и пиная ногой ташку, поручик лежал на спине, бессильно разбросав руки.
        - Алпатъев, друг! - потряс его Рубанов. - Не умирай… не надо…  - Попытался поднять его, но голова на тонкой мальчишеской шее запрокинулась назад. - Ну скажи что-нибудь, Алпатьев? - плача, просил он поручика.
        Озлобленный улан, подняв на дыбы огромного коня, занес уже саблю над склоненной головой русского гусара, но столько печали было в его взгляде и столько горечи в лице, что француз, осадив коня, тихо, шагом, отъехал от прощавшегося с товарищем русского.
        Перекинув поручика поперек седла и ведя под уздцы двух лошадей, Рубанов направился к реке. Он успел заметить, что от его гусар почти никого не осталось и лишь некоторые счастливчики переправлялись на другой, пустынный и безлюдный берег.
        Он успел увидеть, как французские пушки в упор расстреливали картечью русский полк, и ему показалось даже, что увидел старичка полковника, прощально помахавшего ему.
        Вскочив в седло и почему-то не удивившись, что жив, он направил упрямившихся лошадей в воду и не мигая смотрел в какой-то прострации на легкую зыбь перед грудью коня, на брызги белой пены, пока сильный толчок в спину не затуманил сознание и не бросил его в глубокую, бездонную пропасть.

        6

        Барыня Ольга Николаевна, выпив на Святки домашнего вина, приготовленного старой мамкой, поддалась на уговоры сына и решилась-таки перебраться в санях по замерзшей Волге на другой берег, дабы помолиться в ромашовском храме и полюбоваться хоть со стороны на богатую барскую усадьбу. Свою лепту в желание барыни посетить Ромашовку внесла и старая Лукерья, всю неделю перед Святками хвалившая церковную службу, попа и саму ромашовскую церковь.
        - Такая лепота, такая лепота… - подавая ли за столом, угощая ли закусками или вареньем, бормотала она. - Лики святые - строгие, стародавние - так и глядят на тебя со стен. А молитвы батюшка басовито чтет, сам важный такой, волосом черный, пузастый, аж дрожь берет, как в полный голос «Верую!» затянет… Съездий, матушка, непременно съездий. Небось, надоело дома-то сидеть?! Я, старая, и то Агафону велела свозить меня…
        - Маменька, ну давайте съездием?! - ныл барчук. - Или меня с нянькой пустите.
        И вот мать с сыном, поскрипывая снежком, катили на санях морозным солнечным утром по замерзшей реке.
        - Свят, свят, свят… - крестилась барыня, когда сани подпрыгивали на кочке из слежавшегося снега.
        Колея на совесть была накатана рубановскими мужичками, ездившими в Ромашовку к кузнецу и в лабаз за мукой, но ими и коверкана… В Ромашовке, по дедовской еще традиции, которую грех нарушать, они всегда останавливались у кабака - отведать ромашевской водочки… Вот на обратном-то пути и портили наезженную колею, пересекая сердешную поперек, выезжая из нее, при этом иногда даже переворачиваясь.
        - Страсти-то какие, - приговаривала барыня, запахиваясь в старую лисью шубу. - Так и убиться недолго.
        Сын ее, глубоко вдыхая морозный воздух, нетерпеливо вглядывался, щуря глаза от блестевшего на солнце снега, в приближающееся село, огромную барскую усадьбу и каменную церковь с высокой колокольней, спрятавшуюся среди столетних лип. Гнедой рысак сноровисто бежал, покачивая задом и постукивая подковами по снежному насту. От этого равномерного постукивания Ольга Николаевна успокоилась и даже задремала. Очнулась она, когда сани накренились назад и успокаивающий стук копыт прекратился. Теперь гнедой, напрягаясь грудью, тащил сани по круто уходящей вверх дороге. Ольге Николаевне снова стало страшно: «Ну-ка перевернемся…» - вцепилась она в перекладину саней побелевшими пальцами.
        - Агафон!.. - жалобно простонала барыня. - Ради Христа, поосторожнее ехай.
        - Не бойсь, сударыня. Все сделаем в лучшем виде, - ухмылялся тот в бороду и, морща лоб, прикидывал, заглянуть али нет, пока барыня станет молиться, в знаменитый на весь уезд ромашовский кабак.
        «Вчерась водка крепкая была, - хвалили мужики, - и жид не сильно обсчитывал…» «Традицию, конешна, опять же, не след нарушать… Ну там видно будет», - тряхнув головой, решил он, взобравшись на крутой берег и пустив коня рысью.
        Теперь, несмотря на ритмичный стук копыт, барыня не дремала, а во все глаза, как и ее сын, с любопытством оглядывалась вокруг. «Село, конечно, не Рубановке чета, - завистливо вздохнула Ольга Николаевна, - душ за тысячу наберется, это точно…»
        Широкую улицу с крытыми соломой избами разнообразили несколько каменных строений, одно здание даже было двухэтажным. По улице сновала ребятня, норовя прицепиться к саням. У некоторых дворов стояли мужики, но были они гордые и шапку перед барыней не ломали - не велика персона!
        - Максимушка, сынок, гляди не вывались, - беспокоилась Ольга Николаевна, когда тот, наклонившись, разжимал пальцы очередного озорника, вцепившегося в сани.
        Один только Агафон, не обращая внимания на творившуюся круговерть, безразлично смотрел на конский круп, лишь на минуту оживившись и сморщив гармошкой лоб, когда проезжали мимо кабака.
        У длинного ободранного кирпичного здания с обшарпанной вывеской «Лабаз» барыня велела остановиться и, взяв упиравшегося сына за руку, вошла внутрь. Стоявшие у входа двое мужиков в грязных армяках и три крестьянки в овчинных тулупах на этот раз поклонились. Максим, обернувшись, чтобы не видела мать, показал им язык. Единственная агафоновская извилина раскалилась от раздумий - зайти или не зайти?.. Кабак был неподалеку, и Агафон плотоядно разглядывал его заманчивые очертания… На его глазах дверь распахнулась, и с помощью чьей-то ноги в сапоге, на крыльцо вывалился расхристанный мужичонка в лаптях и драной рубахе. Почесав ушибленное место и покричав в закрытую дверь, - что именно, Агафон не расслышал, он промахнулся и шагнул мимо ступеньки… Встав и отряхиваясь от снега, помянул такую-то матушку и, выписывая замысловатые вензеля, напоминавшие императорскую роспись, пошел вдоль улицы, хрипло загорланив: «Ба-р-р-ы-ня! Э-эх!.. Су-у-да-ры-ня-ба-ры-ня! Э-э-х!»
        На этот раз Агафон услышал… и сомнения его отпали: «Конешна, зайтить! И чо это я?..» - перекрестился он.
        Барыня с сыном, выйдя из лабаза и не увидев кучера, отправились в церковь пешком, благо она была рядом. Помолившись, отдали пятиалтынный местному мужику, чтобы загрузил в сани лежавшего на снегу кучера.
        - А что, барина в имении нет? - поинтересовалась помещица.
        - Приехали, матушка. Ден этак пять назад приехали вместе с дочкой, - кряхтя под тяжестью Агафона, ответил мужик.
        - Напился, свинья! - ругалась барыня. - Ну погоди! Ужо приедем домой!.. - многозначительно произнесла она.
        Максим, в отличие от матери, сиял от удовольствия - гнедым-то управлял он. Громко чмокая губами и протяжно выкрикивая: «Н-о-о!», он, гордо подбоченясь, презрительно поглядывал на снующих у саней мальчишек.
        - Маменька, а давайте через имение проедем? - предложил Максим.
        - Авось не укусят! - не слушая ответа, ударил вожжами коня и повернул в сторону барского парка.
        Здесь он оказался не прав. Два огромных волкодава с громким лаем кинулись к саням, когда те проезжали мимо старого флигеля. За флигелем в глубине парка размещались хозяйственные службы.
        «Должно, летом здесь красиво!» - любовалась барыня на пересечение четырех липовых аллей, сходившихся к большому кругу с мраморной статуей крылатого мальчика на гранитном пьедестале в центре.
        - Вот привязались! - перетянул кнутом одну из собак Максим.
        От неожиданности та поперхнулась и закашлялась, уткнув морду в снег и пуская слюну с длинного красного языка.
        Второй волкодав сразу вспомнил об одном важном деле, подбежал к постаменту и поднял лапу…
        - Маменька! - захлебнулся смехом барчук, показывая кнутовищем на подмоченный у памятника снег. - Барин мимо пойдет, подумает, что это мальчик Венус насикал!..
        Ольге Николаевне неожиданно стало грустно. «Как красив этот белый дом с нарядными колоннами, - подумала она. - И главное, всё на месте! Ни одна не отвалилась… Ах, какая прелестная беседка над откосом Волги, живут же люди!»
        - Максим, не говори глупости! - одернула в сердцах сына. «Совсем мальчишка от рук отбился: Венус, видите ли, насикал… - тьфу! Вдруг нас в дом пригласили бы? - размечталась она. - Да что я там в таком виде делать буду?! - поглядела на себя и на линяющий заячий тулупчик сына. - Они из Петербурга… Там театры посещали, балы». - со злобой пнула чего-то залопотавшего во сне Агафона.
        От барского дома к ним навстречу, красиво выгибая спины, неслись несколько борзых. Почувствовав поддержку коллег, зажиревшие волкодавы несколько раз негромко гавкнули для настройки голоса, а затем, от души подвывая, влились в толпу борзых, которые брезгливо отстранились от этих вшивых неучей, словно господа от холопов. Максим опять покатился от хохота. «Не к добру развеселился!» - недовольно покосилась на сына мать и подняла глаза на вышедшего из барского дома лакея, свистом подзывавшего собак. Загнав их в дом, слуга стал махать руками.
        - Будто нас, что ли, зовут? - вспыхнула Ольга Николаевна от мысли, что вдруг барин велел пригласить их в гости. - Святки все-таки.
        - Маменька, нас приглашают! - подтвердил ее мысли сын и опять чему-то рассмеялся.
        - Отчего ты, как дурачок, душа моя, все время хохочешь? - рассердилась она.
        Максим обидчиво поджал губы.
        - Веди себя в доме как следует, - поучала его Ольга Николаевна, - поклонись когда надо, вежливое слово скажи, а не как этот олух, - кивнула на бесчувственного кучера. «Срам-то какой, Господи! И зачем здесь поехали?.. Все любопытство мое, вот грех-то великий, - вздыхала она. - Ежели день закончится благополучно, свечу поставлю… дорогую, восковую», - повернувшись в сторону церкви, пообещала барыня.
        Сани остановились рядом с очищенными от снега гранитными ступенями. По краям вход украшали две мраморные резные чаши, наполненные чистым снегом. Максим даже рот открыл от такого великолепия и заскользил ногами, чуть не упав на широких ступенях лестницы. За тяжелой дубовой дверью с медной, блестевшей на солнце ручкой их ждал седой огромный камердинер в напудренном парике. Поймав его строгий взгляд, Максим оробел. Мать, больно сжав его ладонь, тряхнула за руку.
        - Веди себя достойно, - прошептала одними губами и тут же улыбнулась камердинеру.
        Впустив их в дом, тот запер дверь и принял верхнюю одежду, брезгливо сморщившись, когда от него отвернулись. Не успела Ольга Николаевна расправить простенькое платье и причесать гребнем волосы, как услышала шаги и, подняв глаза, увидела спускавшегося по лестнице генерала в зеленом мундире с золотым шитьем на вороте и с крестом ордена Владимира 2-й степени на груди.
        - Неужели ближайшая соседка?! - напустив радость на лицо, воскликнул он, расставив приветственно руки в стороны.
        «Высок, красив и импозантен!» - отметила Ольга Николаевна краем сознания, смущаясь своего вида и одновременно счастливо удивляясь неожиданному приглашению.
        - Поклонись! Поклонись генералу, - легонько толкнула с любопытством глазевшего по сторонам сына.
        - Окажите любезность, - радушно улыбался хозяин, - удостойте вниманием и откушайте хлеба-соли со своим соседом… - Подойдя ближе, он учтиво склонил голову и поцеловал руку гостье. - Такие нимфы в этом медвежьем углу… Очень рад! Я, право, думал, что умру здесь от скуки, - еще раз приложился к понравившейся ручке и, отступив в сторону, пригласил гостей наверх, в апартаменты. - Я сам провожу! - отослал камердинера и тоже иронично улыбнулся, окинув взглядом приезжих, но тут же глаза его замаслились, оценив крепкий стан барыни, ее полные груди и белую шею. «Не дурна, - подумал он, - даже очень не дурна!..»
        Несмотря на солнечный день, лестницу освещали оплывшие от движения воздуха и долгого горения свечи. Хозяин провел гостей через два зала, отделанных ампирной росписью и лепниной. Один зал был обставлен мебелью в стиле Людовика Четырнадцатого, украшенной золоченым орнаментом; другой - гнутой мебелью, обитой кретоном. Генерал вел их не спеша и наслаждался восторгом, так оживившим лицо гостьи. «Какие красотки попадаются в провинции…» - любовался полными нежными губами и вспыхивавшими от вида понравившейся фрески или картины глазами женщины.
        Прошли розовую гостиную с крашеной мебелью прошлого века. Ольга Николаевна засмотрелась на изящную роспись стен и глубоко вздохнула, глядя на панно с розовыми, будто живыми цветами.
        - Кажется, что только вчера сорвали, - обернувшись к хозяину, несмело улыбнулась ему.
        «Мила, определенно мила», - тщеславно улыбнулся в ответ, но гостья уже восторгалась следующей комнатой.
        Максиму понравились фрески с изображением батальных сцен и оружие на стене - сабли, пистоли, секиры и луки.
        - Молодой господин любит оружие! - заметил хозяин. - Весьма похвально, - щелкнул он пальцами, и из-за портьеры неслышно возник, тот же седой камердинер. - Проводи барина в детскую, - указал на Максима. - Будущему офицеру следует приучаться к обществу дам, - галантно взял под руку раскрасневшуюся помещицу, будто случайно задев локтем ее грудь. «Б-а-а! Ну очень… очень хороша!» - Вспушил свободной рукой бакенбарды и сколь возможно подобрал живот.
        - Буду вам признателен, ежели не побрезгуете откушать чем богаты… И никаких возражений! - упредил что-то собравшуюся произнести женщину.
        «Очень представителен и, должно быть, добр и порядочен… Как можно отказываться от приглашения?» - рассуждала она, краем глаза рассматривая кавалера. Грудь ее вздымалась от окружающей роскоши и близости столь благородного мужчины, к тому же генерала.
        Пропуская даму в столовую, он обхватил ее за талию и почувствовал нежный трепет под своей рукой.
        - Мадам! Поздравляю вас с прошедшим Рождеством и наступающим Новым годом! - произнес тост генерал. - И за знакомство!..
        Ольга Николаевна была очарована. - «Вот это стол и сервировка!  - обводила взглядом роскошную столовую, дворецкого с завернутой в салфетку бутылкой шампанского и от волнения часто облизывала уголки рта: - Как хорошо, что Бог направил нас мимо имения…»
        - У вас прекрасный дом, генерал! - подняв бокал с шампанским, в свою очередь произнесла она. - Пью за дом и за хозяина…
        Где-то в соседней комнате играли на клавикордах, А рядом неслышно ступали вышколенные официанты, меняя приборы и разливая вино.
        - Как вы узнали, генерал, что мы ваши соседи? - отбросив робость, после шампанского поинтересовалась она.
        Довольная с хитрецой улыбка расплылась по лицу хозяина.
        - Что вы всё генерал да генерал! Меня зовут Владимир Платонович Ромашов… Именно хочу сказать вам, - продолжил он после небольшой паузы, по-прежнему хитро улыбаясь, - что знаю даже ваше имя… Засмотревшись на вопросительно поднятую бровь и ямочки на щеках гостьи, он неловко опрокинул фужер, злобно обругал официанта, но тут же успокоился.
        - Волшебное имя Ольга ни о чем вам не говорит? - принял от лакея бокал с шампанским. - Красивое имя должно принадлежать красивой женщине! - многозначительно произнес он, разглядывая сквозь наполненный бокал соседку.
        - Вы дерзки, генерал, - покраснела от комплимента гостья, и кончик языка, как у змейки, быстро ударил по губам и скрылся.
        - Владимир Платонович! - поправил он и, учтиво отодвинув кресло, повел даму в соседний зал, где звучала музыка. - Вы бы знали, как надоела уездная знать во главе с предводителем, - томно говорил он, заглядывая сверху в глубокое декольте, - эти каждодневные визиты, дабы засвидетельствовать почтение… Мы ведь живем вдвоем с дочкой, хозяйки нет, - многозначительно глянул на Ольгу Николаевну. - Тяжело одному, без матери, дочь растить, - вздохнул, усаживая гостью на диван и присаживаясь рядом.

        Камердинер довел Максима до резной крашеной двери и постучал в нее согнутым толстым пальцем. «Это и есть детская», - сообразил мальчик, прячась за спину дородного слуги, который, опустив руки по швам и почтительно согнув спину, стоял у входа. Через секунду в комнате послышался визгливый собачий лай, и Максим услышал: «Войдите!», произнесенное приятным девичьим голосом.
        «Черт-дьявол! - вспыхнул он. - Еще не хватало с девчонками возиться, и кругом эти дурацкие собаки…»
        Камердинер открыл дверь.
        - Сударыня, - угодливо произнес он, по возможности стараясь смягчить свой густой голос, - папенька изволили прислать вам гостя!
        Максим вступил в комнату, и тотчас на него яростно бросился маленький шпиц. «Ногой, что ли, пнуть?!» - подумал он, услышав знакомый уже голосок: - Зи-зи! На место! Нельзя!.. Но шпиц вдохновенно захлебывался лаем, вертясь у ног Максима. Дверь за спиной захлопнулась. «Дернул меня черт сюда приехать! - злился он. - Ежели хорошенько эту собачонку поддеть, до того дивана точно долетит».
        - Зизишка! - топнула ногой девочка, и тут Максим разглядел ее: белокурая, тоненькая и гибкая в талии, она капризно поджала губки, и струсивший шпиц, поняв, что зарвался, нырнул под диван.
        Огромными, с поволокой, зелеными глазищами, в которых, несмотря на возраст, уже светилось женское кокетство и очарование, она посмотрела на вошедшего и отвернулась, ничего не сказав, а затем села на диван, аккуратно расправив голубое изящное платьице в кружевах и воланах. Ее детские ножки не доставали до пола, и она болтала ими в воздухе. Шпиц, высунув мордочку, подхалимски лизнул ей щиколотку и тут же, радостно вертя хвостом, оказался на коленях у хозяйки. Девочка, поглаживая пушистую собачью спинку, молча глядела на вошедшего, на его сапоги и бедную одежду. Глаза ее, казалось, недоуменно вопрошали: и чего это папеньке пришло в голову послать к ней этого нищего мальчишку? Шпиц, в свою очередь, тоже укоризненно разглядывал постороннего, словно прочел давешние его мысли. Максим мялся у двери, не зная, куда деть свои руки, и беспрестанно одергивал куртку, застегивал и расстегивал пуговицы, наконец, спрятал их за спину. «Вредная, видать, мадамка! - сделал глубокомысленный вывод. - Вся в свою собачонку…» Шпиц оскалил зубы, будто и на самом деле читал мысли.
        «Черт-дьявол! Где мы, Рубановы, не пропадали… Чего это я перед девчонкой дрожу?» - подошел он к мягкому стулу с изогнутой спинкой и независимо уселся на него. Девочка, тиская свою дурацкую собачонку, упрямо молчала. Максим побарабанил пальцами по коленям и сложил руки на груди, уставившись в стену.
        - Фи! - первая не выдержала хозяйка. - Сели без приглашения, да еще и молчите, словно деревянный… Правда, Зизишка?
        Шпиц высунул язычок, мысленно подписываясь под каждым словом хозяйки, и уставился на незваного гостя желтыми мрачными глазками. «Если куснуть, небось заорет» - словно говорили они.
        - Г-м-м! - прочистил горло Максим.
        Шпиц в ответ зарычал.
        - Рубанов! - представился он. Немножко подумал - и добавил: - С того берега!
        Неожиданно девочка прыснула, зажав рот ладонью, попыталась сдержаться, но у нее явно ничего не получилось, и она принялась хохотать. Шпиц, пошевелив ушами, на всякий случай убрался под диван. «Чего, интересно, я сказал смешного?» - недоумевал Максим.
        Отсмеявшись, девочка вытерла белоснежным батистовым платочком свои чудесные глаза и спрятала его за рукав платья.
        - А как вас зовут, Рубанов с того берега? - поинтересовалась она, стряхнув что-то видимое только ей с подола платья.
        «Язвит еще!» - Максим! - произнес он, нахмурившись. «Говорила мне нянька, что много смеяться не к добру… не верил! А ведь так и есть».
        - Эта маленькая деревушка напротив - ваше поместье? - расправила девочка платье и поудобнее уселась, поджав ноги.
        Максим уже было собрался нагрубить и уйти, но ее совсем не детские глаза заворожили его и пригвоздили к стулу. Руки опять стали лишними.
        - В церковь с матушкой приехали, - неожиданно для себя заговорил он, - а кучер наш, Агафон, напился, как свинья, а я стал управлять и приехал сюда, вот…
        Девочка, покраснев лицом, старалась справиться с душившим ее смехом. Но совладала и серьезно спросила:
        - А где ваша матушка? Агафона стережет?..
        На этот раз даже ее прелестные глаза не смогли сдержать закипающий гнев, и Максим вскочил на ноги. Шпиц пулей вылетел из-под дивана и встал напротив, тоже наливаясь гневом и прикидывая, как ловчее броситься на врага.
        Девочка поняла, что сказала лишнее, и гувернантка фрау Минцель ее бы не похвалила. Будто не заметив состояния Максима и не меняя позы, нежно улыбнувшись, она произнесла:
        - А я - Мари, папенька зовет меня просто Машенькой, - улыбнулась одними глазами и пригласила: - Садитесь рядом, здесь вам будет удобнее.
        Расстроенный шпиц, клацая зубами, залез под диван, оставив снаружи задние лапки, чтобы не забывали о его присутствии.
        Волна гнева ушла куда-то к потолку и там растворилась, растаяла, будто ее и не было. Дрожа ногами, Максим подошел и сел рядом с девочкой. На него пахнуло чем-то тонким и приятным. «От матери когда-то давно пахло точно так же», - вспомнил он.
        Шпиц горестно заворчал.
        - Молчи, Зизишка! - прикрикнула Мари. - А у меня нет мамы! Даже не помню ее…
        «Бедненькая!» - пожалел Максим, разглядывая ее лицо, губы и барахтаясь в зеленых колодцах глаз…
        - Вы не слушаете меня! - возмутилась девочка.
        - Нет, что вы, сударыня! - важно произнес он, вспомнив, как обращался к ней лакей.
        Несносная девчонка опять прыснула смехом.
        - Моя нянька говорит, что много смеяться к слезам! - обиделся Максим, и тут они расхохотались вместе.
        - Вы такой забавный! - сквозь смех произнесла она.
        «Хорошо это или плохо, что забавный? - раздумывал он. - Раз смеется, наверное, хорошо!»
        Шпиц, не выдержав одиночества, запрыгнул на диван и сел между ними, ревниво поглядывая на хозяйку.
        - Мы так веселились на Рождество! - между тем рассказывала девочка. - Приехали гости, надарили столько подарков… Ряженые дворовые пели песни и поздравляли, а какая была парадная обедня, жалко, вы не видели, - глаза ее сощурились от приятных воспоминаний, и Максим снова залюбовался ими, а она, забывшись, все говорила: - На следующий день во дворе перед домом крестьяне водили хороводы, плясали, играли в игры, а мы с папенькой веселились и бросали им деньги, впереди ведь еще Новый год… Вот славно-то! - захлопала она в ладоши от избытка чувств, превратившись в маленькую девочку, какой и была на самом деле.
        «Года на два или три моложе меня», - определил Максим.
        - А на Новый год непременно стану гадать, - захлебывалась словами Мари, выплескивая свои мысли и эмоции, рассказывая уже не гостю, а себе. - Я умею, правда-правда. И по зеркалу, и по воску, и других гаданий много знаю.
        - А на кого хотите гадать? На жениха?!
        - Фу! Вот еще! На жениха… нужен он мне. - А глаза ее так и сияли.
        «Ясно, на жениха!» - с каким-то неизвестным доселе чувством то ли досады, то ли ревности подумал Максим, и зависть прокралась в его сердце и сжала его. Зависть к будущему богатому красавцу, который поведет под венец девушку с белокурыми душистыми волосами и прекрасными зелеными глазами. Сам не зная отчего, он расстроился: «Тьфу, ты! Лезет же дурь в башку».
        Стук в дверь и противный голос камердинера прервал рассказ Мари, гладкий чистый лоб ее недовольно нахмурился.
        - Кто там еще? - другим, капризным голосом произнесла она и сразу стала какой-то отстраненной, далекой и чужой.
        - За мной, наверное, пришли, - предположил Максим.
        - Наверное, - подбежала к столу, открыла небольшой ларчик и что-то достала оттуда. - А это мой святочный подарок. - Встав на цыпочки, надела ему на шею тонкую золотую цепочку с маленьким золотым крестиком.
        Максим зарделся от счастья, когда тонкие руки обхватили шею и он уловил запах волос и весь ее детский запах чистоты и свежести.
        - Мари, - строго произнесла вошедшая вслед за камердинером немка, поднося к глазу лорнет. - Фрейлейн Мари, так не следовайт вести себя…
        - А мне нечего подарить тебе, - не слушая гувернантку, расстроено произнес Максим. - Только вот это!.. - Наклонившись к девочке, он неловко дотронулся губами до ее щеки, ощутив душистую нежность кожи, и увидел совсем рядом широко распахнутые, удивленные глаза.
        - Ви что делайт?! - взвизгнула немка, с ненавистью глядя на Максима. - Убирайтесь вон! А ви есть взрослый девушка, - сбавила она тон, обращаясь к своей воспитаннице.
        Камердинер, грубо схватив Максима за руку, потащил к двери. На секунду он обернулся и увидел потрясенные глаза и хрупкую фигурку Мари, безмолвно прижавшей ладонь к щеке, к тому месту, где он поцеловал…

        Полозья саней поскрипывали по снегу. Проспавшийся Агафон, виновато покряхтывая, нашел какую-то одному ему известную точку на лошадином крупе и не сводил с нее глаз. Барыня, поругав для приличия сына, думала о генерале, с удовольствием вспоминая, что он не рассердился, а лишь рассмеялся, когда фрау Минцель пришла жаловаться на поведение Максима: «Из мальчишки получится настоящий гусар!» - ответил он ей. «Какой все-таки душка Владимир Платонович! Кажется, он влюбился в меня, поэтому и сына не стал ругать, - млела Ольга Николаевна, любуясь на белую равнину занесенной снегом реки. - Отказываться от приглашения не стоит, непременно поеду в Ромашовку на Новый год… И как откажешься, коли приняла святочные подарки? - Потрогала сверток с туфлями и платьем. - Вот славно бы было, ежели Максимка на его дочке женился, но это несбыточно, конечно, - мечтала она. - Но какой дом! Какое поместье!.. Ах, если бы…»
        - Максимушка, душа моя! Тебе понравилась Машенька?
        В наступившей темноте она не могла заметить, как покраснел ее сын и с какой нежностью погладил маленький золотой крестик. Он сделал вид, что не расслышал, и мечтательно глядел в горние выси, на голубые точечки звезд, вспоминая глубокие как небо глаза и вновь переживая последние минуты их встречи.

        Ольга Николаевна, поставив два четырехсвечных канделябра перед зеркалом в спальне, сняла рубашку и разглядывала себя. «Полновата, конечно. - Щурила глаза. - Но и он не юноша. Ноги стройные… - Подняла попеременно то одну, то другую. - Бедра тяжеловаты, но в его годы мужчинам нравятся именно такие… - Повернулась перед зеркалом, стараясь увидеть себя со спины. - Ягодицы так и вздрагивают, очень хороши. Талия тоже есть, хоть и не как у девчонки. Но зато груди… - Подняла их руками - крепкие и большие! То-то он всё локтем их задевал… Волосы тоже хороши. Густые! Везде еще хороша…»
        - Акулька! Спать завалилась, лентяйка? Тащи еще одно зеркало… Гадать стану!
        «Совсем сбрендила на старости лет!» - пошла за зеркалом сонная девка.
        Максим лежал с открытыми глазами и опять вдыхал запах чистоты и свежести, мысленно ласкал пальцами ее волосы и в который уже раз представлял ее зеленые глаза… Сердце его счастливо сжималось. Он поцеловал золотой крестик, повернулся на бок и закрыл глаза, слушая, как холодный ветер стучит по крыше и что-то катает, как неприкаянно хлопает где-то недалеко от его комнаты оторванная ставня, а в печи уютно гудит домовой…
        «Забавный мальчик, - вспоминала, лежа в постели, Мари. - И чего так разозлилась фрау Минцель? Подумаешь, поцеловал в щеку, - хихикнула она, неожиданно для себя покраснев… - Вот дурачок! Симпатичный, только слишком белобрысый. Отчего у него волос не темный? Ему бы больше пошло… Самое в нем лучшее - это родинка в углу рта. Вот она его украшает. И небольшие ямочки на щеках, когда улыбается… А так - обыкновенный мальчишка. Да одет ко всему очень просто…» - засыпая, думала она.
        «Оказывается, эта опускающаяся помещица - жена моего врага Рубанова. Полагал, что просто носят одну фамилию. Не думал, что, вступив в наследство, окажусь соседом этого ротмистра. И сынок весь в него… Такой же негодяй! Ну ничего… - зевнул генерал, - коли он жив, преподам еще один урок!» - Любовно погладил эмалевый крест Владимира 2-й степени.
        Агафон, засыпая, вспоминал ромашовский кабак: «Хороша водка! Но барыня обещала завтра самолично выдрать на конюшне. - Почесал волосатую задницу. - Ежели сама, то это еще ничего, а вот коли прикажет Данилке… - Заскрежетал он зубами. - Ежели Данилке… то этот стервец шкуру с меня спустит… А может, и сама… - Повернулся к стенке. - А вот ежели бы велела мне Данилку выпороть… - проваливаясь в сон, мечтал он, - то я бы всыпал ему сполна! Вот еще стервец нашелся. Злодей!..»

        Вечером в последний день 1805 года, трезвый как стеклышко, Агафон вез барыню в Ромашовку на встречу Нового года. В сани он запряг тройку да навешал бубенцов на дугу, чтобы повеселить барыню. Порки кучер счастливо избежал, но с Данилой, так, на всякий случай, начал здороваться.
        Ольга Николаевна сидела прямо, чтобы не измять новое платье.
        Перед самой Ромашовкой туча закрыла свежий молодой месяц, и пошел крупный пушистый снег. Ветер стих. Деревенские улицы обезлюдели, но сквозь маленькие оконца в избах блестел тусклый свет лучин. «Тоже Новый год встречают», - подумала Ольга Николаевна о крестьянах. У парадного крыльца уже стояло несколько экипажей. «Господи! Страшно-то как!» - перекрестилась она, осторожно вылезая из саней.
        - Смотри у меня! - погрозила тяжело вздохнувшему кучеру и пошла в дом.
        Дверь ей растворил лакей с такими же, как у генерала, пушистыми бакенбардами на пухлой глупой роже.
        - Сударыня! - в ту же минуту подошел к ней хозяин, будто специально стоял за дверью и ждал ее визита.
        Он долго не отрывался губами от протянутой руки. Был он в полной генеральской форме и с орденом на груди.
        «Великолепный мужчина!» - подумала барыня.
        - Диана! - оторвался наконец от ручки Владимир Платонович. - Богиня Диана… «Тем приятнее будет отомстить ее мужу», - подумал он, с удовольствием разглядывая женщину с головы до ног. - Вам очень идет это платье, сударыня! - чуть склонил в поклоне голову.
        - Спасибо за комплимент, Владимир Платонович, и за подарок. - Плавным движением поправила волосы перед зеркалом. «Действительно - хороша!» - оценила себя.
        Взяв под руку, генерал проводил ее в ярко освещенную и наполненную людьми залу. Из гостей она сразу узнала уездного предводителя и его жену. Рядом с ними стояли несколько дам в разноцветных платьях с жемчугами на открытых шеях. Мужья их толпились чуть в стороне, о чем-то увлеченно беседуя. Ромашов начал представлять Ольгу Николаевну присутствующим. Она опускала глаза, сдерживая дыхание, но грудь ее вздымалась от волнения - ей казалось, что все указывают на нее пальцами и сплетничают. «Да что это я, право, как девчонка какая? - укорила себя Ольга Николаевна. - Не сама же пришла, а по приглашению… И одета не хуже других, и фигурой Бог не обидел», - распрямила она спину и гордо повела плечами.
        Гости начали будто случайно подтягиваться к накрытому столу.
        - Я на минуточку, - извинился генерал, оставляя ее на попечение супруги уездного предводителя, командовавшей и здесь. Плоскую грудь ее украшало колье из бриллиантов, и красная роза застряла в черных волосах.
        «Не по чину ворует!.. - подумала Ольга Николаевна о ее муже и колье. - Вульгарно!» - оценила розу.
        «Плебейка!» - улыбнулась ей предводительница.
        - Прошу за стол, господа! - пригласил гостей генерал, надумав посадить Ольгу Николаевну рядом с собой, но его опередил полковник-гусар, бывший тоже без дамы. Щелкнув шпорами и расправив усы, он взял под руку растерявшуюся Рубанову и устроил ее в середине стола, примостившись рядом.
        - Следую из отпуска в полк, - доложил он, - и, узнав, что Ромашов в своем поместье, сделал крюк и завернул к нему на огонек… И как видите, не напрасно! - галантно поцеловал ей руку.
        Вспыхнув, Ольга Николаевна глянула в сторону генерала. Сердито хмурясь и играя желваками, он глядел на полковника, как вахмистр на нерадивого новобранца.
        «Неужели влюбился в меня? - сомлела она. - Но немножко ревности не повредит…»
        - Не имею удовольствия быть с вами знаком… - разглагольствовал между тем полковник.
        - …Но стремились к этому всю жизнь!.. - неожиданно закончила за него фразу Ольга Николаевна и, покраснев, удивилась своей смелости.
        Гусар на секунду пришел в замешательство, затем заржал, как жеребец, учуявший кобылу.
        - Мой муж тоже гусар - ротмистр Рубанов! Может, слышали о таком?
        - Аким? Это ваш муж?.. Вот так сюрприз… - воспользовавшись случаем, поцеловал ее руку. - Как же, не слышал? Кто ж из гусар не знает Рубанова?! - Полковник даже захлебнулся от переполнявших его чувств и, не зная, как выразить свою радость, что сидит с женой знаменитого бретера и бабника, еще раз поцеловал ее руку.
        Генерал, глядя на них, скрипел зубами и пытался испепелить усатого ловеласа грозным взглядом.
        - Прекрасный офицер, скромный и воспитанный! - Не обращал на него внимания полковник, поднимая бокал с шампанским. - За вашего мужа! За гусаров! И за их жен! - Опрокинул в себя содержимое и, будто спутавшись, стал наливать водку. После каждого выпитого бокала он с чувством извинялся. Начав с шампанского и водки, отведал вина, настойки, наливки… и закончил опять водкой. «Коли женщина оказалась женой брата-гусара, которого к тому же здесь нет, она вне посягательств», - решил он, уничтожая напитки и рассказывая о походе в Австрию. Понимать его становилось все труднее и труднее. - Тогда мы подошли к цветущей деревне, извините, и я приказал остановиться на постой, извините.
        «У него такая жажда! - дивилась Ольга Николаевна, заботясь, чтоб сосед не облил новое платье. - Словно походом шел не в Австрии, а в знойной пустыне…»
        Вскоре весь рассказ состоял из сплошных «извините».
        Маленький домашний оркестр из крепостных настроил инструменты и заиграл вальс.
        - Р-р-разрешите! - попытался оторваться от стула полковник. - Извините, п-п-ригласить на танец, извините.
        «Слава Богу, тщетно!» - облегченно вздохнула Ольга Николаевна, глядя на его безуспешные попытки.
        - Простите, мой друг! - услышала над головой радостно-ироничный голос Ромашова. - Прошу вас, сударыня, - поклонился он, -на тур вальса.
        - С удовольствием! - протянула ему руку, легко вставая.
        «Прибили, что ли, ко мне этот чертов стул, извините!» - услышала она, уходя танцевать.
        «Когда-то давно, может, это было в другой жизни, я любила танцевать…» - кружилась по зале Ольга Николаевна.
        «Она прекрасно танцует!» - удивлялся генерал. - Вы гибки, очаровательны и с чувством ритма, - поцеловал ее в шею.
        Ольга Николаевна не возмутилась. Все было допустимо в эту чудесную новогоднюю ночь. Голова ее приятно кружилась, огни свечей мелькали перед глазами. Окружающие казались добросердечными и ласковыми людьми, любующимися ее фигурой, платьем и изяществом танца.
        - С таким кавалером, как вы, Владимир Платонович, невозможно быть иной… - расплющила грудь о его мундир.
        В полночь в залу с шумом ворвались ряженые дворовые - черти, лешие, медведи, ведьмы - и стали дурачиться под смех гостей. Очумелый полковник увидел перед собой огромного медведя, раскачивающегося из сторона в сторону. «Где мой пистолет?» - стал он обшаривать карманы. Медведь правильно понял его жесты и уковылял подальше, на другой конец залы, а леший подумал, что будут давать деньги… им был как раз лакей с пушистыми, как у генерала, бакенбардами на пухлой глупой роже. По ней-то он и получил пустой бутылкой из-под шампанского.
        Когда лешего унесли, довольные гости, надев шинели и шубки, направились в парк любоваться иллюминацией. Блики разноцветных огней отражались на счастливом лице Ольги Николаевны. Генерал стоял рядом, держа ее под руку. Предводительница, давно потерявшая свою розу, толкала локтем осоловелого мужа и указывала глазами на них.
        Под утро гости стали разъезжаться, а кто был не в силах, как гусарский полковник, давно спали по комнатам. Ольгу Николаевну Ромашов, конечно, не отпустил: «Куда в такую темень?». Вдвоем они сидели на диване в розовой гостиной и смеялись, вспоминая забавные случаи сегодняшней ночи. Бутылка с шампанским и два бокала стояли на столе.
        - За прелестную соседку! - произнес тост генерал.
        Голова у Ольги Николаевны приятно кружилась. Кружились расписные стены, мебель и мягкий диван, на котором так хорошо и уютно сидеть, кружился весь дом, кружился весь мир.
        Прикрыв глаза, чтобы остановить этот круговорот, она почувствовала на своем плече тяжелую мужскую руку, но уже не было сил сопротивляться. С плеча рука опустилась на грудь и сдавила ее, другая тем временем расстегивала крючки и пуговицы платья… Жесткие губы властно искали ее рот, а потом, вслед за руками, опустились ниже, нашли крупный сосок и стали ласкать его. Зубы покусывали мягкую нежную плоть. Сердце трепетало и кружилось где-то вне ее, вместе с комнатой, вместе с домом, вместе со всей землей…
        «Зачем это я?» - Пыталась открыть глаза и освободиться от чужих властных рук и губ, но сознание не могло пробудиться и было так хорошо и приятно, как много-много лет назад в дни промелькнувшей юности и первой любви…
        Ах, как она тогда любила его!..
        Руки между тем, требовательно лаская, сдернули платье и, приподняв, мягко уложили ее на диван. Теплая тяжесть давила на грудь и бедра, волнуя дыхание и еще сильнее кружа голову… Сдавленно застонав, она почувствовала грубую силу, входящую в нее, и волны наслаждения сотрясли тело.
        Когда она открыла глаза, ей показалось, что живые розовые цветы осыпались с панно на ее тело и завяли…

        Под самое Крещение нянька Лукерья, потеплее одевшись, велела собираться Акульке и Максиму.
        - Да корзины захватите али еще што! - крестилась она на образа.
        - А зачем, бабушка? - поинтересовался Максим.
        - За снегом пойдем!
        Акулька, вытаращив глаза, выронила валенок. «То барыня зеркало требует, теперь вот и бабушка свихнулась!» - грустно подумала она. Хихикнув, Максим переспросил Лукерью, думая, что ослышался,
        - Снег со стогов собирать станем… - бурчала та, выискивая корзину.
        - Да зачем он нам? - недоумевал Максим. - Да еще по стогам лазить? Во дворе, что ли, его мало…
        Акулька улыбалась, закатив глаза к потолку. Данила, видимо, подслушивавший, появился в дверях и тоже вопросительно уставился на бабку. Девка сразу преобразилась: глупо засмеялась неизвестно чему и стала прихорашиваться. Вздохнув и поджав губы, нянька разъяснила:
        - Снег, собранный в крещенский вечер, - целебен! Особливо взятый со стогов…
        - Угу! - кивнул Данила, исчезая за дверью.
        - Недуги всякие лечить им можно: головокружение, судороги, в ногах онемение, - произнесла старая нянька. - Ноги-то у меня болят…
        Максим оживился - все развлечение. От снега шел ровный тусклый свет. Огромная круглая луна проглядывала сквозь корявые голые ветви акаций - словно запуталась в них.
        - Бр-р-р! - поежился Максим. Лазить по снегу тут же расхотелось. Вдали послышался перезвон колокольцев. «Матушка едет!» - обрадовался он. - Меня больше не берет, все одна да одна», - обидчиво всматривался в даль.

        На Крещение Бог услышал его жалобы…
        Утром, щурясь от солнца и аппетитно вдыхая свежий морозный воздух, Максим катил в Ромашовку. Он блаженствовал, слушая скрип полозьев, перестук, копыт и звон бубенцов. Старая Лукерья ласково улыбалась ему, зябко кутая ноги в медвежью полость. - «Слава тебе Господи! - мысленно молилась она. - Хоть мальчонку порадует, а то совсем об дитяти забыла… - недовольно покосилась в сторону своей воспитанницы. - Ишь дремлет! Не выспалась, видать, гуленая, и чего Акульку не взяла? Как девка просилась на водосвятие!»
        Ольга Николаевна, утомленно откинувшись и томно прикрыв глаза, думала о чем-то своем. Дорога стала ей привычна - страха и интереса больше не вызывала.
        - Вон Иордан! - оживилась старая нянька, левой рукой показывая на широкую прорубь и мелко крестясь правой. - Слава тебе Господи, еще до одного Крещения дожила…
        Трое мужиков чем-то занимались у самого края лунки, не обратив на сани внимания.
        Агафон жестко потер голову под треухом и жадно поглядел на ледяную воду, покатав вязкую слюну в пересохшем горле. - «Вчера с Данилкой че-то бурно закончили святочное веселье, нынче утром чуть лошадь задом наперед не запряг», - хмыкнул он и тут же схватился за гудящую башку. Медленно поднявшись по склону, он сделал попытку рявкнуть на лошадей и взмахнуть кнутом, чтоб бодро, как и подобает рубановским, пронестись по Ромашовке, но голова предательски закружилась, и он чуть не вывалился из саней. Больше таких попыток кучер не предпринимал и, съежившись, задумчиво глядел на круп коня, по ошибке остановив его у кабака, а не у церкви.
        Будто пружина подбросила Максима, когда в толпе крестьян увидел Кешку, деда Изота и всех его домочадцев.
        - Сынок, куда ты? - попыталась остановить Максима Ольга Николаевна, но он даже не услышал ее.
        Нянька укоризненно поглядела с саней, как ее любимец пробуравил толпу и кинулся к Кешке. В ту же минуту, прижав икону к круглому животу, появился батюшка, сморщился от солнца и огласил округу мощным чихом, вызвав смех прихожан и пожелания здравия.
        «Крестный ход чевой-то затянулся, - подумала Лукерья, решив опереться на руку Агафона, но он уже исчез. - Вот нехристь, - вздохнула она, - поди в кабаке сатанинском богохульствует, ирод! - Ольги Николаевны рядом тоже не оказалось. - Куда все сегодня деются? Кабы и лошади не пропали!» - перекрестилась старушка, медленно семеня за черноволосым басовитым дьяконом.

        После праздников мать целеустремленно начала заниматься с Максимом французским.
        - С кем я тут буду по ихнему разговаривать? - злился он, но язык учил.
        Чернавский дьячок так же рьяно преподавал ему счет, письмо и «гишторию». Голова Максима трещала от половцев, печенегов и русских князей. Хромой дьячок вдохновенно рассказывал о древних руссах, которые воюют и одерживают победы. От него узнал Максим об усобицах, ослаблявших Русь. - Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, деля себе добычу… - читал дьячок. - Из-за этого-то пришедшие из восточных стран безбожные татары с царем Батыем покоряли один за другим города русские… и Рязань, и Владимир, и Суздаль.
        И замирало сердце Максима, когда слушал он о смелых защитниках Козельска, о подвигах рязанца Евпатия Коловрата и о князе Новгородском Александре Невском.
        И сжималось сердце мальчика, когда дрожащим голосом читал дьячок обращение князя Московского Дмитрия Ивановича накануне Куликовской битвы: «Любезные друзья и братья! Ведайте, что я пришел сюда, дабы Русскую землю от пленения и разорения избавить или голову свою за всех положить. Честная смерть лучше плохой жизни».
        Не знал дьячок, глядя в затуманенные глаза своего ученика, что в этот момент, сжимая в руках копье, стоял он рядом с князем Александром Невским и сражался на восходе солнца с немецкими рыцарями, и побеждал их, и гнал с земли Русской…

        7

        Дорога, дорога, дорога… Нескончаемая снежная колея, ветер и мороз!
        «Хорошо, шинель из доброго сукна строена, а то пробрало бы до самых косточек… - думал Аким Рубанов, сквозь выбиваемую ветром слезу рассматривая заснеженные поля, черные избы деревень и холодные церкви. - Заснуть бы, чтоб не замечать времени».
        - Барин! Устали, поди, сидеть? - обратился к нему видный парень, правивший лошадьми. - Н-н-о-о! - громко заорал он, хлестнув вожжами коренника. - Хошь прилягте на сено да тулупчиком укройтесь, - заботился ямщик.
        - Спасибо, братец, - кряхтя, Аким последовая его совету.
        Сани ходко шли по наезженной колее, изредка подпрыгивая на кочках. От каждого такого толчка гримаса боли набегала на лицо Рубанова. Усталость брала свое. Не заметил как задремал - угрелся под тулупом, да и дальняя дорога сон любит.
        Прогремел под колесами мостик, вырвавший из остановившего время спасительного сна, и при этом больно отозвавшись в израненной спине. «Никак не приладишься». - Недовольно заворочался на сухом сене и поднял растрепанную голову. Сердце болезненно сжалось, когда разглядел на пригорке каменную белую церковь, такую знакомую с детства…
        - Ну, погоняй, малый, полтину наброшу, - захрипел, заволновался он, тяжело поднимаясь и усаживаясь в возке. «Вот и Покровскую проехали», - с трудом перекрестился Аким. Кашель забил его тело… Откашлявшись, сплюнул кровавый сгусток в снег и утерся платком. Ветер колол лицо и резал глаза.
        Сани лихо влетели в Чернавку. Боль в груди отпустила, и он облегченно вздохнул. Деревенские собаки, весело лая, преследовали возок, а отстав, тут же поднимали лапу и желтили снежный сугроб. Встречные мужики отпрыгивали с дороги и жались к заборам, недовольно глядя на ухаря-ямщика.
        - Останови-ка здесь, братец, - приказал Рубанов у кирпичного красного дома с вывеской «Трактир» над входом. - Пошли передохнем и перекусим, - предложил враз заулыбавшемуся ямщику.
        Несколько саней и крытых повозок стояли рядом с трактиром.
        - Тут, барин, здорово дерут! - осклабился ямщик, помогая Рубанову выбраться из возка.
        - Это сколько же?
        - По два алтына с рыла!
        Простое, наивное лицо ямщика и его оценка дороговизны до того рассмешили Акима, что в трактир он вошел просто лопаясь от смеха. Сидящие за столами посетители подняли головы от своих супов и шкаликов, уставившись на вошедших.
        «Все ж таки полезно временами менять высшее общество или военных на простой народ», - с удовольствием оглядел собравшихся, усаживаясь за стол. Посетители, удовлетворив интерес, опустили головы, принявшись за еду. «Ба! Да сюда и господа захаживают», - заметил он лысого чиновника и еще несколько важно жующих физиономий. Сделал заказ разбитному малому в белой рубахе и, когда он собрался уходить, бросил вслед: - Эй, человек, не забудь шампанского…»
        Малый, казалось, остолбенел.
        - Шампанского? - удивился он.
        - А что, в этом курятнике шампанское не пьют? - опять рассмеялся Аким.
        Заказ принес сам хозяин.
        - Бутылка весьма дорогая, сударь! - заявил он, почтительно разглядывая столь щедрого посетителя.
        Легкий румянец заиграл на щеках гусара: «Дожился! - весело подумал он. - Уже выпить шампанского - подвиг!»
        - Почтеннейший! - язвительно обратился к хозяину. - Я же сказал: две бутылки…
        От такого необычного требования владелец трактира просто одурел от счастья. С любовью глянув на необычного клиента, он помчался выполнять заказ, шевеля толстыми губами и что-то в уме подсчитывая.
        Ямщик, напротив, остался недоволен. Он рассчитывал на более крепкий напиток, а его угостили этой барской кислятиной. «Лучше бы водовки плеснул на полгривняги!» - размышлял он, шумно хлебая жирные щи.
        Выезжая из села, обогнали кибитку, запряженную тройкой лихих коней.
        - Отдохнули, родимые! Ну-ка наддай!.. - гикал ямщик на своих, ухарски сбив шапку набок. - Ишь застоялись, - понукал коренника.
        «Ладный парнишка, - любовался им Рубанов, - знатный гусар бы получился! - вздохнул он, вдруг почувствовав себя молодым и сильным. - Родная сторона помогает… А сколько здесь неба, света и воздуха. - Замирало сердце то ли от быстрой езды, то ли от близости встречи с родными. - Господи! Неужели скоро увижу сына и жену?!»
        - Давай, братец, погоняй! - хрипло торопил он парня, расстегнув шинель. От близости дома стало жарко.
        Наконец, свернули с тракта.
        «Рубановка! Какие избы низенькие… - пронеслось в голове. - Неужто доехал?!» - увидел он кривые ветви акаций, окружавшие барский дом.
        Гикая, ямщик влетел под арку с валявшейся рядом створой ворот. Над головой промелькнули единица и семерка, почему-то радостно екнуло сердце… и вот он - дом, такой нахохленный и серый, но такой родной и долгожданный. Аким быстро потерся влажной щекой о колючее сукно шинели: «Ну что это ты, гусар?!»
        На крыльце долго никто не появлялся. «Видимо, валдайский колокольчик не звонкий!» - Вылез он из саней и полной грудью вздохнул воздух. Воздух родины и детства!.. Из двери выглянула растрепанная девка и, охнув, тут же скрылась. Заметивший ее ямщик мгновенно подтянул красным кушаком синий кафтан и выкатил грудь.
        «Надо было гусарскую форму надеть! - критически осмотрел себя Аким. - А то вырядился, словно чиновник какой».
        Дверь с шумом распахнулась и, отведя ладонью прядь седых волос и раскрыв руки для объятия, на непослушных, негнущихся ногах вышла и припала к нему старая нянька.
        - Соколик ты наш ненаглядный! - заголосила она.
        В ту же минуту он увидел худенького мальчишку в простой белой рубашке. Удивление в его глазах постепенно сменялось восторгом. Нянька обернулась, отпустив рукав шинели.
        - Максимушка, что же ты ?.. Папеньку не узнаешь?! - сквозь слезы произнесла она.
        - Максим! Сыночек… Привел Господь!

        В мечтах и снах отец представлялся выше и сильнее, с саблей на боку и орденами на груди. Максим в растерянности смотрел на этого бледного, чуть сутулившегося человека с полузнакомыми чертами лица, и вдруг глаза стало предательски щипать. Мужчина медленно вытянул руки вперед… и тут Максима словно что-то ударило в грудь, а сердце затрепетало от радости, и с криком «Папенька!» - он бросился к Рубанову-старшему и ощутил на своих плечах ласковые и крепкие отцовские руки. Глаза его уже ничего не видели от слез. От счастливых слез!..
        Стоя чуть в стороне и глядя на них, нянька молча плакала, промокая слезы концом платка. Даже ящик зашмыгал носом и потер глаза здоровенным кулаком.
        «Худенький какой! Одни косточки… - гладил Аким спину сына и прижимал его к своей груди. - Ради этого стоит жить!» - подумал - и тут увидел ее… Яркая, цветущая женщина робко улыбалась с крыльца, зябко кутая полный стан в белый вязаный платок. Чувство то ли страха, то ли досады промелькнуло в ее глазах, сменившись наигранной радостью.
        - Черт-дьявол! - воскликнул он, с восхищением глядя на эту красоту, на густые светлые волосы и милый носик, даже сейчас, зимой, усыпанный чуть заметными веснушками. «Расцелую их все!» - замечталось ему. Но какая-то неясная, смутная и неуместная тревога сдавила сердце, и стало тяжело в груди. На миг разноцветные круги в глазах скрыли милый образ… Но женщина уже шла ему навстречу.
        «Вот было бы весело, коли потерял сознание…» - успел подумать он, заключая в объятия эту забытую, но такую изумительно притягательную женщину. Он давно расстегнул шинель и просто с мальчишеским восторгом ощутил сквозь ткань сюртука не только ее грудь, но даже тугие комочки сосков. Губы его прижались к душистым, но каким-то жестким губам жены. «Совсем целоваться разучилась…» - с удовольствием отметил он, пытаясь поймать ее взгляд. Испуганные и растерянные глаза женщины устремлялись то на ветви акаций, то на сына, но не смели встретиться с его взглядом, жадно вбирающим в себя ее стан, ее волосы, ее грудь - всю эту забытую, но такую желанную красоту.
        - Да что же мы на морозе-то стоим? - прервала неловкое молчание нянька. - Эй, Данила, Агафон - вещи занесите, - распоряжалась она. Расчувствовавшийся приезжий ямщик ухватил небольшой сундучок и, мечтая о стопке водяры, застучал сапогами по ступенькам крыльца. Одной рукой обнимая жену, а другой - сына, переступил Аким порог своего родного дома и как будто никуда и не уезжал…
        Те же вещи на тех же местах и та же легавая сука, радостно скулящая у ног, тот же стол и тот же диван… Сглотнув спазм, сдавивший горло, он широко перекрестился на такие знакомые с детства образа и понял, что дома, что наконец-то длинные дороги войны привели его в надежный, милый и ласковый родительский дом!

        Под вечер разгулялась вьюга.
        - Слава те Господи! - крестилась на образа Лукерья. - Вовремя приехамши, а то бы засыпало в дороге. Вон как метель разбушевалась… - не переставая креститься, прижималась вечно мерзнущей спиной к горячей печи.
        Аким выглянул в окно: и правда, ветер бесновался, отыгрываясь на беззащитных акациях. Во дворе боролся с ветром Агафон. Вьюга кидалась на него голодным белым волком, стремясь свалить в сугроб, рвала с головы шапку, отгибала полы тулупа, беспрестанно забрасывая снегом. Вздрогнув, в ознобе Рубанов передернул плечами и тоже прислонился к горячему боку печки. От весело потрескивающих дров и ровно гудящего огня, от теплой комнаты и знакомых с детства запахов, от поскрипывания половиц под ногами и мирного тиканья больших напольных часов покой и счастье наполнили душу, и неиспытываемая дотоле радость волнами омывала сердце. Влюбленными глазами смотрел он на жену, на ее руки, сложенные под грудью, на яркие до пунцовости от горячего чая пухлые губы.
        Его сын, широко распахнув глаза, ждал все новых рассказов о кавалерийских атаках, о бесстрашных гусарах, о русских солдатах, встречающих француза в штыки. Время от времени Максим благоговейно прикасался к отцовским наградам. В который раз рассматривал ордена Владимира и Анны, Георгиевский крест, любовался золотой шпагой с надписью «За храбрость» и в своих мечтах уже рубился с французами, скакал на коне впереди полка, и за подвиги сам император прикалывал на его грудь орден и награждал золотой шпагой.

        Наконец они остались одни… Старая нянька ушла в людскую рассказать об услышанном. Сын заснул в кресле, не выпуская саблю из рук, и Аким, нежно поцеловав, отнес его в кровать, положив ножны с саблей рядом. «Рубановы с детства с оружием не расстаются», - с гордостью подумал он.
        И вот они остались одни… Одни в затихшем доме. И вдруг стало не о чем говорить… Пока ехал, о стольком хотелось спросить и столько рассказать… А сейчас он смотрел на нее и глупо улыбался, поражаясь своей робости и досадуя: «Это моя жена… У нас уже взрослый сын… - Ему стало смешно. - Вот бы поразились друзья-гусары, увидев меня в таком дурацком положении - стесняюсь собственной жены…»
        Он нервно хохотнул и почувствовал, как вздрогнула женщина, напряженно сидящая на диване. Он ощущал в себе необыкновенный прилив сил. Впервые после ранения чувствовал себя столь отменно.
        - Что ж, Ольга Николаевна, приглашаю вас на бал! - обратился к ней по имени отчеству. - Предлагаю нарядиться в свое лучшее платье, и через полчаса встречаемся в этой же комнате, - галантно поклонился и, взяв за руку, довел ее до дверей спальни. «Придется ухаживать по-новому за своей собственной супругой».
        В спальной Ольга Николаевна притронулась ледяными ладонями к пылающим щекам: «Господи! Дай мне силы! - молила она. - Что мне делать? Я ведь совсем его не знаю, забыла, в мечтах и мыслях он представлялся совсем иным», - бросилась она на кровать и в изнеможении замерла, закрыв глаза. И сразу же ей почудилось присутствие в комнате Владимира Платоновича. Он сидел в кресле и щипал свои пушистые бакенбарды. Губы его победно улыбались, а глаза, казалось, говорили: «Вы теперь моя, несравненная Ольга Николаевна!»
        «Нет! Нет! Нет! - затрясла она головой. - Неправда! Я принадлежу своему мужу… Все остальное вымысел, бред и сон…»
        - Я люблю своего мужа! - почти по слогам произнесла она и поглядела на кресло. Оно было пустое!..
        «Господи! Помоги мне!» - Встала с постели и хотела кликнуть Акульку, но передумала и сама достала из шкафа платье, но тут же, словно обожгла руки, отбросила его, чуть не закричав, - это было его платье… Разметав рукава, холодный шелк белел на темном ковре. На минуту ей стало нехорошо… Она опять сжала щеки ладонями. На этот раз они горели…
        «Да что это со мной?.. Приехал мой муж… Я люблю его и только его», - убеждая себя, взяла из шкафа простенькое свое платьице и старенькие туфли. Одевшись, быстро взбила локоны и посмотрела в зеркало. - «Слишком бледна! - отметила она. - Но может, мне это кажется в сумраке комнаты?» Собираясь уже открыть дверь, она вернулась и в сердцах стала топтать лежащий на полу шелк, а затем ногой зашвырнула его в шкаф, громко хлопнув дверцей. На душе сразу стало чуть легче.
        - Вот так-то, Владимир Платонович, - произнесла она и показала креслу язык.
        В зале, среди множества горящих свечей, опираясь одной рукой в белоснежной перчатке о стол, а в другой держа наполненный до краев хрустальный бокал, стоял элегантный мужчина и призывно улыбался ей. Гусарская форма выгодно подчеркивала линию его плеч и тонкую, но крепкую талию. Спину он держал удивительно прямо. Блики свечей отражались на орденах и крестах, украшавших его грудь, и таинственным светом мерцали глаза, притягивая ее и одновременно пугая.
        Первый раз за весь день она отважилась взглянуть в эти глаза и - о Господи!.. Как закружилась голова…
        - Я пропала… - беззвучно прошептала она.
        Звездочки свечей, отражаясь в зрачках, манили.
        «И когда он только успел зажечь столько свечей?.. - подумала Ольга Николаевна. - Может, это и не он, а ангелы зажгли сонм мерцающих звезд?.. А какие звезды горят в его глазах?! Господи! Ведь это мой муж!..»
        Ей захотелось подбежать к нему и обнять, прижаться всем телом, раствориться в нем, рассказать, как ждала письма, как скучала. Повиниться! Упав на колени, просить прошения…
        Между тем он приблизился и слегка поклонился, затем его рука в белой перчатке нащупала ее безвольные пальцы, нежно пожала и поднесла их к губам. Глаза мерцали совсем рядом.
        Губы женщины полуоткрылись, и она что-то прошептала. Он не расслышал, что именно. Медленно, не спеша, маленькими глотками, он отпил из бокала и протянул ей сверкающий хрусталь…
        Ольга Николаевна прикоснулась губами к стеклу в том месте, где недавно находились его губы, и ей показалось, что хрусталь раскален, а горло ее пересохло от жажды. Захлебываясь, она пила из бокала, и тонкие струйки шампанского текли по ее подбородку к шее.
        Протянув руку, он взял пустой бокал и резким движением разбил об пол. Искры свечой зажглись в хрустальных осколках, и ей показалось, что она поднялась в ночное небо и звезды мерцают у ее ног.
        - Люблю! - тихо прошептала она, и на этот раз он услышал, и его губы вобрали шепот, впитали это ее слово и стали пить ее, задыхаясь и торопясь, как недавно она пила из бокала…
        И она почувствовала, что вновь зацвели цветы!..
        За окном бушевала метель, ярился ветер, бросая в звезды снегом, а в её душе распускались цветы!..
        Чуть позже она доказала, что любит и любила только его… Утомленные, крепко обнявшись, они молча лежали в постели. Сладко ныли зацелованные груди, и немного болели опухшие от поцелуев губы.
        «Господи! Какая же я была дура, когда променяла ротмистра на генерала… И что будет, ежели он все узнает?»
        Но сегодня, сейчас, не хотелось думать об этом.
        Сегодня она была любима и счастлива!

        Незаметно наступила весна.
        - Я грачей видел! - с криком влетел в дом Максим, перепугав до смерти свою няньку.
        На маменьку это известие не произвело ни малейшего впечатления.
        - Сел бы лучше французским позанимался, - успела произнести она вслед убегающему сыну.
        Отец с Агафоном куда-то умчались на санях по волглому снегу, не пожелав разбудить и взять его с собой. Вспомнив об этом, он с обидой шмыгнул носом и выскочил во двор. Данила, сопровождая каждый удар топора громким кхеканьем, усердно колол дрова рядом с конюшней. Высокая горка березовых и сосновых чурочек валялась недалеко от него на утоптанном грязном снегу.
        - А я грачей видел! - безнадежно сообщил ему Максим.
        С шумом выдохнув воздух, Данила с силой опустил топор на половинку пенька, стоящего на другом сучковатом толстом пне. Отколовшаяся чурка пролетела рядом с Максимом, едва не задев его.
        - Шел бы ты, барчук, на… двор поиграть, - недовольно скосил глаза в его сторону дворовый, нагибаясь за обрубком.
        Вздохнув, Максим медленно поплелся к дому.
        «Какие они все скучные, эти взрослые, - с грустью думал он, - кроме папеньки, конечно», - увидел вышедшую во двор няньку.
        - Где грачей-то видал? - пожалела она мальчишку.
        - Там, - безразлично махнул он рукой в сторону конюшни. - Лошадиный овес подбирают.
        - Герасим грачевник грачей пригнал, - вспомнила Лукерья, - ведь надысь день преподобного Герасима, - перекрестилась она в сторону акаций, предполагая, что там он как раз и находится.
        Максим повеселел.
        -Здоровые такие, - развел он руки, - как куры, и черные.
        - Увидел грачей - весну встречай! - ласково погладила его по голове бабушка. - У кого мучица осталась в деревне, хлеб нынче в виде грача печь будут, - чуть задумалась она. - Надо Акульке наказать, пущай тесто налаживает. - Пошла в дом шаркающей, но бодрой еще походкой.

        Аким Максимович за эти дни стал поправляться.
        «Дома и стены помогают», - думал он.
        Куда девалась сутулость, шаг стал легким и пружинистым, кашель реже донимал его. Лукерья всерьез взялась за его здоровье: втирала в грудь растопленное нутряное свиное сало, смешанное со скипидаром, перед едой и перед сном заставляла пить сок черной редьки с жидким медом, и, удивительное дело, здоровье возвращалось к нему без помощи всяких врачей.
        - Чуть до могилы не залечили, проклятые эскулапы, - смеялся он, занимаясь с сыном сабельным боем или рассказывая ему о подвигах русских солдат.
        Слушать отца Максим был готов с утра и до поздней ночи…

        Когда было настроение, Аким Максимович, выпив на дорожку рюмашку пшеничной и аппетитно закусив хрустящим соленым огурчиком, приказывал Агафону запрягать тройку, небрежно бросал в сани ружьецо и вылетал со двора, дико гикая и настегивая лошадей кнутом.
        - Совсем как ямщик какой, - пугалась в такие моменты старая нянька, а барыня, глянув в оконце на взметнувшие снег полозьями и побрякивавшие колокольцами сани, лихо катившие по накатанной колее, молча падала на колени и молила Божью Матушку и Ангела-заступника, чтобы дольше продлилось это счастье, а затем беззвучно рыдала в своей комнате.
        Нянька, стараясь не скрипеть половицами, тихо ходила взад и вперед у двери, крестилась и скорбно вздыхала. Всей душой верила она в милость божью, но знала, что злые языки сильнее…
        Аким был счастлив так, как бывают счастливы лишь в ранней юности, когда впереди целая жизнь и ты полон сил и здоровья, когда еще не сделано ошибок, а голова чиста от забот, когда тебя не предавали и ты не предавал! Задыхаясь от радости, он погонял пристяжных и коренного… Казалось, что сани еле плетутся, а ему хотелось полета, хотелось обогнать ветер и, крича от восторга, взлететь к гордым недоступным облакам и оставить на них след своих коней!
        Начищенные Агафоном бляхи на сбруе вспыхивали от солнечных лучей, густо позванивали колокольцы…
        Выехав на растоптанный, проторенный тракт, без понукания, сами, лошади прибавили ходу. Коренник, прядая ушами, отстукивал копытами барабанную дробь. Пристяжные, красиво изогнув шеи, бедово кося влажными глазами на Акима, стремились обогнать коренника.
        Аким огляделся по сторонам: мелькавшие деревья остались позади. Справа тянулась небольшая снежная равнина: «Рубанов луг, должно», - определил он.
        Недалеко от дороги показался неглубокий, напоминающий походный котелок овраг, почти доверху наполненный снегом, но вот и он остался позади. Сани въехали на пологую гору, и слева Аким разглядел заснеженную ленту реки, а впереди снова замаячили высокие оголенные деревья, сужающие дорогу до односторонней узкой колеи.
        Тени деревьев бесшумно ударяли по лошадиному крупу, безболезненно били по лицу и падали с саней на дорогу. В глазах зарябило от частого чередования солнца и тени, но вскоре деревья стали гуще, отбрасывая сплошную тень. Воздух звенел от тишины и покоя.
        «Да это же мой лес!» - удивился он, сдерживая коней и переходя на неторопкую рысь, а затем и вовсе на шаг. Кони тяжело дышали и громко фыркали, встряхивая головами. Колокольцы нежно вторили им.
        Аким лег в сани, отпустив вожжи и прищурившись, стал смотреть в небо. Кони успокоились и, нехотя перебирая копытами, медленно тащились по бесконечной дороге, которая никогда не кончалась, хоть лети стрелой, хоть еле-еле плетись. «Господи! - думал он. - Какой покой… какая застывшая тишина и благость. Как хорошо жить!.. И как жаль, что ни Алпатьев, ни старичок полковник, ни артиллерийский капитан не видят этого…» - всматривался он в перевернутое небо, словно надеялся увидеть их там, в синеве горней выси.
        Какой-то посторонний шум отвлек его от раздумий. Он недовольно поднялся на одном локте и огляделся по сторонам. Кони пошли бодрее, целеустремленно натягивая постромки, и потащили сани по какой-то грязной, в выбоинах и опилках дорожке. Шум слышался именно в той стороне, а вскоре он различил грубые мужские голоса.
        «Дворянское собрание леших, что ли?» - заинтересовался он, поудобнее устраиваясь в санях.
        Голоса слышались все громче и ближе… Лес расступился, явив взору широкий двор за свежим дощатым забором и новые постройки.
        «Черт-дьявол! Никак к Михеичу попал - к лешему лесному, - обрадовался он. - Давно следовало старика проведать, - с удовольствием разглядел невысокую крепкую фигурку с ярко рыжеющей на солнце головой. - Смотри-ка, и не седой еще!» - позавидовал он. Трое мужиков, окружив лесничего, что-то просили. Увидев въезжающие во двор сани, он сначала грозно нахмурился, навесив густые рыжие брови на ресницы, но потом брови поехали вверх и скрылись под густыми рыжими волосами на лбу. «Сейчас глаза выскочат», - внутренне ухмыльнувшись, прокомментировал ситуацию Рубанов, а дед, резко разбросав руки и свалив одного из трех мужиков на унавоженный снег, шел уже прямо на лошадей. «С коренником, что ли, обниматься надумал?» - посмеиваясь, бодро выпрыгнул из саней.
        Между тем лесничий, аккуратно ступая, обошел лошадей и, что-то радостно бормоча, приближался к приезжему. Подергав в воздухе грязными лаптями, опрокинутый им мужичок перевернулся со спины на живот и с трудом стал подниматься. «Пьяный в лоск!» - определил Аким.
        - Господин ротмистр! - услышал он. - Ваше высокоблагородие…  - И белые от инея усы ткнулись куда-то в грудь.
        На миг Рубанов ощутил запах самосада, и тут же крепкие руки Михеича обхватили его, и старик жалобно захлюпал носом.
        - Ну, ну, вахмистр! - в свою очередь обнял его Аким и почувствовал, как в носу тоже защекотало. - «Приятно все же встречаться с молодостью», - расчувствовался он.
        - А до меня дошли слухи, что убит! - всхлипывал дед. - Солдат один безрукий рассказывал, страсть что творилось под проклятым Ауффрицем.
        - Аустерлицем! - поправил Рубанов, и тень воспоминаний набежала на лицо.
        - Но, слава Богу, живой! - неожиданно заулыбался Изот и, отступив на шаг, с облегчением высморкался в снег.
        Аким огляделся - мужиков во дворе не было. «Даже пьяница исчез… Словно ураганом смело!» - развеселился он.
        - Справное, господин вахмистр, хозяйство у тебя, справное, - похвалил лесника, разглядывая новый дом, амбар и сарай, из которого слышалось блеянье овец. - Конюшня не хуже моей, - заглянул в приоткрытую дверь, где в уютном тепле хрумкали сеном три лошади.
        - Все есть, ваше превосходительство, - краснел и бледнел лесник, он же по совместительству и егерь, скромно прикрывая дверь сарая, - и коровки есть, и овечки…
        - Скоро ты меня уже высокопревосходительством обзовешь, - хохотнул Рубанов, - завел хозяйство - и слава Богу! - успокоил бывшего сослуживца.
        - Чего стоишь?! - рявкнул Изот Михеевич мощным фельдфебельским басом на вышедшего из дома сына. - Распрягай коней, вишь, барин в гости приехал! - стал распоряжаться дед, надеясь улизнуть от опасного разговора.
        - Тебе, господин вахмистр, свободно полком еще можно командовать! - польстил леснику Рубанов.
        От удовольствия у того покраснело не только лицо, но и шея.
        - Чего без треуха-то? - озаботился Аким, с удовольствием поглядывая на деда. - Не дай бог простынешь еще…
        - И-и-и! Господин ротмистр, старого гусара ни одна холера не берет, - стукнул себя в грудь кулаком. - Что же я вас на морозе держу? - спохватился он. - Милости просим в избу, - растянул рот во всю ширь и поиграл бровями, радуясь, что миновал финансовой ревизии.
        Семейство сразу догадалось, кто почтил их присутствием, и в доме стоял дым коромыслом: невестки спешно прибирались, ставили готовить жаркое, ныряли за соленьями в погреб, накрывали на стол, чего-то роняли на пол, давали подзатыльники Кешке, получали шлепки от мужей… И весь этот кавардак назывался - любимый барин пожаловал…
        - Глядите у меня! - грозно рычал на сынов Изот Михеевич. - Помните, из чьих рук едим!..
        Лицом в грязь, конечно, лесник не ударил, хотя она и не была бы заметна на его рыжей голове. Сидели они с барином вдвоем, сынов Михеич снарядил по хозяйству, дабы не мешали воспоминаниям и, не приведи господь, чего лишнего не брякнули. За столом прислуживали обе невестки. Хозяйских дров не пожалели - натоплено в горнице было на славу. По всему дому разносились запахи свежесваренных щей и пирогов.
        Перед едой солидно покрестились на образа и по первой выпили и закусили молча. Степенно похлебали жирных щей и выпили по второй. Пот градом катил с раскрасневшихся лиц.
        - Фу-у! Михеич. Передохнуть маленько следует. - Откинулся Аким спиной на стенку, забыв весь свой дворянский лоск.
        - А грибочков-то солененьких? Груздочков под третью рази не желаете? - засуетился лесничий. - Дочки, грибочков барину тащите да осетринки отварной, - слабым голосом велел он вмиг появившимся невесткам.
        - Хороши у тебя девки! - похвалил Аким, с удовольствием разглядывая дебелых красавиц, любуясь их легкой походкой, волнующей полнотой рук и смелостью глаз, без стеснения встречающих взгляд гостя. - Хороши!.. - блаженно щурясь, раскуривал трубку с коротким чубуком. Любовался он ими, как художник любуется удачной картиной, а архитектор прекрасным дворцом, ни одной похотливой мысли не было в его голове.
        - Куда там до наших заграничным мамзелькам! - поддержал тему Михеич, опрокидывая в себя еще одну рюмку и забрасывая рукой горстку грибков в широко раскрытый рот. - Гоняй их ложкой по всей тарелке, словно Суворов турок, - оправдался он.
        - В этом ты прав, - пускал к потолку кольца дыма Аким. - Вино, война и женщины! Что еще надо гусару?..
        - Больше ничего! - махал рукой захмелевший дед. - Грибков рази только вот…
        - Нет, надо… Хоть гусару, хоть драгуну нужен еще дом, - обвел вокруг себя трубкой Аким, умудряясь ничего не сбить со стола. - Семья! - уставился он на лесника.
        Тот с трудом поднял глаза и кивнул головой, чуть не свалившись с лавки.
        - Добрая водочка! - похвалил Аким, с трудом поднимаясь на ноги. - Дамы! - заорал он, перепугав вмиг заскочивших в горницу девок. - Папеньку на воздух! - отдал команду, оперевшись рукой на подвернувшеся уютное плечо и тяжело шагая к двери. - Жарко у вас тут, вот и размазался вахмистр.
        Свежий, чуть влажноватый ветерок, благоухающий весной и лесом, приятно освежал голову и бодрил тело. Сыновья вытащили лавку на улицу и усадили папашку, уперев его для крепости спиной в стену, а сами устроились по бокам. Какое-то время Михеича заваливало вперед. Он так и норовил уткнуться носом в волглый снег, но крепкие руки благополучно удерживали его. Добродушный облезлый дворовый пес, шевеля влажным желтым носом, уселся напротив хозяина, изумленно наблюдая за ним.
        Акиму не хотелось сидеть. Хмель мигом вышел на свежем воздухе, и энергия кипела в нем, будоража кровь. Хотелось битв и приключений…
        «Уже потянуло в полк? - удивился он, сжимая и разжимая ладонь. - К сабле, что ли, чешется?.. Не к деньгам же?!.»
        - Мужики! - обратился к рыжим лохматым головам.
        Кобель тоже повернулся в его сторону. Башка его была такой же рыжей и лохматой, как у хозяев.
        - Тебя это не касается! - на полном серьезе сообщил Аким расстроившейся собаке. - А не посражаться ли нам на сабельках?
        - Давай! - рявкнул проснувшийся Михеич, не дав даже закончить фразу. - Постражаемся! - ухмыльнулся он, резво вскакивая с лавки. Ноги крепко упирались в снег, а руки в бока. - Не смотрите, что старенький и кашляю. - Топнул ногой, обутой в сапог, оставив в снегу глубокий след.
        Сыновья помчались в дом за саблями.
        - У меня все есть, - хвалился немного протрезвевший лесник, - и сабли и пистоли… в лесу без этого нельзя. Паренька твоего обучаю. Знатно барчук стреляет, - икнул он и взял в крепкую еще руку рукоять сабли, принесенной сыновьями.
        - Ежели меня победите, - произнес Рубанов, - червонец за мной, - рассек воздух саблей, гикнул и кинулся на противников.
        Дышалось и двигалось ему удивительно легко: спина не болела, рана не чувствовалась. Движения были точны и упруги, выпады неожиданны и сильны. Молниеносным движением он выбил саблю из рук одного из мужиков и треснул его плашмяком по заднице.
        - Первый готов! - азартно выкрикнул он.
        Перепуганный пес отбежал на безопасное расстояние и хрипло лаял. Аким развеселился. Смех прямо-таки душил его, разрывая на части грудь. Удары проходили удивительно хорошо и четко. Через несколько минут он обезоружил и самого лесника.
        - Что, рыжие?! Не видать вам десяти целковых. - Чувствительно огрел несколько раз по спине третьего и последнего из противников. - Это вам не вилами дерьмо таскать. - Метнул саблю в дверь, где она, дрожа, и застряла. - Пойдем-ка в дом да продолжим трапезу, - теперь уже он, словно хозяин, пригласил лесника. - А еще силен, силен гусар!  - польстил деду. - В твои года пора на печке сидеть, а ты дерешься, как молодой, - достал из кармана деньги, нашел десятку и протянул леснику. - Бери, бери, коль барин жалует, - велел он. Но тот и не думал отказываться.
        - Ну, ваше сиятельство, и горазд ты на сабельках! - ошалел от счастья дед. - Чисто молния разил! - подхалимничал он, нежно перегнув и схоронив ассигнацию за пазухой.
        Выпив две рюмки водки, Изот Михеевич велел подавать чай. Невестки словно стояли наготове за дверью. Плавно покачивая бедрами, одна внесла ведерный самовар, другая - огромный поднос с горкой свежих пряников и густым липовым медом в красивой вазе - знай , мол, наших!
        Ну как же не выпить еще под такой приторный медок? Лесник захмелел снова.
        - Вот что, барин, смотрю, на девок моих любуешься?!. А хочешь, они раны твои солдатские в баньке пропарят? Мигом вся хворь выскочит.
        - Да меня, милейший мой Изот Михеевич, Лукерья залечила до…
        - Ха-ха-ха! - развеселился бывший вахмистр. - Эта старая грымза одним своим видом любую болезнь отпугнет… - непочтительно перебил он барина. Водка опять сделала его болтливым и равным по своей значимости генералу. - А мои сношеньки… - заблестел глазами лесник,  - так умеют лечить… о-о-о! - не смог подобрать он сравнения.
        Выпив две чашки чая, Аким с удовольствием закурил, вполслуха слушая расхваставшегося и понесшего явную дурь старика.
        - Не уговорил, дед! - смеялся Аким, дымя своей трубкой и поудобнее размещаясь на лавке. - Как-нибудь в другой раз, - обнадежил Михеича.
        - Вели лучше сани запрягать! - выбил потухшую трубку. - А то супруга моя заждалась, - поднялся он с лавки.
        Дед недобро сверкнул глазами и настырно продолжал уговаривать:
        - Эка! Супруга заждалась… - водка явно помутила его рассудок. - Поди, опять в Ромашовку к своему генералу укатила, да ей бы - убили тебя, и слава Богу, под боком генерал вдовый живет, а то подумаешь - ротмистр нищий! Генерал-то ловчей… - безудержно понесло старика.
        Трубка выпала из потных, враз ослабевших пальцев. Аким уже знал, полностью был уверен, что это правда.
        Судорога перекосила его лицо, сделав его страшным. Глаза вылезли из орбит. Он пытался крикнуть: «Замолчи, старик! - но крик замер где-то в глубине его души, и откуда-то снизу медленно поднималась боль…
        «Не надо, не надо, не надо… Я не хочу ничего слышать, не хочу ничего знать!.. - с отчаянием думал он. - Слышишь, старик?!. Ничего! Это неправда!» - А разум подсказывал, что - правда, что дед не лжет… Ноги перестали слушаться, и он расслабленно опустился на скамью. Хотелось заткнуть уши, бежать… но он знал, что от этого невозможно уйти и спрятаться. Все в нем кричало и молило о пощаде… Он перестал различать силуэт и лицо лесничего, взор его ловил только губы, беспрестанно шевелящиеся и произносящие роковые слова. Слова складывались в фразы, несли боль… Боль и утрату! Он чувствовал, что это конец… Конец его разудалой, счастливой жизни! «Ну зачем, зачем я сюда приехал?..»
        Сила вернулась к нему. Многократно умноженная яростью и унижением. В каком-то тумане или, скорее, беспамятстве поднялся он из-за стола, шумно опрокинув лавку.
        - Н-е-е-т! - по звериному зарычал и ринулся к выходу, краем сознания замечая перевернутый стол, падающий самовар, расколотую вазу, перепачканные медом пряники на полу и оторопевшего, трезвевшего на глазах лесника, начинающего медленно понимать, что он натворил…

        8

        Смеркалось! Отдохнувшие и сытые кони летели знакомой дорогой. Лес грозно шумел над головой. Морозило! Гулко стучали копыта в сумрачной лесной тиши. «Как неуютно и одиноко в этом заброшенном мире! - думал он, настегивая коней. - Куда я теперь?»
        Кони, вынесли его на замерзшую реку - «Само провидение ведет меня!..» Опасно потрескивал истончившийся весенний лед, но даже малейшего признака страха не возникало у Рубанова. Лишь кони боязливо прядали ушами и косили дикими глазами на трещины, остающиеся позади саней, и знай наддавали, понимая, что здесь нельзя останавливаться и спасение лишь в быстром беге. На другом берегу, в гору, шли медленно, устало поводя влажными боками. Тяжелый пахучий пар поднимался от их спин. Аким давно перестал погонять коней, плеть замерла в безвольных пальцах. Но вот он встрепенулся, на минуту задохнувшись от боли, пронзившей не только тело, но и, казалось, душу, и неуправляемая ярость свела судорогой губы.
        «Убью! - подумал он. - Убью обоих!» - сжал пальцы в кулак. Не помня себя от бешенства, выпрыгнул из саней у господского дома и забарабанил в крепкую дверь литой серебряной рукоятью плети.
        Долго не открывали, наконец дверь медленно начала растворяться. Не дожидаясь, ударом плеча распахнул ее, сшибив на пол пухлорожего в бакенбардах лакея.
        - Барин не принимает, - заверещал тот, пытаясь подняться.
        Определив, куда идти, Аким отвесил пинка по жирной лакейской заднице, снова опрокинув малого, и стал подниматься наверх. Быстрым шагом прошел два зала, не встретив ни единого человека. «Словно провалились все, - недовольно успел подумать, минуя розовую гостиную. - Здесь, что ли, они развлекались?» - Заскрипел зубами и сорвал со стены в следующей комнате саблю. Из-за портьеры выглянула седая голова лакея и тут же исчезла. Полоснув саблей по портьере, Аким схватил за шиворот камердинера.
        - Где твой барин? - тряс он его. - Отвечай! - ударил слугу о стену так, что у того лязгнула челюсть.
        Выкатив испуганные глаза, тот ничего не сумел произнести и только махнул куда-то рукой.
        - Веди, - толкнул его Аким, услышав в соседней комнате звуки клавикордов.
        Ударив ногой в дверь, он ворвался в ярко освещенное помещение и, тяжело дыша, осмотрелся по сторонам. Сидевшая на круглом стуле за музыкальным инструментом тощая дама, обернувшись на шум и увидев в дверях человека с саблей, грозно сверкавшего глазами, тихонько пискнула и тут же бесшумно упала в обморок на мягкий пушистый ковер.
        Генерал на диване с чашкой чая в руках удивленно щурился, пытаясь понять, что происходит. Постепенно лицо его стало меняться.
        - Кликнуть сюда дворовых! - заверещал он, поднимаясь с дивана. - Хватать этого бунтовщика - и в колодки! - Отступил к стене. На зеленом парчевом халате темнело чайное пятно.
        - Сударь! - срывающимся от гнева голосом произнес Рубанов. - Извольте взять шпагу и защищаться…
        - Да кто вы такой и что вам от меня надо? - отлепился от стены генерал и важно выпятил грудь, постепенно приходя в себя. - Я узнал вас! - голос его сорвался на фальцет. - Вы тот самый гусарский ротмистр, который там, в Австрии, оскорбил меня… Я был прав. Ваше место в Сибири. Очень жаль, что вас простили… Неужели вы пришли мстить боевому генералу? - словно случайно дотронулся манжетом халата до ордена, с которым не расставался даже дома.
        - Я тоже узнал вас, генерал Ромашов! Вы не только фанфарон и трус, вы еще и предатель!
        - Как вы смеете, ротмистр! - взвизгнул Владимир Платонович. - Вы ответите за свои слова…
        - Отвечу! - надвигался на него Рубанов. - Я за все отвечу… И за то, что задержал неприятеля, и за взорванный мост… - наступал Рубанов, - и за мой эскадрон, и за поручика Алпатьева… - схватил орден и ударил остро отточенной саблей по халату.
        «Владимир» остался в его руке, а генерал закрыл ладонью дыру на халате и загородился локтем. Глаза его расширились от ужаса, он, брызгая слюной, пытался что-то произнести в свое оправдание. Похож он был на испуганного, ощипанного петуха, из которого повар собирается приготовить суп.
        Открывшая было глаза тощая фрау опять потеряла сознание.
        Неожиданно генерал заплакал: - Это мой орден, мой, - канючил он. - Мне пожаловал его сам государь император.
        - Ошибаетесь, ваше превосходительство, - убрал награду в карман Рубанов. - Вы не достойны его носить… Надо было сказать: «Умрите за Россию!..» А вы обманули всех, генерал Ромашов. Орден принадлежит не вам, а артиллерийскому капитану и полегшим у моста солдатам…
        - Не знаю я никакого капитана! - визгливо перебил его генерал и плюхнулся на диван.
        - Неважно! - поднял саблей его подбородок Аким. - А жену мою, Ольгу Николаевну, надеюсь, вы знаете? - заглянул он в помертвевшие от страха, бегающие глаза. - Не забыли еще глупую барыньку?..
        Генерал с трудом сглотнул застрявший в горле ком:
        - У нас были чисто соседские отношения…
        - Ну конечно! - опять закипел Аким. - Вот на этом диване, да?.. - Стал потрошить саблей гобеленовую обивку, едва не задевая генерала. - И какой орден, интересно, вам пожалуют за этот подвиг? Или чин присвоят? - Принялся крушить дорогую мебель. За мебелью последовали фарфор, зеркала и штофные обои…
        Постепенно ярость оставила его. Тяжело дыша, он огляделся и, держа саблю перед собой, подошел к генералу, по пути изрубив картину с итальянским пейзажем. Медленно съезжая с дивана, тот опустился на колени.
        - Не убивайте! - пополз он к сапогам Акима и попытался обнять их. - Не убивайте! Это она… она во всем виновата!
        Рубанов брезгливо оттолкнул его ногой: «И это русский генерал!»  - подумал он.
        - …Может, мы с вами знали друг друга с детства, - ползал по полу Владимир Платонович, - меня иногда привозили в имение погостить к дяде… Вы и дядюшку моего должны знать… и меня обязательно вспомните, обязательно… То-то я удивился тогда, в Австрии, что лицо мне ваше знакомо…
        - Папенька! - вбежала в комнату тоненькая белокурая девочка и бросилась к отцу. - Папенька, вам плохо? - с ужасом обвела взглядом истерзанную комнату, и ее огромные зеленые глазищи бесстрашно встретились с глазами Акима. - Вы не хороший, злой человек! - дрожащим от гнева голосом произнесла она. - Немедленно уходите отсюда, - наступала на него, - или я… я… не знаю, что с вами сделаю!
        Эта девочка с тоненькой гибкой фигуркой в розовом платьице, бесстрашно защищающая своего отца, окончательно успокоила Рубанова. Он с удивлением разглядывал разгромленное помещение, казалось, недоумевая, неужели это сделал он.
        Кряхтя, генерал присел на уцелевшую часть дивана и тоскливо потрогал то место, где раньше грел душу орден. Ему стало стыдно за себя, за недавнее свое унижение, за тот ужас, который бросил его на колени перед этим буяном. «Этого я ему никогда не прошу!» - с ненавистью глядя на Рубанова, подумал Владимир Платонович.
        В дверях выросли фигуры дворовых с ружьями и топорами.
        - Чего стоите? Хватайте его! - велел Ромашов, нервно теребя дыру на халате. - Да обыщите как следует этого вора…
        Видя, что с отцом всё в порядке и ничто ему больше не угрожает, девочка бросилась к немке, все еще лежащей на полу.
        - Фрау Минцель, что с вами?
        На это бедная гувернантка сумела лишь произнести: «Ох!». Жалобно стеная, она стала медленно подниматься, держась за руку своей воспитанницы и с опаской поглядывая на ворвавшегося разбойника.
        Рубанов так зыркнул на дворовых, что они невольно отступили под его взглядом.
        - Ежели вы еще хоть немного дорожите своей честью, жду вас завтра утром, как только рассветет, на той стороне реки с дуэльным пистолетом и лакеем. Он и заменит вам секунданта. Стреляться будем с трех шагов, - направляясь к выходу, произнес Аким. Дворовые расступились, пропуская его. А лакей с бакенбардами, так неудачно открывший дверь, даже уважительно поклонился, несмотря на разбитый нос и лоб. Видно, зуб на своего барина имел намного длиннее, чем на сбившего его, но зато все порушившего здесь человека. Мимолетная улыбка на его лице недвусмысленно говорила, как он рад этому бардаку.
        - Все в Сибирь пойдете, коли он выйдет отсюда! - заорал пришедший в себя Владимир Платонович.
        Обернувшись к дворовым, Рубанов угрожающе махнул саблей. Дальше всех сиганул пострадавший от него лакей.
        «Прыгай, прыгай! Порки тебе все равно не миновать…» - Быстрым шагом направился он к выходу из дома и залез в сани. Его кони не успели отдохнуть от гонки и все еще тяжело дышали. «Совсем бедных загнал… - пожалел их, тихонько трогаясь в путь. - По льду опять погонять придется, а то провалимся».
        «У такого фанфарона - и такая прекрасная дочь! - вспомнил он девочку. - Ишь храбрая какая! Настоящая русская дворянка, и должно, станет красавицей… Ну, да этого мне не узнать… Вопрос - куда ехать?! Домой не хочется, - рассуждал он. - А больше и некуда». - Снова гнал коней по хрустящему льду.

        Как и предполагал Аким, часть дворовых помещика Ромашова принимала участие в экзекуции.
        Трое являлись пострадавшими: пожилой камердинер, лакей с бакенбардами и еще один лакей, не сумевший отстоять имя, честь и добро господина. Пять человек являлись исполнителями и активно, со всем пылом, этому отдавались. Один - их господин, был наблюдателем, вдохновителем и руководителем сей акции. После нанесенного оскорбления он нюхал табак из золотой табакерки со своим дворянским вензелем на крышке и отдыхал душой, слыша крики истязуемых. Остальная многочисленная дворня торопливо складывала вещи, готовясь к отъезду.
        «Чего удумал, каторжник!.. - психовал генерал. - Стреляться с ним должен… С безродным нищим гусаром. Шалишь, брат! Не стреляться с тобой буду, а напрямик к государю полечу - капитан-исправник с тобой не сладит… Ответишь за нанесенное оскорбление и убыток, ответишь!» - мстительно думал он и тяжело, с досадой, чихнул, вспомнив картину с итальянским пейзажем и особенно орден.
        - Так, так его. Порезче, порезче жги, розог не жалей! - руководил Владимир Платонович. «Чего их жалеть после этого-то убытка», - думал он.
        Мордастый лакей в бакенбардах ревел медведем…

        Рано утром, прихватив Агафона и Данилу, Рубанов вглядывался в противоположный берег, окутанный мутной туманной пеленой. По ночам еще морозило, но к утру мороз спадал.
        - Не слыхать колокольцев? - спрашивал Рубанов, щелкая вхолостую курком дорогого английского пистолета и прислушиваясь.
        - Никак нет, господин ротмистр, - подавляя зевок, отвечал согласно воинскому уставу Агафон.
        В голове у него стоял сплошной гул после вчерашнего. «Поди-ка тут разберись, чего это звенит…»
        - Похоже, полозья скрипят? - через некоторое время вскидывался Аким.
        - Да нет, барин, послышалось, - ежился в санях Данила.
        «Делать им, барам, нечего, - рассуждал он, - как только стреляться в такую рань!»
        Время шло.
        Прохладный влажный ветерок разогнал дымку и остатки сна.
        На том берегу какая-то баба пошла по воду.
        «Может, верхами решил? - предполагал Рубанов, ясно сознавая, что его противник не приедет. - Трусу и честь не дорога!» - Пошел он к саням и расправил вожжи.
        Агафон скатился с облучка в снег.
        - Никак туда ехать собрались, ваше высокоблагородие? Уходиться можно… Лед-то тонок! - со страхом перекрестился он и жалостливо погладил лошадок.
        Ничего не ответив, Рубанов погнал тройку на другой берег.
        Снег с кусочками льда летел из-под конских копыт. Кони тревожно всхрапывали, но, послушные твердой руке, споро несли сани к такому далекому берегу.
        Опять появилась боль… Нудно и выматывающе вгрызалась она в спину и грудь. «Жив буду, Лукерья подлечит своими снадобьями, сейчас не до этого», - думал он, не обращая внимания на опасный хруст льда под санями. Через некоторое время лошади вынесли возок на твердую землю, поднялись в гору и неспешной рысью понеслись к усадьбе.
        Кованые ворота ее оказались на запоре.
        «Убежал, гад!» - Зарядив пистолет, Аким выстрелил в воздух.
        Тотчас же появились трое дворовых с ружьями.
        - Не балуй, барин! - глухо произнес один из них, в засаленном армяке.
        - Его превосходительство уехамши поутру! - приставив приклад к ноге, сообщил другой дворовой: - Всей семьей, - немного подумав, добавил он. - Пускать никого не велено, в случае чего приказано палить,  - значительно погладил тусклый ружейный ствол.
        «Черт-дьявол!» - в бешенстве Аким ударил кулаком по обшитой лубом спинке саней.
        - Но-о! - повернул коней и погнал их к реке.
        «Ведь у него полстены пистолетами увешано… Сразу и надо было стреляться, а не рандеву назначать…» - корил он себя.
        На этот раз заупрямилась пристяжная - никак не хотела ступать на ненадежный лед. Приседала на задние ноги, фыркала и косила глазом на коренника: ты-то, мол, куда прешь?.. Орловский рысак шумно встряхивал головой, звеня сбруей, но послушно ступил на лед, постепенно переходя на рысь: понимал, что их спасение в скорости. Аким хлестал вожжами спины лошадей: «Вот и середина реки, - думал он, - где наша не пропадала?!.» До берега оставалось уже немного, когда, дико заржав, провалилась та самая пристяжная, которая не хотела идти. И тут же, потеряв скорость, по самую грудь ушел в воду коренник. Сани еще держались на льду. «Надо выпрыгнуть», - подумал Аким, но было уже поздно… Все три лошади бились в воде, и сани следом за ними медленно опускались в полынью. Сначала Аким не почувствовал холода, но уже через секунду от ледяной воды перехватило дыхание. Краем глаза он увидел суетящихся на берегу Агафона и Данилу. Агафон что-то кричал ему…
        «Спокойно! Спокойно… - взял себя в руки Рубанов. - Главное не теряться…
        Ломая грудью непрочный лед, коренник вел пристяжных к берегу. «По-моему, они не плывут, а идут. Здесь, слава Богу, не глубоко. Вот он, берег - рукой подать… Но, Господи! - как холодно… Словно клинком тело режут…»
        Сообразив, что, ежели намокнет, обязательно похмелят, Агафон кинулся к лошадям, провалился по пояс, но, схватив их под уздцы и успокоив, благополучно вывел на берег, жалостливо разглядывая пораненную о лед и кровоточащую грудь коренника.
        Данила скинул с барина мокрую шинель и укрыл своим тулупом.
        - Чего ты коня гладишь?! - заорал он на Агафона. - Вишь, барин замерзает, гони скорее домой!
        Сам он в сани не сел.

        Укрытый ватным стеганым одеялом, Аким, лежа на спине, безучастно глядел в потолок.
        Нянька Лукерья и жена, беспрестанно охая и причитая, растерли его водкой, напоили чаем с малиной и медом; а еще нянька, шепча молитву от всех болезней, взяла полстакана вина из черной смородины и смешала его с полстаканом горячей воды.
        - Во избавление от болезней раба Божия Акима крест хранитель, крест красота церковная, крест держава царям, крест скипетр князей, крест рабу Божию Акиму ограждение, крест, прогоните от раба Божия Акима всякого врага и супостата… - протянула ему стакан, заставляя выпить, - …Святые святители Иван Предтеча Богослов, друг Христов, Тифинская, Казанская и Смоленская Божья матерь, во святом крещении Пятнила Парасковья, молите Бога избавления от болезней раба Божия Акима…
        Выпив разбавленное вино и откинувшись на подушки, он опять уставился в потолок, подумав, что Саввишна напрасно испортила водой напиток. Тело его горело и сочилось потом. Больше его ничего не интересовало, и он ни на что не реагировал. Даже сидевший неподалеку на диване Максим не вызывал в нем никаких чувств, а тем более не вызывала участия жена, деятельно хлопотавшая около больного. Казалось, что вся энергия, которая была в его организме, истрачена им за последние сутки и теперь осталось лишь безразличие и пустота.
        - …О, сдвиженье честного и животворящего креста Господня, святый Победоносец Егорий Храбрый, великомученник, возьми ты свое копье, которое держащее на смия льстивого; архангел Михаил, возьми ты свое пламенное копье и отразите у раба Божьего Акима тишинку и родимца сновидящие, денные и ночные переполохи и всякие скорби и болезни из семидесяти суставов, из семидесяти жил и от всей внутренности тела, - шепот и монотонное бормотание старой няньки усыпляли и убаюкивали Акима, уносили его в далекий и безоблачный мир детства, успокаивали его тело и душу. Закрывая глаза, он медленно проваливался в глубокий, но недолгий сон.
        Что-то, какие-то силы, не давали ему окончательно забыться и успокоиться, вырывая из блаженного сна и окуная его мозг в действительность воспоминаний…
        Он беспокойно ворочался и, открывая глаза, видел, нет, скорее ощущал, касающуюся лба прохладную руку жены. Хотел увернуться от нее, тряс головой, и рука испуганно взмывала вверх и исчезала.
        «Горит весь!» - слышал он шепот.
        Даже одна тонкая свеча, почти не дающая света, невыносимо резала глаза, когда он глядел на нее, затем начинала двоиться, троиться, и вот уже вокруг бушевало злобное пламя, обжигающее душу и грозящее спалить беззащитное тело в этом адовом огне…
        Сознание покидало его, принося недолгий покой и безмятежность…

        И только в мае, похудевший и ослабший, поддерживаемый Агафоном и Данилой, в шинели, застегнутой на все пуговицы, вышел он во двор погреться на ярком весеннем солнышке. Время от времени тяжелый кашель сотрясал его, болезненно отдаваясь в израненной спине и, казалось, выворачивая наизнанку все внутренности, на несколько минут затихая в хрипящих легких, чтобы затем с новой силой наброситься на слабое истерзанное тело.
        Старая нянька не отходила от него ни на шаг, но все ее искусство не приносило пользы, так как сам больной не стремился к выздоровлению. Безразлично глотал порошки чернавского лекаря, которого пригласила к мужу, несмотря на сопротивление няньки, Ольга Николаевна. Столь же безразлично пил он настои из трав, приготовляемые самой старой мамкой, но пользы ни те ни другие снадобья не приносили…
        Ничто не радовало его: ни солнечный луч, ласково греющий щеку, ни набухающие почки акации, ни первая зеленая травка, пробивающая дорогу из зимнего подземелья к свету и солнцу, ни даже Максим, рассказывающий выученный урок или упражняющийся с саблей неподалеку от отца. А подходящая к нему что-нибудь поправить или подать лекарство жена вызывала если не ненависть, то глубокое раздражение. Но зато и скрывшийся генерал больше не бередил душевную рану и стал безразличен Акиму, как что-то давнишнее и не имеющее никакого к нему отношения. Он не жил, а существовал, как существует зеленая трава во дворе, но не имел ее жизненной силы. Даже воспоминания не приходили к нему. Ничто больше не трогало и не волновало его в этой жизни.
        Прослышав о том, что его благодетель и бывший командир чувствует себя чуть лучше и желая искупить вину за болтливый язык, на шустром низкорослом коньке в поместье прибыл Изот. Приезжал он и месяц назад, но в тот раз ему не повезло… Во-первых, его рессорная бричка застряла в непролазной грязи как раз неподалеку от имения. Во-вторых, когда выбрался из грязи, барин далеко послал его… Из всего организма язык оказался самой здоровой и активной частью больного тела. Девка Акулина, посланная к нему в тот раз, сообщила, что барин больны и не принимают, а о том, что изругал, сказать постеснялась. Об этом за шкалик пшеничной с удовольствием сообщил Агафон.
        Струхнувший лесник на этот раз приехал не с пустыми руками. Привез от чистого сердца целую бадью меда, благосклонно принятую Лукерьей, и был допущен пред светлы хозяйски очи. Стоя на коленях и целуя барскую руку, он вымалил прощение и уговорил Акима Максимовича недельку погостить у него на свежем воздухе.
        - Хворь как рукой снимет, - уверенно бил себя в грудь.
        Барин изволили улыбнуться и дать согласие, к несказанной радости Михеича.
        Максим тоже просился с отцом, на что получил разрешение.
        Ольге Николаевне в поездке наотрез отказали.

        Эта неделя стала одной из самих счастливых в жизни Максима и необычайно сблизила его с отцом.
        Собрались по-солдатски быстро. Несмотря на заверения Изота, что у него всего вдосталь, - Ясное дело, успел наворовать! - бурчала Лукерья, но все равно распорядилась доверху набить возок припасами.
        - Малый да больной! Им хорошо питаться надо, - рассуждала нянька. Агафон с Данилой сбили ноги, таская короба, корзины и туесочки. Даниле налили подожок на дорожку, хотя он никуда не ехал, Агафону Лукерья категорически отказала: - За дорогой лучше смотри, а то все кочки твои будут…
        - Дык!.. Дык… Рази ж я?.. - разводил руками расстроенный кучер. В полуобморочном от тоски состоянии выехал он со двора.
        Проезжая Рубановку, Максим здорово повеселился, когда увидел, что по пыльной уже дороге навстречу их возку шел пьяный расхристанный мужичонка в одном драном лапте и не думал уступать дорогу. Трезвый Агафон, трепеща от зависти, беззлобно переругивался с мужиком и норовил огреть его кнутом. Мужик ловко уворачивался, загораживаясь лошадьми, и благим матом орал, что он есть сам генерал-симусь Ляксандра Суворов и турки в Рассею не пройдут!.. Максим упал на дно возка от хохота и взбрыкивал ногами, переворачивая какие-то коробки. Отец сидел ко всему безучастный и терпеливо ждал, чем закончится дело.
        - Я - симусь! Вот хто! - орал мужичок.
        Однако, увидев разъяренного бывшего вахмистра, подходящего к нему с арапником в руке, четко отдал честь, встав во фрунт, затем повернулся кругом и молча замаршировал в кособокую избу, стоящую край дороги.
        Всю дальнейшую поездку Максим, прыская и закрывая рот ладонью, чтоб не сочли за дурачка, раздумывал, за кого же прошел у мужика дедушка Изот?
        По приезде он с Кешкой тут же умчался в лес: друг пообещался что-то показать, а Изот со старшим Рубановым степенно сидели в той же, что и в прошлый раз горнице, обедали и вели разговоры. Точнее, говорил один Изот, а барин молчал и иногда безразлично, в такт словам, кивал головой. Старый лесничий чувствовал свою вину, поэтому не пил, впрочем Акиму было все равно.
        Глядя на бледное лицо барина и время от времени слушая, как кашель рвет его грудь, лесник жалостливо отводил глаза. Решившись наконец, завел своевременный, на его взгляд, разговор.
        - Совсем староста обчество разбаловал, - рассуждал лесник, иногда внимательно вглядываясь в блеклые равнодушные глаза и худую фигуру барина. - Народишко работать перестал, а лишь только брагу с водкой глохчет и почета властям не оказывает…
        Будь я на его месте… - он покосился на Акима, пытаясь понять его реакцию и в случае заинтересованности усилить приятное впечатление, но барин безразлично жевал мясо и глядел в стол, затем поднес руку с платком ко рту и долго и тяжело кашлял, откидываясь спиной к стене. Изот Михеевич вздрогнул - авось поживет еще! - и продолжил:
        - …Я бы дело повернул не так… К тому же вечно у него неурожай, ибо погода у поганца постоянно не та, что требуется… Вечные недоимки у подлеца, туды его мать!.. У меня б так не было… Вот ба где всех держал, - сжал он свой маленький кулачок, усыпанный рыжим волосом и веснушками.
        Ему показалось, что благодетель благосклонно кивнул. Лицо лесника озарилось улыбкой, но тут, громко распахнув дверь, вошла Пелагея, а следом и другая невестка с подносом в руках. Дед недовольно нахмурился и заерзал на лавке, но невестки не спешили уходить. Они медленно раскладывали на столе принесенные закуски, задевая временами гостя то тяжелой грудью, то мягким бедром, но барин не обращал на них внимания и иногда морщился - то ли от боли, то ли от мешавших ему женщин. Затем его опять забил кашель.
        - Тятенька! - обратилась к свекру Пелагея. - Мужики баньку топят. - Крутнула задом. - Может барин попариться желает? - Чуть покачала она головой и томно улыбнулась, глядя на Акима.
        Тот ничего не ответил, убирая платок в карман и вытирая тыльной стороной ладони набежавшие слезы.
        - А вы чайку с медком! - засуетилась вторая невестка, наваливаясь сзади грудями на плечи Акима и наливая в его чашку чай.
        «Ну, молодцы девахи, - воспламенился пониманием свекор, - ай да сношеньки, ай да умницы, туды иху мать!»
        - Сейчас мы ваше превосходительство попарим и почивать уложим, - обрадовался вовремя поданной разумной мысли Изот. - От хорошей баньки всякая хворь убежит, как турок от Суворова, - вспомнил он давешнего крестьянина-симуся и подхватил барина под мышки, помогая подняться.
        Аким безропотно подчинился, как ребенок строгой матери, и, медленно перебирая ногами, пошел к двери. Ласковое майское солнышко приятно грело больную грудь, и Рубанов, щурясь, присел на лавку рядом с домом. От прогретой за день земли исходил теплый, душистый запах. Лес успокаивающе шумел над головой прорезавшимся из почек свежим молодым зеленым листом. Огромная яркая бабочка, часто затрепетав крылышками перед лицом, села на плечо. Весенний ветерок, балуясь, сдул с плеча бабочку и закрутил у ног Акима какой-то старый, пожелтевший лист, прилепив его к носу дремавшего неподалеку рыжего пса. Тот недовольно чихнул, лапой прижав его к земле, затем встал, громко, с подвывом, зевнул, широко разевая пасть, потянулся, прогибая то передние, то задние лапы, хотел помочиться на листок, но, раздумав, плюхнулся рядом с ним; затем, глядя исподлобья на Акима, вяло постучал по земле хвостом, встал, встряхнулся, начиная от ушей и заканчивая хвостом, и побрел в тень под деревья.
        Рубанов с пробудившимся интересом наблюдал за псом.
        Впервые за время болезни приметив в глазах барина хоть какой-то интерес, Изот Михеевич не торопил и не отвлекал его, а с надеждой стоял рядом, нахохлившись и напоминая огромного рыжего шмеля. Его сыны молча таскали в баню березовые веники и какие-то узлы - из одного торчали две свечи, из другого - горлышко бутылки.
        Вздохнув, Аким тяжело поднялся и пошел вслед за ними. Интерес к окружающему опять исчез из его глаз.

        То ли душу его забрала река, то ли тоска, но он чувствовал себя старше деда… И не только чувствовал, но знал точно, что круг его скоро замкнется… Что отмахался он острой саблей, отскакал на быстром коне и отлюбил прекрасных женщин, что все это там, в прошлом, а что впереди?..
        Но что бы там ни было - он не боялся этого!..
        Поддерживаемый Михеичем, Рубанов выбрался из темного сруба бани и тут же наткнулся на сына и его друга. Лица мальчишек раскраснелись от бега и радости жизни. Счастье и весна бушевали в глазах и будоражили кровь… Поглядев на взрослых и не увидев их, ребята кинулись в конюшню взнуздать коней и улетели в ночь - к звездам и небу, к жизни и подвигам… Зависть кольнула сердце Акима и тут же растаяла, когда глянул вслед сыну…
        Сгорбившись и опираясь на руку деда, он безразлично пошел в дом, в приготовленную для него комнату.

        К счастью Максима, отец, как и до болезни, вновь стал уделять ему внимание. Вдосталь набегавшись с Кешкой, он слушал прерываемые кашлем рассказы отца о боях и победах, а однажды у Акима хватило сил взять саблю и показать свой коронный выпад и удар, не раз спасавший ему жизнь. Максим до изнеможения отрабатывал его, рубя в щепки молодые березки, и до седьмого пота вращал саблю, разрабатывая кисть.
        - Укрепляй запястье! - хрипло внушал отец. - Пригодится в жизни…

        Через неделю вернулись домой, и Аким снова замкнулся и ушел в себя. Дома царили тишина и тоска. Мать ходила в слезах, а нянька возилась со своими снадобьями. Максим старался больше времени проводить на улице - чистил своего любимца, вороного жеребца Гришку, или, взяв ломоть черного хлеба с солью, исчезал на весь день на реке. Там глядел, как крестьяне ловят рыбу, валялся на песке, нежась на горячем уже солнце, и упражнялся с саблей, решив до совершенства отработать отцовский удар. Молодая кровь бурлила в нем, заставляя неожиданно срываться и лететь на коне, а то вдруг находила непонятная тоска, и он, хмурый и вялый, сидел в своей комнате, разглядывал золотой крестик, дышал на него, оттирая рукавом рубахи, и в памяти возникала хрупкая девочка с прекрасными глазами.
        День проходил за днем в скучной деревенской глуши, где никогда ничего не меняется, и, пролети хоть десяток лет, все останется по-прежнему.
        Как-то, пошлявшись по двору, он заглянул в конюшню и переждал там небольшой теплый дождь, расчесывая пальцами жесткую конскую гриву. Выйдя, помыл руки в дождевой воде, налившейся с крыши в рассохшуюся бочку. Пряно пахло жимолостью и цветущей акацией. Беспечно насвистывая, пошел по двору, бесцельно заглянув в сарай, в котором ничего не было, кроме прошлогоднего сена. Хотел уже выйти из душной темноты, как расслышал чье-то посапывание. «Нищие, что ли?» - полюбопытствовал он и полез по лестнице на невысокий чердак. Его привыкшие к темноте глаза различили чьи-то ноги, бесстыже разметавшиеся на сене. Стараясь не шуметь и лишь тихонько шурша сеном, подошел к спящей. Голова ее была повернута вбок, к дощатой стене, рот чуть приоткрылся, показывая белые ровные зубы. Спокойное дыхание чуть волновало грудь, и голубая жилка билась на шее, пульсируя в такт дыханию.
        Максим опустился на колени, стараясь не разбудить женщину.
        «Напрасно я боюсь, - подумал он, - намаялась она сегодня - не скоро разбудишь!» Но дыхание, словно нарочно, вырывалось из его горла громко и часто, временами ему даже казалось, что задыхается. Сердце стучало на весь сарай. Он прижал руку к груди, чтобы немного успокоиться. «А вдруг кто зайдет? Может, она тут Данилу ждет?» - А рука, пугливо вздрагивая, уже расстегивала синий, в мелкий цветочек ситец, освобождая маленькую грудь.
        Он робко потрогал теплую шишечку, венчающую эту сказочную грудь, и неожиданно, словно живой, сосок стал набухать и жестеть под его пальцами. Это было так поразительно, что Максим пугливо отдернул руку. «У тех женщин в бане, - морща лоб, начал вспоминать, - соски так не росли… не то что так, а вообще никак не росли». - Опять несильно сжал сосок, а затем с любопытством потрогал окружающий его темный кружок, различив вздрагивающими пальцами, ставшими неожиданно очень чувствительными, маленькие пупырышки.
        Пальцы его двинулись дальше, тихонько поглаживая грудь. Здесь кожа была нежная и гладкая. «Как у моего Гришки губы», - подумал он и хихикнул от этого сравнения. Неожиданно женщина как-то обиженно, по-детски, всхлипнула, и голова ее еще дальше повернулась в сторону, а зубы сомкнулись, прикусив соломинку. Голубая жилка на шее бешено пульсировала, набухнув от крови. Взмахнув руками, словно решила взлететь, она забросила их за голову, чуть не задев отпрянувшего Максима.
        Затаив дыхание, он глянул на женщину - вдруг проснулась?
        Такая же набухшая вена билась у него на виске, причиняя просто физическую боль. С трудом, в несколько приемов, он выдохнул воздух и положил руки на свои колени, пытаясь успокоиться.
        «Нет, спит!» - обрадовался Максим. Сердце стало биться ровнее, боль в голове прошла. Восстановив дыхание, он опять потянулся к ней, уловив слабый запах пота, исходящий от волос под мышкой. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя этот запах и пытаясь понять, что он пробуждает. На миг ему показалось, что женщина открыла глаза, но нет, это просто трепетали веки.
        Плавно водя рукой, он отогнал нахальную муху, решившую отдохнуть на ее щеке, и резко задрал вверх, к бедрам, подол юбки. Сначала он ничего не увидел, кроме поднятой мелкой пыли, кружащейся в неожиданно появившемся солнечном луче, падавшем на ее бедро. Женщина опять зашевелилась, поудобнее укладываясь, и еще шире разбросала ноги, поймав луч низом живота, и Максим ясно увидел черные курчавые волосы, густо покрывавшие лобок.
        Живот спящей женщины задергался, то втягиваясь внутрь, то рывками поднимаясь вверх. Она застонала, но тут же зачмокала губами, словно во сне.
        На секунду отвлекшись, он посмотрел ей в лицо - голова уже не была запрокинута, и ему показалось, что зубы покусывают нижнюю губу. Страх его прошел, и ему стало все равно, проснется она или нет, он даже желал, чтобы она проснулась, но все же вздрогнул, когда ее рука обхватила его плечи. А потом, в экстазе, спеша и от этого путаясь, стал расстегивать пуговицы на рубашке… Что было дальше, заслонил какой-то туман…
        Фыркнув и обозвав его неопытным дитятей, Акулька спустилась вниз, оставив .Максима переживать свой промах.
        Успокоился он неожиданно быстро, видимо, действительно был еще ребенком. Поймав ладонью солнечный луч, восстановил в памяти увиденную красоту, и прямо-таки волчий аппетит заставил его слезть с чердака и побежать в дом.
        Обед никто и не думал подавать. Мать одиноко сидела в своей комнате, пытаясь наиграть что-то грустное на клавикордах. Она даже не повернула головы в сторону сына, когда он заглянул в раскрытую дверь. Ольга Николаевна, как только Агафон привез замерзшего и чуть не утонувшего мужа, сразу же поняла причину… Первой ее мыслью было пойти на реку и броситься в эту же полынью. Но хлопоты и уход за больным мужем отодвинули эту мысль в самые дальние уголки сознания. Она знала, что за всю свою жизнь не сумеет выпросить прощения, хотя в душе давно раскаялась и забыла генерала, словно его никогда и не было. «Великий грех, - молилась она, стоя на коленях перед образами, - лишать себя живота! Сейчас на мне один грех, а станет два. Один еще как-нибудь отмолю, а два - Бог не простит…»
        Спали они с мужем в разных комнатах, и постепенно у нее вошло в привычку выпивать перед сном маленькую рюмочку домашней настойки или сладкого вина. «После него спится крепче!» - оправдывала она себя. Она вся ушла в переживания, выискивая оправдания своему поступку и, главное, находя их.
        В последние дни в особый фавор у нее попал Данила. Ей нравилась его степенная, деревенская речь, его рассуждения о добродетели и грехе, о добре и зле, о погоде и видах на урожай. Он один не осуждал ее, лишь в его глазах она не читала презрения… Недавно она, первый раз в жизни, надавала по щекам Акулине - девчонка имела наглость встретиться с ней взглядом и не отвести глаз. «Это вызов!» - думала она. Данила успокаивал ее. Его слова усыпляли совесть и заставляли глядеть на мир по-иному. Он своей рукой наливал ей рюмочку вина и уходил по делам, оставляя ее умиротворенной и сильной. Временами барыня даже ожидала его прихода и сердилась, ежели он долго не появлялся.
        Когда Лукерья вздумала при ней обругать Данилу, она резко оборвала старушку и отослала куда-то по делам. Временами Ольга Николаевна удивлялась себе: что это с ней происходит? Но тут же рюмочка, а следом другая давали блаженство и успокаивали совесть.
        Ее муж даже словом не обмолвился, что он все знает и презирает ее, но когда она заходила в комнату, чтобы поправить подушку или спросить о здоровье, он молча отворачивался к окну или к стене, всем своим видом давая понять, что она тут лишняя, что ее присутствие тяготит его. Кормила больного и лечила целебными настоями старая нянька. Лишь из ее рук принимал он пищу и лекарства. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже…
        Одно время казалось, что здоровье возвращается. После недели, проведенной у лесника, на щеках заиграл легкий румянец и начал возвращаться аппетит, но по приезде домой все это вмиг ушло, и болезнь больше не отступала.
        В конце лета он уже не поднимался с постели. Что отец умирает, понял даже Максим. Его сердце сжималось, когда заходил к нему в комнату и видел заострившиеся скулы и тусклые глаза, из которых медленно уходила жизнь!.. Он бы все отдал, чтобы помочь отцу и облегчить страдания, но единственное, что мог, - это не подавать вида, как ему тяжело.
        Часто после разговоров с отцом убегал в тот самый сарай, где, как считал, стал мужчиной, и долго-долго рыдал, зарываясь лицом в сено и царапая кожу колкими стебельками. Физическая боль приносила внутреннее облегчение. Стерев кровь со щеки или губы, он постепенно успокаивался, напускал на себя веселый вид и брел в дом; и ежели отец звал его, то, раздвигая губы вымученной улыбкой, шел к нему, стараясь показать своим видом, что все идет неплохо, а в дальнейшем станет еще лучше…
        Но лучше не становилось… И как-то, накрыв теплую руку сына своей ледяной ладонью, Аким долго молча глядел на него, стараясь вобрать в себя эти родные черты, эти глаза и по-детски припухлые губы, чтобы не забыть их ТАМ!..
        Смерть его не пугала. Он много повидал ее в жизни, но жаль было оставлять без отцовской поддержки неопытного и беззащитного сына; жаль было оставлять родительский дом, родную Рубановку и милые дедовские акации…
        Он посмотрел в раскрытое окно на красное заходящее солнце и розовое в его лучах облако. Легкий ветерок, пошелестев салфеткой на столе, принес в комнату запах уходящего лета: скошенной на лугах травы, яблок из ароматных садов и меда с гречишных полей…
        Как не хотелось все это покидать!
        Желтый лист, покружив по комнате, плавно опустился на грудь больного. Выпустив руку сына, Аким осторожно взял листок и поднес к глазам, внимательно разглядывая прожилки на желтой поверхности, потом, счастливо жмурясь, с удовольствием понюхал, медленно пропуская воздух в легкие, чтобы не раскашляться, и нежно погладил вялую засыхающую поверхность, бережно положив его рядом с собой.
        Максим с удивлением глядел на отца - дался ему этот лист, чего в нем нашел интересного?
        Голос отца стал тих и слаб…
        - Я скоро уйду!.. - Он поднял руку, чтобы остановить готовые сорваться с губ сына слова возражения. - И вот тебе мой наказ… Я написал друзьям - они помогут… Ты должен стать офицером! Все Рубановы были военными, правда, выше капитана или ротмистра не поднимались и богатства не скопили… Да это и не важно! Важно - Родину защищать!.. Станешь воевать - а этого не минуешь - и забросит тебя судьба в Австрию, найди деревушку Зальцбург и поле за ней, вот на том поле у реки перед мостом и закопаешь сей орден. - Слабой рукой пошарил под подушкой и протянул крест «Святого равноапостольного князя Владимира». А в-третьих, ежели сумеешь, отомсти врагу моему, генералу Ромашову. Даже на смертном одре не могу я простить ему…
        Максим удивленно поднял брови. Отец надолго замолчал.
        Неожиданно слабая улыбка тронула губы больного.
        - Самая сладкая месть - женись на его дочери!
        Максим непроизвольно коснулся золотого крестика на своей груди.
        - …Это будет для генерала огромным ударом! - Аким в изнеможении откинул голову на подушку. - А теперь поцелуй меня… И ступай пригласи дьякона - причаститься хочу…
        Стараясь незаметно стереть слезу, Максим пошел к двери.

        Последнюю свою ночь на этой земле Аким Рубанов не спал!..
        Он блаженствовал, слыша победные боевые трубы…
        Красивый и крепкий, летел на коне, ловя благосклонные взоры синих глаз императрицы Екатерины, серых - императора Павла и голубых - Александра…
        А затем перед его взором простерлась бесконечно длинная дорога со следами сапог, конских копыт и орудийных колес…
        Это была последняя дорога из всех, истоптанных им… И он одиноко шел по ней!
        И последнее, что увидел или почувствовал, - это образ артиллерийского капитана, медленно поднимавшегося вверх, к небу, и растворявшегося в плотном утреннем тумане…
        И АКИМ ПОШЕЛ ЗА НИМ!!!

        Его соборовали…
        Он лежал под образами в прекрасном гусарском мундире, и горевшая лампадка отбрасывала тусклую тень на его лицо. Между большим и указательным пальцем правой руки светился огонек свечи. Поднимавшееся солнце затмило лампадку со свечой, и его яркие лучи подбирались к покойнику.
        Ольга Николаевна велела зашторить окна и зажечь побольше свечей… В комнате было душно от набившихся бородатых мужиков-крестьян и их жен. Они усердно кланялись в молитве, прощаясь с барином. Время от времени раздавались женские всхлипы. Ожидали из Чернавки старика священника.
        В сарае Агафон с Данилой спешно ладили гроб.
        Максим убежал в сад подальше ото всех - от матери, няньки, дворовых - и долго, без слез и в молчании, лежал на теплой земле, в нервном ознобе вздрагивая плечами.
        Когда его нашли и привели в дом, священник торжественно служил панихиду… Максим, с трудом переставляя ноги, подошел к отцу и прижался губами к холодному и жесткому лбу, затем на шаг отступил и, то ли из-за горевшей лампадки, а может, свечи отбрасывали столь причудливую тень, но ему показалось, что губы отца чуть раздвинулись в улыбке, успокаивая и поддерживая его…

        Схоронив мужа, Ольга Николаевна как-то сразу успокоилась… Раскаяние перестало угнетать ее - каяться теперь не перед кем! «Сын еще маленький и ничего не понимает», - думала она, а чувствовать себя виноватой перед крепостными ей, столбовой дворянке, не к лицу.
        Постепенно она расцвела и стала следить за собой. Клавикорды звучали веселее, возобновились занятия французским с сыном, и однажды она даже поймала себя на мысли, что ей скучно без генерала, что она жалеет об его отъезде. Ее даже бросило в жар и стало стыдно за эти греховные желания.
        Нянька осуждающе качала головой - еще сорока дней не прошло, а барыня веселится, но сказать в глаза боялась: «Какая-то дочка стала не такая! - думала Лукерья. - Да и этого долдона Данилу что-то очень привечать начала… Ох, не доведет это ее до добра, не доведет, - переживала старая мамка и иногда даже плакала, обняв Максима и называя его сиротинушкой.
        Он стал тих и задумчив… Опять прилежно занимался французским с маменькой, счетом и письмом с чернавским дьячком, но с особым тщанием, помня наказ отца, тренировался за конюшней в стрельбе из пистоля и без устали крутил саблю, развивая запястье.
        На сороковины, несмотря на непролазную грязь, из далекого блестящего Петербурга прибыли отцовы друзья - князь Петр Голицын и командир гусарского полка Василий Михайлович. Максим с восторгом смотрел на них, любуясь ладной формой и боевым видом. Они казались выходцами из другого мира, недоступного для него, - мира, где сражаются с врагами, ухаживают за дамами и танцуют на балах.
        Даже толстый полковник вызывал в нем неизбывное чувство восторга, не говоря уже о стройном красавце ротмистре, чем-то неуловимо напоминавшем отца.
        Как хотелось бросить этот дом и деревню и умчаться с ними в неизведанную новую жизнь. Он согласен был чистить их лошадей, только бы взяли его с собой. «И чего отец вернулся сюда, в эту скучную Рубановку?» - недоумевал он.
        Гусары галантно раскланялись с Ольгой Николаевной и приложились к ее ручке. С таким же восторгом, как и сын, она глядела на военных и вздыхала от жгучей зависти к их женам, живущим где-то там, в недоступной мечте, где есть театры, опера, балы и блестящие гвардейские офицеры…
        Офицеры наперебой ухаживали за дамой - подвигали ей кресло, целовали руки, накидывали на плечи шаль. И бесконечно говорили об Акиме…
        Вечером дом сиял от многочисленных свечей, зажженных в зале.
        Дворовые не понимали - сороковины в усадьбе или бал?!
        - Годовой запас сожгут! - бурчала нянька.
        Агафон был доволен: выпивки сколько душе угодно.
        Данила, напротив, хмурился: ему не нравилось, как барыня смотрит на приезжих.
        Вечером поминали Акима. Разговоры, как всегда, начались с воспоминаний о походах и стычках. Голоса военных звенели сталью гусарских сабель, а фразы были резки, словно команды. Пили привезенное шампанское, домашние наливки, а под конец лениво тянули водку, закусывая хрустящей рубановской капусткой. Устав сидеть за столом, отправлялись в конюшню поглядеть на лошадей. Максим показывал им свое умение стрелять из пистолета и управляться с саблей.
        - Весь в отца! - хвалили парня офицеры. - Знатный гусар получится. Сердце его пело от этих слов.
        Замерзнув, возвращались в гостиную, разговор возобновлялся, снова наполнялись бокалы, дым от трубок поднимался к потолку, и вот уже вместе с ними Максим был в Варшаве, Берлине и Париже, сражался на полях Австрии и Италии. Господи! Как ему хотелось уехать в столицу и, поступив на службу, стать таким же элегантным и храбрым офицером, как князь.
        Утром запрягли лошадей, и гости поехали на кладбище. Приезжие сделались строги, угрюмы и сосредоточенны. Склонив головы, стояли они перед простым свежим крестом, и Максим увидел, как тяжелые мужские слезы, стекая по щекам, теряются в их бравых усах. Стояли молча, и каждый думал о своем.
        Затем похмельный Агафон, кряхтя и шумно выдергивая ноги из грязи, прибил к кресту дощечку с надписью и отошел, любуясь своей работой. Поворотившись, поглядел на гостей, ожидая стаканчика с водочкой или, на худой конец, хотя бы слов одобрения… Не дождавшись ни того ни другого, грустно вздохнул и уставился на доску, пытаясь понять ее смысл и уразуметь значение таинственных букв и цифр.
        На следующий день гости уехали, пообещав на прощание Максиму, что займутся его судьбой…
        Но дни шли за днями, а никакой весточки из Петербурга не приходило. Почтовые кареты не привозили депешу с вызовом или письмо, срочно требующее его приезда в столицу.
        Жить стало намного тоскливее, чем раньше.
        Максим снова привык к тишине и, вспоминая отца, иногда украдкой смахивал слезы.
        От матери все чаще и чаще попахивало хмельным. Ольга Николаевна все больше времени проводила с Данилой.

        9

        Новый, 1807 год встретил безрадостно и скучно, ожидая письма из Петербурга, которого все не было.
        - Да дите ты еще! Куда тебе в гусары? - обнимала его нянька, стараясь поддержать и успокоить. - Потерпи еще годок-другой, успеешь саблей-то намахаться…
        «Так и состаришься здесь! - грустил Максим. - А для нее все дите будешь…»
        19 февраля ему исполнилось четырнадцать лет! День начался так же однообразно, как и вереница предыдущих. Со смертью отца что-то важное ушло из души Максима. Не стало прежнего веселья и радости… Нянька прибаливала, и Ольга Николаевна отправила ее в деревню. А может, болезнь была лишь поводом: барыня чувствовала себя неуютно под осуждающим взглядом Лукерьи. Акулина сбилась с ног, готовя угощение. Барыня, чувствуя вину перед сыном, хотела хоть как-то оправдать себя и решила шумно отпраздновать его четырнадцатилетие. Но никто из соседей приехать не смог или не захотел. Разозлившись, она с обеда уже начала отмечать именины, и вскоре верный Данила помог ей добраться до спальни. Акулина, заделавшись ключницей, от злости на изменника Данилу напоила Агафона, и тот, заметно кренясь, отправился в конюшню задать корм лошадям и больше не появился. «Видно, споткнулся о вилы, а встать сил не нашлось», - подумала девка. Напившись чаю, она тоже направилась отдохнуть. С утра натоплено было на славу, и сон быстро сморил ее.
        Максим от безделья слонялся по дому, думая, чем бы заняться. Случайно открыв дверь в горницу, где спала прислуга, он замер в восторге: Акулина лежала в постели во всей своей красоте. На ней была лишь белая рубаха, сбившаяся на широко разбросанных ногах и открывшая взору Максима когда-то виденные им белые бедра и черные завитки в низу живота. Тихонько прикрыв за собой дверь, он шагнул в комнату. На этот раз, открыв глаза и увидев барчука, девка не притворилась спящей. Неизвестно, что двигало ей, - то ли злость на своего дружка, то ли желание отомстить барыне, а скорее всего, деревенская зимняя скука и выпитая наливка, но, приподнимаясь на постели, она сама протянула к нему руки и прильнула к теплому телу…
        - Не торопись, барчук, - только и успела произнести, смятая его бешеным напором.
        На этот раз он удивил ее…
        Сначала Акулина старалась сдержать стон наслаждения, но через какое-то время перестала владеть собой и кричала уже в голос, забыв, где она и с кем. Благо, что никто ее не услышал…
        Когда все закончилось, она лишь сумела произнести: такого я еще не испытывала, с восхищением посмотрела на именинника и сочно чмокнула в щеку.
        Максим, напротив, остался разочарован!
        «И чего это Акулька вопила как дура? - недоумевал он. - Поди пойми этих баб…»

        А письма из Петербурга все не было и не было, и он перестал ждать… Боль от потери отца постепенно притупилась - жизнь брала свое. Летом он вместе с Кешкой ездил в ночное, скакал на коне не хуже взрослого и неплохо отточил коронный отцовский удар. Акулину вскоре мать неизвестно за что тоже отправила в деревню, и в доме теперь прислуживали две пожилые женщины довольно-таки невзрачного вида. Данила не мог на них глядеть без зубовного скрежета и содрогания… Максиму было все равно: Акулина успела ему надоесть. Агафон напивался до того, что, запрягши одного жеребца, доказывал, будто их в оглоблях трое, за что, по приказу барыни, получал розог от Данилы на родной своей конюшне. Самой заветной его мечтой стало отплатить той же монетой «этому проклятому Данилке».
        За лето Максим вытянулся и возмужал, превратившись из отрока в стройного привлекательного юношу. В годовщину смерти отца Агафон вез его на погост в новой бричке, которую молодой барин надумал обкатать. Неподалеку от кладбища в желтеющей уже липовой аллее он заметил парочку, медленно идущую к большаку и беспрестанно целующуюся. Женщина была в белом платье и шляпке, мужчина - в красной рубахе, синих штанах, заправленных в сапоги, и картузе, который снимал всякий раз, наклоняясь к лицу женщины.
        Каково же было его изумление, а затем горечь и гнев, когда разобрал, что это мать и Данила… Он давно слышал перешептывания челяди и крестьян, намеки Акулины, но по молодости или по глупости не обращал внимания на пересуды, да и не верилось, что мать, схоронив мужа, тут же найдет себе полюбовника, да еще из простых мужиков. Он с Акулиной - другое дело…
        Увидев сына, Ольга Николаевна поначалу растерялась, и краска стыда залила ее лицо. Но на кладбище она уже помянула мужа, поэтому быстро взяла себя в руки и стала придумывать, что сказать в оправдание. Максим, не обращая внимания на мать, вырвал кнут из рук Агафона и, к его неописуемому восторгу, принялся охаживать Данилу. Тот попытался поймать больно жалящий плетеный кожаный жгут.
        - Не сметь! - грозным окриком остановил его Максим и так глянул побелевшими от ярости отцовскими глазами на пытавшуюся заступиться мать, что она испуганно отпрянула в тень лип и затаилась там.
        Войдя в раж, Максим сбил с ног здорового мужика, даже не удивившись этому, и продолжал полосовать его, пока от усталости не заломило руку. Видя, что барин выдыхается, Агафон решил оказать ему помощь.
        - Не так, не так, - бережно взял он кнут из вялой уже руки и несколько раз перетянул с оттяжкой дергавшееся от каждого удара тело.
        Это была самая счастливая минута в его жизни!..

        И лишь на пятнадцатилетие нежданно-негаданно пришел пакет. Будущее Максима хранилось в тонком синем конверте, залапанном пьяными почтарями, под тремя сургучными печатями с расплывшимися вензелями. Он много раз в своих мечтах переживал этот момент, но не думал, что все будет так буднично. Артиллеристы не подкатили пушки и не салютовали, не гремел гром, и не сверкали молнии, а зимнее солнце спряталось за серую невзрачную тучку, которая, как ни тужилась, не сумела выдавить из себя даже махонькую одинокую снежинку. Словом, никаких катаклизмов, но конверт-то был в его руках… Он мог смять его, нюхать… «Это не сон! Господи! - трясущимися руками рвал он бумагу. - Только бы не проснуться…» - Сломанный сургуч упал к его ногам…
        Сборы были не долги! Проводить молодого барина пришли Лукерья и Акулина. Они-то, попеременно выбегая из дома, и нагружали припасами сани. Мать участия в сборах не принимала. Вот уже полгода, как она почти не разговаривала с сыном. Ждала и надеялась, что он первый придет просить прощения, но так и не дождалась. Поэтому особой тоски и грусти не испытывала и, ужасаясь себе, в душе радовалась, что он наконец уезжает, оставляя ее полноправной хозяйкой. Средств на дорогу выделила самую малость: «Пусть сам заботится, а то больно высокого мнения о себе стал…»
        Старая нянька, напротив, так и заливалась слезами, думая, что видит свою кровиночку в последний раз.
        - Да чего ты плачешь? - стараясь выглядеть бодрым, спросил ее Максим.
        Неожиданно ему тоже стало жаль расставаться с дедовским домом, с деревней и с устоявшейся жизнью. Сердце беспокойно забилось от страха перед неизвестностью, но Максим отогнал от себя грустные мысли.
        - Нет, я счастлив, я очень счастлив, - твердил он.
        Агафону поручено было доставить его в Петербург.
        Выпив на дорожку, так, самую малость, чтоб не озябнуть, он значительно сидел в санях и оглядывался по сторонам, ища взглядом Данилу. Но тот проводить молодого барина не вышел.
        - Спесивец чертов! - ругался Агафон. - Ничего, мы тебя еще обломаем…
        - Матерь Божья! Сохрани раба Твоего Максима, под Святым Покровом Твоим! Да сопутствует ему ангел Господен; да ослепит он очи врагов, да соблюдет его здравым, невредимым и сохранит от всякого бедствия! Аминь! - крестила его нянька.
        Вслед за ней простилась Акулина и все-таки вышедшая на крыльцо мать. Она холодно поцеловала сына на прощание и, зябко передернув плечами, ушла в дом. Нянька, утирая слезы, махала рукой до тех пор, пока сани не скрылись из виду.

        - Ничего! Доберемся не спеша! - подбадривал Агафон, время от времени доставая из-за пазухи бутылку пшеничной. - А то с этими почтовыми - деньжищ уйма уйдет, да и жулье там одно, - с удовольствием приложился к горлышку и громко чмокнул губами, оторвавшись от него через довольно приличный отрезок времени. Лошади, подумав, что чмокают им, пошли быстрее, бодро размахивая гривами.
        Максим сидел, закутавшись в пыльную медвежью шубу, и глазел на родные места. «Жалко с Кешкой не простился, - пригорюнился было он. - Да ничего, еще свидимся…»
        Зима в этом году была нехолодная и малоснежная. Сани ходко шли по накатанной колее.

        В столицу прибыли почти в середине марта. За эти три недели Максим увидел больше, чем за всю прожитую жизнь. «Ай да и обширна Россия, держава наша!» - любопытными глазами смотрел на города и села, через которые вез его Агафон. Кучер когда-то по молодости поездил-поскитался по матушке-России и теперь с важным видом рассказывал о местах, по которым они проезжали.
        Петербург просто потряс Максима своим великолепием - дворцами, высокими каменными домами и широкими бульварами.
        - Да-а, барин, это вам не Рубановка! - философски изрек Агафон с таким видом, будто он тут все и построил.
        Но пока искали дом князя Голицына, его матерно облаял городовой и перетянул плетью куда-то торопящийся гусар. Так что к вечеру, когда разыскали нужное место, настроение у Агафона стало не такое бодрое, и даже Даниле в его воспоминаниях стали присущи некоторые человеческие черты. Рубановка уже казалась много милее этого безразличного необъятного города.
        Трехэтажный дворец князя Голицына был ярко освещен огнями. Робея, Максим поднялся по широким ступеням. Его, оказывается, ждали, и лакей, услышав имя, тут же повел приезжего к барину. Проходя через ярко освещенные свечами залы, Максим поражался богатству и роскоши обстановки. Дом генерала Ромашова, в сравнении с этим великолепием, казался убогой конурой. Князь встретил его запросто, как старинного знакомца и приятеля, расцеловав в обе щеки и осмотрев со всех сторон, кажется, остался доволен.
        Через некоторое время в кабинет влетела и княгиня. Она сразу глянулась Максиму своей простотой и непосредственностью. Гибкая и невысокая, она порхала вокруг гостя и всплескивала руками.
        - Да вас одеть, мон шер,[4 - Мой милый. (фр.).] по-модному, какой жених станете! - щебетала она. - Высок, строен, красив, что еще надобно?
        Князь с улыбкой наблюдал за женой и был счастлив, что ей пришелся по-сердцу сын покойного товарища.
        - Ну, положим, дорогая, для службы в кирасирах он не высок. Там самый маленький тянет на два аршина девять вершков.[5 - 1 метр 82 сантиметра.] Ну ничего, ему совсем чуть-чуть осталось подрасти.
        - А эта восхитительная мушка в углу рта сведет с ума не одну девицу, - не слушала его жена.
        Ее тонкие руки, от которых так приятно пахло, обхватили голову юноши и повернули к свету. Максим растерянно улыбнулся. Княгиня в восторге захпопала в ладоши:
        - Какие прелестные ямочки на щеках. Почаще улыбайтесь, мой друг, и женщины сделают вас генералом… Завтра я закажу ему платье и покажу Петербург, - обернулась к князю Петру, - вот знакомые удивятся! - загорелась она.
        - Извини, дорогая! У нас немного другая программа, - поцеловал жену в лоб. - Молодой барин несколько задержался, поэтому завтра утром нам следует быть в канцелярии лейб-гвардии Конного полка… А столицу ему покажешь, как станет офицером…
        Пожилой лакей, учтиво поклонившись, отвел Максима в отведенную комнату. Слуги здесь были дисциплинированны и вышколенны, не то что в его Рубановке. Заснул он неожиданно быстро, и улыбка не сходила с его лица даже во сне.

        Несколько чинов канцелярии лейб-гвардии Конного полка прилежно скрипели перьями, даже не подняв глаз на вошедших. Из кабинета заместителя командира полка вылетел красный и взъерошенный старший писарь и опрометью помчался через всю канцелярию за вестовым, чтобы передать ему приказ полковника.
        Ротмистр довольно улыбнулся:
        - Служба идет! - хлопнул по плечу Максима, чтобы подбодрить его. - А наш дражайший Михайло Андреевич похоже сегодня не в духе. Замещает командира полка генерал-майора Янковича. Редко, но такое с ним происходит…
        Подойдя к двери кабинета, они услышали тяжелые нетерпеливые шаги и звяканье графина с водой.
        - Наверное, вчера в гостях побывал, - князь подмигнул по-мальчишески Рубанову и прошел в кабинет. Следом протиснулся и Максим.
        - Здравия желаю, Арсеньев! - по-свойски пожал ему руку ротмистр. - Гляди, какого я тебе гвардейца привел…
        Полковник мрачно, исподлобья уставился на Максима. У того аж мурашки по спине пробежали.
        - Да не хмурься, командир, - развалился в кресле Голицын. - Это тот самый юнкерок, за которого мы с Василием Михайловичем просили тебя…
        Взгляд полковника смягчился. Максим встал во фрунт и не дышал.
        - Полагаю, росту чуть не хватает? - выпив воды из стакана, налитого еще до их прихода, Арсеньев сел за стол.
        - Вытянется за лето, господин полковник, - легкомысленно махнул рукой Голицын. - Делов-то… А чего в раздражении?
        Полковник снова нахмурился и резко поднялся из-за стола. Князь пожалел о своем вопросе.
        - В раздражении - мягко еще сказано, ротмистр! - хриплым, сорванным от команд голосом загремел Арсеньев. - Да я его, каналью, растопчу… Манеж мне покрасил кое-как! - Нервно заметался он по кабинету.
        В дверях появилась голова старшего писаря и тут же исчезла.
        - В Сибирь каналью сошлю. От самого государя императора нарекание получил!..
        Голицын понял, что речь идет о воре подрядчике. Но этот вопрос не интересовал его.
        - Главное, Михайло Андреевич, полученная вами высочайшая благодарность за смотр, а этот пустяк быстро забудется, - попытался успокоить полковника. - Эка невидаль - манеж облупился! У нас и не то в полку случалось…
        Конногвардейский полковник подошел к настольному колокольчику.
        - Командира второго эскадрона ко мне! - велел залетевшему в кабинет старшему писарю.
        Пока вестовой разыскивал эскадронного, Михаил Андреевич несколько успокоился и уже, добродушно разглядывая Максима, с удовольствием рассказывал ему о коннице вообще и гвардейском полку, в котором выпало счастье служить ему. При этом он безостановочно передвигался по кабинету из угла в угол. Ходьба успокаивала его.
        -Русская регулярная конница делится по своему боевому предназначению на тяжелую, легкую и драгун. Самая боевая и мощная - это, конечно, тяжелая, - иронично посмотрел на гусарского ротмистра, - в которой тебе и придется служить, - перевел взгляд на Рубанова. - Кирасиры предназначены для атаки сомкнутым строем, способным смять и повернуть в бегство любые построения вражеской пехоты.
        - Но ежели вы такие грозные мужчины, почему же государь не велит носить офицерам усов? - обиделся за легкую кавалерию Голицын и гордо пригладил свои небольшие аккуратные усики.
        - Настоящего офицера и без усов видно! - парировал полковник, постепенно приходивший в хорошее расположение духа. - А гусаров к мужчинам только по усам и можно отнесть…
        Тут уже нахмурился Голицын.
        - Гусарские да уланские полки наряду с казаками нужны для аванпостов и разведочной службы, а не для настоящего сражения… Вот государь и разрешил вам усы носить, - обернулся к Голицыну, - дабы в лесу хорошо маскироваться и за елку сходить! - басовито засмеялся полковник.
        Тут уже не выдержал ротмистр. Яростно вскочил со стула и только открыл рот, чтобы заступиться за гусар, как в дверь постучали и у порога вытянулся командир второго эскадрона.
        - Про драгун и конноегерские полки сам узнаешь, - произнес полковник и мановением руки усадил князя в кресло. - Барон Вайцман, вы были ответственны за покраску манежа?
        Огромный немец стоял навытяжку, выкатив глаза. Лицо его медленно, начиная со лба, покрывалось бледностью.
        - Прошу садиться, - милостиво разрешил Арсеньев, выдержав достаточную, на его взгляд, воспитательную паузу.
        Ровным шагом, как положено по уставу, кладя на пол целиком огромную свою ступню, гремя шпорами на весь кабинет и даже канцелярию, барон пошел к стулу.
        «У канцеляристов, наверное, бумаги на столах подпрыгивают», - подумал Максим, поглядывая на немца. Он ему сразу не понравился. С первого взгляда… Не понравились его белесые свинячьи ресницы под узкими светлыми бровями, белая, почти прозрачная кожа, пустые оловянные бесцветные глаза, массивная шея и узкий лоб с ниспадающими на него прядями редких белокурых волос. Не понравилась его механическая походка, не понравился он весь…
        Между тем вошедший ротмистр, прижав строго по правилу левой рукой шляпу и палаш к неподвижному корпусу, подошел к стулу, коротким движением отвел палаш и, сев совершенно прямо, стал есть глазами начальство.
        Голицын жалостливо глянул на Максима и тут же отвернулся к окну, недовольно сморщив нос: «Не мог к другому командиру направить, - неприязненно подумал о немце. - Ну да ничего, в обиду не дам!  - стал успокаивать себя. - …И службу парень лучше поймет…»
        - Господин ротмистр! - гремел в кабинете голос полковника. - Вам в ученье отдается сей юноша, сын боевого командира и кавалера, прошу вас сделать из него опытного кирасира, а в последующем - и офицера, способного постоять за честь России и лейб-гвардии Конного полка… - Барон, словно заводной, кивал головой. - А за манеж спрошу с вас отдельно, - закончил на строгой ноте Михаил Андреевич. - Идите, и завтра чтоб юнкер был обмундирован и приступил к службе. Жить будет в казарме, успеет еще на мягких постелях понежиться…
        Голицын не думал, что прямо сегодня его воспитанника заберут, но перечить не стал. «От жены, конечно, получу выговор», - со вздохом подумал он, подходя к Максиму и обнимая его за плечи.
        - Отца у тебя нет, я стану заместо него! - значительно взглянул на немца: «Авось, не посмеет обидеть…» - как-то по-солдатски подумал он. - Ну что тебе еще сказать… Служи достойно!.. - перекрестил его князь.
        На улице Максима пробрал холод - весна выдалась поздняя, ночью ударяли крепкие заморозки, и снег таять не желал. А может, знобило его от волнения.
        Плац, через который они проходили с Вайцманом, был не просто чистый, а вылизанный.
        - Делать мне нечего, как юнкерами заниматься, - услышал Максим недовольное бормотание немца. - Скоро надо проверку обмундирования проводить, амуниции и оружия, - бурчал тот себе под нос, - а тут новое задание… а еще предстоит осмотр повозок произвесть и ковку лошадей проследить, - стал загибать ротмистр пальцы, видно для того, чтобы новый рекрут понял, сколько у командира дел, и не вешал на него новых проблем. - Только и сиди над эскадронными ведомостями и списками. - Наконец пришли они на квартиру ротмистра, которую он снимал у какого-то купца.
        Барон, расстегнув колет, тяжело опустился на диван, разом застонавший под его грузным телом, и велел денщику мигом позвать вахмистра и унтера Шалфеева. Рубанову сесть не разрешил. Пока денщик исполнял поручение, ротмистр придирчиво осмотрел уставшего будущего кирасира и явно остался чем-то недоволен. Взгляд его и весь вид как бы говорили: «Поблажек от меня не жди… Узнаешь почем фунт лиха, как любят выражаться русские».
        - Кирасир не должен сутулиться, - с остзейским акцентом начал он. - И глядеть на начальника должен прямо, весело и преданно, как положено по уставу…
        Максим попытался смотреть по уставу, но что-то у него явно не получалось. Скорее всего, не хватало веселья и преданности! Барон, недовольно щурясь, прошелся по комнате, обмахиваясь платком.
        - Где этот чертов вахмистр! - не успел произнести он, как в дверь постучали, и на пороге возник запыхавшийся «чертов вахмистр», а за ним маячили фигуры денщика и унтера… Причем денщик, расталкивая остальных плечами, первым порывался доложить об исполнении приказа.
        Но вахмистр, отстранив настырного денщика - высокого и худого хохла с загнутыми книзу усами, переступил порог и, глядя прямо и делая веселую и преданную рожу, громко и четко доложил: «Честь имею явиться, ваше высокоблагородие!».
        Вайцман благосклонно кивнул головой и торжествующе поглядел на Максима - «Вот как надо!» - казалось, говорило его лицо, - а затем поманил пальцем унтера, подбежавшего к нему и вытянувшегося во фрунт.
        - Желаю тебе поручать сего юнкера строю и езде обучать!
        - Рад стараться, ваше высокоблагородие! - рявкнул унтер, не поняв толком, что сказал ротмистр.
        - А особо подготовь его к пешей экзерсиции - к стойке, поворотам, маршировке тихим и скорым шагом по метроному. Это есть самое главное!.. Этот унтер, господин юнкер, является эскадронным флигельманом - ставится на учении перед строем как живой образец, с которого все должны копировать каждое движение и тщательно выполнять приемы. Он-то научит вас выправке позитуры и правильному шагу. - Достал из кармана внушительный хронометр. Лицо его засветилось вдохновением. - А ну-ка, унтер, покажи рекруту… - И полчаса с удовольствием, до пота, гонял его по комнате медленным и скорым шагом. - Ногу выше, носочек тяни - хорошо-о! - блаженствовал ротмистр. - Вот так, господин юнкер, каждое движение полировать надо… Часами! Это вам не пажеский корпус, а лучший эскадрон Конногвардейского полка. Вольно! - остановил выдохшегося унтера и обратился к нему: - Научишь, конечно, рубке палашом, езде в одиночку и строем, уходу за конем, да чтобы сам не только кормил и чистил, но и гриву выщипывал, хвост подрезал и щетки подпаливал… И ежели плохо мне его обучишь,  - заорал, картавя, - шкуру спущу, мерзавец, и галуны срежу.
Чтобы он у тебя все знал, как «Отче наш» русские знают. Ступайте! - устало бросился на диван.
        На улице кирасиры расслабились и перестали казаться тупыми дураками.
        - Строгий командёр! - утер пот со лба Шалфеев.
        Пройдя полковой двор, вахмистр, унтер и Рубанов оказались в просторной казарме с двухъярусными койками.
        - Сейчас место сыщем, - чесал в затылке вахмистр. - А тебе, Шалфеев, завтра приказ принесу. Нынче неохота еще раз к командиру идти, а то и меня маршировать заставят, - хохотнул он. - Унтер болезненно поморщился и потер ноги. - Заниматься будешь с утра до обеда, - продолжил вахмистр, - после обеда пусть уставы учит, а вечером - приводит себя в порядок к следующему дню. Ну, прощевайте! - ушел он в свою каморку.
        Обмундировка на следующий день, конечно, не поспела - подобрали ее через два дня. Форма рассчитана была на крупного мужика, поэтому висела и морщила на юном худом теле вновь испеченного юнкера. Но Рубанов все равно был горд и доволен. Не видя рядом эскадронного командира, он воспрял духом и любовался своим белым колетом, ботфортами и черной кожаной каской с высоким плоским гребнем из черной конской щетины. Черная же с красным кантом двадцатипятифунтовая[6 - 10 килограммов.] кираса показалась Максиму тяжелой, но Шалфеев сказал, что пока одевать ее не придется. В учебе она не нужна. Так как погода не баловала, Максим получил еще и шинель из некрашеного сукна, которую полагалось одевать под кирасу. Кроме того, для работы в конюшне выдали однобортный китель, схожий с офицерским сюртуком, пошитый из белого коломенка - плотной полотняной ткани типа парусины - и фуражку с околышем приборного цвета и белой тульей. На околыше стояли литеры и цифры, обозначавшие номер эскадрона: «2 э» - значилось на фуражке Рубанова. Кроме белых лосин выдали также серые походные рейтузы, подшитые черными кожаными леями.
        Но особенно затрепетало юное сердце, когда расписался в ведомости о получении палаша. Он долго любовался стальным клинком, то и дело выдергивая его из ножен.
        На следующий день приступили к занятиям. После утренней поверки Шалфеев повел сонного юнкера в конюшню - показать ему коня, на котором тому предстояло обучаться. Лошадей Максим не боялся и любил. Протянув краюху соленого хлеба к мягким конским губам, погладил холку и похлопал по крупу. Справившись с горбушкой, конь потянулся губами к руке Максима.
        - Ишь какой лакомка! - весело засмеялся Рубанов. - Завтра еще принесу. И с ходу назвал жеребца Гришкой, как и своего, оставленного дома. Вспомнив о Рубановке, невнимательно слушал унтера, показывающего, как положено седлать скакуна.
        - Всё понял? - вывел его из задумчивости Шалфеев.
        Вздрогнув, Максим отвлекся от мыслей об Агафоне, который, должно быть, отправился уже в обратный путь. «Домой, конечно, попадет не раньше лета. В пути ему предстоит поменять полозья на колеса, которые надлежит купить на ярмарке, но деньги он уже пропил, значит, будет подрабатывать на подвозе или у кого-нибудь сопрет…»
        Расседлав и снова оседлав коня, молодой юнкер потренировался закладывать трензель и мундштук, а затем перешел к чистке. Шалфеев показал, как работают щеткой и скребницей. Все это было для Рубанова не ново. Эту науку он постиг быстро.
        Затем, разнуздав Гришку и привязав к кольцу, унтер показал во дворе конюшни позитуру и стойку, как делают фрунт и снимают фуражку. Чистившие и выводившие лошадей кирасиры весело ржали, наблюдая за уроком, и давали дурацкие советы.
        Но Максим не обижался на этих огромных гвардейцев…
        Хотя он выглядел среди них, как тонкая веточка среди крепких дубов, но в умении решил не отставать от ветеранов, отслуживших десять лет и более. Поэтому занимался самозабвенно, внимательно слушая своего «дядьку» и не отвлекаясь больше на Агафона.
        После обеда, который даже не доел, Максим получил от вахмистра для изучения «Наставление» и пыльные уставы.
        - Вот, сынок, постигай науку, чтоб от зубов отскакивала, а наперед открой на любой странице и спроси меня. - Круглое в морщинах лицо его приняло задумчиво-внимательное выражение, серые глаза закатились к потолку, а толстые губы плотно сомкнулись в ожидании…
        Максим полистал «Наставление». Оно состояло из четырех глав: о выездке, уходе за лошадью, езде и владении оружием. Наугад открыв страницу, он задал вопрос:
        - Как, господин вахмистр, надлежит обнажать палаш?
        Неожиданно серые глаза вахмистра округлились от страха.
        «Забыл!» - подумал Максим.
        Огромная ручища его наставника сжалась в кулак, имитируя выдергиванье палаша из ножен. Губы разжались и довольно растянулись в улыбке.
        - Вынимать палаш надлежит в три темпа, - басовито начал отчитываться он, - перенося правую руку через левую, - шевелил вахмистр рукой, показывая, как это делается, - схватить рукоять и вынуть на полторы ладони…
        - Ну, это легкий вопрос, - прервал его Максим, - а теперь из другой главы…
        Вахмистр опять напустил внимание на свою круглую рожу.
        - Как должно сидеть верхом?
        - Ой! - охнул экзаменуемый и почесал в затылке. - Сейчас, сейчас скажу, юнкерок… Сидя верхом должно иметь вид мужественный и важный, - затараторил он, снова закатив глаза к потолку и теребя пуговицу колета, - держать себя прямо сколько можно развязней и без малейшего принуждения…
        - Словно на гальюне сидишь! - дополнил ответ подошедший унтер.
        Но шутка вахмистру не понравилась.
        - Ты смотри, Шалфеев, получишь в зубы! Ишь чего удумал… Боевую посадку с отсидкой в отхожем месте сравнивать взялся… Ежели б тебе юнкера не учить, всю ночь бы чистил нужник, - резко повернувшись и бережно положив устав на тумбочку, ушел в свою каморку.
        - Чего начальника разозлил, Шалфеев? - подошел к ним смуглолицый важный ростом кирасир с синяком под глазом. - Видал, бланш какой поставили? - сверкнул он крупными, белыми зубами, среди которых не хватало двух передних. - Шмотри, и ты дошутишься! - прошепелявил он.
        - Я уже по десятому году служу! - возмутился Шалфеев. - Поздно мне гляделки-то подбивать, а ты, Тимохин, еще зеленый, всего шестой год лямку тянешь, так что язык за зубами-то придерживай, чтоб не вывалился… А мы с вахмистром друзья, в стольких походах побывали, сколько у тебя и зубов во рту нет, - несколько прихвастнул он.
        Недовольно зачмокав, щербатый кирасир тяжело полез на верхнюю койку, которая находилась над той, что отвели Максиму, и от нагрузки громко испортил воздух.
        Унтер, мгновенно среагировав, оттащил юнкера к окну.
        - Эх и вонючий черт! - выругался он. - Не повезло нам с тобой. Сколь прошу вахмистра, никак этого пердуна в другое место не переведет. Ну теперь можно идти, - решил он минут через десять, боязливо и осторожно пробуя воздух носом по мере приближения.
        Раздраженный Тимохин, видимо в отместку, поднатужился и долгим дребезжаньем снова отогнал кирасиров к окнам. После этого блаженно захрапел.
        - Привыкай, юнкерок, - тяжело вздохнул Шалфеев. - Это тебе не дома. - Сев на табурет у койки, снял ботфорты и размотал портянки, издавшие запах почище тимохинского…
        У Максима аж защипало в глазах.
        Скомкав их в кучу, понюхал:
        - Ничего еще! - сделал вывод. - Можно не стирать. - И, протянув руку, сунул под подушку Тимохину.
        Больше всего на свете унтер Шалфеев гордился своим носом и поэтому часто нюхал воздух, чтобы все обратили на него внимание. Эта огромная картофелина с двумя вывернутыми гнездами занимала половину лица, побитого мелкими оспинами. В остальном все у него было нормально: и прекрасные ровные зубы, и мужественный подбородок, и ясные синие глаза… Но все это он не ценил, потому что в Зимнем дворце видел портрет императора Павла, отца ныне здравствующего государя, и у того тоже был вздернутый нос картошкой, только меньших размеров. И хотя во время дождя в походе кирасиры советовали ему заткнуть ноздри портянками, а дышать ртом, он лишь посмеивался над глупцами и гордо нес картофелину, роднящую его с императором.
        Не только следующий день, но и вся неделя прошла в обучении седловке и чистке коня, в отработке поворотов, маршировке и стойке. Шалфеев пояснял, если видел ошибку, что следует делать с руками, ногами, животом, и юнкер все повторял, постепенно оттачивая движения.
        Кирасиры уже не ржали, видя с каким упорством и азартом занимается этот дворянчик, а старались поддержать его и помочь.
        Так, не прикладывая особых усилий, Максим добился расположения гвардейцев.
        Потом начались уроки езды. Шалфеев сначала показал юнкеру требуемую крепость посадки. Молодой барчук думал, что выездка будет для него пустяком, так как в деревне не слезал с коня, но здесь требования к посадке и скачке были другие. Приходилось всему учиться заново.
        Шалфеев слыл мастером своего дела. Прежде он сел на коня без седла, на одну попону, подложив под локти и колени по тонкой палочке, а Тимохин погнал коня на корде по кругу. Когда сделали пятнадцать кругов рысью, а затем двадцать галопом, остановились, и Максим с удивлением увидел, что все четыре палочки находятся на своих местах. Значит, ни колени, ни локти не теряли уставных положений.
        - Вот как надо! - похвалил Тимохин, будто сам так четко выполнил упражнение.
        Максим тоже попробовал ездить без стремян и поводьев, но тонкие прутики не держались на месте и выскакивали то из-под колена, то из-под локтя.
        «Ничего, научусь!» - думал он, снова и снова скача на коне по кругу. И с каждым днем у него получалось все лучше и лучше.
        Все кирасиры и Шалфеев знали, как болят после первых уроков непривычные еще ноги, от бедра до колена называемые у кавалеристов шлюссами. Но для успеха нужно было непрерывно укреплять мускулатуру и бесконечно повторять упражнения. Даже деревенские парни, призванные в кавалерию и, казалось бы, привыкшие к лошадям, ревели в голос по первому времени, пока мышцы не привыкли к нагрузке.
        Максим терпел все молча и даже старался улыбаться, сидя верхом на коне. После этого конногвардейцы еще больше зауважали барчука.
        Приезжал проведать его князь Голицын и остался доволен успехами подопечного. Опытному кавалеристу сразу было видно, как старается и стремится всему научиться молоденький юнкер.
        Ротмистр Вайцман в манеже не показывался больше недели. Полковой командир строго разобрался с ним, прислав, к радости Максима, на обучение еще двух юнкеров.
        Барон метал громы и молнии, - только у себя дома, чтобы не дай бог никто не услышал, что он не доволен приказом.
        Страдал один лишь денщик Синепупенко, фамилию которого аккуратный немец никак не мог запомнить и правильно выговорить. А денщик, конечно, не смел поправить и молча терпел, сидя на кухне за чисткой картошки. Был он и Синепапенко, и Синепыпенко, а однажды утром барон назвал его Синеспаленко, но тут же осекся, побоявшись, что выдал военную тайну.

        Один из юнкеров представился Рубанову Оболенским Григорием Владимировичем.
        - Пап отправили на перевоспитание, - хмыкнул этот семнадцатилетний повеса под два метра ростом, не уступавший силой взрослым конногвардейцам.
        - Тяжеленько вам будет лошадку подобрать! - с уважением почесывался вахмистр, в задумчивости кругля серые глаза.
        Второй юнкер был тонок и строен, как и Максим, но немного выше ростом. Они чем-то неуловимо походили друг на друга, то ли густыми русыми волосами, то ли голубыми глазами, но внешность Максима отличалась большей мужественностью и твердостью. В чертах графа Сергея Нарышкина проглядывало что-то женственное, беспомощное и беззащитное. С Максимом они были погодки.
        Приехал он из Москвы и, в отличие от петербуржца Оболенского, служить в конногвардейском полку надумал сам, без какого-либо принуждения. Отец его - богатый московский барин - хотел оставить сыну кучера с коляской и снять квартиру, но юный граф пожелал хлебнуть всех трудностей солдатской жизни и решил остаться в казарме до получения офицерского чина. Отец его посчитал это блажью, но согласился с единственным своим отпрыском. Юный граф мечтал стать боевым генералом, а для этого требовалось, по его мнению, побольше жесткости.
        Начали «их сиятельства» с того же, что и Рубанов: Вайцман приказал назначить им в «дядьки» по опытному кирасиру, отслужившему не менее десяти лет, - и те с удовольствием принялись за воспитание барчуков. Особую радость учителям доставляло то, что самих их освободили ото всех иных занятий и полковых дежурств.
        К удивлению «дядек», нежный и слабый на вид Нарышкин легко перенес первые уроки езды, когда особенно ломили мышцы ног. А громадина Оболенский после занятий на полусогнутых добирался до казармы и плюхался на койку. Так же, на полусогнутых, добирался до стойла в конюшне несчастный его жеребец.
        Ежели бы Оболенский обучался один, то скорее всего послал бы к черту и Вайцмана, и своего пап, продолжая лоботрясничать дальше, но ему было стыдно выказать свою слабость перед молоденькими юнкерами. Стиснув зубы, он занимался шагистикой, ездой, делал фрунт и даже читал «Наставление» и уставы.

        Через три месяца новобранцы усвоили рекрутскую школу и сдали экзамены барону Вайцману. Причем знания юнкеров Рубанова и Нарышкина он отметил как полные и отменные.
        Пап Оболенского перед экзаменом сына подарил барону прекрасную золотую табакерку с немецким ландшафтом и толстой фрау на крышке, и поэтому, морщась от ответов огромного юнкера по «Наставлению», ротмистр все же засчитал экзамен и ему.

        10

        Две недели назад, в середине июня, лейб-гвардии Конный полк отбыл под Стрельну «на травку», и весь личный состав расположился по деревням вокруг Стрельны. На следующий день после экзаменов барон Вайцман приказал юнкерам и их дядькам верхами следовать к полку, а сам отбыл в отпуск в Ревель, оставив за себя поручика Вебера, тоже немца.
        Дядьки за три месяца учебы отдохнули и поправились, особенно дядька Оболенского. Он славился в полку тем, что в любое время суток при первой возможности старался уснуть, не важно как - лежа, сидя, а на посту - даже стоя. Когда в выходные конногвардейцев отпускали в увольнение, ефрейтор Егор Кузьмин по-быстрому покупал бутылку, пирогов с печенкой - по копейке за штуку - и сломя голову, упаси бог потерять минуту, летел в казарму спать. Проснувшись, отхлебывал водки, закусывал пирогом и скорее снова засыпал; но при всем том службу знал отменно и по зубам от Вайцмана получал редко - и то не за служебные упущения, а за сонные глаза, в которых не было преданности и веселья.
        Дядька юнкера Нарышкина Антип спать не любил. Главное его отличие - абсолютная честность! Он совсем не умел врать, и это-то при внешности, которой позавидовал бы любой шинкарь или судейский чиновник. Из-под низко нависающего, в колечко, чуба цвета воронового крыла глядели хитрые глаза, которые, спроси любого, могли принадлежать лишь прохиндею… и не простому, а прожженному, опытному и изворотливому. Во всяком случае, если он покупал на копейку пирог, а давал две, продавец с уверенностью знал, что солдат хочет его надуть, и недоверчиво крутил монету, решая, не фальшивая ли она, а затем томительно, со вздохом, гадая, на чем же он пролетел, отсчитывал сдачу и долго еще смотрел вслед кирасиру, охлопывая себя по карманам…
        Душа Антипа очень страдала от такого недоверия. «Не по-христиански это», - думал он, тяжело переживая подозрительность со стороны купца или прохожего. И по званию он все был рядовой, несмотря на десятилетний срок службы. Ротмистр сомневался в присвоении ему ефрейторского чина: «На чем-нибудь непременно попадется!»  - думал он.

        Пока разбудили Кузьмина, получили дорожное довольствие, взнуздали коней и выехали, подошло время обеда.
        Пап Оболенского за успешную сдачу сыном экзамена отвалил ему приличную сумму, и теперь деньги не давали покоя привыкшему к солдатскому быту князю.
        - Даже Святую Пасху не праздновал!.. Всё уставы да выездка, - жаловался он.
        Трое юнкеров ехали стремя в стремя, чуть сзади за ними бок о бок плелись на лошадях дядьки.
        - Егорша! - толкнул дремлющего в седле Кузьмина Шалфеев, которому после казармы хотелось веселья и разговоров. - А ваши юнкера-то ничего, хоша и сиятельства… Простяги! - рассуждал он, зорко высматривая по сторонам начальство.
        Кузьмин кивнул, не раскрывая глаз.
        Выехали на набережную Мойки.
        - Кто бы сказал мне, что на Пасху не выпью, на дуэль бы вызвал враля, - развивал тему юнкер. - Сколько церковных праздников пропустил… Жуть! - грустил он.
        Его друзья ничего не отвечали, а только улыбались.
        Максим с любопытством осматривался по сторонам:
        - Три месяца в Петербурге, а еще нигде не был и ничего не видел,  - вздыхал он.
        - О-о-о! Вернемся - погуляем, - взбодрился Оболенский. - А то и я скоро все позабуду. Чего-то есть хочется, - увидел он трактир. - Друзья мои! Полагаю, следует посетить сие заведение с вывеской «Храбрый гренадер» и отметить постижение рекрутской науки. - Огромной рукой вытер пот со лба, выступивший от такой длинной речи, а может, и от жаркой погоды.
        День действительно выдался солнечный и погожий. Упрашивать никого не пришлось. Дядьки остались во дворе привязывать коней и навешивать им торбы с овсом, а трое юнкеров двинулись в трактир. Гренадеров здесь не было, если не считать одноглазого хозяина в выцветшем зеленого сукна мундире с отпоротыми фельдфебельскими галунами. Отпорол он их с такой задумкой, чтобы свежее, не слинявшее под ними сукно указывало на его чин.
        - Наверное, специально мундир на солнце держал, а потом галуны спорол, - предположил Максим.
        - Чего желают-с господа юнкера? - поправил зеленую повязку на глазу хозяин.
        - Отдельную комнату и стол на шесть персон! - забасил Оболенский. - И мигом у меня…
        Сидели здесь в основном небогатые купцы, канцеляристы дворцового ведомства, берейторы, шорные и экипажные мастера из придворно-конюшенных зданий, находящихся неподалеку. Было душно и шумно.
        - Что-что, а мухи здесь действительно гренадерские! - подал голос Нарышкин, брезгливо осматривая чадный кабак: успел уже привыкнуть к воинскому порядку.
        Одноглазый хозяин, недовольно поглядывая на здоровяка Оболенского, выделил им столик в самой последней от входа комнате рядом с дверью на кухню. «А то как бы драку не учинили… - подумал он. - Знаю я этих спесивых конногвардейцев!»
        - Вели нести всякого мяса, калачей, овощей и, главное, водки и шампанского, - распорядился князь, усаживаясь за стол и разглядывая зеленую мятую скатерть и треснутые тарелки.
        - Хозяин явно не равнодушен к зеленому цвету, - сделал второе умозаключение Максим, косясь на низкий зеленый потолок и то ли крашенные, то ли в плесени зеленые стены.
        Оболенскому, в отличие от Нарышкина, обстановка пришлась по вкусу: «На золоте и серебре всегда успею поесть! Кузина ахнет, когда расскажу…»
        - Господа! Вам непременно следует познакомиться с моей кузиной… А вот и шампанское! - обрадовался он. - И за Пасху хватит, - оценил количество бутылок, - и за экзамен…
        Одноглазый гренадер привел с улицы дядек, недоверчиво окинув взглядом Антипа, похлопал себя по карману, чем плюнул дядьке в душу, и ушел распорядиться на кухню.
        - Свечей вели принести побольше! - заорал вслед Оболенский, обратив внимание на два оплывших огарка в медном позеленевшем подсвечнике.
        Дядьки перекрестились на темно-зеленый угол и чинно расселись за столом. Кузьмин тут же задремал, а Шалфеев проникся к себе огромным почтением, втянув мясной дух, идущий с кухни: «Вот, пожалуйте, с их сиятельствами за одним столом сижу!» - Бережно потер нос.
        Половые в зеленых рубахах принесли жареную говядину и курятину, слава Богу, свойственного им цвета. Оболенский разливал юнкерам шампанское из зеленой бутылки.
        - А вы, дядьки, водку пейте, не жалейте! - поднялся он из-за стола. - За Святую Пасху! - произнес первый тост, с жадностью опрокинув в себя шампанское.
        Рубанов с Нарышкиным тоже с удовольствием освежились холодным, с ледника, напитком.
        - Господа! - поднялся Рубанов, снова наполнив стакан. - За дядек и за рекрутскую науку…
        Потом пили за «Наставление» и отдельно за каждый устав. Предложение Оболенского пить за каждую главу в уставе отвергли. Пили за крепость посадки и чтоб рысаки не хромали…
        При свете новых свечей было видно блаженство, растекающееся по лицу Оболенского, но из добродушного настроения его вывел огрызок огурца, залетевший к ним из соседней комнаты.
        - Ага! - грозно поднялся он из-за стола. - Кто тут не уважает лейб-гвардии Конный полк? - Пошел разбираться в помещение, из которого доносился гул голосов и звон посуды. На белом его колете расплывалось винное пятно.
        В прокуренной каморке гуляло с десяток писарей из канцелярии кавалергардского полка.
        - Что, чернильницы ходячие, отмечаете удачное списание овса?!.  - загремел князь и, не дав им опомниться, ловко выбил ногой табурет из-под жирной задницы ближайшего писаря. - Я вам покажу, как огурцами в конногвардейцев метать. - Врезал в челюсть попытавшемуся что-то объяснить унтеру.
        Писари дружно бросились на обидчика, но к юнкеру уже подоспела подмога… После выпитого шампанского и водки Максим чувствовал себя львом. И не каким-нибудь завалящим, рядовым, а крепким и отважным… С победным воплем влетел он в самую гущу боя, за ним кинулись трое дядек. Битва развернулась нешуточная, так как бойцы росту были саженного. В кавалергарды, даже в канцелярию, хлипких тоже не брали. Численный перевес писарей нейтрализовался огромными княжескими кулаками и особенно его буйным нравом.
        - Погибель! Погибель заведению пришла… - всполошенно крутился рядом с бойцами хозяин «Храброго гренадера». - Кирасиры, разбегайтесь! - верещал он. - Я уже за будочниками послал…
        Но в пылу битвы его никто не слушал, а чтобы не мешал веселиться, из свалки вылетел громадный кулак, провонявший махрой, и подбил вахмистру оставшийся в наличии глаз.
        - Карау-у-ул! - завыл храбрый гренадер. - Убивают заслуженного ветерана… - Прижал ладонь к драгоценному глазу. - Турки око оставили, так свои норовят вышибить. - Махнув рукой на заведение, ретировался на кухню ставить примочки.
        Последним в сражение вступил Нарышкин. Какое-то время он стоял на пороге комнаты, нервно сжимая кулаки и не решаясь кого-нибудь ударить. Но выбравшийся из свалки запыхавшийся писарь, увидев перед собой конногвардейца, без раздумий смазал ему по лицу.
        - Ой! - схватился граф за нос и, отняв руку, увидел на ладони кровь. Дворянская гордость множества поколений предков взыграла в нем. И с криком: «Ах ты, крыса канцелярская!» - он заехал обидчику в ухо, но этого показалось недостаточно, чтобы смыть позор унижения с оскорбленной фамилии, и он принялся мутузить кавалергардского писаря и слева и справа. Перестал он его валтузить, лишь когда увидел перед собой будочника - худого, лядащего узкоплечего мужичка, которому тут же влепил по носу.
        Взвыв, будочник грохнулся на загаженный пол. Двое его товарищей кинулись на бунтовщика, и плохо бы пришлось неопытному в кулачном бою графу, ежели бы на помощь не подоспел Оболенский. Схватив будочников за затылки, он крепко саданул их лбами, заорав на весь кабак: «Христос воскресе!»
        Но у будочников это было самое неуязвимое место!.. Тупо помаргивая глазками, они все же устояли на ногах. Со словами «Воистину воскрес!» удивленному князю пришлось повторить процедуру, и лишь после второго соприкосновения крепкоголовые будочники рухнули на пол.
        Максим в это время обрабатывал квартального - пожилого толстого мужика. Гордо окинув взором полнейший разгром и уничтожение противника по всему фронту, Оболенский решил оставить поле боя.
        - Быстро коней готовьте! - велел он дядькам, отрывая Максима от квартального. - За мной, юнкера! - гаркнул князь, подхватив приятелей под руки и потащив их через кухню на выход.
        Наткнувшись на несчастного хозяина, державшего мокрую тряпицу у глаза, произнес: «Слепым надо помогать…» - и сунул ему в руку пачку ассигнаций, на которые можно было купить еще одного «храброго гренадера» и впридачу какого-нибудь не менее «храброго драгуна».
        Лицо несчастного тут же посветлело.
        - По Аптекарскому скачите, да на Неву по Мраморному, а я их задержу.

        В летний лагерь не спешили…
        Вечером остановились на постоялом дворе под Петербургом. Опять прилично выпили, но драк больше не учиняли.
        После мордобоя, у Оболенского было возвышенное настроение, и он жизнерадостно рассказывал приятелям, как выходил стенка на стенку со своими крепостными и какое это удовольствие - кулачный бой.
        Жару следующего дня пережидали на берегу небольшого заросшего кувшинками и камышом пруда. Вода в нем имела такой отвратительно-зеленый цвет, что могла понравиться лишь лягушкам да хозяину «Храброго гренадера». Искупаться, несмотря на жару и страшное похмелье, никто не решился.
        Вечером, с наступлением прохлады, поехали дальше. Заночевали на постоялом дворе. В Стрельну въезжали на следующий день после обеда. Тихая сельская идиллия поразила юнкеров. Часть конногвардейцев занималась крестьянским трудом - поливала и пропалывала огород. Увидев приезжих, распрямили спины и приветствовали их радостным гоготом.
        Шалфееву пришла в голову мысль: прежде чем докладываться Веберу, искупаться.
        - Господа юнкера и уважаемые дядьки, смоем с себя пыль, пот и похмелье.
        Предложение было доброжелательно принято.
        В небольшом заливе стоял шум, напоминающий приветствие кирасирским полком генерала на вахт-параде. Несколько десятков гвардейцев купались и занимались стиркой исподнего. В стороне от них, на мостках, бабы в высоко задранных юбках били деревянными вальками белье, визжали и перекрикивались с голыми кирасирами.
        Приехавших радостно приветствовали.
        - Ждорово, пропадущщие! - подбежал к ним Тимохин - у него уже не было третьего зуба. - Вебер ваш жаждався…
        - А пошел он! - чертыхнулся Оболенский. - И ты вместе с ним, пока воздух не испортил.
        Шалфеев, не тратя времени на разговоры, разделся донага и кинулся в воду.
        - Ух, хорошо! - взвыл на весь залив.
        - Будет тебе хорофо, когда к Веберу попадефь! - отошел от них Тимохин. Саженками, далеко выбрасывая руки и, словно рыба-кит, которого видел на картинке, выдувая ноздрями вверх фонтаны воды, Шалфеев целеустремленно плыл к бабам. Возле мостков под хохот и визг женщин сначала продемонстрировал себя, нырнув вниз животом и высоко вскинув над водой белую задницу, а затем проплыл рядом с мостками на спине. Молоденькие девчонки отворачивались и хихикали. Пожилые тетки беззлобно плевали и норовили огреть мокрым бельем, а одна молодайка в задранной до самых бедер юбке подошла к краю мостков, повернулась к нему спиной и нагнулась, якобы что-то поднять.
        Взглянув на нее, Шалфеев захлебнулся, затем на метр брызнул ноздрями воду и с воплем: «Спаситя-я!» плавно пошел ко дну, предварительно перевернувшись на спину.
        Его боевой товарищ, словно гребень на каске, какое-то время маячил на поверхности, а затем солидно и не спеша нырнул вслед за хозяином. Некоторые конногвардейцы устояли на ногах, но большинство попадало от восторга в воду.
        Молодайка гордо пошла по мосткам, виляя широкими бедрами, однако не удержалась и обмолвилась при уходе, что на такую приманку ни одна плотвичка не клюнет.
        Спасать утопленника, и правда, никто из женщин не кинулся, и пришлось всплывать самому. Вынырнув, унтер долго глядел вслед молодайке. Сердце его на все лето принадлежало ей.
        - Эй, православные! Исподнее потеряете, - осадил вахмистр развеселившихся конногвардейцев. - А ты, Степан, - обратился к Шалфееву, - подашь мне рапорт, чего там увидал, ежели чуть не потоп.
        Кто еще стоял на ногах, повалились от смеха в воду.
        В чувство конногвардейцев привел не вахмистр, а раздетый Оболенский.
        - Вот это да-а-а! - поднимались они из воды, с восхищением рассматривая юнкера.
        - Княжеская вешть! - хвастливо изрек его дядька, будто сокровище принадлежало ему.
        В это время заржал рубановский конь, выплескивая под копыта мощную струю.
        - Собрата признал! - засмеялся Максим.
        Уперев руки в бока и расставив крепкие ноги, Оболенский спокойно переждал ажиотаж и не спеша зашел в воду. Даже на мостках прекратились гвалт и шум и наступила восторженная тишина.
        Посрамленный Шалфеев поплыл к братьям по полу, но, не удержавшись, все же шумнул женщинам:
        - Бабоньки, о чем задумались, сердешные?.. И чего это вальки гладите, жалко ими колотить стало?!
        Отсмеявшись, женщины с удвоенной энергией застучали по белью. Нарышкин раздеться до конца не осмелился и молча краснел, слушая соленые шутки.

        Поручик встретил их действительно строго.
        - Вы еще вчера в эскадрон должны были прибыть! - бушевал он, махая кулаками перед лицами дядек.
        Шалфеев отстранял свой нос, раздумывая как бы в случае чего подставить скулу или ухо. Юнкера безразлично глядели в потолок.
        - Никакой дисциплины! Ну я вам покажу!..
        - Уверен, смотреть там не на что! - буркнул Оболенский, ни к кому конкретно не обращаясь.
        - Мол-ч-а-а-ть! - задохнулся от крика Вебер и забегал по маленькой горенке, которую снимал у местного священника.
        В дверь заглянула перепуганная попадья. Немец махнул в ее сторону рукой, и она тут же, словно нечистая сила, исчезла.
        - Я лично вами займусь! - чуть успокоившись, продолжил он. - Завтра заступите в караул. Все! Все шестеро. После караула, с утра, занятия с эскадроном строевой ездой, а после обеда изучаете уставы эскадронного и полкового учения. Каждую пятницу лично буду проверять ваши знания…
        Оболенский сразу сник.
        - В дни, когда не будет эскадронных занятий, станете заниматься выездкой с дядьками. И это еще не все, - торжествовал поручик, расхаживая перед ними и заложив руки за спину.
        Даже дядьки перестали смотреть на него преданно и весело. - Нет, не всё! - радостно покивал головой и потер руки. - Как будущим командирам, вам надлежит уметь составлять расчет караула и дневальства по эскадрону. Передадите вахмистру, что я велел ему с вами заняться составлением различных отчетов. Даже таких, как наряды на косьбу и сушку сена, на прополку и поливку огорода. Отдыхать больше не придется. Служить будете! - он блаженно зажмурился. - Ви поняль?! - неожиданным акцентом тут же испортил всю картину.
        - Так точно! - за всех рявкнул Максим. - Ми поняль!..
        Оболенский с Нарышкиным хохотнули, но тут же оборвали смех. Дядьки, на свое счастье, сдержались.
        - Ах! Вам этого мало? - взвился поручик. - Ну ничего… Жить будете неподалеку от меня, у вдовой купчихи, - на этот раз захихикал он,  - за вами глаз да глаз нужен…
        Юнкера пожали плечами, а дядьки в ужасе выпучили глаза.
        - Это такая стерва! - объясняли они по пути к дому. - Вишь?! Никто у ней не поселился… Жрать не готовит, а ежели чего сварит, так после с нужника не слезешь. Мужа, говорят, отравила, паскуда… Орет хуже эскадронного начальства, не признавая чинов и званий. По ночам чего-то шумит, спать не дает, да еще у ней две дуры дочки на музыке учатся играть… Бедные вы бедные! - жалели их дядьки.

        11

        - Эт кого там черти принесли?! - зарычала вдова, когда прислуга доложила о пришедших.
        Зарычала она в соседней комнате, но слышно было, будто находилась рядом.
        - Вот это командный голос! - восхитился Максим.
        У дядек нервы не выдержали, и они тут же позорно смотались, бросив юнкеров на произвол судьбы.
        - Веди их сюда! - велела хозяйка. Злорадные интонации так и рвались наружу.
        Прислуга - пожилая, сухой комплекции тетка провела юнкеров в залу. Просторная комната эта похоже одновременно служила и спальней. В углу под обширным киотом стояла необъятная трехспальная кровать. Хозяйка сидела на диване с потертой кожей за круглым столом, покрытым скатертью с шелковой бахромой, и сверлила злыми глазами вошедших.
        Максим с интересом огляделся по сторонам. На печке с отколовшимися изразцами стояли часы с медным арапом. Рядом висело зеркало с гипсовой арфой на верхней раме, в котором отражались кислые лица юнкеров. У круглого стола приткнулись два вместительных кресла. В дальнем углу тулились шкаф с полукруглыми дверцами и несколько стульев. По стенам висели масляные портреты женщин-императриц - Екатерины Великой и Елизаветы.
        - Князь Оболенский! - склонив голову и щелкнув шпорами на рыжих нечищенных сапогах, представился юнкер.
        Женщина, сморщив круглое лицо, мощно чихнула, задрожав телесами. Вначале завибрировали щеки, затем жирные плечи, не уступающие гвардейским, потом в резонанс вошли ведерные грудищи, необъятные бедра и толстые ноги - затряслись все восемь пудов ее веса. Вибрация передалась дивану, и потом наступила тишина…
        - Будьте здоровы, тетенька! - тонким подхалимским голоском пожелал ей здравия Нарышкин.
        Максим глупо хихикнул.
        - Какая я тебе тетенька! - по-медвежьи заревела купчиха.
        «Похоже, не поверила, что я князь! - вздохнул Оболенский. - Пап велел бы выпороть ее на конюшне! - подумал он. - Ежели, конечно, нашел бы исполнителей».
        - Коль не ко двору, то мы пошли, - радостно заявил Максим, поворачиваясь к двери.
        - Стоять! - рявкнула бабища. - Никто тебя не отпускал. Марфа! Покажи комнаты господам, - распорядилась она, презрительно сморщив нос при слове «господа».
        «Нашла себе жертвы, теперь не отделаешься!» - расстроился Рубанов.
        - Того, кто князем назвался, в большой посели, а этих двоих - в маленькой. Да приберись в комнатах, лентяйка. Волосья-то повыдергиваю…
        - Уф! - юнкера облегченно вздохнули, покинув зал и слыша еще бурчание: - Растопался тут сапогами, пылищи-то поднял - страсть! - Снова раздался мощный чих.
        - Немцы наши супротив нее слабаки! - сделал вывод Максим, проходя через просторную грязную комнату с плесенью на стенах, с запахом сырости и почему-то сосновой смолки.
        В углу под образами чуть теплилась лампадка, которая мгновенно загасла при хлопанье дверью. Из-за плотно закрытого окна в комнате было душно.
        - Тут этот господин расположится, - кивнула на Оболенского Марфа. - А вы пройдемте в соседнюю. - Открыла дверь и провела юнкеров в крохотную комнатку с растворенным окном.
        Здесь дышалось легче и было прохладнее.
        - А вот эта дверь и лестница ведут на второй этаж, - объясняла служанка, - там хозяйкины дочери живут. Создания тихие и скромные. Не дай вам бог даже на нижнюю ступеньку поставить окаянную свою ножищу, - уже уходя, посоветовала она с угрозой в голосе.
        Максим выглянул в маленькое оконце и увидел весь в зелени огород и несколько фруктовых деревьев. Нарышкин занял заголосивший под ним диван, оставив Максиму узкую койку с ржавыми железными каретками. На пыльном полу отпечатались следы сапог - сор, очевидно, не мели неделями. Через некоторое время к ним присоединился и князь. Недовольно побродив по комнате, он тоже выглянул в окно, затем потер рукой по тесовому небольшому столику и уставился на пыльный палец, возопив:
        - Хотя бы чаю нам дадут откушать в этой берлоге?..
        Но глас вопиющего не был услышан…
        После захода солнца смурная служанка принесла свежее белье и застелила постели. К столу их так никто и не позвал…
        - Деньги-то у меня есть! Может, в Стрельне чего купим или в трактире поужинаем? - предложил Оболенский, но ответа не услышал.  - А то что-то лень к этой корове идти чаю просить, - докончил он.
        - Только ли из-за лени не желаете высочайшей аудиенции, князь?  - подал голос со своей кровати Максим.
        - Молчите, юнкер… Больше ни слова, а то вызову на дуэль! - покинул Оболенский их общество.
        Спать легли натощак, но, к удивлению Рубанова, спалось на новом месте хорошо. Воздух в комнате удивительно посвежел и очистился, а трели соловьев привели в прекрасное настроение.
        И только сыгравший утреннюю побудку[7 - Сигнал к пробуждению.] эскадронный трубач тут же все изгадил…
        Быстро одевшись и поплескавшись у рукомойника, друзья побежали на место сбора.
        - Воздух здесь чище, чем в Петербурге, - взнуздывая жеребца, делился своими мыслями Максим, пытаясь поднять настроение себе и друзьям.
        Однако эскадронного трубача весьма удачно сменил поручик Вебер, тот сумел изобильно наплевать в чистые юнкерские души, придравшись к нечищенным сапогам.
        - Вы еще не офицеры - денщиков иметь! - орал он. - Так что сами сапоги должны чистить…
        И пока проводил эскадронные учения по строевой езде, без конца придирался к голодным юнкерам.
        После занятий, купив курицу, друзья помчались домой в предвкушении чудесного обеда, но хозяйки не оказалось.
        - В лавке! - объяснила прислуга, недовольно поджимая губы. - А без ее разрешения готовить не стану. - Повернулась и пошла в другую комнату.
        - Стервы! Одни стервы здесь живут! - бесился Оболенский. - Были бы мужеского пола - на куски изрубил бы! - лупил куриной тушкой по столу.
        Видя такое дело, дядьки накормили их пшенной кашей.
        - А вечером в наряд идти! Какая служба на голодный желудок?..
        «Лихо Вебер им с купчихой, ни к ночи будь помянута, напакостил…» - подумал Шалфеев.
        На следующий день эскадронных занятий не предвиделось, и неуемный Вебер велел дядькам заниматься с юнкерами выездкой индивидуально.
        - Котел с собой возьмите, - попросил Оболенский дядек, - там и пообедаем.
        Обучаться решили в нескольких верстах от Стрельни. По пути купили водки, фунт лука, три фунта мяса, картошки и хлеба. Место нашли приятное - в лесочке, на берегу пруда. Пока дядьки готовили на костре обед, юнкера, чтоб отвлечься и не сойти с ума, выкупались и млели на солнышке.
        - А с другой стороны, вроде и неплохо… - потягивался сильным телом Оболенский.
        В хозяйский дом не тянуло, еды хватало, поэтому засиделись у костра до глубокой ночи. Над прудом поднимался парок, деревья отражались в зеркале воды. Иногда слышался слабый всплеск. Уставший за день пруд, казалось, отдыхал подобно юнкерам и дышал полной грудью. Где-то неподалеку защелкал и засвистел соловей. Стало прохладно. Конногвардейцы придвинулись поближе к огню.
        - Егор! - по имени обратился к своему дядьке умиротворенный князь. - А налей-ка всем водки…
        Отвлекшийся от раздумий Рубанов, уразумев, что не услышит ничего оригинального, вновь стал любоваться огнем… Но Егор, привалившись спиной к дереву и уронив голову на грудь, мирно спал.
        - Давайте я, ваше сиятельство, - вызвался Шалфеев.
        Стаканчиков было только три. Поэтому сначала выпили юнкера, а затем их дядьки. Ради такого случая соизволил проснуться даже Кузьмин. Мягкий ветерок прошелестел в нежной зелени молодой березки. В отблесках костра мелькали мошкара и большая белая бабочка.
        Юнкера замолчали и задумались. Максим, шевеля веточкой угли, ясно, с нежной грустью вспомнил Рубановку, свой дом и мать. «Надо написать ей», - подумал он, разглядывая языки пламени.
        Неясный лесной аромат бередил душу. Другие, казалось, чувствовали то же самое. Сверчок, словно опытный музыкант, выводил свою вечную мелодию, которая успокаивала и усыпляла. Мирно фыркали лошади и изредка трясли головами, отгоняя ночную приставучую зудящую мелочь. Душа отдыхает и блаженствует в такие минуты…

        Очнувшись, Максим потер глаза и радостно улыбнулся, ощутив себя в тихом и томном царстве ночи.
        Природа дремала, наслаждаясь покоем и тишиной, иногда прерываемой сладкой соловьиной песней. Где-то рядом неуловимо витало счастье…
        Решивший закурить Шалфеев нарушил тишину, доставая кисет.
        - Степан! - обратился к нему Рубанов. - У них, - кивнул на юнкеров, - есть дома и вотчины, даже у меня хоть и небольшая, а все деревенька… Нам есть что терять!.. А за что воюешь ты, ежели не брать во внимание приказ и присягу?! За что ты сражался под Аустерлицем?..
        Сощурившись от дыма, Шалфеев раскурил небольшую трубочку, задумался, выпустив густое облако, приведшее в трепет мошкару, и медленно обвел вокруг себя рукой.
        - За все это, барин… Чтобы пел соловей и цвела черемуха! И чтобы хоть изредка можно было вот так посидеть у костра, - чуть помолчав, промолвил он.
        Максим пожал плечами:
        - Я думал - за Бога, Царя и Отечество!..
        - Так и я говорю об этом… Молоды вы еще, господин юнкер! - ласково улыбнулся Шалфеев. - Потом поймете…
        Домой пришли под утро. И то, спасибо дядькам, доехав верхами до купеческого дома, они взяли юнкерских коней под уздцы и повели в конюшню. На стук долго не открывали, хотя на втором этаже горел свет. Наконец, дверь распахнулась, и перед ними предстала купчиха в сером капоте со свечой в руке и ядом на языке.
        - Не успели к честной вдове на квартиру въехать, познакомиться чин чином, а уже блудуете, да еще по ночам спать не даете вдове и ее бедным девочкам, - отступила она в сторону, пропуская молодежь.
        - Не нравится, скажите Веберу, и мы себе другую квартиру подыщем, - нахально ответил Максим, бочком протискиваясь мимо купчихи.
        Отведя чуть в сторону подсвечник, женщина всей массой приплющила его к стене.
        - Утомил ты меня! Молод старшим-то грубить… Молоко еще на губах не обсохло. - Отступила на шаг от Рубанова, и он, лишенный какое-то время воздуха, чуть не рухнул на пол.
        Оболенский, видя такие методы воспитания, поддержал друга:
        - Он прав! Не кормите, даже чаем не напоили, кричите все время. Да, моя воля, давно на конюшне пороты были бы… - Забрав у нее свечу, повторил ее же воспитательный прием, придавив грудью купчиху к стене.
        Она только коротко охнула и замолчала, придушенная мужским телом. И Максиму даже показалось, что по лицу ее растекалось неописуемое блаженство…
        Уснули уже с восходом солнца. И как же мерзок был звук горна, сзывающий конногвардейцев на молитву и утреннюю поверку.
        - Губы мерзавцу палашом бы отрубил, - выразил общую мысль Нарышкин, с огромной тоской расставаясь с диваном.
        Так прошла целая неделя. Вебер, казалось, забыл об их существовании. По дороге за село покупали водку, лук, хлеб и мясо. Пока дядьки готовили пищу, юнкера отсыпались на свежескошенном, быстро подсыхающем на солнце сене. Перед обедом с часок гоняли на лошадях, купались и выпивали по стаканчику водки, закусив ее луком.
        Как-то домой приехали пораньше и сразу заметили, что в комнатах подметено и убрано.
        - Другое дело! - обрадовались они.
        «Не желает, чтоб мы съехали», - подумал Максим.
        Но, как оказалось, радовались рано. Чаем их опять не напоили, да к тому же ближе к полуночи над головами раздалось пиликанье и скрежет - это купеческим дочкам пришла блажь музицировать.
        - Гарпии чертовы! Какова курочка, таковы и яички… - Залез в ботфорты Максим и, наплевав на предупреждение Марфы, стал подниматься по некрашеным ступеням лестницы. Подъем напоминал игру на клавикордах. Каждая ступенька, словно клавиша, имела свою тональность. «Сейчас, сейчас я им…» - заставив резко пропищать последнюю, торкнулся в дверь - она оказалась не заперта - и шагнул в ярко освещенную гостиную. Он не думал, что скажет, такая злость кипела и бурлила в нем, переливаясь из сердца в кулаки.
        Поначалу Максим никого не увидел, свечи ослепили его, но игра прекратилась и кто-то хихикнул. Звук шел от стены. Он повернулся на голос и только тут осознал, что одет явно не для светского приема. Опустив глаза, увидел нечищеные ботфорты и заношенное исподнее. Где-то в стороне послышался новый язвительный смешок, кулаки разжались, ломать инструмент расхотелось.
        - А мы все думаем, как смотрятся лейб-гвардии кирасиры в парадной белой форме? - Вышла из мрака полная высокая фигура в светлой до пола ночной рубахе и заслонила свет. - А теперь, господин конногвардеец, прошу вас покинуть наше общество, пока мы не подняли шум и не вызвали на подмогу маменьку… - ехидно улыбнулась она, качнув большими полными грудями, и, подняв руку, указала на дверь.
        Так и не вымолвив ни слова, растерявшийся Максим по музыкальным ступеням слетел вниз и, скинув ботфорты, бросился на постель, укрывшись простыней.
        «Черт-дьявол! Вот опозорился», - подумал он и бодро улыбнулся вошедшему Оболенскому.
        - Полагаю, на сегодня музыка закончена… Слышал, наверное, как я их отбрил? Нет?! - «Ну и слава Богу», - повернулся на бок лицом к распахнутому окну. «Полновата, конечно, но видная…» - вспомнил, засыпая, девичью фигуру.
        Утром его разбудил не конногвардейский штаб-трубач, а веселое солнце, щекотавшее лучом в носу и гревшее щеки. Первое, что услышал, был радостный трезвон колоколов стрельненской церкви. Поднявшись и спустив ноги с кровати, перекрестился на иконку в углу комнаты и иронично хмыкнул, вспомнив вчерашний эпизод. По-быстрому умывшись, полуголый, наткнулся на недовольную прислугу, тащившую во двор большущий глиняный горшок.
        - Тьфу! Бесстыдник! - сплюнула она, остановившись и поставив на пол горшок.
        - Что за праздник сегодня, бабуля? - поинтересовался Максим, растираясь полотенцем. ,
        Казалось, что служанка ожидала этого вопроса…
        - Нехристи! Дедовских праздников не чтите, вам бы только водку да девок, ничего святого в молодых не осталось…
        Максим понял, какую совершил глупость, но было уже поздно. Ненавязчиво попытался обойти служанку и исчезнуть, но узкий проход был надежно перекрыт глиняным горшком и старушкой.
        - Чудотворную Владимирскую икону Божьей Матушки нонче празднуют, день мученицы Агриппины и мученика Евстохия, и иже с ними святителя Германа, архиепископа Казанского, - на едином дыхании выпалила она.
        Набрав в иссохшую грудь новую порцию воздуха продолжила:
        - А еще в народе этот день зовется Аграфеной-купальницей, за ней идет Иван Купала, а еще через несколько дней - «Петры-Павлы».
        «Воздух в ней закончился, значит, есть возможность проскочить…» - решил Максим.

        Одевались не спеша, затем, зевая во весь рот, вразвалку побрели в конюшню, где дядьки уже ждали их, причем вдвоем, без Шалфеева. Ехали шагом. Против церкви остановились. Покрестившись на колокольню, зашли в лавку, где купили водку, два фунта сала, фунт лука, как же без него, и четыре фунта ситного. Взгромоздясь на лошадей, направились на свое излюбленное место. Приехав, позавтракали водочкой, протолкнув ее луком и салом, и тут же завалились спать. Не успели закрыть глаз, как услышали храп Кузьмина.
        Дядьке Нарышкина не спалось… Расположившись рядом с Максимом, он завистливо бубнил про счастливчика Шалфеева, которому все-таки удалось захомутать молодайку.
        - Сейчас, поди, ездит на ней! А тут даже на праздник никакой самой завалящей бабенки не предвидится… У нас в деревне репу сеяли в этот день. Эх и хороша репа была, - сменил он тему, - к водочке бы ее сейчас. - По-воровскому, внешность брала свое, плеснул в стаканчик из бутылки и залпом выпил, смущенно занюхав луком. - Старики говаривали: «Репа да горох и сеются про воров», - блаженно рыгнул он и смахнул слезу, вспомнив родную деревню. «Мимо девки да мимо репки так не пройдешь, - шутил бывало тятька, - кто ни пройдет - щипнет!». Он мечтательно сглотнул слюну - то ли на девку, то ли на репку - и тихонько запел: - Матушка репка, уродися крепка, ни густа, ни редка…
        - …Щупай девку с передка!.. - перебил его Максим. - Ты дашь сегодня поспать? .
        - Ха-ха-ха! - заржал Оболенский. - А ну-ка повторите?..
        - Девки, девахи идут! - засуетился Антип. - Ишь веники березовы заготавливают! Пойду подсоблю… У нас в деревне по эту пору сроду в бане парились. На Аграфену помыться следоват!.. - Оправив форму, стал подбираться к девкам.
        Оболенский, усевшись на сене, протянул руку к водке. - Господа!  - обратился к друзьям. - Как сказал бы Антип, не жалаете ли чеколдыкнуть?
        Кузьмин раскрыл глаза, потратив на это адское усилие.
        - К тебе это не относится, - успокоил его князь.
        Нарышкин с Рубановым не прореагировали.
        - Ну как хотите, юнкера! - Проглотил порцию и, выдохнув воздух, закусил луком. - Простой конногвардейский обед, - поднялся он. - Пойду гляну, куда уже второй дядька запропастился…
        - К тетькам, куда же еще? - Плеснул немного водки в стакан Максим.
        - Гы-гы-гы! - загоготал князь.
        - И не гляну, а произведу рекогносцировку на местности - вы не мещанин, а конногвардеец, господин юнкер, - напустив строгость, отчитал его Нарышкин, вслед за Рубановым прикладываясь к стакану и громко хрустя луком.
        - Вот что значит уставы не учить, ви меня поняль?! - так же хмуро уставился на Оболенского Максим.
        - Ха-ха-ха! Немчура поганая, - отправился тот на рекогносцировку.
        - Б-а-а-а, граф! Поправьте исподнее, похоже, легкой иноходью к нам движутся бабы, тьфу! - дамы… Черт-дьявол, к тому же это дочки нашей пышнотелой вдовы. - Почесал Максим родинку в углу рта и, поднявшись, попытался привести в порядок одежду и волосы. - Встаньте, встаньте, граф. Совсем хорошие манеры забыли - дам надо встречать стоя. - Поддержал качнувшегося и чуть не упавшего Нарышкина. - Серж! Неужели они до такой степени вас потрясли? А если так, то которая? Помладше - чур моя! - Шагнул к восемнадцатилетней на вид девице с букетом полевых цветов.
        Ее сестра смотрелась года на три-четыре старше и была чуть полнее. Росту они были одинакового, черные косы у обеих змеились по спинам. Правда, у старшей коса выглядела потолще. Карие их глаза насмешливо блуждали по лицам и фигурам юнкеров.
        - Да они похожи, словно братья! - всплеснула руками более непосредственная младшая.
        Нарышкин зацвел маковым цветом.
        Мадмуазель! - галантно поклонился, качнувшись в сторону, Рубанов. - Пардон! Букет мне?.. Мерси! - Получил цветами по протянутой руке.
        - Какой вы, право, нетерпеливый: то, не успев одеться, к дамам врываетесь, то норовите, не получив согласия, забрать цветы…
        Если бы не выпитая водочка, то цветом лица Максим сравнялся бы с Нарышкиным.
        - Атака и натиск - вот девиз конногвардейских юнкеров! - попробовал он выправить положение и захватить инициативу.
        - А я и не знала, что у конногвардейцев принято ходить в атаку без штанов…
        Старшая при этих словах, прикрыв рот ладонью, хихикнула.
        «В матушку пошла - такая же ведьма!» - натянуто улыбнулся Максим и опять попытался галантно поклониться.
        - Лейб-гвардейцам штаны лишь помеха, ежели дама в ночной рубахе…
        На этот раз покраснела она, а сестра опять хихикнула, прикрыв рот. Воспользовавшись кратковременным смятением в стане врага, Максим сумел забрать цветы и понюхал их.
        - Полагаю, матушку на подмогу вызывать не станете?!
        Но его вопрос пропустили мимо ушей.
        - Приятнее лука пахнут?..
        «О-о-о! Какая стерва. Я должен ее непременно обломать», - решил он.
        Услышав про лук, Нарышкин автоматически, как до этого старшая купеческая дочь, прикрыл рот ладонью.
        - Благодаря вашей экономной маменьке скоро, как лошадки, и вовсе на травку перейдем.
        Рубанов запихал в рот букет и откусил половину.
        Младшая опять смутилась.
        - По-моему, в этом букете присутствовала трава, от которой через несколько часов умирают в страшных судорогах…
        Ч…р…т…вол. - Выплюнул он цветы и прополоскал рот водкой.
        - Господин юнкер, думаю, уже несколько дней, как молочко перестал употреблять?! - выразить мысль до конца она не успела, а ловко увернулась от Максима и кинулась бежать. Разозлившийся от насмешек юнкер решил просто оттаскать ее за косу.
        Несмотря на высокий рост и полноту, бежала она удивительно легко и грациозно.
        - Сейчас я выпью твое молоко, - задыхаясь, грозился он.
        - Прежде догоните, - ровным голосом, обернувшись, прокричала девчонка. - А во-вторых, у меня пока нет молока…
        - Ежели догоню, то появится! - уже прохрипел Рубанов, сминая сапогами лютики и ромашки.
        Ее сарафан мелькал среди зелени и белых березовых стволов, иногда сливаясь с ними. «Пожалуй, не догоню!» - расстроился задыхающийся от бега юнкер, с яростью слыша удаляющийся девичий смех.
        Вот она по самые плечи провалилась в лощину, и Максим видел только ее голову. Через минуту он сам спустился по пологому, поросшему травой склону в неглубокий овражек и зашуршал сухими скрюченными прошлогодними листьями, сбивая коленями широкие и сочные пласты лопухов.
        Она уже вылетела наверх и оглянулась.
        «Ежели б на саблях, я бы, может, и осилил, но в беге…» - решил он уже сдаться, но тут увидел, что коса ее захлестнулась вокруг тонкой березки. Болезненно дернув головой, она попыталась освободиться, но время ушло, и юнкер свалил ее в высокую зеленую траву, краснеющую земляникой. Он лежал на ней и никак не мог отдышаться. Слезы выступили на глазах у побежденной.
        - А матушка-то далеко!.. - впился в ее губы Максим, но поцеловать как следует не смог - не хватило дыхания.
        Она попыталась вырваться, но Рубанов крепко обхватил ее руками и ногами, ощутив под собой трепет женского тела. Совсем рядом он увидел испуганные темные глаза и припухшие губы. Дыхание ее было чистым и приятным. Не спеша он сорвал губами красную ягоду и раздавил ее языком. Во рту стало свежо от терпкого вкуса.
        - Пустите! - снова попыталась она вырваться.
        Ничего не ответив, он лизнул ее в верхнюю губу кислым от ягоды языком, затем, не торопясь, нежно укусил нижнюю сочную губку и поцеловал в уголок рта. Неожиданно она прекратила сопротивляться и обмякла. Разрумянившееся девичье лицо спряталось у него на груди.
        Максим задохнулся от счастья. Его душа растворилась в этой девушке, в этом лесу, в этой траве с красными ягодами…

        Обратно они шли медленно.
        - Будешь знать, как дразниться! - по-детски буркнул Максим, подходя к пасшимся лошадям и сидевшим на попоне Нарышкину с дамой.
        - Теперь, мой мальчик, я тебя совсем задразню… - счастливо улыбнулась она, - и когда ты успел так научиться любить?! - польстила его тщеславию.
        «Не важно, когда и где; важно, что кто-то тебя успел полюбить раньше…» - ревниво подумал он.
        - Упали? - глядя на зеленые колени, поинтересовалась сестра.
        - Ягоду собирали… - ответила младшая.
        - А ты собирала лежа?! - съехидничала старшая.
        - Ну что за языки у вас? - прервал их диалог Максим. - Скоро на клавикордах ими играть научитесь! - Налил в стакан водки.
        - Ребенки еще, а водку как хлещут! - отвернулась от него старшая.
        В бешенстве пошел запрягать Гришку. «Лосины следует поменять», - решил он. Младшая навязалась ехать с ним под предлогом перемены одежды. До окраины Стрельны она сидела сзади, крепко прижавшись грудью к его спине, дальше пошла пешком.
        Дверь открыла Марфа и тут же протянула письмо. Большими печатными каракулями писал Кешка. Максиму даже показалось, что он видит, как его друг, высунув кончик языка, старательно выводит буквы.
        После прочтения у него испортилось настроение. Оказывается, Данила взял в доме полную власть. И не только в доме, но и в деревне: «Барыня во всем его слушает. Агафон добрался из Петербурга недавно и теперь частенько запрягает лошадь задом-наперед, доказывая при этом, что тройка запряжена верно… Но его держат, пока Даниле нравится пороть конюха».
        «Надо скорее ответ написать, - подумал Максим, надевая серые суконные рейтузы. - В них поудобнее, чем в лосинах, и практичнее на природе…»
        Вечером младшая сестра потащила многострадального юнкера в лес.
        - Там весело будет на Ивана Купалу. Всякая нечисть в эту ночь силу получает. Марфа, вон, крапиву на подоконнике кладет от чертей, - перекрестилась она. - А мы с сестрой по травам гадать станем, - и на вопросительный взгляд юнкера разъяснила: - Чтобы приснился суженый, надо положить под подушку двенадцать трав… в них обязательно должны быть чертополох и папоротник, который вы у меня съели, - засмеялась она, обняв и чмокнув его в щеку.
        - Ну а дальше-то что? - недовольно вырвался Рубанов.
        - Ах да! - отпустила его. - Надо сказать: «Суженый-ряженый, приходи в мой сад гулять!..»
        «Надеюсь, меня в своем огороде не увидишь!» - с досадой подумал Максим.
        - …Но раз трав не хватает, придется обойтись одним подорожником… - объясняла она, - со словами: «Трипутник-попутник, живешь при дороге, видишь малого и старого, скажи моего суженого» положу перед сном под подушку, и кто приснится…
        - Тот и станет всю жизнь с тобой мучиться!.. - завершил ее мысль Рубанов.
        - Смотри, народу сколько собралось! - Вышли они к реке в том месте, где бабы полоскали белье. На берегу он увидел Шалфеева, важно гуляющего под ручку с молодайкой, и задумчивого вахмистра. Здесь же столкнулся с Оболенским и Нарышкиным. Граф был абсолютно пьян и жевал луковицу. Старшая из купеческих дочерей поддерживала его.
        - Как хорошо всегда пахнет от сиятельств! - завидовали конногвардейцы.
        - На то они и шиятельштва! - шепеляво от недостатка зубов отвечал неразумным Тимохин.
        Местные парни сегодня глядели на кавалеристов недоброжелательно: «Всех баб отобьют!» - нервничали они, разжигая костер и наливая в себя брагу. Девушки в нарядных сарафанах опоясывались плетенной из цветов и трав перевязью и надевали на голову венки.
        Младшая наконец оставила Рубанова в покое и убежала к подругам.
        - Выпить с устатка не осталось? - спросил он у Оболенского.
        Тот покачал головой, внимательно разглядывая женщин.
        - Вон та неплохая! - посоветовал Максим, указывая на стройную высокую мещаночку с венком из ромашек на русой головке.
        - Молода больно и тонка, - буркнул князь. - Нет, мне надо женщину постарше, а не этих детей, - пренебрежительно указал на водивших хоровод юных девушек.
        Старшая из купеческих дочерей оторвала графа от березки и со смехом затащила в круг, где он еще пытался подпевать, крепко вцепившись в руки соседей, чтобы не упасть.
        Костер с горящим колесом на шесте в самой середине беспощадно дымил в сторону хоровода, и круг распался. Парни и девушки бросились к реке, по дороге освобождаясь от одежд. Среди парней было много конногвардейцев.
        Рубанов смотрел на происходящее, как сытый кот, а Оболенский, расстроившись, развернулся и побрел домой в Стрельну, не заметив, что некоторые из женщин, видевшие его в день приезда, тоскливо вздохнули после его ухода…

        Князю хотелось есть, и он, громко топая ботфортами, шел мимо заборов, деревянных и каменных строений к купеческому дому. Вдруг откуда-то выбежала курица и, раскудахтавшись, заметалась под ногами, затем, выбрав направление, стала улепетывать, часто перебирая лапками и помогая себе крыльями. Посчитав свою особу в безопасности, отвлеклась на какой-то камешек. Поддевая его клювом, старательно выковыривала из земли, совсем упустив из виду огромные, приближающиеся к ней сапоги. Размахнувшись, юнкер злобно пнул путавшуюся под ногами птицу. Отправившись в свой последний в жизни полет, она громко треснулась о забор и упала на зеленую пыльную травку. Глаза ее затуманивались пеленой. «О чем интересно подумало это одинокое создание в последний момент? - склонившись над бренным телом, начал философствовать князь. - О петухе или камушке, который так и не успела сожрать? Да пустое… - и со словами: - Девочкам нельзя так поздно гулять!» - поднял ее и, свернув шею, зашагал дальше. Добычу не выбросил, а взял с собой. «Заставлю эту стерву приготовить жаркое!  - заскрипел зубами, вспомнив о жирной купчихе. - Видел бы
меня мой пап! - через секунду рассмеялся юнкер, помахивая тушкой, которую держал за лапы. - Князь, имеющий тысячи крепостных, спер у бедного мещанина курицу…» Эта мысль привела его в неописуемый восторг, и он громко, на всю улицу, захохотал, шлепая птицей по правому сапогу в такт шагам и приводя в бешенство окрестных собак.
        Вышедшая прогуляться компания писарей или приказчиков, крестясь, тут же заскочила обратно в дом.
        Буйство князей Оболенских бродило в нем, ища выхода, когда с маху, как и по курице, саданул ногой в дверь купеческого дома. Дверь затрещала, но выдержала натиск.
        Через дорогу из раскрытого на втором этаже окна соседнего дома высунулась голова в колпаке, и старческий мужской голос, растягивая слова, предложил:
        - А кого тут из горшка облить?..
        Юнкер замахнулся курицей, и голова ловко скрылась, чем-то загремев по пути.
        «Наверное, свой горшок опрокинул!» - с удовлетворением отметил князь, услышав топот и звон катавшейся с ускорением по все сужающемуся кругу крышки, которая громко затарахтела, бултыхаясь с боку на бок, и в одну секунду затихла. «Наверное, догнал и ногой придавил», - с удовольствием двинул еще раз по двери и прислушался…
        Через минуту стариковскую ругань перекрыл шум шагов, решительно продвигавшихся в его сторону.
        - Сейчас квартального кликну! - рывком отворила дверь купчиха.
        - Будочников непременно следует звать! - поддержал ее опять высунувшийся из окна колпак. Причем шамкающий голос букву «д» не выговорил, и у него получилось «булошников».
        У князя просто забурчало в животе, когда он, глядя на колокола грудей, представил мягкие и пышные булки. Втолкнув купчиху, он шагнул следом. Ее платок сполз, открыв белые плечи и глубокий вырез на груди. Удивившись такому бесстрашию, она пошла на кухню раздуть свечу. «Пьяный, поди… - подумала по пути. - Ну, сейчас я ему задам!..» - размечталась она.
        Оболенский двинулся следом, вытянув руку с курицей и собираясь просить приготовить птицу. Мощные ягодицы купчихи гоняли ткань ночной сорочки, постепенно все выше и выше поднимая подол. «Круп кобыльему не уступит!» - ел глазами открывшиеся ноги юнкер. Женщина будто затылком почувствовала взгляд и одернула сорочку. «Ведьма! - разозлился он. - Ладно есть не дает, но тут-то чего жалеет?» Купчиха склонилась над кухонным столом из потемневших досок, старательно выскобленных ножом, и стала шарить рукой в поисках свечи. Небольшой подсвечник оказался на другом конце, и она не стала обходить стол, а вытянулась на досках, пытаясь дотянуться до него, на минуту совершенно забыв про молодого голодного гвардейца. Рубаха, натянувшись, плотно облегла тело. Пышный зад, подрагивая, манил юнкера. Он шагнул вперед, бросив курицу на стол…
        Женщина наконец дотянулась до свечи и собиралась уже распрямиться, когда ощутила, как рубаха задралась до спины и крепкая рука прижала ее к столу. Затем она почувствовала кирзу сапога у левой своей ступни, и в тот же момент ее правая нога стала перемещаться в сторону, толкаемая другим сапогом. «Явно пьян и голоден…» - испугалась она, но тут же от удовольствия закрыла глаза и расслабилась. «Каков подлец! - Повела крупными ягодицами. - Вырваться, что ли? Да что я, дура какая?!» - разыграла она слабую женщину, задрожав от удовольствия, когда сильная ладонь больно сжала ее грудь.
        - Будешь жарить?! - услышала над собой голос, ничего не ответила, блаженно отдавая себя в крепкие руки.
        - Будешь жарить?! - грубо произнес он, гладя ее вздрагивающие бедра. Ответом был лишь слабый стон.
        - Будешь жарить?! - задавал все тот же вопрос юнкер.
        - Буду! - уже смелее отвечала купчиха, взбрыкивая ягодицами.
        Стол скрипел под ними.
        - Будешь жарить?!
        - Буду, буду!
        - Будешь жарить?! - перешел он на крик.
        - О-о-о-й! да, буду! ой, буду!
        - Будешь жарить?! - шепотом спросил он и услышал судорожный вопль.
        - О-о-о-й! Б-у-у-д-у-у!
        В этот момент стол не выдержал нагрузки и рухнул.
        «Вот это женщина!» - натягивая лосины, подумал Оболенский.

        Двое других юнкеров вместе с сестрами заявились лишь под утро, но купчиха этого не заметила. В ней произошел взрыв энергии - чуть не вприпрыжку бегая из погреба на кухню, она таскала различные припасы, чтобы накормить обожаемого князюшку, а заодно и его товарищей. Бедная Марфа была срочно командирована раздувать самовар.
        Не спавший всю ночь Нарышкин лишь только коснулся дивана, тут же захрапел. Максим поправил его подушку, посвистел, но храп не прекращался. Махнув на друга рукой, он принялся исследовать прожженные на заду рейтузы, скорбно при этом качая головой: «Леший меня дернул через костер сигать - либо вахмистр, либо Вебер - но своей смертью явно не помру! Лосины надо срочно стирать», - решил он, с недоумением поглядывая в раскрытое окно на хлопочущую служанку, которая, стоя на коленях, никак не могла разжечь сырые щепки, чадно дымившие, но не желавшие разгораться.
        «Гостей, что ли, ждут?» - вдыхал он острый запах дыма, проплывавшего мимо открытого окна и смешивающегося с дыханием травы и цветов, превращаясь при этом в какой-то новый, вкусный аромат, внезапно вызвавший волчий аппетит.
        «Господи! - подумал он, брезгливо морщась. - Опять лук с водкой жрать…» Но в этот момент в дверь постучали, и заглянувшая подружка произнесла:
        - Матушка просит пожаловать на завтрак!
        В животе предательски забурчало.
        - Это не шутка, а издевательство… - тяжело глянул на нее, - лучше лосины постирай.
        - Как хочешь! - фыркнула она, и дверь захлопнулась.
        «Старики говорят, на Ивана Купалу удивительные вещи происходят… - стал рассуждать Рубанов. - И чем черт не шутит?.. Пойду! - окончательно решил он. - Только вот в чем? Возьму у Нарышкина».

        Завтрак подали в зале. Раскочегарившая все-таки самовар Марфа сменила хозяйку и с удивлением раскладывала на круглом столе припасы, крестясь исподтишка на киот с образами и размышляя: дойдет ли до Бога молитва, ежели под образами кровать?!
        Умиротворенная хозяйка сидела на глубоко продавленном диване и ожидала, когда по наклону к ней съедет любимый. Но он не хотел снова в объятия, а хотел есть и поэтому крепко упирался ногами в пол, а руками в стол. Увидев такую картину, Максим перекрестился в сторону кровати и сел в придвинутое к столу кресло, с удивлением пытаясь поймать взгляд Оболенского.
        - Мон шер! - обратился тот к Рубанову, закидывая ногу на ногу. - А где граф Нарышкин?
        - Спит с похмелья! - растерянно ответил Максим, по-крестьянски поскоблив пальцами в затылке и ожидая воплей хозяйки.
        Но та лишь улыбнулась и велела прислуге подавать…
        Марфа внесла ЖАРЕНУЮ КУРИЦУ!!!

        - Приснился ли тебе суженый? - с трепетом поинтересовался после завтрака Максим, отдавая подружке постирать лосины.
        - Не-а! - вздохнула та.
        «Слава Богу! - облегченно заулыбался юнкер. - Всему поверишь, видя такие чудеса…»

        Следующее утро выдалось хмурым и пасмурным. Шел мелкий противный дождь, монотонно простукивающий крышу. Отдаленный гром утробно бурчал, словно бурчало у голодного юнкера в желудке. Осипший трубач похмельно играл «утреннюю зарю». Зевая, Максим выглянул в окно и с интересом понаблюдал за сестрами, те, подоткнув подолы юбок, со смехом расставляли какие-то чугунки и ведра под тоненькие струйки с желобов по углам дома. Весь вид испортила Марфа, вышедшая во двор в высоко подхваченном сарафане. Ее синеватые от холода тощие ноги навевали мысли о дохлом цыпленке. Плюнув в окно и проследив за комочком слюны до самой земли, Максим растолкал Нарышкина. Лосины еще не просохли, и Рубанов с трудом натянул их на ноги, рассудив, что под дождем всё равно намокнут. При бдительном осмотре все же можно было различить расрасплывшиеся по коленям слабо-зеленые пятна. «Стирать бы лучше училась, чем на клавикордах играть!» - Опять выглянул в окно.
        Девки уже убежали, а тощая задница прислуги одиноко маячила на огороде, отпугивая ворон. Гремя сапогами, в комнату ввалился Оболенский и тут же заорал:
        - Подъем, юнкера!
        К удивлению Рубанова и раскрывшего глаза Нарышкина, за ним следовала купчиха и почтительно поправляла воротник колета.
        - Кушать подано, господа! - ласково пропела она и вышла, догадавшись, что смущает надумавшего вставать графа.
        Оболенский самодовольно щелкнул каблуками, повернувшись кругом, и добавил от себя отнюдь не по-французски:
        - Жрать теперь будем до отвала, юнкера.
        Выездку отменили, и молодые конногвардейцы решили наконец заняться уставами. Перед самым обедом примчался запыхавшийся Шалфеев и, широко раздувая от волнения ноздри, сообщил о прибытии в Стрельну полицейского офицера из Петербурга.
        - Ой, не к добру! - перекрестившись, умчался он на конюшню и оказался прав.
        Через час юнкера и их дядьки были вызваны к Веберу. В комнате у него находился полицейский поручик и один из крепколобых будочников, который, увидев Оболенского, обрадовался ему словно родному. «Видать, сильно его саданул, - пожалел мужичка князь, - все время теперь улыбаться будет».
        Оне! Оне! - чуть не запрыгал от радости будочник, улыбаясь во весь рот, и стал метаться от одного поручика к другому. - Оне, ваши благородия, стучали по моему лбу чужой головой и богохульничали при этом, - счастье ключом било из будочника.
        - Словно сына родного встретил, - шепнул Оболенскому Максим.
        - Говорить будете, когда прикажу! - взвился Вебер. - С кавалергардами драться вздумали? Да у меня там дядя служит… Ответите, господа юнкера, за все ответите!
        - …И богохульничал при этом, - осенял себя крестным знамением будочник, теребя за рукав полицейского офицера и радостно улыбаясь.
        Дядьки, вытянувшись во фрунт, стояли затаив дыхание.
        «Как бы по носу не врезал! - волновался Шалфеев. - Ишь немчура, кулаками как развертелся…» - преданно при этом ел глазами начальство.
        Полицейский, разглядывая прохиндейскую рожу Антипа, прокручивал в уме описания разыскиваемых душегубов. «Вот черт! Под все подходит!..» - волновался он.
        Егор, мечтательно глядя на диван, боролся со сном. «Эва диво какое, с писаришками кавалергардскими поцапались…»
        - Да ладно, с кавалергардами, - вставил слово приезжий офицер, будто прочел его мысли, - но будочниками-то зачем стучать?! А еще из хороших фамилий… - с упреком посмотрел на юнкеров.
        - Мою фамилию тоже весь квартал уважает, - начал хвалиться будочник, - мы, Чипиги, давно по будкам сидим: мой папаня сидел, и дядька сидел, теперь я вот хорошо сижу…
        Даже Вебер замолчал.
        - Ну что ж, - поднялся полицейский, - пора домой возвращаться. Надеюсь, о принятых мерах сообщите куда следует? До самого Аракчеева сие безобразие дошло…
        - В Сибирь захотели! - орал Вебер. - С этого года не Вязьмитинов министр, а Алексей Андреевич Аракчеев. Забыли?!
        Ну что ж, до особого распоряжения его превосходительства полковника Арсеньева посидите на гауптвахте, а там как Михаило Андреевич велит…
        На юнкерское счастье, заместитель командира лейб-гвардии Конного полка приехал в Стрельну не один, а с Петром Голицыным. Князь решил навестить своего протеже и воспитанника.
        - Молодцы! Ей-богу молодцы гвардейцы, - похвалил Голицын юнкеров, - за честь полка вступились. А кавалергарды зазнались, ежели даже их писаришки в князей огурцами кидают…
        Михаил Андреевич хмурился и теребил себя за бакенбарду. Юнкера встали во фрунт и с удовольствием слушали гусарского ротмистра. «А ведь и правда, - раздумывал полковник, - куда это годится, коли рядовые писаря на юнкеров кидаться начнут? На этих совсем еще детей… а вдруг бы повредили им чего?.. Хотя бы тому же Нарышкину… - быстро взглянул на красивое, по-девичьи нежное лицо графа. - Да московская и петербургская родня такой бы шум подняли!.. К тому же государь не равнодушен к его родственнице…»
        - А квартальные с будочниками чего учудили?.. Вместо того чтобы два десятка кавалергардов приструнить, на бедных несчастных мальчишек накинулись… - обращаясь к полковнику, незаметно подмигнул Рубанову ротмистр.
        - У них с головой всегда безнадежно… - высказался полковник, наконец оставив в покое бакенбард.
        - Не скажите, Михайло Андреевич, как раз тут-то они правильно смекнули, - развивал мысль Голицын. - Кого легче схватить и доложить по начальству о бдительности?.. Два десятка здоровенных мужиков или трех нежных отроков?
        - Конногвардейцев так просто не возьмешь! - гордо выпятил грудь полковник. - Доложу великому князю Константину, что любой квартальный норовит его гвардейца обидеть да еще в холодную упечь!.. Вебер!!! - обернувшись к двери, рявкнул он.
        Поручик предстал, словно чертик из табакерки.
        - Ну, эти дубоголовые к юнкерам цепляются… ладно! А вы-то чего? За что детей на гауптвахту посадили, а? За то, что они честь полка сберегли?! Советую у них поучиться, как следует за честь конногвардейского мундира стоять!
        Серые глаза Голицына лучились лукавством…

        Вахмистр, по приказу Вебера, дал юнкерам кавалерийский штуцер и велел дядькам научить молодежь палить из него.
        - Оружие почти свеженькое, образца 1803 года, с закрытыми глазами должны в цель попадать, - изрек он.
        Стрельба из этого штуцера стала самым любимым развлечением юнкеров. Кроме стрельбы, они сражались на шпагах. Максим показал коронный отцовский удар, и юнкера с увлечением отрабатывали его. Особенно старательно занимался Нарышкин. В наряды и дежурства Вебер после приезда полковника и Голицына их не ставил, но зато еженедельно, каждую пятницу проверял знания уставов и отводил свою немецкую душу на бедном Оболенском, голова которого не воспринимала злосчастные параграфы и пункты.
        - Все понимаю!.. - жаловался он друзьям. - А словами мысль не выражу, у меня и с французским такая же история случилась - измучил несчастного месье. Правда, по-нашему он мекал, как я по-ихнему, но у него хоть отговорка была - варварский язык, мол.
        - И чем дело кончилось, выучил? - спросил Нарышкин по-французски.
        - Ои! Ои![8 - Да. (фр.).] - выбросил французика в окно…
        - И что пап? - заинтересованно допытывался граф.
        - Стекло очень жалел… Венецианское! А мам за клумбу переживала… Ее любимую розу французская задница смяла. Отправили гувернера в Париж, правда, заплатили щедро, и нежные ручки молоденькой прислуги до вечера выковыривали из, пардон, французской задницы колючки.
        - Да ладно! - сказал Нарышкин.
        Князь заулыбался от приятных воспоминаний.
        - Видели бы вы, господа, как он летел… ах, как славно летел французишка, - все не мог он успокоиться. - И почему мы при Аустерлице проиграли? - неожиданно перевел разговор на военную тему.
        - Видимо, потому что вы, господин юнкер, в боях не участвовали,  - съязвил Нарышкин.
        - Молодец! - похвалил его Максим. - Становитесь суровым и задиристым, как истинный конногвардеец.
        - Вот как вызову на дуэль! - обиделся Оболенский. - Обоих…
        - …И вам не придется войны с Наполеоном бояться! - облек словами его мысль Максим.
        - Гы-гы-гы! - зашелся смехом князь.
        По вечерам, когда спадала жара и в открытые окна вливался свежий душистый воздух, купчиха устраивала танцы, на которые посторонних, разумеется, не приглашала.
        Живущий через дорогу дедушка, разбуженный среди ночи игрой на клавикордах, смехом и топотом, от возмущения долго не мог попасть струей в горшок. «Заставить бы вас подтирать за мной! - мечтал он, сощурив один глаз для точности прицела. - Тогда бы, поди, спали по ночам…»
        Как Оболенскому с трудом давался устав, Нарышкину - стрельба и фехтование, таким камнем преткновения для Рубанова являлись танцы. Но он старательно учился, несмотря на страдальческие лица приглашаемых им сестер. Через несколько вечеров они наотрез отказались танцевать с ним.
        - У нас уже ноги распухли, - жаловались дамы.
        И лишь их мать, мужественная женщина, продолжала давать уроки мастерства. Но в долгу она не оставалась, и на следующий день, вставляя ногу в стремя, Максим морщился от боли в ступне.
        Огромный Оболенский, не говоря уж о Нарышкине, танцевал легко и свободно и вальс, и мазурку, но любимым танцем, приводящим в восторг необузданную его душу, был, конечно, котильон… в стиле а-ля Оболенский! Так князь называл популярную в Европе фарандолу. Левой лапищей он тащил за собой купчиху, она - Максима, тот - одну из дочерей, замыкал шествие Нарышкин. Князь заставлял их скакать через табурет, прыгать по дивану, водил из комнаты в комнату, стуча ботфортами и дико при этом вопя, часто в ажиотаже хватал штуцер, выводил команду во двор, и апофеозом всему был громкий выстрел, от которого соседский дедушка упускал в перину … Марфа в такие вечера уходила ночевать к родственникам, то есть дома практически не бывала…
        Поручика Вебера потрясли не творившиеся беспорядки, а то, что юнкера сумели приручить эту взрывоопасную купчиху с ее дочками. «Даже свою скобяную лавку забросила, - недоумевал Вебер, - все дома, сидит… Как говорят русские, медом ей чего-то там помазали, что ли?..» Но принимать решительные меры он теперь опасался.

        В конце июля полк начал готовиться к походу в Красное Село, где после недельной подготовки предстояло провести перед царем двусторонний маневр. За день до марша в Стрельну прибыл отдохнувший и посвежевший ротмистр Вайцман. Отпуск у него еще не закончился, но принять участие в сборе всей гвардии он посчитал своей обязанностью  - а вдруг его заметит и отличит сам государь-император?!
        С новыми силами и отдохнувшей глоткой Вайцман рьяно взялся за наведение порядка и дисциплины. Рядовые конногвардейцы чистили мелом кресты и медали, у кого они имелись; доводили до жаркого блеска пуговицы колетов, ваксили сапоги, полировали шомполом шпоры, чтобы стали точно серебряные, брились и фабрили усы и бакенбарды.
        Купчиха ревела белугой, размазывая по лицу обильные слезы и вздрагивая всем своим необъятным телом. Не уступали ей и дочки, без конца обнимавшие юнкеров и мешавшие им паковать вещи. Громкие рыдания звучали сладкой музыкой в волосатых ушах соседского дедушки. Чтобы лучше слышать и наслаждаться каждым всхлипом, он сдернул с лысой головы колпак и, держа на коленях пустой горшок, временами выбивал по его днищу победный марш Преображенского полка…
        В последний вечер перед походом купчиха устроила прощальный ужин. В центре обильного стола на круглом фарфоровом блюде с целующимися голубками красовалась огромная ЖАРЕНАЯ КУРИЦА…

        12

        В лагере под Красным Селом командиры расписывали по минутам «внезапные» атаки и перестрелки, время обязательного ночного стояния в полной форме в «главных силах» возле оседланных лошадей, наступление на «противника» сомкнутыми колонами и отступление под прикрытием фланкеров. Затем наступал самый щекотливый момент - раздел полков на царские и супротивные, что всегда вызывало большой шум к споры, так как супротивной стороной быть никто не желал. Генералы орали друг на друга и бросали вверх пятак, загадав на орла или решку… Их полки в это время скакали сомкнутым строем, отрабатывая уставную посадку. Кавалерийские офицеры хвалились и охотно показывали друг другу хитроумные пиаффе, пируэты, кабриоли и галопады, пили по вечерам мадеру, шампанское и водку, играли в карты и ждали приезда государя.
        В этом году смотр проходил в великой спешке, так как его императорское величество готовился в сентябре встречаться с Наполеоном в Эрфурте для подтверждения Тильзитского трактата.
        За время стояния в Стрельне юнкера отвыкли от дисциплины и службы, поэтому приноравливаться к езде сомкнутым строем на трезвую голову казалось для них делом тяжелым и неблагодарным. Вебер, встречаясь с ними, ласково улыбался и расспрашивал о здоровье.
        - Никак, какую-то гадость готовит… - предположил Максим.
        - Да полно вам, юнкер, это равнозначно попаданию ядром в воробья… - самонадеянно уверял Оболенский. - Чего он нам сделает?
        Нарышкин держал сторону Рубанова.
        - Неспроста немец миндальничает, - тоже утверждал он.
        По соседству с Конногвардейским расположился Кавалергардский полк.
        - Господа, может писарей проведаем? - со смехом предложил Оболенский.
        Писарей они не встретили, зато наткнулись на трех нахальных кавалергардских юнкеров, от которых за версту разило мадерой. Как и положено гвардейским кирасирам, росту те были высоченного и наглости необычайной. Один из них, необыкновенной красоты юноша с прекрасными черными глазами, опушёнными длинными ресницами, выставив вперед ногу в тусклом нечищенном ботфорте и дохнув свежим запахом вина, загородил дорогу. Даже Нарышкин рядом с ним казался бледной невзрачной тенью.
        - Господа! - мягким бархатным голосом произнес он и снял черную кожаную каску с медным налобником. Влажные вьющиеся волосы цвета воронова крыла упали ему на лоб, оттенив глубину глаз, и рассыпались по плечам, подчеркнув чистоту кожи. - Господа! Что это за незваные гости шпионят в нашем полку?.. - Его пунцовые губы капризно изогнулись, приоткрыв белые, словно снег, ровные зубы.
        Продолжить он не успел. Выдвинув вперед нижнюю челюсть, Оболенский сделал шаг и, трагически улыбаясь, поставил пыльную тяжелую подошву на тупой носок его сапога, для надежности покрутив ступней из стороны в сторону. Красавчик взвыл и попытался выдернуть ногу из-под пресса. Его товарищи поначалу ничего не поняли и нахально ухмылялись, но затем один из них, широкоплечий и статный, обогнул корчившегося друга и толкнул Оболенского в грудь, тут же получив от него по зубам. Другой, медведеподобный широкогрудый юнкер, набычив мощную шею и зарычав что-то, бросился на князя. Красавчик, прихрамывая на правую ногу, покинул поле боя.
        Сделав знак не вмешиваться Нарышкину и Рубанову, Оболенский, ухарски ухая, методично бил огромными кулаками в голову медведеподобного, но тот с честью выдержав удары, сам взмахнул немалым кулачищем, и голова князя дернулась от полученной оплеухи. Вытерев кровь с губы, второй юнкер, не удостоив Рубанова и Нарышкина вниманием, что задело Максима, кинулся на Оболенского.
        С каждым по отдельности князь бы без труда справился, но двое кавалергардских юнкеров стали брать верх, поэтому, несмотря на данный ему знак, Рубанов вступил в схватку и отвлек на себя статного кавалергарда с разбитыми губами. Злости к нему Максим не испытывал, поэтому бил не сильно. К тому же все настроение портил путающийся под ногами палаш.
        - Что, заметил теперь меня? - подбивая в придачу к губам нос противнику, поинтересовался Максим и тут же ослеп на один глаз от пропущенного удара.
        Последним, как всегда, вступил в битву Нарышкин, с ревнивой радостью раскровянив перед этим нос что-то попытавшемуся сказать красавцу. Рассудив, что Оболенский справится сам, он кинулся на помощь Рубанову. Их противник сразу скис и попытался вести переговоры, взывая к офицерской чести.
        - Двое на одного! - акцентировал их внимание на правах человека, слабо защищаясь и пропуская удары.
        - А вы как на нашего друга?! - не остался в долгу Нарышкин и, деловито сопя, работал по корпусу, пачкая ободранными пальцами белый колет противника. - Господина Руссо начитались? - от корпуса перешел к лицу. - «Общественный договор» понравился?
        Максим, сжимая и разжимая зудящие пальцы, отошел в сторону.
        - Понял теперь о правах! - добил соперника Нарышкин.
        Рубанов покачал головой и обернулся. Медведеподобный тоже валялся в ногах Оболенского. От палаток на помощь кавалергардам бежала подмога.
        - Господа! - оттащил он Нарышкина. - Пора начинать отступление без помощи фланкерной цепи. - Обхватил мощные плечи князя и потащил в темноту ночи…

        Следующий день был последним перед маневрами. Ночью планировалось стояние в «главных силах» при лошадях и по полной форме, а затем наступление сомкнутой колонной.
        Утром Вайцман ахнул, в бессильной ярости обозрев лица юнкеров, украшенные синяками. Причем, к его тайному удивлению, самым разукрашенным являлся огромный Оболенский. Вебера юнкерские синяки привели в превосходнейшее расположение духа.
        - Поставим их, господин ротмистр, в последний ряд, дабы не дай бог на глаза его императорскому величеству не попались… - полюбовался он подбитым рубановским глазом.
        - А великий князь Константин, а полковник Арсеньев? - горестно воскликнул Вайцман, неприязненно глядя на юнкеров.
        «Веберу-то наплевать! - думал он. - А с меня начальство спросит… В крайнем случае, сошлюсь на отпуск, - успокаивал себя, - и дернул черт приехать…» - переживал ротмистр.
        - После маневров всех на гауптвахту, - распорядился барон, подняв еще выше настроение Вебера.

        После ночного стояния подмерзшие кирасиры, сидя верхами, готовились к «внезапной» атаке сомкнутым строем. Юнкеров начальство не обнаружило, и это успокаивало Вайцмана. «Майн Готт! - молился он своему немецкому богу. - Отличи меня перед государем!..»
        Настало прекрасное летнее утро. Восходящее солнце блестело на штыках замерзших солдат. Император благосклонно взирал на ровные колонны пехоты и конницы. Серая лошадь под ним беспокойно била копытом, мешая государю насладиться красочным видом войск. Ласково улыбнувшись, он добродушно похлопал ее по шее. Рядом с Александром на вороном жеребце сидел его брат, цесаревич Константин Павлович, а чуть сзади - главнокомандующий Барклай де Толли и Аракчеев. За ними располагались генералы, офицеры генерального штаба и адъютанты. У государя было прекрасное настроение - то ли из-за начинающихся учений, то ли благодаря ясному солнечному дню. Он кивнул, давая разрешение к «внезапной» атаке.
        Сомкнутый строй тяжелой кавалерии, получив команду, медленно набирал скорость. Государь и свита, стоя на возвышении, с интересом наблюдали за рослыми латниками, летевшими на «врага». Земля дрожала под копытами лошадей Конногвардейского полка.
        - Молодец Арсеньев! - похвалил император. - Знатно выучил своих орлов.
        Великий князь Константин гордо расправил сутулые плечи. Его длинные руки поиграли поводьями - он являлся шефом этого полка. Щуря близорукие глаза, император поднял руку, и понявший его без слов молодой адъютант в полковничьем мундире, быстро подскочив, вложил в нее небольшую подзорную трубу. Закованная в броню масса конницы, разогнавшись, неслась по полю, и вдруг император заметил некоторое замешательство в одном из эскадронов. Строй распался, скорее, даже разорвался, но затем быстро выровнялся и понесся дальше. Голубые глаза императора засветились детским любопытством. Он обернулся к свите, но все спокойно глядели на массу конницы. Цесаревич Константин тоже ничего не заметил. Александр потер гладко выбритую щеку и приложил трубу к глазу. На поле появился кавалергардский полк, в мундир которого он изволил облачиться сегодняшним утром. Свита любовалась мощными кирасирами, но любопытство не давало покоя царю, и он направил трубу в то место, где недавно увидел замешательство. Усиленный оптикой глаз с удивлением различил торчащую над землей голову. Больше ничего не было видно.

        Князь Оболенский даже предположить не мог, что в данный момент является для императора предметом крайнего любопытства.
        - Вот это мы вляпались, братцы! - тоскливо произнес он, спрыгивая на дно ямы.
        Эту, более сажени[9 - 2,13 метра.] глубиной яму, находившуюся на поле рядом с деревней Лемпелево, так и звали в гвардии - «кирасирское горе», потому что каждый год при атаке сомкнутым строем в нее обязательно падали несколько всадников с лошадьми. В этом году «счастье» свалиться в знаменитое «кирасирское горе» выпало на долю трех конногвардейских юнкеров. «Так, так! - вспомнил наконец про яму император и с удовольствием взглянул на брата. - Велю привести счастливчиков, на этот раз его полку досталось», - лукаво улыбнулся он. Настроение дошло до самого пика, и Александр увлеченно начал следить за маневрами.
        - Крепко вляпались!.. - опять повторил Оболенский, помогая Нарышкину подняться. - Что, Серж, ногу подвернул? - участливо спросил он, видя, как тот поморщился и, хромая, пошел к лошади.
        Конь Рубанова, лежа на боку, бил в воздухе копытами, пытаясь подняться. Максим, сидя перед ним на корточках, гладил гриву и шею, успокаивая рысака. Другие две лошади, вздрагивая боками, стояли на ногах. Начал подниматься и жеребец Рубанова.
        - Как же мы их вытащим? - вздохнул Максим и потер ушибленную руку. - Вайцман теперь нас съест! И откуда взялась эта дурацкая ямища?
        - А я слышал, господа, как Шалфеев, обернувшись к нам, закричал: «Яма!» - но не понял, - потирая ногу, произнес Нарышкин. - Господи! Срам-то какой… перед государем императором так опозориться!  - грустил он.
        - Пустяки! - начал приходить в себя Оболенский. - Только и делов его величеству, как за нами следить, - пытался подбодрить друзей.
        - До командира полка точно дойдет, - похлопывал по крупу поднявшегося жеребца Рубанов. - Отсидимся до конца учений и вылезем, - решил Максим.
        Но человек предполагает, а бог располагает…
        Весело переговариваясь и гогоча во всю глотку, к яме уже несся взвод солдат, которых на такой случай отряжала ближняя пехотная часть. С собой они тащили лестницу и веревки.
        - Братва! - заглянув в яму, обернулся к товарищам невысокий рябой унтер. - Они тут смеются, видать, головами ударились. - Начал пристраивать он лестницу, даже не догадываясь, как ему повезло, что сказанные слова не расслышал здоровенный юнкер.
        Пыль, поднятая конницей, заслонила от императора момент поднятия несчастных. На этот раз судьба и брошенный жребий сделали конногвардейцев его потенциальным противником, и императорские войска вынудили врага к отступлению. Государь остался очень доволен маневрами.
        Из многих тысяч людей, присутствующих на учениях, самыми счастливыми являлись двое - его величество и поручик Вебер.
        После окончания маневров гвардия продефилировала перед своим императором церемониальным маршем с музыкой и распущенными знаменами, улучшив и без того прекрасное настроение. Поэтому вечером государь изволил шутить и смеяться, похвалив Арсеньева за знатную выучку полка, и между прочим спросил:
        - А кто там у тебя, господин полковник, на этот раз в яму угодил?..
        Михаила Андреевича бросило в жар.
        - Ну-ну! - успокоил его император, видя, как покраснело лицо командира. - Ничего страшного не случилось… Не покалечились кирасиры?
        - Никак нет, ваше величество, - встал во фрунт полковник. - Юнкера живы и здоровы!
        - Юнкера?! - улыбнулся император. - И известных фамилий?
        Услышав, кто именно, велел назавтра привести их к себе.
        - Да! Ежели случайно увидите князя Константина, пригласите его на это же время…
        Весь вечер полковник носился по лагерю, чтобы «случайно» встретить великого князя и передать ему пожелание венценосного брата. Всю ночь второй эскадрон занимался внешним видом юнкеров: чистили их сапоги и пуговицы на колете, чистили сам колет и лосины, тащили мази для лица и давали советы, как лучше и быстрее залечить синяки. Вебер смотрел на них с завистью, а Вайцман просчитывал, кто именно поставил на это место юнкеров, и все указывало на его заместителя. «В последнюю шеренгу надо поставить… - вспоминал он. - Правильно! Чтобы яму не заметили… Да и я виноват - не предупредил… А особливо виноваты их дядьки. Майн Готт! Не так я просил меня отличить!» - укорил Господа.
        - Сине… - заорал барон и задумался. - Сане… - еще громче заорал он, уставясь на вошедшего в палатку и в страхе вытянувшегося во фрунт денщика. - Когда ты заменишь свою чертову фамилию?! - несильно, больше для острастки, двинул ему в челюсть. - В пехоту сошлю мерзавца, - затопал ногами. - Быстро позвать ко мне юнкерских дядек! Что, проспал яму?! - заорал Вайцман на вошедшего Егора Кузьмина. - А от тебя только и ждешь какой-нибудь пакости, - грозно глянул на сникшего от этих слов Антипа.
        Шалфееву ротмистр ничего не сказал, а просто, посмотрев долгим изучающим взглядом, съездил кулаком по носу.
        Знал барон слабые места подчиненных!..

        На следующий день, ближе к обеду, робко озирающиеся по сторонам юнкера шагнули в комнату, заменяющую кабинет его императорскому величеству. Около десятка генералов и сановников сидели вокруг стола и о чем-то спорили, потрясая картами - на этот раз не игральными, а местности. Дежурный камердинер, доложив о вошедших, тихо прикрыл за собой дверь.
        - Господа! - оживился император, отведя от близоруких глаз простенький лорнет в костяной оправе и спрятав его за обшлаг мундира. - А вот и виновники разгоревшегося спора.
        Юнкера, во фрунте, не дыша, выпучившись, ели глазами начальство. У Оболенского от нервного напряжения затряслась нога и несколько раз звякнула начищенная шпора, но он подавил в себе страх и не моргая глядел на мягкий раздвоенный подбородок императора.
        Нарышкин боялся потерять сознание и молил Бога лишь об одном: не грохнуться на пол в присутствии государя - тогда конец военной карьере.
        Рубанов, стараясь медленно выдыхать воздух, чтобы не было заметно колебания груди, замер и со все увеличивающимся восторгом преданно ловил царский взгляд. «Его видел мой отец, - думал он, - а теперь вижу я, как это мелко - любить или не любить императора, это все равно что любить или не любить Россию… Он, как и Россия, будет всегда, дом Романовых! Уже нет отца, когда-нибудь не станет меня, а мой сын вот так же будет стоять перед своим императором, а после мой внук станет служить своему царю и нашему отечеству…» Восторг просто переполнял его душу, выплескиваясь из глаз величайшей преданностью и счастьем…
        Случайно встретившись с ним взглядом, Александр, казалось, прочитал его мысли и благодарно улыбнулся юнкеру. «Падение в яму - пустяк в сравнении с подобной любовью и благоговением! - подумал он. - Именно такие офицеры и создают славу России, а следовательно - и ее императору». Он нежно, по-отечески улыбнулся и, поднявшись с кресла, подошел к юнкерам. Разглядев их побитые лица, жалостливо вздохнул: «Как расшиблись на царской службе, в яму-то падая…»
        - Представьтесь! - обратился к Рубанову и, услышав фамилию, на секунду задумался, а затем довольно улыбнулся, вспомнив что-то свое, приятное. Положив руку на плечо юнкера, вымолвил:
        - Знавал вашего батюшку… Прекрасный был офицер, но дуэлянт и ругатель каких свет не видывал… - доброжелательно покивал головой и шагнул к Нарышкину, с удовольствием отметив страх, который внушал он, добродушный, мягкий человек.
        Затем подошел к третьему юнкеру, сверлящему взглядом его подбородок. Узнав их фамилии, благосклонно призвал служить государю и России, как служили их деды и прадеды. «Ежели бы так же относились ко мне все подданные!» - помечтал он, усаживаясь в кресло.
        Генералы молча ожидали его решения.
        «Мальчишек следует поддержать! - подумал император. - И так пострадали, а то вон братец мой одним взглядом разорвал бы ребят на части», - посмотрел на Константина, который, забывшись, несколько раз побарабанил пальцами по столу.
        Опомнившись, великий князь сконфузился и убрал руки на колени, с еще большей яростью глянув на юнкеров: «Так опозорить меня перед братом и генералами!» - негодовал он, ссутулившись и нависнув плечами над столом.
        - Зарыть эту яму пора, ваше величество, - буркнул Константин, глядя в стол, - пока какие-нибудь молокососы шею не свернули…
        Щеки юнкеров пошли пятнами.
        - А на войне, ваше высочество, ямы и бугры никто равнять не станет, - возразил ему Барклай де Толли. - Маневры следует проводить на трудной местности, в условиях, приближенных к боевым.
        Присутствующий здесь Арсеньев хотел поддержать главнокомандующего, но император, нахмурившись, тихонько стукнул ладонью по столу, требуя тишины. Слышно стало лишь жужжание большой зеленой мухи, норовившей приземлиться на голову великого князя, что привело его в совершенное бешенство. Быстрым движением длинной руки он ловко поймал обидчицу и раздавил, на миг довольно ухмыльнувшись, и затем брезгливо вытер ладонь о белоснежный платок.
        - Господа генералы! - начал император тихим, спокойным голосом. - Юнкера, разумеется, ни в чем не виноваты… и их начальники тоже. Мальчишки служат всего полгода, и, полагаю, из них получатся отменные командиры и грамотные офицеры, о наказании не может идти и речи! - Позвонил в серебряный колокольчик и велел камердинеру проводить юнкеров.

        - Братцы! - пошатываясь, Нарышкин плюхнулся на крыльцо. - С самим государем разговаривали…
        Оболенский стрельнул у солдата трубку и, не брезгуя, сунул слюнявый искусанный чубук в рот, глубоко затянулся крепчайшим табаком и долго потом кашлял, исходя слезами. Солдат добродушно хлопал его по спине. Рубанов, подтягивая подпругу, тут же дал клятву верно служить царю и отечеству, не жалея живота своего.

        13

        «Жалует царь, да не жалует псарь!» - говорят в народе.
        По прибытии в Петербург приказом по эскадрону Вайцман упек юнкеров на гауптвахту, придравшись к внешнему виду. Вебер злорадно потирал руки: «По плечу, видите ли, его величество их похлопали… и наказывать не велели!» - завидовал он, жалея, что тоже, за компанию, не свалился в "кирасиркое горе" А мы вас за другое упечем…».
        На гауптвахте в соседней камере оказались и трое кавалергардских юнкеров, но так получилось, что враждующие стороны не встретились друг с другом за все время отбывания наказания.
        Дежурные офицеры с любопытством приглядывались к конногвардейцам. Слух о них гулял уже не только в гвардии, но и по размещенным близ столицы воинским гарнизонам.
        Через трое суток в одно и то же время, под вечер, всех юнкеров выпустили на свободу, и они столкнулись нос к носу на выходе из здания гауптвахты.
        - Господа! - ехидно улыбнулся Рубанов. - Кто это вас так?..
        - Ха-ха-ха, - хохотнул Оболенский.
        - Судари! Вы уже выбрались из ямы?! - скромно поинтересовался красавчик и на всякий случай отступил за спины товарищей, заметив сжатые кулаки верзилы конногвардейца.
        Медведеподобный с подтянутым, в свою очередь, тоже хихикнули, но скромно и без вызова.
        Один лишь Нарышкин никак не реагировал на происходящее и не принимал участия в беседе. Трое суток на нарах в каземате не прибавили ему оптимизма.
        Услышав про «кирасирское горе», Максим не смутился, а, закатив на секунду глаза к небу, о чем-то подумал, подтянул пузырящиеся на коленях лосины повыше и, гордо выдвинув вперед ногу в нечищенном пыльном сапоге, как давеча красавец кавалергард, вдохновенно принялся лить несусветную чушь на мозги юнкеров. «Главное, положить начало романтическим слухам, дабы выглядеть не олухами, а героями».
        - Да господа! - погладил прорванный на локте колет. - Вахмистр оделил всех троих подержанной формой - на губе сгодится, а то хорошую потом не дочистишься. Так крупно и с таким минимальным шансом на выигрыш мы еще не спорили… - сделал длинную паузу, чтобы вызвать интерес у кавалергардов, но, оказалось, что изумил своих друзей. Открыв рты, они таращились на Рубанова.
        - Молчите, молчите, господа. Я сам все расскажу, - замахал он на них.
        - И что же это за смертельное пари? - подал голос из-за спин товарищей красавчик. - Выберетесь из ямы сами или нет?! - все не мог успокоиться кавалергард.
        - Яма явилась лишь поводом, тонкой, опасной и ненадежной цепочкой к выигрышу… Только после долгих и мучительных раздумий мы отважились пойти на немалый риск - спрыгнуть в эту чертову яму,  - заливал Максим.
        - И о чем же все-таки спор, скажете или нет? - с сомнением в голосе поинтересовался медведеподобный.
        - Перепив перед маневрами шампанского, поспорили с пехотным подпоручиком, что попадем на прием к самому императору!.. - не моргнув глазом ответил ему Рубанов, внимательно проследил за произведенным эффектом и продолжил. - Трезвому офицеру, да еще какой-то пехтуре, даже в голову не придет, что мы выиграем!..
        Все без исключения юнкера с уважением поглядели на рассказчика. Правда, конногвардейцы вовремя поняли, что пари заключали они, и гордо выпятили грудь перед кавалергардами. Те перестали ехидничать и завистливо шмыгали носами: «Вот это да-а!.. Не побоялись в яму спрыгнуть, чтоб к императору попасть… Здесь нужен точный расчет и необычайная смелость!» - думали они.
        - Перекрестясь и не зная, переломаем ноги или нет, - подробно рассказывал Рубанов, - сиганули в глубоченную ямищу. Ну не могут же гвардейцы уступить какому-то армеуту - «кислой шерсти»! - патетически воскликнул он. - Я прав, господа?
        Кавалергардские юнкера дружно закивали, с уважением поглядывая на конногвардейцев.
        - Ясное дело, пехтуре не след уступать, да в придачу армейской, - завистливо произнес подтянутый, хотя в данный момент выглядел ничем не лучше Рубанова, - давайте знакомиться, господа, - протянул руку Максиму. - Граф Николай Шувалов, - представился он и указал в сторону красавца, - граф Волынский Денис Петрович. - На что тот коротко поклонился и попытался щелкнуть каблуками, но получилось у него слабо, не сумел еще научиться гвардейскому шику. - А это Мишка Строганов, - указал на медведеподобного мужиковатого юнкера, который широко улыбнулся, сморщив курносый нос и сузив карие глаза в узкие щелочки.
        Максим представился сам и назвал своих друзей.
        - Но, судари, мы вам не уступим! - решил взять инициативу Волынский, подумав, что слишком долго молчал. - Вы о нас еще услышите…
        Проезжавшая мимо открытая карета окатила их мутной водой из небольшой лужицы, натекшей из водостока, - недавно моросил дождь. В карете сидели две молоденькие девицы. Одна из них громко и вызывающе рассмеялась, обернув к юнкерам нежное лицо и отбросив со щеки каштановую прядь. Глаза ее полыхнули восторгом, заметив в толпе молодежи красавца Волынского, который томно вздохнул и театрально послал даме воздушный поцелуй, принимая как должное ее поклонение и восторг.
        Другая даже не улыбнулась, а молча и удивленно всматривалась в Рубанова зелеными своими глазищами, переводя их с пыльных сапог на вытянутые колени лосин, с них - на рваные локти колета и, наконец, - на лицо с синяком под глазом; затем насмешливо сморщила носик и погладила сидевшую на коленях собачонку, залаявшую то ли на всех юнкеров, то ли отдельно на одного Рубанова, который растерялся и не мог сообразить, что делать - либо провалиться сквозь землю, либо бежать за каретой и хотя бы коснуться руки Мари - а что это она, у него не было сомнений.
        - Господа! Хотите пари, - отвлек его от раздумий Волынский, - через неделю любая из них будет моей…
        Максим опять задумался над дилеммой - дать красавцу в ухо или свести все к шутке, но так и не принял решения, потому что на предложенное пари никто не отреагировал, а юнкера стали прощаться.
        Оболенский опять стрельнул затяжку из трубки вышедшего покурить солдата, что стало входить у него в привычку, и остановил проезжавшего мимо «ваньку».
        Смеркалось. Медленно ехали на чуть прихрамывающей лошади по Литейному, миновали каменный мост с будками и цепями. Фонарщики, взобравшись на подгнившие шаткие лесенки, накрывались пыльными рогожами и, усердно бряцая кресалом и поминая матушку, когда попадали по пальцу, зажигали тусклые фонари. В лавках и домах светились уютные окна. Максим рассеянно наблюдал за спешащими по делам прохожими, плетущимися повозками и летящими гордыми каретами, блестевшими серебром, лаком и позолотой. Петербург полнился визгом торговок, матом городовых, криком разносчиков и гомоном кучеров, чиновников, детей и солдат. Но все это не казалось ему привлекательным и интересным. Мысли его были заняты Мари. Зябко ежась на ветру, он поминутно трогал крестик и купался в зеленых глазах, затем негодовал на свою робость и начинал оправдывать себя - куда я в таком виде?.. Затем снова представлял Мари, белокурые волосы и нежный овал лица…
        Незаметно добрались до казармы.
        Словно во сне, он вышел из повозки и чуть не был затоптан Оболенским, успевшим занять у вахмистра на водку и «ваньку» - свои деньги у него давно закончились.
        - Пап в деревне, - на ходу объяснил глухому ко всему Рубанову, протягивая мятую ассигнацию ямщику и посылая его в лавку за пшеничной. - Не приедешь - убью! - пообещал деревенскому парню с наивным глуповатым лицом.
        Тот развел руками - мол, как же можно?! И для подтверждения честности вымолвил: «Не сумлевайтесь, барин!..» И конечно, не приехал…
        Возвратясь в город после маневров, кирасиры отпускались до ноября на вольные работы. В это время дисциплина в полку хронически падала. Половина офицеров находилась в официальных отпусках, другая половина отдыхала неофициально.
        Во втором эскадроне остался лишь ротмистр, но он появлялся раз в неделю, взвалив все дела на плечи вахмистра.
        Наступили пасмурные осенние дни.
        Юнкера изредка попадали в полковой караул, в основном почитывали уставы и пили водку, правда, в меньших, нежели в Стрельне, количествах. Через день легкой рысью и шагом выезжали лошадей, чтобы не застоялись. Оболенский просто блаженствовал от простой жизни: дрался с дневальными, когда те не разрешали днем спать на ларе с овсом; ночью, пьяный, лазил через запертые ворота и ругался с дежурными по полку. Вахмистр, разумеется, его не наказывал - дураков нет с князем связываться…
        В октябре из деревни приехал пап Оболенского и решил навестить неразумное свое чадо. Дежуривший на воротах конногвардеец, услышав от маленького лысенького барина, подъехавшего в роскошной карете с гербами, что он князь Оболенский и желает увидеть сына, лично проводил приезжего до здания казармы и сдал на руки Антипу, который как раз был дневальным.
        - Милейший! - обратился к нему князь, непроизвольно схватившись за карман с кошелем. - Мне хотелось бы встретиться с сыном, Григорием Оболенским. Не скажешь, где он?
        - Так точно, ваше высокоблагородие, скажу! - вежливо ответил дневальный. - И даже провожу, - пошел он впереди, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
        - Должно, уставы изучает? - спросил, тяжело дыша и с трудом поспевая за кирасиром, старый князь.
        - Да нет! - ответил не умеющий лгать Антип, останавливаясь перед входом в помещение казармы второго эскадрона. - В карты на орехи играет, или на носы… - поджал он ехидные тонкие губы.
        - На орехи?! - опешил князь, поймав, как ему показалось, язвительную усмешку солдата. - Или на носы?! - уже добродушно произнес он, решив, что этот с разбойничьей харей вояка шутит.
        - Ха-ха-ха! - рассмеялся князь. - Канашка! - Протянул рубль Антипу и ступил в казарму, зажав нос платком.
        Каково же было его изумление, когда увидел своего отпрыска и наследника, увлеченно лупящего картами по широкому носу с вывернутыми ноздрями сидящего напротив кирасира.
        «Бог мой! Оболенские играют на орехи…» - потрясенно подумал князь, трогая пухлый кошель, плотно набитый ассигнациями.

        После встречи с Мари Рубанов стал плохо спать. Просыпаясь среди ночи, вспоминал ее зеленые глаза и благоговейно подносил к губам золотой крестик, который она ему когда-то подарила, вспоминая при этом наказ умирающего отца - отомстить генералу Ромашову, женившись на его дочери… «Да разве она за меня пойдет? - глядел в потолок невидящими глазами и слушал привычный храп спящих гвардейцев. - Она - генеральская дочь! А я стану нищим офицером, разве я ей пара? Но покойный папенька велел жениться!» -засыпая, с улыбкой думал он.
        Утром Максим старался не вспоминать о ночных мечтах, занимаясь служебными делами или запоминая параграфы уставов эскадронного и полкового учения. Иногда только недоумевал, размышляя о том, как быстро забыл купчихину дочку, с которой у него вон чего было, и почему никак не может забыть эту худенькую вредную девчонку, смотрящую на него, как на пустое место…
        Как-то в казарму влетел вечно зашуганный Синепупенко и передал юнкерам приказ Вайцмана явиться к нему. Оказалось, что на двадцать первое октября тот назначил им экзамены. Оставшуюся неделю юнкера, словно примерные школяры, долбили уставы и занимались выездкой, оттачивая посадку. Даже Оболенский вел трезвый образ жизни, заглядывая не в кабак, а в параграфы уставов; правда, в основном это случалось, когда он быстро хотел уснуть. Благо казарма была полупустая, и им не мешали - женатые кирасиры жили по домам, а холостые пропадали в городе, зарабатывая деньги: кто колол дрова обывателям, кто занимался шорным делом; одни вырезали из дерева ложки, другие варили ваксу - словом, разошлись на вольные работы…

        В конце октября начищенные юнкера, сверкая белыми колетами, блестящими пуговицами и сапогами, предстали пред светлые немецкие очи… Блаженно щурясь от предстоящего удовольствия, Вайцман задушевно и по слогам произнес: «Для начала, господа юнкера, займемся пешей экзерсицией!!!»
        Присутствующий тут же Синепупенко отметил про себя, как складно барон произнес: пешей эк… эк… сацией… «Почему же мою фамилию выговорить не могет?» Раздумывающего над интересным и злободневным вопросом денщика ротмистр тут же выгнал, чтобы не занимал место - и так в помещении тесно.
        «Может, на плац пойти и как следует их погонять? - тоже стал размышлять Вайцман. - Но там уставы неудобно спрашивать! Буду я из-за них еще туда-сюда мотаться…» - решил остаться дома.
        Юнкера, матеря про себя командира, по очереди ходили перед ним, высоко задирая ногу и слушая банальные замечания ротмистра: «Игры в носках мало! Ногу выше!..»
        «Как пехтуру какую гоняет!» - скрипел зубами Оболенский. Но самые трудности ждали его впереди… Несмотря на то что его пап, узнав об экзамене, преподнес барону дорогую музыкальную шкатулку с четырьмя серебряными херувимчиками по краям, вооруженными золотыми луками, Вайцман долго пытал юнкера вопросами, наслаждаясь мучительными его попытками дать правильный ответ.
        Рубанов с Нарышкиным на все вопросы отвечали бойко и без запинки. Приказом от 21 октября мученик Оболенский, а также Рубанов и Нарышкин были произведены в эстандарт-юнкера, еще на ступеньку приблизившись к офицерскому чину.
        После нервотрепного экзамена эстандарт-юнкера с гордостью нацепили офицерские темляки на палаши, а дядьки нашили им унтер-офицерские галуны.
        - Знаменосец - дело нешуточное! - рассуждали дядьки. - А вот ежели галуны крепко обмыть, то и офицером быстрее станешь, - намекали они.
        - В чем же дело, господа дядьки! - обрадовался Оболенский. - На весь второй эскадрон праздник закачу… деньжата имеются, - хлопал по раздутому кошельку. - Вы как на это смотрите, господа штандарт-юнкера? - гордо произнес он их новое звание.
        Эстандарт-юнкера смотрели положительно. Нарышкин достал было остатки своих сбережений, но Оболенский отмахнулся, хлопнув тугим бумажником по ладони. У Рубанова за душой не было ни гроша, но он пока не придавал этому значения.
        Наняв «ваньку» и придирчиво оглядев его с ног до головы - не тот ли это разбойник, заныкавший водку, князь помчался к «храброму гренадеру», но одноглазый хозяин, без конца растирая кулаком здоровый глаз, словно собираясь его выдавить, чтоб не видеть грядущего безобразия, отказал ему наотрез, ссылаясь на предстоящий ремонт заведения, намеченный еще после того, первого их гуляния…
        Не помогли и сто рублей, которые сулил эстандарт-юнкер, с гордостью теребя офицерский темляк на палаше.
        - Целый эскадрон!!! - в ужасе повторял «храбрый гренадер». - Вас тогда намного меньше было и то сколько делов натворили… - решился хозяин и тут же закрыл заведение на «починку».
        Оскорбленный князь хотел все перевернуть вверх дном, но решил, что игра не стоит свеч, коль одноглазый и так задумал ремонт. Пройдя дальше по набережной Мойки, расстроенный Оболенский наткнулся на заведение с полустертой вывеской, которая гласила: «…рак… на мойки». Покрутив офицерский темляк, он задумался, подошел поближе и, с трудом разбирая выцветшие буквы, еще раз прочел: «…рак… на мойки». «Раками, что ли, угощают из реки?.. Или с помойки?!» - начал рассуждать он, отступив в сторону от двери, из которой показалась нога с двумя красными лампасами на темно-зеленых рейтузах. «Похоже, генерал!» - на всякий случай встал во фрунт эстандарт-юнкер, готовясь отдать честь. Вслед за ногой вывалился пьяный в стельку фейерверкер гвардейской конной артиллерии с двумя оторванными пуговицами на темно-зеленом мундире, с кивером в одной руке и половинкой белого султана от него - в другой. Четко повернувшись кругом, он минуту щелоктил ртом, набирая заряд, а затем громко харкнул точно на ржавую ручку и, захохотав, побрел, пошатываясь, к своим пушкам.
        «Наши люди!» - обрадовался князь, раскрывая ногой дверь и быстро, но осторожно, чтобы не задеть пораженную артиллеристом цель, проникая во внутрь. Оплеванная ручка промелькнула в дюйме от белого колета, и дверь захлопнулась. «Ежели такая ржавая, значит, не первый раз достается…» - подумал он.
        Заведение состояло из одной большой комнаты с десятком столов. Маленькие свечечки, за грош - десяток, по одной на два стола, нещадно чадили и освещали только себя. Когда глаза привыкли к мраку, князь заметил, что половина столов свободна, а другую половину занимали лейб-гвардейские уланы. Их темно-синие мундиры казались черными в полумраке комнаты.
        - А это что за призрак в трактир пожаловал? - подкатил к нему уланский обер-офицер, но тут же сник, прикинув, что даже на цыпочках еле-еле достанет до плеча вошедшего.
        «Трактир! - обрадовался Оболенский, молча отталкивая плечом улана и продвигаясь внутрь. - Ну конечно же - трактир, только первая да последние буквы стерлись… Слава тебе господи, разгадал, что такое "…рак…"».
        - Где хозяин! - заорал он.
        Уланы, на всякий случай, придвинули к себе четырехугольные фуражки с белыми султанами. «Заволновались! - миролюбиво подумал князь. - Кирасиры вам не задохлики пушкари». - Гордо выпятил грудь и осмотрелся.
        Семеня ногами, к нему спешила невысокая худая фигура с животом, выпуклым, как грудь Оболенского. В руках фигура несла короткий свечной огарок, но потолще тех, что стояли на столах. Колеблющееся неяркое пламя освещало мясистый нос, отбрасывающий на стену потешную тень, влажные коровьи на выкате глаза и шикарные густые ухоженные пейсы. «Жид, - с удовольствием подумал князь. - Договоримся! А на "мойки" значит на реке». - Облегченно помотал темляком.
        - Судагь! - пропищала фигура, аккуратно поставив огрызок свечи на краешек стола.
        Оболенский рискнул сесть на стул и чуть не свалился - одна из ножек отсутствовала. Уланы фыркнули, но открыто заржать не посмели. Владелец «рака» просительно сложил руки на груди, призывая посетителя не нервничать. Нос его алчно зашевелился, почуяв поживу.
        - Судагь! Мойша к вашим услугам… - тряхнул он пейсами.
        Уланы перестали пить и с интересом прислушивались.
        - Завтра вечером второй эскадрон лейб-гвардии Конного полка, - значительно взглянул на уланов, - снимет твою драную харчевню до утра. Выпивка по полной программе при ярких свечах…
        - Будут деньги - будут и свечи! - радостно подтвердила фигура, закивав головой. Отражение носа на стене жизнерадостно заметалось от пола к потолку.
        - Человек на сорок-пятьдесят рассчитывай, господин Мойша, - чуть помедлив, иронично добавил князь.
        - Это большие деньги! - зашевелил пальцами хозяин. - Очень большие! - радовался он.
        Оболенский вопросительно смотрел в выпуклые жидовские глаза.
        Сто пятьдесят губликов! - произнес тот и возвел влажные коровьи очи к невидимому в темноте потолку, готовясь вплоть до выдранного пейса отстаивать названную цену.
        - Ха! - прорычал князь и полез за деньгами: «Слава Богу, он с нами не знаком…»
        Пошевырявшись в ассигнациях перед слабым светом, вытащил двести рублей и протянул трактирщику. За долю секунды пересчитав в темноте деньги, хозяин яростно запищал: «Сагочка!».
        - Не сегодня! - остановил его князь, собираясь уходить. - Да-а! - обернулся он.
        Еврей был само внимание.
        - Я не слишком грамотный, но, по-моему, в слове на «мойки» в конце «е» должно стоять? - начал выяснять Оболенский.
        - Что Мойше выгодно, то и будет стоять!.. Что непутевый маляг намалевал и за что деньги получил, то бедный Мойша пегеделывать не станет, такие дикие затгаты ему не по кагману! - резонно разволновался трактирщик, быстро убирая ассигнации.
        Удовлетворенный ответом эстандарт-юнкер покинул забегаловку и долго щурился, привыкая к пасмурному серенькому деньку, который прямо-таки слепил после «…рака… на мойки».

        Вечером следующего дня тридцать восемь счастливчиков кирасиров, ночевавших в казарме, вышли на торжественное построение для приема «водовки». В первом ряду, конечно, стояли дядьки. Вахмистр в число счастливчиков не попал, и пеший строй повел Оболенский. Конногвардейцы так, на всякий случай, оделись по-походному в серые рейтузы и шинели - вдруг драка какая учинится или поблевать захочется… Шли как на параде, четко отбивая шаг и с песней, делая равнение встречным офицерам. «Молодцы конногвардейцы, - думали те, - красиво идут! Похоже, Костя им спать не дает…»
        Видели бы они их, когда конногвардейцы тащились обратно…
        Его высочество великий князь Константин точно бы постригся в монахи или удавился, встреть своих подшефных после праздника.

        Офицеры, обучавшиеся и получившие звание непосредственно в войсках, отличались от своих коллег, окончивших кадетские корпуса, более низким теоретическим уровнем, но более человечным отношением к солдату, уважение к которому они пронесут через всю свою службу. Именно таких офицеров русские солдаты потом называли отцами-командирами и нередко жертвовали жизнью, заслоняя их грудью в бою… России в то время приходилось часто воевать, охраняя и расширяя свои владения, и воинский мундир пользовался в обществе огромным уважением и авторитетом в самом высоком понятии этого слова.
        Русские матери, молясь за своих детей, безропотно ждали сыновей из многочисленных походов, оплакивая буйные их головушки, сложенные по всей Европе, но зато и Россия постепенно превращалась в могучую державу с обширными территориями.
        Русские люди умели и работать, и веселиться, и воевать!!! Незабвенный Александр Суворов как-то воскликнул: «Боже! Какое счастье, что я русский!..».
        Россия вновь возродится и расцветет лишь тогда, когда вслед за Суворовым и с таким же восторгом мы повторим его слова!!!

        14

        Первого ноября, в день святых бессребренников Космы и Дамиана, эстандарт-юнкера отмечали свое производство, а заодно и Кузьминки, как называли в народе этот праздник, в просторном петербургском доме князей Оболенских. Кроме юнкеров, гостей было немного. Присутствовали лишь юная кузина Григория Оболенского с родителями и старая тетка, которая много лет жила в доме князя Владимира.
        Юная кузина глаз не сводила с Нарышкина. Тоненькая фигурка ее еще не получила достаточного развития, и самым запоминающимся в ней были красивые карие глаза на продолговатом чуть веснушчатом лице. Видимо кто-то из взрослых, то ли в шутку, то ли всерьез, сказал ей, что чуть прикрытые ресницами, они имеют необыкновенный шарм и глубину, привлекая интерес и взгляды мужчин, поэтому княжна бесконечно щурилась.
        По-всему чувствовалось, что обе семьи очень дружили и во всем поддерживали друг друга. Старая тетка пользовалась в обеих семьях огромным уважением. Своих детей у нее не было, поэтому души не чаяла во внучатых племянниках, особенно в младшенькой племяннице. Вот и сейчас, про себя улыбаясь, следила она за стараниями Софьюшки понравиться этому чурбану в форме. «Научится еще кокетничать! - думала она. - Все еще впереди у девчонки, особенно когда к ее приданому прибавлю свою деревеньку с тысячей душ».
        Обед продолжался довольно долго: Оболенские любили покушать в свое удовольствие, поэтому их француз повар получал содержание наравне с русским генералом.
        Вина пап Оболенского выписывал из Франции и Германии.
        Юнкера ели и пили на славу…
        - Водки бы! - отставил хрустальный бокал с золотым ободком младший Оболенский и, игнорируя салфетку, вытер губы тыльной стороной ладони, размазав по ней красные капельки душистого вина.
        Он решил сегодня потрясти родственников простотой привившихся в казарме нравов. Поводив ладонью над столом, взял с тарелки сочный кусок телятины и смачно откусил от него, вымазав щеки. Забывшая в очередной раз прищурить глаза его кузина, приложив к губам салфетку, прыснула со смеху. Тетка сделала вид, что не обратила внимания на бестактность, решив: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало…». Пап Оболенского, его брат и их жены шокированно глядели на сына и племянника.
        - Вкусно! - произнес тот с набитым ртом. - Как в трактире… - сосредоточившись, добавил по-французски, завидев вошедшего повара с фарфоровым блюдом в руках.
        Француз от возмущения чуть не выронил поднос, развеселив даже взрослых.
        - Григорий! Станешь так себя вести, придется опять нанять гувернера, - по-французски обратилась к сыну княгиня.
        - Мам! Пожалей свои розы, - снова развеселил общество молодой князь.
        Насытившись, Максим попытался заговорить с княжной, однако без особого успеха - она вновь с прищуром разглядывала Нарышкина.
        Тот же после казармы никак не мог отъесться, к тому же на столе было столько вкусного…

        В середине ноября, после вольных работ, начались обычные пешие учения, выводка коней, полковой наряд, езда сменами в манеже и взводами на плацу, разводы и дворцовые караулы; то есть самое тяжелое полугодие в мирной жизни лейб-гвардии Конного полка. Все офицеры прибыли из отпусков и начали заниматься со своими подразделениями. Во втором эскадроне приступил к службе большой друг эстандарт-юнкеров - поручик Вебер.
        Несмотря на то что имели полное право покинуть казарму и жить дома, - папа Оболенского прямо-таки умолял их жить у него - юнкера остались в казарме до получения офицерского чина.
        «И зачем им это? - недоумевал Вебер. - Значит, недостаточно господами занимаюсь, - делал он вывод, - коль еще служба не опротивела…»
        Оболенскому нравились простота нравов и отношений, он отдыхал от светских условностей и этикета. Нарышкин в самом начале службы дал себе слово до получения офицерского чина жить вместе с солдатами, дабы закалить волю и тело. А Рубанову было просто хорошо с друзьями и не хотелось зависеть от чужих людей.
        Поэтому опять по сигналу трубача рано поутру поднимались с жестких нар, плескались у рукомойника и, одевшись по-зимнему, плелись убирать лошадей. Каждые четвертые сутки конногвардейцы заступали в караулы, самым ответственным из которых являлся внутренний дворцовый. Именно туда и были назначены эстандарт-юнкера.
        - Хотя вы по званию являетесь унтер-офицерами и можете ходить разводящими, - инструктировал их поручик Вебер, - но, по приказу ротмистра, некоторое время вам предстоит заступать в наряд караульными, дабы досконально ознакомиться с постами и понять караульную службу. Главное для вас - четкое исполнение ружейных артикулов! На постовом коврике при приближении начальства ружье должны откидывать от ноги четко «по-ефрейторски», в единый миг с напарником, для чего он, как старший возрастом, даст вам знак бровями или мигнет… По-первости заступите на посты со своими дядьками, они вас и обучат всему, - закончил длинную речь поручик и удалился по делам.
        Перед первым своим караулом во дворце юнкера волновались, но, не подавая вида, надевали полную парадную форму. Из-за гвардейского шику лосины для лучшего облегания кирасиры натягивали на голые ноги сырыми, затем отполированные ботфорты, специально сшитые из толстой и твердой кожи. Застегнув четыре крючка на высоком воротнике белоснежного колета, эстандарт-юнкера надели замшевые перчатки с большими крагами, а на головы водрузили кожаные каски с высоким гребнем конского волоса, застегнув тугим подбородником из медной чешуи.
        Встав в строй из тридцати двух конногвардейцев, заступивших в наряд, выслушали напутствие Вайцмана, и Вебер повел их в Зимний дворец. В караульном помещении, расположенном перед Белой галереей, Вебер еще раз напомнил, кто на каких постах стоит, и разводящие определили караульных по местам.
        Рубанову вместе с дядькой выпало стоять в зале неподалеку от царских покоев. Когда рядом никого не было, Шалфеев что-то шептал Максиму, но тот не слушал его, с интересом разглядывая утреннюю дворцовую жизнь: «Бог мой! - с восторгом думал он. - Нахожусь в Зимнем дворце, а через стену живет сам император!»
        По залам сновали полотеры, протирая паркет; истопники, зевая во весь рот и не обращая ни на кого внимания, разжигали березовыми лучинами печки, между делом переругиваясь друг с другом; убирали свои залы камер-лакеи, лениво сметая тряпками пыль с мебели и перьевыми метелками - с картин. Ламповщики разносили заправленные маслом лампы и заменяли сгоревшие свечи. Величественные гоф-фурьеры, солидно выпятив животы, важно ходили по дворцу, наблюдая за порядком, и время от времени разносили в пух и прах то нерадивого камер-лакея, то ламповщика, пропустившего сгоревшую свечу, то похмельного печника, задымившего сырыми дровами залу.
        Максиму все было интересно, глаза его сверкали от любопытства. Однако через час без привычки ноги в узких сапогах и высыхающих лосинах начало немилосердно ломить. Тесный воротник давил шею, не давая дышать, а руки в перчатках стали мокрыми от пота, и ружье выскакивало из них. Интерес к дворцовой жизни постепенно угасал, а в голове осталась лишь одна мысль - скорее бы смена.
        - Слава Богу, сегодня на прием к царю мало идут! - зашептал Шалфеев, видя мучения своего подопечного. - Ничего, господин юнкер, привыкнешь, - подбадривал он Рубанова. - Все поначалу мучаются, я чуть сознание по первости не потерял, а сейчас стою - хоть бы хны! - бахвалился он. - А-а-а! Смотрите, ваше благородие, - через минуту опять зашептал Шалфеев, - какая статс-дама плывет… Давай ей ружьем честь отдадим? - как мог, отвлекал он Максима.
        Рубанов обалдел от счастья, когда наконец увидел идущую к ним смену. В караульном помещении он брякнулся на лавку, вытянув ноги и закатив к потолку глаза. Через несколько минут появились Оболенский с Нарышкиным и тоже попадали на лавки, оперевшись спиной о стену.
        - Ну и служба! - потряс головой князь, ослабляя поясную портупею палаша и расстегивая крючки воротника. Каску и перчатки он скинул сразу, как вошел в караулку. - Больше штаны мочить не стану! - громко произнес он, глядя на своих спекшихся друзей. - У меня чуть все не полопалось, когда лосины сохнуть стали, а хрен теперь - плоский, как палаш…
        Сидевший на скамейке Максим кое-как удержался, чтобы не свалиться на пол от смеха.
        - Не важно, главное, чтобы рубил хорошо… - гоготали конногвардейцы.
        - Что здесь происходит?! - забежал раздосадованный Вебер. - Фухтелей захотели?[10 - Фухтель - плоская сторона палаша. Наказывали провинившихся.] Тут вам не конюшня - ржете, как жеребцы. Господа гва-а-р-де-йцы?! - осклабился он. - Как первое дежурство? - язвительно улыбаясь, глядел на юнкеров.
        - Прекрасно! - постарался бодро ответить Нарышкин, чтобы лишний раз не радовать немца.
        - Правда? - усомнился поручик. - Ну ничего, скоро опять на пост! У новичков это называется «кирасирскими муками!» - сообщил он, куда-то убегая.
        «Верное название», - подумал Максим, но, к его удивлению, следующие часы прошли легче.
        Утром их сменил караул Кавалергардского полка. Рубанов сдал пост Денису Волынскому.
        - Первый раз? - спросил он и на утвердительный кивок красавца пожелал ему держаться, на что тот, не зная службы, презрительно хмыкнул.
        - Говорят, вы всё в казарме живете? - уставился он на Максима. - Делать, что ли, нечего?
        Ничего не ответив и пожав плечами, Рубанов пошел следом за разводящим, услышав в спину:
        - А нас в наказание за пьянку полкан в караульные упек!.. Слава Богу, не на «губу»…
        «На "губе" полеживал бы либо уставы изучал, в носу ковыряясь, - проходя мимо сенатской гауптвахты в казарму, вспомнил Волынского Максим, - а теперь вынужден "кирасирские муки" испытывать…»
        Невыспавшийся Вебер, для того чтобы согнать с себя сон или просто от злости, время от времени приказывал идти парадным шагом. Усталые кирасиры, чертыхаясь про себя, тянули носок, громко опуская подошву на брусчатку мостовой.
        - Настроение себе повышает, - шепнул Нарышкин Рубанову и тут же услышал: «Разговорчики в строю!».
        «Тонкий слух у наглеца…» - подумал Максим.
        Неожиданно команду конногвардейцев накрыл ливень. Казалось, что жильцы верхних этажей льют на них воду из ведер.
        - Уже снегу пора идти, а тут все дождь, - недовольно бурчал Шалфеев.
        Промокший Вебер облаял купца, загородившего своим тарантасом дорогу конногвардейцам, напоследок обозвав его «русской свиньей».
        «Боров немецкий! - возмутился Максим. - И чего их государь на службу приглашает? Они ведь не любят наш народ!..»
        В эскадронном помещении жарища стояла, как в бане. Свободные от дежурства кирасиры не пожалели дров, чтобы обогреть промокших товарищей. Как и другие, Максим повесил на веревку рейтузы, колет и шинель. Его сапоги Шалфеев вместе со своими поставил поближе к пылающей печке.
        Сидя в одном белье на нарах, Максим читал письмо от княгини Голицыной, недавно приехавшей из деревни.
        - В гости зовет, - удовлетворил любопытство друзей, - может, вечером и схожу.
        - Я сейчас высплюсь, - мечтал Оболенский, - а затем навещу либо «храброго гренадера», либо «рака на мойки», а может, сумею и того и другого.
        - А я почитаю, - произнес Нарышкин, - твоя кузина презентовала мне замечательную книжонку о любви греческих пастуха и пастушки.

        Денег на извозчика не было, поэтому Рубанов отправился пешком. «Заодно город погляжу, - рассуждал он, - идти-то всего-ничего». Путь его лежал мимо «рака на мойки». Около входа в трактир Максим нос к огромному носу столкнулся с Мойшей. Тот вздрогнул, узнав конногвардейца, и с опаской огляделся по сторонам. Мойша часто теперь вздрагивал и кричал по ночам, ежели снилось гвардейское гуляние.
        - Один! И не к тебе, - успокоил нервного жида Максим, - правда, вскоре князь обещал наведаться, - вспомнил он и увидел, как бедный еврей схватился за сердце.
        К дому Голицыных Рубанов подошел уже в полной темноте, неожиданно свалившейся на город. Темные окна не ждали гостей. Постучав в парадные двери и решив зайти с черного входа, Максим услышал шарканье ног. После долгих объяснений с глухим, хромым, старым и - ко всему прочему - простывшим лакеем, тот повел его в покои княгини, недовольно брюзжа и часто чихая.
        Скучающая Катерина Голицына, увидев Максима, радостно охнула и дружески расцеловала его в обе щеки.
        - Подрос за лето, - оглядела гостя, - теперь явно набрал кирасирский минимум, а для молодого человека - так просто высок. Невесту не нашел еще? - рассмеялась над покрасневшим юнкером. - Скорее бы офицером стал… Я бы тебя в свет выводила. Князь Петр пишет, что жив-здоров, он финнов завоевывает, тебе привет передает и за успешную сдачу экзаменов велел выдать наградные - сто рублей, - смеялась она, раскрывая шкатулку и доставая ассигнации. - Бери, бери, чудак! Пригодятся… А я подарю шикарную форму, как станешь корнетом. Простудилась. Хорошо, что ты именно сегодня пришел. Скучала одна… Звали на именины, но не поехала - голова болит. Теперь прошла, - без умолку болтала княгиня, не давая Рубанову раскрыть рта. Видно было, что она рада его приходу. - Сейчас ужинать будем, велю на стол подавать, - подхватила его под руку и подвела к зеркалу. - Ты уже на полголовы выше князя Петра, - радостно удивлялась княгиня.
        Максим глупо улыбался, рассматривая свое отражение в большом зеркале с золоченой рамой. Ему приятно было находиться рядом с этой молодой беспечной женщиной. За ужином она с удовольствием делилась сплетнями, рассказывая о том, что светское общество игнорировало французского посланника Савари. На тридцать визитов, нанесенных русским сановникам, ему ответили лишь двумя. И за всем этим стоит императрица-мать. Именно она первая приняла француза с ледяной вежливостью, уделив ему едва ли минуту времени, и после аудиенции высшее общество отвернулось от него. Но вот император весьма любезен с послом. Вместе с ним посещает спектакли в эрмитажном театре и оказывает другие знаки внимания. Александр хочет этим подчеркнуть, как он уважает Наполеона. Чем, интересно, этот выскочка-корсиканец так понравился нашему императору? - рассказывала она, время от времени поднося к губам бокал с шампанским. Рубанов шампанское не пил, зато отдал дань восхитительным мясным блюдам, паштетам из дичи и устрицам, привезенным с родины опального в обществе посла. Голицынский повар важно называл их «устерсами».
        Эстандарт-юнкер засиделся в гостях до поздней ночи…

        Постепенно Рубанов привык к царским приемам и нудному стоянию не шевелясь, если рядом крутились важные чиновники или генералы. Дворцовая толчея больше не вызывала острого любопытства. Многочисленные швейцары, скороходы, официанты, кондитеры, трубочисты, истопники, столяры, обойщики, маляры пробегали, проходили, пролетали, а иногда даже проползали, обращая на постовых внимания не больше, чем на паркетные планки. Часовые относились к ним, как к надоедливым насекомым, которых следует терпеть, так как прихлопнуть нельзя.
        Особой популярностью у гвардейских кирасиров пользовались кладовщики при винных, мучных, фруктовых, мясных и других кладовых, даже таких, на первый взгляд, не нужных, как сервизные, бельевые, кофешенские, всем им конногвардейцы старательно салютовали, опять-таки, ежели поблизости не было начальства. За это благодарные кладовщики тащили в караульное помещение различные блага из своих кладовых.
        Эстандарт-юнкеров, разумеется, больше волновали не жирные пожилые кладовщики, а стройные и юные царицыны фрейлины, которые жили по Комендантской лестнице на третьем этаже и пробегали через посты, со смехом кланяясь молоденьким гвардейцам. Некоторые из них останавливались поболтать с юнкерами, если рядом не было посторонних.
        На Гришку Оболенского положила глаз полная, зрелых лет статс-дама. Громко пыхтя, она целеустремленно шлепала каблуками, проходя статс-дамскую и Белый зал, плотоядно высматривая понравившегося гвардейца. Если его не было на этих постах, шла разыскивать здоровенного бравого кирасира, терпеливо обследуя Яшмовую гостиную, Аполлонов зал или Эрмитажную галерею. Радости ее не было предела, когда натыкалась на разыскиваемый объект. Постояв рядом с князем несколько минут и отдышавшись, впрочем, она не знала, что он князь, статс-дама переходила к боевым действиям… Выбрав момент, когда они оставались одни, закатив глаза и блаженно улыбаясь, эта миловидная еще пятидесятилетняя женщина нежно гладила подрагивающей ладонью княжескую щеку. Эстандарт-юнкер, согласно уставу, стоял не шелохнувшись…
        Несколько раз Максим нес дежурство у личных царских комнат, и близость к венценосцу уже не волновала так остро, как в первое время. Однажды, когда Рубанов стоял у дверей из царской приемной на Салтыковскую лестницу, внизу показались два генерала в вицмундирах. Они медленно поднялись по ступеням, и один чуть замешкался у входа в приемную.
        Генералами Максима не удивишь, но тут его бросило в жар, когда в задержавшемся у дверей признал отца Мари. Ромашеву, конечно, и в голову не могло прийти, что высокий, стройный мальчишка кирасир, стоявший у входа в царскую приемную, - сын гусарского ротмистра Рубанова, который так испугал и унизил его…
        Часто по ночам Максим мечтал о встрече с Мари и прокручивал десятки вариантов этого события, размышляя о том, что скажет он и ответит она, но ее отец существовал как бы отдельно и не был связан с Мари. Потоптавшись и с опаской вздохнув, генерал вошел в приемную, не заметив, как побелели костяшки пальцев у часового, судорожно сжимавшего ружье…

        Во время большого Рождественского бала Вайцман поставил в караул на верхней площадке Иорданской лестницы при входе в Аванзал Рубанова и Оболенского. Нарышкину достался пост, находившийся через два зала - в Концертном, у дверей в комнаты царской семьи.
        Постепенно съезжалась знать. Площадь перед Зимним дворцом запрудили кареты, экипажи и коляски. В воздухе висел гул голосов, слышались веселые возгласы и смех. На специально расчищенной площадке боролись подвыпившие форейторы. Раздеваясь внизу, приглашенные не спеша поднимались по широким ступеням парадной лестницы. Сановники поздравляли друг друга, жены их, ревниво сравнивая наряды и украшения, целовались…
        Шум несколько затих, когда по лестнице, в окружении подхалимов, степенно поднималась известная красавица и возлюбленная императора Мария Антоновна Нарышкина. Именно возлюбленная, а не любовница!
        У императора Александра было две жены: законная - красивая, голубоглазая, но приевшаяся Елизавета Алексеевна и фактическая, тоже красивая, черноглазая графиня Нарышкина, прозванная в свете - «черноокой Аспазией». Кроме них любвеобильный император содержал и тучу любовниц, начиная с прелестных актрис - Шевалье, Филлис  - и заканчивая графинями и юными княжнами. С юных лет волочился он за самыми прекрасными женщинами и добивался их любви.
        Мария Антоновна прошла Аванзал, раскланиваясь со знакомыми, и остановилась у входа в царские покои, увидев стоявшего на посту родственника своего мужа. Весело улыбнувшись ему, она поднялась на носки туфелек и чмокнула часового в щеку, обдав запахом духов и свежих фиалок, букетик которых кокетливо выглядывал из ее волос.
        «Как бы это не вошло в моду, - подумала она, - целовать постовых гвардейцев…»
        Мысль эта неожиданно развеселила ее, и она произнесла, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности: «Мой брат!».
        Она сама и ее наряды служили образцом, а также предметом зависти и сплетен для всех дам петербургской знати. Как всегда, графиня обращала на себя внимание и в этот Рождественский вечер. Дамы, кося на нее завистливыми глазами, досконально обсудили изящное голубое платье и кашемировую шаль, накинутую на плечи, обсудили сами плечи и черные глаза, точеные руки, белую шею с ниткой жемчуга и прекрасную полную грудь.
        - На посту говорить не положено! - засмеялась она. - Похудел-то как, бедненький, - потрепала растерявшегося «братца» по щеке.
        Окружающие смотрели на конногвардейца и перешептывались. От повышенного внимания общества Нарышкин полыхал алым цветом, в точности как вицмундир появившегося Вайцмана. Грозно хмуря поросячьи глазки, немец шел к своему постовому, но с каждым шагом лицо его меняло выражение, перебрав всю гамму чувств - от злости, безразличия и удивления до растерянности и даже страха, когда понял, кто беседует с часовым. С этим-то последним чувством барон ловко затерялся в толпе и направился проверить двух других юнкеров.
        Там, конечно, тоже творился непорядок. Ротмистр сморщился и застонал словно от зубной боли, увидев рядом с Оболенским плотную статс-даму, влюбленно глядевшую на князя. «Старая стерва!» - подумал он. С этой пожилой барыней немец не церемонился и сумел испортить ей Рождество, загнав даму в Концертный зал и при этом обругав ее. В результате последовавшего затем разбирательства выяснилось, что статс-дама является баронессой и немкой по происхождению. Вайцман побоялся копать дальше, уверенный, что она окажется его дальней родственницей. Распрощавшись с сестрой по нации, он опять устремился к Иорданской лестнице, и его белая почти прозрачная кожа приняла серый оттенок, а бесцветные глаза покраснели, когда увидели рядом с эстандарт-юнкером Оболенским уже целую толпу, причем маленький толстенький пап трепал сына за плечо, а высокая и важная маман вцепилась в ружье.
        - О-о-й! - в голос завыл ротмистр. - «И замечание не сделаешь, так как принимал презенты, и, может, еще дадут… - стараясь не стучать каблуками, тихонько, на цыпочках, пошел в караульное помещение. - Последний раз часовыми их ставлю! Пускай теперь разводящими походят или вообще по полку дежурят».
        Случившиеся шум и колыхание толпы отвлекли барона от раздумий, и он кинулся вслед за всеми. Из царских апартаментов появился его величество в окружении родственников. По правую руку от государя шествовала мать-императрица Мария Федоровна, по левую - законная жена, за ними шли великий князь Константин, увидев которого стоявший неподалеку Шалфеев шумно втянул воздух, так его высочество был похож на своего покойного батюшку, особенно носом… Рядом с Константином шла любимая сестра императора Екатерина Павловна. За этой парой следовали малолетние братья Николай и Михаил. Вайцман попытался вылезти вперед, дабы его заметили, но таких умников было здесь полно и повыше его чинами.
        Окончательно расстроившись, выбрался из толпы и, стараясь не смотреть на юнкерский пост, решил все-таки добраться до караульного помещения, но служебное рвение и любопытство взяли верх…
        «Так и есть! - чуть не заплакал Вайцман, увидев стройную княгиню Голицыну, улыбающуюся и что-то говорящую Рубанову. - И опять ничего не скажешь! Ее супруг - друг нашего полковника. Мне бы такие связи, так давно бы генералом стал», - позавидовал немец.
        - Сударь! Всё на посту стоите? - изо всех сил грохоча шпорами, издалека заорал гордый собой Строганов. - А нас полкан приказал разводящими ставить! - похвастался он. - Господа! Имеем честь предложить вам шуточное новогоднее пари… Спор на сто рубчиков с носа, - видя, что заинтриговал Рубанова, продолжил он. - Утром первого января вы должны подъехать к любимому «храбрецу» и зайти туда прежде, чем в жидовскую «мойку», и заработаете по стольнику…
        - А ежели забудемся и с пьяных глаз забредем к Мойше?..
        - …То триста рублей заработаем мы!.. - радостно хлопнул в ладоши кавалергард.
        - Гм-м! Заманчиво! - дотронулся Максим до сердца, где во внутреннем кармашке колета хранились его сбережения.
        «Неплохо было бы удвоить имеющуюся сумму! - размечтался он.  - Да и пари -то пустячное…»
        - Согласен! - протянул руку Строганову.

        - Глупцами быть - от такого пари отказываться! - убежденно разглагольствовал Оболенский, пока Вебер строил команду.
        - А кто против-то? - вставил слово Нарышкин. - Сто рублей - они на дороге не валяются…
        - Главное, натянем нос кавалергардам! - потирал руки князь.
        Увлеченный спором, Оболенский бодро промаршировал дистанцию и после команды «Вольно!» разъяснил свое видение предмета.
        - Запишем и положим листки во все карманы, - рассуждал он, - когда и куда должны зайти в первую очередь… И какие бы пьяные ни были, хоть один прочтет и вспомнит. Господа! - все не мог успокоиться он. - До вечера отдыхаем, вечер и завтрашний день проводим кто как хочет - то есть пьем! Новогоднюю ночь празднуем вместе, можно - у меня дома, а лучше - в казарме, и утром едем выигрывать пари.
        На том и порешили!
        Следующий день Рубанов провел в обществе княгини Голицыной. Перед обедом она увлеченно пересказала Максиму все происшествия на балу, затем, плотно пообедав и в меру выпив вина, поехали кататься на санях. Тихая, безветренная и слабоморозная погода благоприятствовала встрече Нового года. Рубанову в шинели было как раз в пору, а княгине в собольей шубе и шапке стало жарко. Растегнувшись, она весело махала знакомым. Те, кто постарше и поважнее, величественно проплывали в роскошных каретах с гайдуками на запятках, а молодые, как и они, мчались на лихих тройках.
        Рождественское катанье было в самом разгаре. Хорошо кормленные княжеские рысаки обгоняли то тесные санки с подвыпившей компанией мелких чиновников, приказчиков или ремесленников, то розвальни с бородатыми купцами и их барышнями.
        - Пошли балаганы смотреть! - когда наскучило кататься, предложила княгиня.
        Они вышли из саней у Полицейского моста через Мойку, где начиналась праздничная толчея. Казалось, что на улицы высыпал весь Петербург! Максим тут же вспомнил о пари, полез в карман и помял пальцами записку. «В "рака на мойки" заходить нельзя», - мысленно сказал себе.
        Издалека от Адмиралтейского луга доносился веселый, разноголосый гомон. Подойдя ближе, они просто оглохли от верещавших на все голоса рожков, дудочек и свистулек. Заливаясь и перебивая их, вопила шарманка. Отовсюду раздавались веселые выкрики и девичий смех. Пьяными голосами орали разносчики. Сбитенщики, блинники, квасники, пряничники зазывали народ, безмерно расхваливая свой товар. Продавцы махорки хрипели прокуренными голосами: «Рыжий черт курил, дымом тещу уморил!..» - Из этого, по их понятию, следовало, что табачок отменный. Конкуренты и сотоварищи - торговцы нюхательным табаком, сплевывая сквозь гнилые зубы, чистосердечно уверяли: «Гони грош - и нюхай, сколь хошь!» Толстые бабы, расталкивая мощными плечами занюханных табачников, взывали: «А вот сладки прянички, купи для девки Танечки!» Толпа была разношерстна, весела и пьяна.
        Под треньканье балалаек то тут, то там слышались матерные частушки, да такие забористые, что краснел даже живший в казарме Рубанов. Катерина Голицына, внимательно выслушав очередной народный шедевр, давилась от смеха и неизвестно для чего пыталась запомнить, старательно шевеля губами и морща лоб.
        Целеустремленно проталкиваясь сквозь белые и черные дубленки барской челяди, шинели солдат и полушубки мещанок, отбиваясь от цепких рук торговцев конфетами, орехами, имбирным сбитнем, медом и прочей снедью, княгиня и Рубанов добрались наконец до ледяной горы, возвышающейся над лугом.
        Наняв за гривенник сани, они несколько раз съехали с крутой горки. Княгиня при этом так вопила, что, на взгляд Максима, спокойно перекричала бы десяток продавцов царьградскими стручками с известными на весь Петербург лужеными глотками.
        После катания на санках, взявшись за руки словно дети, устремились к огромному балагану с зеленым занавесом, перед которым на дощатом хлипком помосте куражился молодой парень, зазывая народ.
        - Заходи, шевелись - у кого денежки завелись! - надрывался он, ловко сморкаясь двумя пальцами и обтирая их о черный лоснящийся армяк.
        - Зайдем? - предложил Рубанов.
        Княгиня согласно кивнула головой.
        Внутри балагана за ширмой из красного кумача гнусавил Петрушка, на что-то подбивая голубоглазую куклу в пышном белом платьице.
        - Хороша?! - орал Петрушка, и толпящийся пьяный народ весело подтверждал его слова.
        - Какие ручки, губки, шейка… А ну, добыть такую сумей-ка?
        А дальше пошло малопристойное…
        Многие барышни, краснея, выбегали из балагана, но княгиня с удовольствием слушала народный юмор, от души хохоча при этом.
        - Она слала мне записки… - размахивая руками, кричал Петрушка, - я при встрече щупал ей сиськи, - кидался он на красавицу и задирал ей подол.
        Услышав про записки, Рубанов вытащил из кармана и прочел свою: «Зайти в храбреца!».
        В другом балагане посмеялись над пляшущими на ковре потешными собачками в цветастых сарафанчиках…
        И уже вечером, когда начинало смеркаться, шатаясь от усталости, побрели к Полицейскому мосту искать свои сани.
        - Мне ведь сегодня ночью еще на бал надо!.. - держась за мужскую руку, вспомнила княгиня и опять пожалела, что Максим не офицер.
        - Поеду в казарму! - решил юнкер, но Голицына не отпустила его.
        - Прежде поужинаем у меня, - распорядилась она.
        Поздно вечером замученный голицынский форейтор, матерясь сквозь зубы, довез Рубанова до казармы. Нарышкин с Оболенским были уже на месте - пили водку и дулись в карты.
        - Прежде зайти в «храбреца!» - хором продекламировали юнкера и рассмеялись.
        - Рассказывай! - предложили Рубанову, и князь раскурил трубку.
        - Оболенский закурил, барона к черту уморил! - зевая, нараспев произнес Максим, немного переделывая слова табачного зазывалы.
        От полнейшего восторга князь выдул полный стакан водки.
        - А вы, господа, чего? - показал на бутылку.
        «Господа» последовали его примеру.
        - Ну давай еще, Рубанов!
        Я пожал плечами, в раздумье сморщив лоб. «Ага!» И тонким голосом произнес:
        - Купи прянички, за них щекоти титьки у Анечки!..
        - Ха-ха-ха! - Оболенский помчался к вахмистру за чернилами и листком.
        - Продиктуй-ка! Какой-нибудь барышне в альбом запишу…
        Выпив еще стакан и что-то накорябав на листке, опять просительно уставился на меня.
        Почесав в затылке, я произнес:
        - Покури на грош и спи с бабой, сколь хошь!
        Оболенский в молчаливом восторге свалился на нары, а у Нарышкина изо рта брызнула водка.
        Пили много… И за новый, 1809 год, и за пари, и чтоб у немцев не стояло…
        Утром, пошатываясь, вышли из казармы. Город, казалось, вымер. Полчаса ждали извозчика. Наконец, остановили непроспавшегося «ваньку», причем Оболенский поначалу внимательно его разглядел, и направились в трактир.
        - Гляди у меня! - заплетающимся языком учил дремавшего ямщика князь. - В «Храбрый гренадер» вези, понял?
        «Ванька» кивал головой, а может, она тряслась на ухабах.
        - Нет! Надо самому вывески читать, а то этот болван завезет… - решил Оболенский. «Натянем кавалергардов! - мечтал он. - И опять же  - будет на что выпить».
        Мы с Нарышкиным дремали, положившись на более крепкого князя.
        - Стоп! - ткнул он в спину извозчика, чуть не вывалив его из саней. - Вроде и не «храбрец», - бормотал князь, - а написано «Храбрый гренадер», - недоверчиво разглядывал вывеску. - Серж! - потряс Нарышкина. - Прочти, что написано.
        - «Гренадер» не видишь, что ли? - начал корячиться, вылезая из саней Нарышкин.
        - Приехали! - разбудил меня Оболенский.
        Я послушно вылез и, взглянув на вывеску, направился к трактиру. «Вроде в "гренадере" другие двери». - Постучался ногой.
        - Открывай, служива-а-й! - дурачась, заорал Гришка Оболенский. - Конногвардейцы пришли пари выигрывать…
        Дверь долго не открывалась, затем в небольшую щель просунулся здоровенный нос.
        - Закгыто! - услышали картавый голос.
        Мощным пинком князь распахнул дверь, и мы следом за ним прошли в трактир. Сбитый с ног жид, охая и стеная, медленно поднимался, хватаясь за стулья и стол.
        - У себя все выпил, так к «храбрецу» приперся?
        - Ни к какому хгабгецу не пегся, - держась за сердце, заныл Мойша, - а ночевал в своем «гаке».
        - Пг-ги-дуг-гок! - с чувством передразнил его Оболенский, начиная медленно трезветь. - А ну-ка ступай погляди, что на вывеске намалевано! - Схватил за шиворот несчастного трактирщика и потащил к выходу, замечая краем глаза, что обстановка-то не гренадерская, а самая что ни на есть жидовская.
        Нарышкин и Рубанов уже поняли, что попали не туда, и с траурным видом молчали…
        - Читай, гнида! - услышали на улице княжеский бас.
        Затем все стихло… Затем раздалось бряцание шпор, и в трактир вместе с хозяином и Оболенским ввалились трое сияющих и полупьяных кавалергардских эстандарт-юнкеров. Оболенский выпустил ненужного теперь жида и мрачно отряхнул руки.
        - Господа! - старательно сдерживая торжество и прикидываясь весьма удивленным, произнес Волынский. - Зачем вы здесь?! - И улыбка заиграла на его нахальном, красивом лице.
        Перестав отряхивать руки, Оболенский, сжав зубы, достал бумажник, отсчитал сотню и молча протянул стоявшему рядом Волынскому. Следом за ним полез в карман Нарышкин. С огромной внутренней тяжестью я достал родные свои ассигнации и, не глядя, сунул в руки Шувалову.
        - Но написано-то - «Гренадер!!!» - возопил Оболенский.
        - Не верь написанному! - нравоучительно произнес Волынский. - Господа! Прошу следовать за мной. - Щелкнул шпорами и повел нас к выходу.
        - Самозванец!!! - яростно бросил еврею князь.

        Приближаясь к настоящему, а не ложному «Храброму гренадеру», мы увидели несколько фигур, бестолково размахивающих руками, услышали матерщину хозяина и смех остановившихся у трактира прохожих.
        - Вот он идет! - увидев Мойшу, зарычал владелец «гренадера» и грозно засверкал единственном глазом, сжав кулаки. - Шутки шутить вздумал! - заорал гренадер. - Отдавай мою вывеску!
        - Не бгал ее! - с опаской поглядывая на кулаки, произнес Мойша. - Кто-то пошутить гешил… - скосил глаза в сторону сияющих кавалергардов. -О-о-й! - закрыл он ладонью рот, прочитав вывеску над соседним заведением.
        Оболенский минуту щурился, читая надпись, а затем громко заржал, осознав написанное.
        - Ай да кавалергарды!.. Во учудили…
        Я тоже по слогам прочел ровные свеженамалеванные буквы над трактиром - «…рака у Мойши».
        - Моя… моя вывеска! Но писал не я… - бодро произнес еврей. - Сейчас за лестницей сбегаю… - чему-то обрадовался он.
        - Нам тоже, господа, нелегко пари далось… - едва сдерживая торжество, произнес Шувалов. - Иконописца за червонец нанимали и сами по лестнице лазили, дабы вывески поменять…
        - Да еще краску богомазу покупали, - подал голос Строганов.
        - А сколько думали, что написать?! - встрял в разговор Волынский, еще раз с удовольствием прочтя вывеску.
        - Ха! - мрачно поглядел на кавалергарда Оболенский. - У нас вон Рубанов сколь хошь вывесок придумает…
        - Ну что ж, судари! - обратился я к кавалергардам. - Теперь мы ваши должники…
        В карманах опять стало пусто!

        Как и обещал, после Нового года Вайцман начал ставить эстандарт-юнкеров разводящими. Служба пошла веселее и легче.
        Полная статс-дама разводила часовых вместе с Оболенским до тех пор, пока ему не надоела и он не нагрубил ей. Поплакав, она быстро успокоилась возле громаднейшего кирасира из третьего эскадрона.

        За эту зиму Рубанов близко сошелся с Катериной Голицыной. В свободное от нарядов и учений время он часто шел, так как ехать было не на что, в ее гостеприимный дом, угощался там чаем, пирогами, вином, вкусными обедами и светскими сплетнями. В свою очередь, рассказывал о службе и друзьях, о доме, о Рубановке, об умершем отце и матери… - «Надо завтра непременно письмо написать!» - вспоминал он.
        В конце января из действующем армии неожиданно приехал князь Голицын. Был он уже не ротмистом, а подполковником, и новенький орден сиял на его груди. В свете князь имел просто бешеный успех… Не успевал он где-либо появиться со своей красавицей женой, как около них образовывался кружок из офицеров, чиновников и дам, с интересом слушавших рассказы о переправе по льду из Або на Аландские острова под начальством князя Багратиона, о схватках со шведами, о героизме русских солдат и, конечно, скромное упоминание о собственной особе в этих баталиях.
        Дамы просто млели возле героя, томно глядя в его серые холодные глаза, и, жалея, слегка дотрагивались до висящей на черной перевязи раненой руки. Но княжеские глаза теплели в одном лишь случае, когда взгляд их падал на любимую жену - княгиню Катерину.
        Теперь Рубанов реже посещал Голицыных, так как их трудно стало застать дома, а если и заставал, то им было не до него.
        - Что, юнкер, скоро корнетом станешь? - спрашивал князь, трепля его здоровой рукой за плечо.
        Но Рубанов видел, что мысли князя были рядом с женой, и, чтобы не мешать им, уходил в казарму либо вместе с Оболенским навещал «храброго гренадера» или Мойшу, который радушно принимал их, всякий раз похваляясь, как здорово сэкономил на вывеске.
        - Пгедставляете, господа! Стег нехогошее пегвое слово… и получилось пгекгасное название тгактига - «У Мойши». Мне нгавится, - радовался он. - И какая экономия на кгаске и маляге! Окна бы еще как покгасить?! - намекал он.
        Оболенский бесился от подобных разговоров, вспоминая проигранное пари.
        - Вся гвардия смеется! - хмурился он. - А ему радость - задарма вывеску намалевали…
        Завидев кавалергардов, он теперь обходил их стороной, дабы избежать насмешек.
        - Рубанов! Придумайте что-нибудь, - просил он Максима, обращаясь к нему на «вы».
        Весь этот месяц у юнкеров только и было разговоров, как бы смыть позор…
        «Позор-позором, - рассуждал Рубанов, - а скоро день рождения, и пора свои рублики возвращать!» - усиленно стал размышлять над проблемой, и, наконец, его осенило…
        Низко склонив головы над столом, конногвардейские эстандарт-юнкера о чем-то воодушевленно шептались. Если один из них вдруг повышал голос, другие его тут же одергивали. Не слыша привычного шума за юнкерским столом, из кухни выглянул заинтригованный Мойша. «Чего-то пгидумывают! - подергал себя за правый пейс. - Надо сгочно газнюхать…» - подумал он и тихим шагом, стараясь быть незаметным в полумраке трактира, двинулся к друзьям.
        Но разнюхать ему ничего не удалось.
        Нарышкин заметил рядом с собой на стене огромную тень - это отразился нос трактирщика, и тут же сделал знак замолчать. Повернувшись, увидели безразлично протиравшего стол еврея.
        - Господин жид! Быстро исчез на кухню, - велел ему Оболенский.
        «Точно! Что-то задумали», - уверился трактирщик и загундосил:
        - Это мой тгактиг, где хочу, там и нахожусь! - но увидев грозно поднявшегося князя, решил все-таки смотаться поближе к котлам и кастрюлям.
        - На этом, друзья мои, и порешим! - подвел итог Рубанов, убедившись, что соглядатай захлопнул за собой кухонную дверь. - Ты, Серж, - обратился к Нарышкину, - доведешь до сведения кавалергардов суть пари - спор на триста рублей, что до утра просидят в склепе. Тебе, Григорий, ехать на кладбище и подобрать мрачный склеп, в котором покоится старуха. А я, судари мои, поищу ожившую копию почившей старой ведьмы.
        На том и расстались.
        Взяв у князя денег на извозчика, Рубанов до вечера объезжал церкви, внимательно приглядываясь к нищенкам. Но ни одна из них не вызвала в нем дрожи отвращения. Наконец, случайно, в рядах Никольского рынка, обнаружил нужный объект, от одного взгляда на который у неподготовленного человека стыла в жилах кровь. Это была седая, сгорбленная старуха с большим одиноким зубом во рту. Ее гноящиеся глаза таили мрачную угрозу, а дубленой, в глубоких складках и морщинах желто-серой коже позавидовал бы любой мертвец… И пахло от нее, как от разложившегося трупа.
        Она была пьяна, и Рубанов, с трудом сдерживая брезгливость, целый час объяснял найденной ведьме, что от нее требуется.
        - И выпивка будет? - шамкала она, недоверчиво всматриваясь в конногвардейца.
        - Будет, бабушка! - устало твердил он. - Только не спеши, дождись, когда они бутылки достанут, а после выпить и спроси! - в сотый раз объяснял бестолковой старухе. - Да гляди не проспи!
        - Што я, дура, што ли, выпивку прошпать?!
        - Сиди и жди меня здесь, - велел ей Рубанов и отправился к Мойше на встречу с друзьями.
        Довольный Нарышкин ждал уже там, а Оболенский еще не приехал.
        - Ну что? - поинтересовался у друга Максим.
        - Все нормально! - радостно ответил тот. - Клюнули… И знаешь, где их встретил? В «Гренадере», - задал вопрос и ответил на него Нарышкин. - Нам Бог помогает, а может - дьявол, - уточнил он, - сегодня ночью они как раз свободны…
        - А вдруг Гришка склеп не подберет, - заволновался Рубанов.
        - Легок на помине! - воскликнул Нарышкин, увидев входившего князя.
        - Всю ночь спать не будет, - кивнул Максим на вившегося возле них трактирщика.
        - Запросто может лопнуть от любопытства, - поддержал его Нарышкин.
        - Не знаю, как сам, а нос-то - точно… - рассмеялся Рубанов.
        Подошедший Оболенский, отогнав шпионистого еврея от стола, сообщил, что всё в порядке.
        - Кавалергарды по соседству пьют! - махнул рукой в сторону «Храброго гренадера» Нарышкин.
        - Сейчас им склеп и покажем, - обрадовался князь и поглядел на опять суетившегося рядом еврея. - Как муха, вьется жид! Мойша! Скажи: кавалергарды… - и заржав, направился на выход.

        К двенадцати ночи закутанную в белую простыню старуху поместили в склепе, хорошо замаскировав ее в темном углу, и отошли за памятник суворовскому генералу.
        - Ну и бабуленция! - вздрогнув, покачал головой Серж.
        - Ежели у кого из них запор, - кивнул в сторону воображаемых кавалергардов Максим, - то точно вылечится… - И закрыл рот собравшемуся заржать князю, услышав крадущиеся шаги и мягкий звон шпор.
        - Господа! Похоже, здесь!.. - услышали они неуверенный голос Волынского, остановившегося перед входом в склеп.
        Тяжело вздохнув, Шувалов огляделся по сторонам: бледный лунный свет, слабо освещавший кресты, мрамор памятников и шумевшие под ветром деревья не особо обрадовали его. «С нами крестная сила!» - незаметно перекрестился он и, стараясь подбодрить друзей, встряхнул загремевший бутылками саквояж.
        - Сейчас и выпьем с покойницей! - пошутил юнкер, заметив, как от его слов побледнели Волынский и Строганов.
        Губы их беззвучно шептали молитвы.
        Еще разок на всякий случай перекрестившись, Строганов шагнул к двери и надавил на нее плечом. Заскрипев несмазанными петлями, дверь с трудом распахнулась, и юнкера уловили затхлый запах подземелья. Запалив толстые свечи, спустились по скользким ступеням вниз, осветив полустертую надпись и овал женского лица.
        - А-а-а-п-ч-хи! - медведем рявкнул Строганов и услышал, как кто-то из друзей испуганно лязгнул зубами.
        - Ха-ха-ха! - развеселился Шувалов. - Будьте здоровы, бабушка! - произнес он и охнул от чувствительного тычка локтем под ребра.
        - Не шути с покойниками! - испуганно зашептал Волынский.
        - А почему шепотом? - потирая ребра, храбрился Шувалов. - Мы здесь никого не разбудим. - Поставил он саквояж на пол и стал доставать и раскладывать на плоском выступе под надписью бутылки и закуску. - До четырех утра продержимся, не замерзнем. - Побултыхал водкой и поднес к свету часы. - Первый час, господа! - сообщил он друзьям.
        - Еще разок проучим зазнавшихся конногвардейцев! - протянул руку к стакану Строганов.
        - И правда, судари! - расправил плечи Волынский. - Второе пари проиграть - вся гвардия смеяться будет.
        Поддержав себя морально приятными мыслями и водкой, кавалергарды несколько успокоились, зато занервничали их противники.
        - Уснула! Уснула старая ведьма! - переживали подошедшие к склепу конногвардейцы.
        Хотя мороз был не сильным, он все же щипал щеки и острыми иголочками впивался в ноги.
        Отойдя от склепа, юнкера стали скакать вокруг памятника.
        - А они, черти, там водку пьют! - завидовал Оболенский, прыгая перед генералом.
        - Неужели, опять проиграем? - расстроился Нарышкин.
        - Не может этого быть! - высказал свое мнение Рубанов, охлопывая себя руками. - Такая мегера не может подвести…
        Между тем в склепе все было тихо, не считая звона стаканов и осмелевших уже голосов.
        Прошел еще один час.
        Кавалергарды полностью освоились в темном замкнутом пространстве, привыкли к затхлому воздуху и усердно подливали в стаканы мадеру и водку. Конногвардейцы опять подошли к склепу и, спрятавшись от ветра за его стенами, с надеждой прислушивались…
        Даже Волынский осмелел и геройски опрокидывал в себя водку. Видя это, Шувалов решил пошутить и произнес, поднимая стакан:
        - Пьем за тебя, бабушка!..
        - Я и сама за себя выпью! - произнесла, вступив в круг света, старая нищенка, зябко кутаясь в простыню. - Долго же я спала…
        Седые волосы ее растрепались, а глаза жадно блестели при виде выпивки. Пламя свечей отражалось в них, придавая им красный оттенок.
        - Дайте же выпить! - закричала она, протянув руку к Волынскому, и в предвкушении раскрыла рот, явив взору графа зловеще, как ему показалось, блеснувший в свете свечей зуб.
        - А-а-а-а! - заверещал он, выронив стакан.
        Этот вопль вывел из столбняка его друзей.
        - Проснулась бабуля! - обрадовались конногвардейские юнкера, отскакивая от двери.
        - А давайте шинели скинем и останемся лишь в белой форме! - предложил дьявольский план Оболенский.
        Первым из склепа вылетел Волынский, успевший заметить три огромные белые тени, скрывшиеся за памятником. «Мертвяки бегают! - в ужасе подумал он. - Окружили…» - Ноги его ослабли. Друзья подхватили под руки графа и поволокли к выходу с этого чертового кладбища.
        - Что-то вы рано, господа? - поинтересовались, сдерживая запаленное дыхание, с трудом догнавшие их на выходе конногвардейцы.
        - Вон, смотрите! - не удивившись их присутствию, показал дрожащей рукой Шувалов на белую фигуру, постепенно исчезавшую за крестами. - Покойница ожила…
        «Бабка все собрала и сматывается, чтоб не отняли, - с трудом сдерживая смех, подумал Максим, - даже простыню с себя не сбросила…»
        - Мертвяки стаями бродят!.. - словно в бреду, зашептал Волынский, стуча зубами и в ужасе глядя на слившуюся со снегом и исчезнувшую среди могил белую фигуру.
        В ту же секунду, как они выскочили из склепа, хмель выскочил из них. Поэтому для начала конногвардейцы решили отвезти их к Мойше, рассудив, что любопытный еврей откроет им и среди ночи.
        Замерзший и сонный извозчик с трудом разместил на санях компанию и долго бил вожжами по крупу лошади, заставляя ее тронуться с места.

        … - Вот так, господа, все и было! - разъяснил Рубанов в трактире ситуацию, любовно складывая в нагрудный карман ассигнации.
        Кавалергарды не знали, смеяться им или сразу застрелить шутников. Мойша в восторге чесал свой нос, прикидывая, что на месяц тема для разговоров обеспечена, и, чтобы узнать подробности, гвардейцы толпами попрут в его трактир…

        15

        День своего шестнадцатилетия - 19 февраля 1809 года - Максим вместе с друзьями и дядьками провел у Мойши. К вечеру радостный до посинения трактирщик разжился сотней рубановских рублей, избавившись к тому же от скисшего шампанского, о реализации которого мечтал с Нового года.
        Эту двойную удачу не смогли затмить даже убытки: три стула, разбитые о головы задиристых улан, и два стола… Половина выдранного Оболенским пейса вообще в счет не шла…

        Следующий вечер Максим провел у Голицыных. Приняв поздравления и сто рублей - вот уж волшебная сумма, он до отвала наелся и с удовольствием выпил шампанского, на минуту задумавшись, чем же угощал их Мойша… Слава Богу, пока молодые желудки справлялись с любой пищей и выпивкой.
        На этом праздники не закончились…
        На Масленицу в Зимнем был дан большой бал.
        Рубанов привел смену и поставил часового на Иорданской лестнице, увидев поднимающихся Голицыных. Князь был в темно-зеленом вицмундире. Черной перевязи через плечо уже не было. Его жена нежно, едва касаясь, придерживала больную руку. Заметив Максима, она улыбнулась, помахав ему, и обидчиво дернула плечом, не получив ответной улыбки. Поравнявшись с Рубановым, она удивленно поглядела в его застывшие глаза. Вся фигура юнкера, казалось, одеревенела, а лицо напоминало своей неподвижностью маску.
        «Что его так потрясло?» - обернулась княгиня. Первыми в толпе поднимающихся по лестнице следовали генерал с орденской лентой через плечо и худенькая девчушка с угловатыми движениями детского еще тела. Белокурые волосы высокой короной охватывали ее головку, придавая ей взрослый вид. Стрельнув огромными глазищами в юнкера, девчонка затенила их ресницами, внимательно разглядывая ковровую дорожку у себя под ногами. Еще раз взглянув на Рубанова, княгиня была просто потрясена восторгом, плескавшимся в его глазах.
        Муж потянул ее в Большой танцевальный зал.
        «Так… так… - размышляла она, - надо непременно расспросить Максима об этой девчонке и генерале», - поставила себе задачу.
        В марте выздоровевший князь Петр покинул столицу, отправившись на север к действующей армии, а жену оставил скучать дома. Приемы, балы, театры и гостиные великосветских знакомых ей до чертиков надоели, и она с удовольствием проводила время с молодым гвардейцем, мечтая поскорее уехать на лето в тихую родовую деревню, оставив этот шумный город с его сплетнями и интригами.
        Но прежде княгиня Катерина решила все-таки выведать юношескую тайну. Но Максим ловко уходил от разговора на эту тему, мучительно краснея при малейшем упоминании о зеленоглазой девчонке и этим еще более распаляя любопытство княгини… Она даже стала плохо спать: «Негодный мальчишка! - проснувшись ночью, думала она. - Вce равно я узнаю, чего ты скрываешь!»
        И лишь в апреле Рубанов сдался, обо всем рассказав княгине…
        С его слов Голицына узнала всю правду о генерале Ромашове и отце Максима, о матери, медленно опускающейся от безделья и скуки в деревне… Застенчиво, временами даже заикаясь от стеснения, он рассказал о том, как в первый раз встретился с Мари, показал подарок - маленький золотой крестик - и робко, удивляясь себе, сознался, что даже поцеловал ее…
        Екатерина расчувствовалась и немножко всплакнула от романтической истории юнкера.
        - В следующем году вы станете офицером, мон шер, и я обязательно составлю ваше знакомство с Машенькой, а перед этим нанесу им визит и познакомлюсь сама.
        Она была счастлива, что до отъезда в деревню займется делом, которое хоть немного заполнит время и развлечет ее.
        - Если Ромашов узнает, чей я сын, он меня и на порог не пустит, - грустно произнес Максим, благоговейно приложив ладонь к золотому крестику.
        - Там увидим, мой милый! Гвардейского корнета и друга княгини Голицыной выставить из дома?! Да кому? Какому-то худородному генералишке?.. Шалишь! - припечатала она нежный кулачок о крышку стола.
        Максим даже рассмеялся - такой у княгини был грозный вид.
        Через секунду, успокоившись, улыбнулась и она: «Эх, юность, юность! - завистливо вздохнула Голицына. - Когда-то и меня бросало в жар от единого лишь прикосновения к доломану князя Петра…»
        Между тем была она всего на десяток лет старше Рубанова.
        Не откладывая в долгий ящик встречу, княгиня отправилась на аудиенцию к генералу Ромашову.
        Только что отгуляла Масленица, и усталые после многочисленных торжеств господа отдыхали по домам, не ожидая гостей и отпиваясь квасом… Русские любят погулять!..
        На стук княжеского слуги долго не открывали, наконец, дверь распахнулась, и выглянула глупая толстая рожа в пушистых бакенбардах и с подбитым глазом. Княгиня не знала, что этому лакею вечно не везет на маскарадах, и была удивлена, думая, что генерал самолично бьет слуг.
        «Та еще штучка! - прикинула она. - Пожалуй, прав был Максим… с этим солдафоном придется повозиться…»
        Но Ромашов оказался сама любезность. Надолго припав к ручке княгини и обдав ее запахом многодневного перегара, который не удавалось отбить даже дорогому одеколону, он ловко по-французски шептал комплименты и, наконец, повел свою гостью в гостиную.
        - Очень рад! Очень рад знакомству. Не знаю, чем заслужил у судьбы столь дорогой мне визит, - без умолку тараторил он. - Для меня большая честь принимать у себя не только прекрасную даму, но к тому же княгиню Голицыну… - Хотел еще раз приложиться к душистой ручке, но не решился и, чтобы скрыть смущение, приказал огромному пожилому лакею накрывать на стол, а перед этим пригласить сюда дочь.
        Екатерина тяжело вздохнула, окинув взглядом свою талию. «Опять есть! - подумала она. - Я и так ужасно располнела на блинах, но игра стоит свеч…» - Забывшись, по-гусарски щелкнула пальцами.
        Ромашов, пытаясь скрыть удивление, взглянул на нее. Не растерявшись, она велела лакею принести попить и благосклонно улыбнулась генералу. «Какая женщина! - восхитился тот. - Вот он, высший свет… знают себе цену и не теряются в любой обстановке. Как было бы здорово, ежели бы она приняла участие в моей девочке…» - подумал Ромашов.
        - Владимир Платонович, - обратилась к нему Голицына, - мы с мужем имели счастье увидеть вас с дочерью на балу в Зимнем и непременно решили нанести визит столь заслуженному генералу, но увы, муж не успел - служба!..
        - Понимаю, понимаю… - млел Ромашов.
        - …Так вот и пришлось делать визит одной, - закончила она мысль.
        - Господи! - поднялся с кресла генерал. - Это для меня великая честь, величайшая… - чуть не прослезился он. - Машенька, Мари, да где же ты? - чтобы скрыть смущение, зычно закричал Ромашов и покраснел от своей неловкости.
        «Солдафон, он и есть солдафон, хоть ему фельдмаршала присвой!» - подумала княгиня, очаровательно улыбнувшись вошедшей простоволосой белокурой девочке в домашнем шелковом платьице.
        - Позвольте представить вам мою дочь! - облегченно произнес генерал.
        - Мари! Вы почему не одеты? - строго спросил он, обращаясь однако к сухой гувернантке, стоявшей позади дочери.
        «Обыкновенный мужлан! - сделала вывод Голицына. - Ничего не понимающий в приличиях…» - и, подойдя к девочке, положила ей на плечо руку, та попыталась сделать книксен, засмущавшись под взглядом княгини.
        «В свое время она превратится в замечательную красавицу - украшение салонов!» - подумала Екатерина и поцеловала девочку в лоб.

        - Относительно дочери и ее родителя совершенно с вами согласна, мон шер! - делилась впечатлением от первой встречи Голицына.
        Максим с упоением слушал ее.
        - Мари действительно вам понравилась? - в волнении задергал щекой с черной родинкой.
        «Господи! Какой он, в сущности, еще ребенок…» - ласково подумала княгиня.
        - Да, мой Ромео! Ваша избранница очаровательна и обещает в недалеком будущем превратиться в пленительную фею… А батюшка ее и взаправду заурядный, вульгарный и бестактный тип!
        Максим в замешательстве обернулся, пытаясь увидеть этого самого «Ромеу», чем привел княгиню в веселое настроение.
        - Это вы - Ромео, мой дружок! - подойдя к стеллажу с книгами, она достала с полки небольшой томик в телячьем переплете и изящно раскрыла на нужной странице. - Сочинение английского драматурга господина Шекспира, - протянула книгу Рубанову. - Настоятельно рекомендую прочитать!
        «И вообще я займусь вашим воспитанием…» - решила она.
        - Помимо кутежей и гусарства гвардейский офицер должен свободно говорить по-французски, прекрасно танцевать и непринужденно чувствовать себя в салоне, то есть уметь сказать даме приятное, а для этого вам предстоит много прочесть! - Уверенная рука ее широким жестом охватила ряды книг. - Вы должны знать, когда и кому следует поклониться, и успеть в нужный момент подхватить оброненный платок… Ваша родная казарма этому не научит, следовательно, стану учить я! Надеюсь, вы согласны? - после небольшой паузы, нахмурившись в ожидании, произнесла она.
        - Право! Я даже не смел просить об этом… - запинаясь, произнес юнкер, принимая книгу из рук княгини.
        На секунду он задержал ее руку в своих и вдруг благодарно припал к ней губами. Расчувствовавшись, княгиня погладила его светлые волосы и по-матерински поцеловала их. «Как жаль, что у меня нет своих детей!» - вздохнула она.

        Весенний переход под Стрельну как всегда обрадовал конногвардейцев. Как и весь полк, юнкера были оживлены и веселы.
        - Опять к вдовушке? - поинтересовался у Оболенского Максим.
        - Ну уж нет! - сунул тот янтарный чубук в рот и через минуту блаженно выдохнул облако дыма, в котором запросто можно было бы замаскировать взвод кирасир. - Что-нибудь попроще подберем…
        Домик юнкера сняли не в Стрельне, а в близлежащей деревушке, подальше от бдительного ока Вебера и купеческой вдовы с дочерями. Но как оказалось, насчет женщин беспокоились напрасно. Зимой вдова и дочери поочередно выскочили замуж… Дочки покинули Стрельну, а их мамаша, забросив скобяную торговлю, заправляла в трактире под названием «Жареная курица».
        Двое дядек поселились по соседству с молодыми конногвардейцами, а Шалфеев снял угол в Стрельне, поближе к прошлогодней молодке, на чем и погорел… В конце июля уже играли свадьбу.
        Перепивший вахмистр все приставал к жениху насчет какого-то рапорта, а в самом конце гуляния грозился невесте самолично проверить… Правда, никто из гостей ничего не понял, а спекшегося вахмистра положили спать на. попоне, в саду под яблоней.
        - Даже пьяненький о службе думает! - хвалили начальника кирасиры. - Вишь чего, и у невесты выправку аль амуницию проверить желат… А Шалфеев - ерой! Вон каку видну кралю царским носом унюхал! - смеялись они.
        Рубанов подарил своему дядьке последние пятьдесят рублей. Оболенский и Нарышкин - по такой же сумме.
        - На обзаведенье по первости хватит! - радостно наложила руку на деньги вновь испеченная Шалфеева.
        - Что, брат! - ржали гвардейцы. - Самого главного командёра на шею себе посадил…
        После свадьбы эстандарт-юнкера стряхнули пыль с уставов и принялись вспоминать, что они когда-то читали.
        - Братцы, а я кроме названия ничего не помню! - затосковал Оболенский. - Похоже, не бывать мне корнетом…
        - Полагаю, тебе сразу подпоручика дадут! - успокаивал его Рубанов.
        - До вахмистра бы дослужиться! - безнадежно вздыхал князь.
        Нарышкин не отвлекался на пустые разговоры и усердно грыз военную науку.

        Через несколько дней юнкера сдавали один из главнейших в своей жизни экзаменов.
        «Ротмистр в ужасном настроении - не сдадим!» - паниковали они.
        Будто случайно за день до экзамена в Красном появился пап Оболенского и о чем-то долго совещался с бароном. Отпрыска в этот приезд он игнорировал и денег не дал ни гроша, чтобы любимый сынуля хоть на экзамен явился трезвым.
        Рубанова догнало письмо от княгини - с курьером привезли из Стрельны. В письме она настоятельно просила посетить в Петербурге ее дом. «Зачем? - недоумевал Максим. - Может, собирается пораньше из деревни приехать?»
        На экзамене решили присутствовать сам командир Конного полка Янкович, весь прошлый год воевавший со шведами в армии Буксгевдена, исполнявший обязанности командира Арсеньев и какой-то штабной чин.
        - Все! Крышка! Тут даже моему ангелу-хранителю не совладать…  - опустил руки Оболенский.
        - Конечно не совладает, потому как вечно с похмелья у тебя! Прости господи мою душу грешную, - перекрестился Максим.
        Оболенский неожиданно обиделся за своего ангела, а Нарышкин, напротив, развеселился, представив страждущего херувима.
        Но княжеский ангел, как всегда, оказался на высоте… Вечером к юнкерам зашел Вайцман и, строго настроив их на завтрашний экзамен, подал Оболенскому листок с тремя вопросами и ответами на них.
        - Чтобы к утру знали, как «Отче наш», - уходя, распорядился он, - а то опять опозоримся перед командирами.
        На следующий день полковник Арсеньев до седьмого пота гонял Рубанова и Нарышкина по уставам, проверяя их знания, и выдохся вместе с ними, не задав князю ни единого вопроса.
        Григорий Оболенский бодро ответил на три заданных ротмистром вопроса, заслужив благосклонную улыбку полковника, и теория на этом закончилась. В практических же вопросах - скачке, рубке, стрельбе и прочем - князь не уступал своим друзьям, а может, был и лучше их. Молодые кирасиры стали уже бравыми вояками на втором году царской службы!
        Словом, 19 августа приказом по полку эстандарт-юнкерам присвоили первое офицерское звание - стали они корнетами русской гвардии! Прослезившийся папа Оболенского не пожалел денег, и по приезде в Петербург целую неделю корнеты ныряли из кабака в кабак, обмывая офицерские погоны, пришитые дядьками на их юнкерские колеты.
        В «Храбром гренадере» встретились с такими же счастливыми кавалергардами, тоже в офицерских погонах.
        - Господа офицеры! - орали они. - Пьем за ваше здоровье!..
        Из кабаков шли в рестораны, после них в гости к Оболенскому, благо всем им до середины ноября предоставили отпуска. Через неделю приехавший из Москвы отец Нарышкина, с помощью слуг погрузив сына в возок, увез его домой. Папа Оболенского, тоже с помощью слуг, взгромоздил наследника на вместительный дормез, запряженный шестериком, и отправил похмеляться в деревню. Кавалергарды разъехались по своей родне, а оставшийся в одиночестве Максим решил отправиться в Рубановку. Перед отъездом наведался в голицынский дом.
        Княгини там, разумеется, не оказалось, но старый хромой, слепой и глухой лакей, щеголявший в барском парчовом халате, подал ему еще одно письмо и сто рублей от князя Петра. В письме княгиня поздравляла с офицерским чином и просила посетить указанный адрес, чтобы снять мерку для новой офицерской формы, которую к ноябрю и пошьют. После этого приглашала к себе в имение. Кликнув недовольного лакея, слава Богу, он находился в соседней комнате, Максим велел принести перо и бумагу. Быстро написав княгине благодарственное письмо, сообщил о своем отъезде в Рубановку. Снять мерку у француза портного он все же не поленился и затем направился в канцелярию лейб-гвардии Конного полка, где получил подорожную и деньги.

        16

        На следующее утро почтовая тройка миновала Поцелуев мост и мимо Морского собора и Никольского рынка повезла Максима к заставе. Проезжая рынок, он внимательно поглядел, нет ли у ворот знакомой ведьмы…
        Когда неспешно тряслись по набережной Фонтанки, почтовому ямщику надоело молчать, и он стал занимать корнета рассказами, что тоже не лыком шит и в свое время скакал с экстрапочтой в Москву и Киев с саблей и рожком на боку. Поведал, что имеет медаль за то, что отбился от лихих разбойничков в лесу под Москвой.
        - Деньжищ в запечатанных мешках везли - страсть! И, кабы не кони, валяться бы мне в овраге с пробитой башкой… И брат мой почтарем был, - рассказывал он, - сейчас пенсию получает за двадцать лет непорочной службы и увечье, на оной нажитое, - двенадцать рублев в треть, то есть трешницу в месяц. Не больно-то, господин офицер, разживесси с такими деньгами…
        Максим охлопал свои карманы, набитые ассигнациями.
        Пока проехали половину прогона, он досконально знал, сколько взыскивают на почте за каждый лот веса посылки и чем отличается легкая почта от тяжелой.
        Погода стояла прекрасная - конец августа радовал теплом и солнцем. Максим любовался желтеющими деревьями и ясной голубой далью с его Рубановкой где-то там, в необъятном просторе. Возок подскакивал на ухабах и рытвинах, поскрипывая плохо смазанными колесами. В пол-уха слушая ямщика, Рубанов попытался насвистывать марш Конного полка, задумавшись, что ждет его там, впереди… и не только в деревне, а еще дальше…
        Пыльная дорога, цепляясь за колеса кочками и ухабами, все же уходила назад. Лошади плелись кое-как, временами фыркая, прядая ушами и тряся головами, казалось, что они тоже слушают хозяйские байки и иногда соглашаются с ними, иногда нет.
        Проезжая какую-то деревушку, ямщик остановился у избы с подслеповатыми окошками и долго переругивался с вышедшим босым бородатым мужиком. Потом они поили лошадей и пригласили Максима отобедать чем бог послал. Бородатый оказался кумом ямщика. Рубанов дал им полтину, и кум помчался за водкой.
        В соседнем дворе раздавался звук топора, тешущего дерево, и слышался мужской голос, негромко напевающий песню. Пить Максим не стал, а, быстро пообедав, вышел во двор и, устроившись в тенечке, задремал.
        Запрягли лошадей лишь под вечер и по прохладе тронулись дальше. «Не скоро я эдак-то домой попаду!» - рассуждал Максим, поторапливая ямщика.
        - Не сумлевайтесь! - клевал тот после выпивки носом. - Довезем куды следоват…
        Закатившееся солнце сменила жирная наглая луна. Приятный вечерний ветерок нежно охлаждал разгоряченную за день дорогу и усталых путешественников. Поздно ночью, проделав один прогон, подъехали к дому смотрителя.
        - Какие лошади!.. - отчаянно замахал руками вышедший на крыльцо станционный смотритель, плутоватым глазом кося на карман Рубанова. - Какие лошади, ваше благородие? - вопил он. - Вчерась важный енерал в Москву проехать изволили, раз! - Стал загибать пальцы. - Днем трех уполковников в Петербурх отправил, да у меня некоторые - вторые сутки сидят - и ничего… молчат! А вы - лошадей!.. - Опять хитро поглядел на рубановский карман.
        Вздохнув и ничего не сказав смотрителю, Максим пошел в дом, заметив несколько незаложенных дорожных экипажей, стоящих в просторном дворе с распахнутыми настежь воротами. В доме Максим сделал еще одну слабую попытку раздобыть лошадей, сунув в руки смотрителю свернутую подорожную. Не поняв, тот обрадовался, но разглядев, что это не деньги, сурово произнес, уходя в другую комнату:
        - Нет лошадей! И не скоро будут.
        Аккуратно убрав бумагу в карман, Максим огляделся, поняв, что ночевать придется здесь. Станционный дом был вместительный, деревянный и старый. Из сеней Максим прошел в залу, где около десятка проезжих ели, пили, курили и разговаривали. Огромный самовар стоял на внушительном, крепко сколоченном столе. На потертых диванах спало несколько человек. Комната была заставлена баулами, чемоданами и корзинами. Растерявшись, Рубанов остановился посредине, не зная, куда пойти. Внимания на него никто не обратил. Из соседней комнаты появился смотритель и, лавируя между поклажами, направился к нему и взял под руку.
        - Ваше благородие в «генеральскую» приглашают! - произнес он, подталкивая Максима к облупленной двери. - Лошадей-то все равно нет, - на всякий случай добавил он, с поклоном отворяя дверь.
        Представшая перед глазами зальца была маленькой, но зато опрятной и чистой, без клади на полу и даже почти без мух. На окнах висели занавески, полы были чисто вымыты, и пыль с крашеного шкапа и письменного стола красного дерева стерта. Небольшой круглый столик, покрытый скатертью и окруженный стульями, стоял посреди комнаты. У стен друг против друга находились два приличных на вид дивана. На одном из них сидел не старый еще, но абсолютно лысый мужчина в белой рубашке. Его отекшее лицо с маленькими, бегающими по сторонам глазками повернулось к Максиму. На одном из стульев висел семеновский мундир с капитанскими эполетами.
        - Располагайтесь, корнет! - радушно пригласил хозяин мягким, приятным голосом. - А ты, братец, быстро принеси-ка самовар и водки,  - велел он смотрителю.
        Низко поклонившись, тот кинулся выполнять приказ.
        Максим расположился на другом диване и независимо забросил ногу на ногу, подумав, что благодаря офицерским погонам вон какие люди с ним на равных разговаривают.
        - А позвольте спросить, - обратился к нему капитан, поднимаясь с дивана, - куда вы держите путь, молодой человек?
        Максим ответил.
        Дверь раскрылась и, неся самовар, ввалился смотритель. Следом вошла пожилая женщина и молча поставила на стол чистые чашки, хлеб и бутылку водки.
        - Сейчас принесу ужин, - уходя, пообещала она.
        За ужином представились друг другу и разговорились. Капитан просил называть его Николя и рассказал, что едет в штаб одной из пехотных дивизий.
        - Часть пути можем проехать вместе, - заявил он. - Утром смотритель обещал лошадей.
        Максиму хотелось спать, но было неловко бросить разговор и словоохотливого семеновца.
        - А не хотите ли в картишки? - предложил тот, откуда-то достав и мастерски тасуя колоду. - Нет-нет, по маленькой… - перебил попытавшегося отказаться корнета. - Всего полчасика, а затем спать! - успокоил Рубанова своим мягким, приятным голосом. Лысина его блестела от пота.
        - Ну разве ежели в фараона,[11 - Фараон - карточная игра.] - вздохнув и сонно хлопая глазами, дал согласие Максим.
        - Прекрасно, прекрасно! - засуетился капитан, пересаживаясь за круглый стол и взглядом приглашая корнета располагаться напротив. Карты мелькали в его руках…
        Через час в бумажник семеновца перекочевали сто рублей, полученные Рубановым от князя, и часть его подорожных. После этого сон покинул Максима, и он мрачно лежал на диване, вслушиваясь в храп семёновца. «И надо мне было в эти карты играть?! Осталось всего три червонца…» До утра заснуть так и не сумел.
        Рано утром смотритель лично принес офицерам самовар и доложил, что лошади запряжены, при этом хитро глянул на Рубанова. Капитан сдержал слово, взяв юного корнета, и даже угощал на станциях шампанским за его же проигранные деньги.
        Последнюю часть пути Максим проделал один.
        Родные места не произвели на него ни малейшего впечатления - ни одна струнка не заиграла в душе и сердце не замерло от нежности и восхищения. Безразлично окинул он белеющую на пригорке Покровскую церковь и без всякого интереса медленно протащился по Чернавке, пропахшей скошенным сеном и хлебом.
        В отместку Максиму и мрачному, под стать его настроению, ямщику местные собаки не отреагировали почетным лаем на приезд столь долгожданного гостя и, лежа в пыли у ворот и калиток, тяжело поводили лохматыми боками, безразличным взглядом провожая возок.
        Рубановка встретила своего властелина тишиной, безлюдьем и неприглядностью покосившихся черных избушек.
        «Где народ-то, в поле, что ли? - удивился Максим. - Даже собак не видно… Все-таки бедная у меня деревенька! - загрустил он, проезжая мимо домишек по выбитой дороге, поросшей по краям пыльным подорожником. На соломенной крыше одного из домов заметил тощего рыжего кота, осторожно выглядывающего из выкопанной им норки. Так же осторожно смотрел на него древний дед, загородившись от солнца рукой и щуря слезившиеся глаза.
        «Ладно, потом разберемся! - проехал деревню Максим. - Раньше люди веселее были, всякие "симуси" попадались, а нынче, кроме кота и задрипанного дедушки, - ни души…» - пожал он плечами и тут же забыл обо всем, увидев кривые ветви акаций и крышу старого дворянского дома. Вот в этот-то момент сердце его радостно забилось, и он счастливо вздохнул, скосив глаза на свои эполеты. «То-то матушка обрадуется!.. - въезжая под арку с единицей и семеркой, подумал он. Заметил валявшуюся решетку от ворот. - Не удосужились за полтора года починить…»
        - Т-п-р-у-у! - завопил, словно его режут, ямщик и уставился на крыльцо.
        «Ага! Сейчас ему со штофом водки выбежали!..» - Вылез Максим из возка.
        - Эх-хе-хе! - с кряхтением спрыгнул с козел кучер и стал разминать ноги, с надеждой поглядывая то на барина, то на крыльцо.
        - Максимка! Ваше благородие! - услышал он за спиной и обернулся, увидев худого мужика в рваных портах и рубахе.
        - Агафон?! - поразился Максим, с трудом признавая в этом замотанном мужичке здорового ражего кучера.
        «Болеет, наверное…» - Кинулся к нему и обнял худую спину, почувствовав выпирающие ребра и острые лопатки.
        - Испачкаешься, ваше благородие! - прослезился Агафон, осторожно обнимая барина.
        - А что водкой не пахнет? - пошутил Рубанов, краем глаза приметив, как алчно дернулся кадык у привезшего его кучера.
        - Какая таперича выпивка! - безнадежно махнул рукой Агафон, отступив на шаг от молодого барина и любуясь им. - Поесть ба в волю!.. - И затрясся, увидев на крыльце мощную мужскую фигуру.
        По первости Максим не понял, кто это такой, а узнав, изумленно присвистнул…
        - Данила?!
        «А этот наоборот, как хряк, разлопался!» - ахнул он, разглядывая, как властное выражение на лице мужика сменилось на испуганное, а затем приняло раболепный вид. Жирная грудь Данилы затряслась, и он молча нырнул обратно в сени.
        - Чего это он, а? - уставился на Агафона Максим.
        - Чует кошка, чью мясу съела! - философски изрек кучер и стал доставать из возка баулы.
        - А ты чего его так испугался?
        - А вот подивись, барин! - спустил с плеч рваную рубаху Агафон, и глазам изумленного корнета предстала исполосованная спина. Свежие раны налагались на старые.
        - За что это он тебя? - сжал кулаки Максим.
        - Власть показывает! Хозяином себя посчитал… - осмелел Агафон, натянув на плечи рубаху. - Лошадей всех продал, кроме одной клячи! - в сердцах воскликнул кучер.
        - И моего Гришку?! - глаза Максима белели и наливались яростью.
        - Да не только его, крестьян уже начал продавать, а деньги пропивает да в карты проигрывает в Чернавке! А маменька ваша полностью ему потакает, а может, просто боится… - опять схватился за баулы Агафон. - А которых не продал, так тех разорил, - продолжал он, направляясь к крыльцу, - а молодых в солдаты отдает… Я вашей матушке говорю, но она и слушать не желат али ему жалуется… вот спина у меня и драная! - растворив дверь, вошел он в сени.
        За ним двинулся и Максим, уговаривая себя сразу не убивать супостата… Приезжий ямщик шел следом и хмурился, жалея Агафона. В доме было темно и пахло чем-то затхлым.
        В людской он наткнулся на испуганную пожилую женщину.
        - Эта заместо Акулины и Лукерьи, - объяснил Агафон, раскрывая следующую дверь.
        Максим оттолкнул его плечом и ступил в комнату - она была пустой. Не глядя по сторонам и опрокинув стоявшее на дороге кресло, он прошел в залу. За столом сидела полная женщина с отечным желтым лицом. Даже в полумраке комнаты он разглядел эту нездоровую желтизну и сетку мелких морщин, которых не было, когда уезжал.
        Женщина раскладывала пасьянс. Карты плясали в ее руке.
        - Мама! - прошептал Максим, и слезы жалости брызнули из его глаз. - Мама… бросился перед ней на колени и, обняв ее ноги, положил на них голову, на миг почувствовав себя беззащитным и маленьким.
        Ольга Николаевна бросила карты на стол и дотронулась вздрагивающими пальцами до белокурых волос сына.
        - Максимушка! - бессильно шевельнулись ее губы, и тихие слезы увлажнили бороздки морщин. - Сынок. - Руки нежно гладили и перебирали пряди его волос. - А на него не обижайся, он хороший и любит меня! - шептали ее губы. - Только его никто не понимает, и все его ненавидят… - уже громко говорила она.
        Максим удивленно поднял голову.
        - И ты ненавидишь его! - уже кричала мать. - Вы все ненавидите…
        - Успокойтесь! Успокойтесь, маменька… - гладил ее руки и плечи Максим и заскрипел зубами, заметив небольшой синяк на ее скуле.
        Где-то неподалеку раздался звон разбитого стекла и крики.
        - Что там? - беспокойно оттолкнула она руки сына. - Ступай погляди. И помни, ежели тронешь его хоть пальцем - ты мне больше не сын… - дохнула перегаром.
        Покачав головой, Максим вышел из комнаты.
        - Убежал, гад! - размахивая руками, сообщил Агафон. - Не успел я произнести: «Айда к барину, гнида!», как он высадил окно, прокорячился в него аспидом и был таков… Да напоследок меня же ногой в грудь лягнул.
        - Тьфу! - сплюнул Максим. - Запрягай оставшуюся клячу… Нет! Во дворе же тройка стоит… На ней и отправляйся в Чернавку к полицмейстеру. Скажешь ему: крепостной в бегах…
        - Барин! Лошади туды не дойдут! - услышали голос второго кучера.
        - Да-а! Вот еще что… Зайдите в Данилкину комнату, не знаю, где тут она, и угоститесь там чем бог послал… Затем сразу же в Чернавку!
        Через полчаса он услышал во дворе веселые голоса мужиков, понукающих лошадей. Не успев проехать под аркой, они уже запели бодрую песню о добром молодце, который, конечно же, служил ямщиком…
        - Давай дадим ему вольную! - предложила на следующий день сыну Ольга Николаевна. - И как это я раньше не догадалась? А Данила и не просил…
        - Очень бескорыстный человек! - язвительно произнес Максим. - Даже моего Гришку продал, не говоря уж о крестьянах…
        Обидчиво поджав губы, Ольга Николаевна ушла в свою комнату.
        «Вольную ему! В кандалы его, вора, да в Сибирь… Жалельщица какая!.. - разозлился Максим. - Мне за полтора года копейки не прислала… И даже с офицерским чином не поздравила, все мысли об этом борове. Ну, доберусь до него!..»
        - Барин! - робко зашла в комнату пожилая служанка и поклонилась в пояс. - Старики нашенские там вас спрашивают, - неопределенно махнула она рукой.
        - Проси их сюда! - гордо сел он в кресло и закинул ногу на ногу, затем, неожиданно разволновавшись, встал и прошелся по комнате.
        Заслышав шаги, снова уселся в кресло и картинно оперся щекой о ладонь.
        Постучав в дверь и тихонько покхекав для приличия, в комнату вошли четыре деда и дружно закрестились на образа, затем степенно поклонились Рубанову. Среди парламентеров Максим увидел и вчерашнего дедушку. Следом за ними вошла и встала у стены, прижавшись к ней спиной, пожилая служанка.
        «А этой-то чего надо?» - подумал Максим, но выпроводить ее из комнаты не решился. Старики, поглаживая седые бороды, глядели на него. Максиму неуютно стало под их взглядом, и он переменил положение, усевшись прямо и вытянув ноги. Молчание затянулось.
        Наконец вчерашний дедушка, негромко прокашлявшись, надтреснутым голосом произнес:
        - Здравия тебе, ваше благородие, и долгих лет жизни!.. - Вопросительно глянув на Рубанова, подождал минутку, приставив широкую ладонь к такому же по величине уху и, ничего не услышав в ответ, потоптавшись новыми лаптями на месте, продолжил: - Обчество велело вам кланяться и просило заступиться… совсем замучил окаянный Данилка! Житья не дает… - хотел он высморкаться, но передумал.
        - Дочку мою с домочадцами продал! - срывающимся голосом произнес другой старик, и выцветшие от долгих годов, горячего солнца и буйного ветра глаза его увлажнились. - Один остался таперя…
        - А моего единственного сынка в некруты велел отдать! Скоро заберут мою кровинушку… - сложив руки под грудью, в голос заревела служанка, перебив старика, и рухнула на колени перед Максимом.
        - Цыц ты, неразумная баба! - стукнул дед корявой клюкой об пол.
        «Из акации, похоже, вырезал, - подумал Максим, непроизвольно поднимаясь с кресла. - Душу из борова вытрясу, как поймают!» - Злоба закипала в сердце, и он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.
        Неожиданно резко распахнулась дверь, ударившись фигурной бронзовой ручкой о стену, и в комнату влетела запыхавшаяся барыня.
        - Жаловаться пришли! Мало вам кнутов было… - визгливым неприятным голосом завопила она. - Только и ждете, воронье, чтоб его не стало… Так и кружите над ним. Ужо назначу Данилу старостой… Гони их в шею! - повернула она разъяренное лицо к сыну, и слова замерли у нее на губах… Такой дикой ненависти, как в родных сыновьих глазах, она в своей жизни еще не видела.
        Дрожь прошла по ее телу, и Ольга Николаевна вся сжалась, словно от удара, поняв, что потеряла не только любовника, но и сына…
        Зябко передернув плечами и ссутулившись, она медленно вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
        - На улицу выходить боимси… - продолжил вчерашний дед.
        «…Вдруг Данилке на глаза попадесси… и он изгиляться зачнет», - долго еще перечисляли они свои горести и обиды.
        Давно так тоскливо и муторно не было на сердце Рубанова.
        «Господи! - думал он. - Неужели мать не видела, с кем живет?.. Почему смерть отца ничему ее не научила?! - С силой сжал он кулаки, проткнув ногтями кожу ладоней. - Ну почему, почему у меня такая мать?.. - Мерил он комнату шагами, отпустив крестьян и пообещав во всем разобраться.
        «В рекруты парня, конечно, не отдам, - рассуждал Максим, пытаясь не думать о матери, - а проданных выкупить не на что!.. Ну, Данилка!.. Твое счастье, что убежал…» - скрипнул он зубами.
        Ближе к вечеру пожилая служанка, в пояс поклонившись Рубанову, доложила о приходе гостьи.
        - Чего ты все кланяешься?! Сказал тебе, сына оставлю, значит оставлю… Не война чай! - Скорбно сжатый рот женщины медленно, словно нехотя, растянулся в благодарной улыбке. - Да кто там еще?
        - Нянька вашенская пожаловали… - расправила она передник.
        - Лукерья?! - обрадовался Максим. - Да что же она в дом не идет?.. - Побежал он навстречу, распахивая двери.
        В седенькой сгорбленной старушке, робко стоявшей перед крыльцом, он не сразу узнал властную и уверенную в себе домоправительницу и няньку, какой запомнил ее перед отъездом в Петербург. И лишь когда она напряженно глянула на тонкую высокую фигуру в белом колете и увидела радостно заблестевшие глаза и расплывшийся в счастливой улыбке детский еще рот, безмерная любовь сделала ее прежней - той, которой она была полтора года назад.
        Протянув руки, Максим бросился к ней, сжав в объятиях и разобрав в ее бормотании одно лишь слово: «Внучек…»
        - Дай-ка я погляжу, каким ты стал! - отстранившись от него после первых объятий и поцелуев, произнесла Лукерья и всплеснула руками, с гордостью и нежностью разглядывая подтянутую фигуру в военной форме. - Вылитый отец! Только росточком повыше… - разгладила видимую лишь ей складку на колете и тут же сникла, потупив глаза и съежившись. Удивившись, Максим обернулся, успев заметить в проеме двери бледное лицо матери.
        - Чего же мы в дом не идем, нянюшка? - взял ее за руку и, преодолев слабое сопротивление, повел в комнаты, шутливо рассуждая по пути, какая она стала важная дама, коль о ее приходе официально докладывают…
        - Станешь тут «важной», ежели Данилка в шею однажды вытолкал, а дочка промолчала, - тихонько произнесла она, с тревогой поглядывая на дверь.
        - В бегах твой Данилка!.. - зло грохнул кулаком по столу Максим. - Поймаю - душу из подлеца вытрясу! А эта ему во всем потакала!.. - в бешенстве кивнул куда-то в пространство.
        - Максимушка… - отшатнулась старушка. - Грех так о матери говорить. - Перекрестила его, затем покрестилась сама и, подойдя к столу, поставила упавший канделябр и вставила в него обгоревшую свечу. - Не надо уподобляться этому злыдню! - Стряхнула восковые крошки со скатерти и села на краешек стула, сложив усталые морщинистые руки на коленях. - Расскажи, как там в Петербурхе? - с любопытством произнесла она. - Тяжело, поди, ученье далось…
        - Не просто без твоих пирожков было! - весело засмеялся Максим, усаживаясь напротив.
        - А мать не вини! - попросила старушка. - Запуталась она, а помочь некому…
        Их разговор прервали громкие мужские голоса, раздавшиеся во дворе и ясно слышимые сквозь раскрытые окна.
        - Это Агафон с задания прибыл, - улыбнулся Максим. - Со вчерашнего дня якобы Данилку ловит, а сам, скорее всего, в кабаке с новым другом просидел. Пойду расспрошу.
        - Ваша благородия, полиц… лиц… клистеру доложено! Меры, грит, будут приняты, беглеца, грит, непременно пумают и сюда предоставят! - отрапортовал Агафон, раскачиваясь, словно лошадиный хвост.
        «Услышь его полицмейстер, за "клистера" точно потянул бы к ответу…» - усмехнулся про себя Рубанов.
        - Мы его всю ночь искали! - икнул заезжий ямщик. - Как он посмел маво друга в пузо лягнуть?.. А-а?
        - И ни в одном кабаке не нашли? - улыбнулся Максим, случайно разглядев за занавеской окна тут же скрывшееся белое материнское лицо. «Переживает!..» - брезгливо подумал о ней.
        - Никак нет! Господин корнет! - отдал честь ямщик. - А вдруг ворог опять в своей комнате прячется? - сделал он умозаключение.
        - Точно! - поддержал его Агафон. - Следоват там поискать…
        - Лукерья поищет и на похмелье завтра вынесет, а сейчас - спать.  - Повернулся и прошел по-хозяйски в дом.
        - Да как я останусь? - перепугалась старушка. - Барыня велели в деревне жить…
        - Нянюшка, а как же я без твоих щей и пирогов? - подхалимским голосом произнес Максим. - А матушку уговорим, - уже строго сказал он.

        Утром погода испортилась. Небо затянуло тучами, и пошел мелкий дождь. Максим вышел на крыльцо и подставил руку теплой влаге. Дождь тихонько, словно кот, шелестел и корябал по крыше, осторожно, редкими пока каплями, срывался оттуда на землю и растворялся в ее пересохшем от жажды теле.
        «Пора поклониться отцу! - решил Рубанов, проходя в дом за плащом. - Вчера надо было, да все некогда».
        Привезший его ямщик запрягал лошадей и довольно рыгал после обильного завтрака. Похмелившийся Агафон активно помогал ему.
        «Туда доеду на тройке, а оттуда прогуляюсь пешком…»
        Потемневший крест чуть накренился к земле, притаившись под сенью могучих дубов и лип. Дождь не успел еще пропитать землю, лишь прибил пыль и освежил воздух. В наступившей тишине было слышно, как оторвавшийся от ветки лист со вздохом падает на землю, укрывая холмики и тех, кто лежит под ними, от будущих морозов.
        Максим сосредоточился на прибитой к кресту доске с чередою букв. Замерев в задумчивости, он разглядывал ряд магических цифр, последние из которых так стремятся узнать у гадальщиц-цыганок.
        «Зачем? Ведь, должно быть, страшно жить, ежели узнаешь последние цифры…»
        Где-то далеко-далеко над полями проплыл прощальный журавлиный крик… И все замерло… Лишь капли дождя ласково гладили листья. «Как все тихо и торжественно… Так бывает лишь на кладбище и в церкви!» - подумал Максим, и неожиданно слезы навернулись на глаза.
        Подправив крест и утрамбовав под ним землю каблуком ботфорта, он медленно шел по желтеющей липовой аллее, когда вдалеке на дороге послышались стук копыт и поскрипывание колес.
        Без любопытства глянул на бричку с двумя седоками. От раздумий его отвлекла тишина - не стало слышно цокота и скрипа. Он снова взглянул на бричку и с удивлением отметил, что она стоит как раз на перекрестье аллеи с дорогой. Две запряженных лошади беспокойно встряхивали гривой, а третий жеребец, понуро опустивший голову, был привязан сзади. Двое седоков, в свою очередь, внимательно глядели на Рубанова, затем зашумели, и один из них, выпрыгнув, побежал к нему навстречу.
        - Твое благородие! - орал он, тряся рыжей гривой и улыбаясь во весь рот.
        «Кешка!» - удивился Максим и радостно ринулся навстречу.
        - Во, брат, какой ты важный стал! - уважительно разглядывал друга Кешка и тер мужицкой уже ладонью усыпанный веснушками лоб. - А мы с дедом как услышали, что приехал, враз собрались тебя навестить. - Обняв Максима за плечи, повел его к бричке. - Тятьку наведал?! Молодец! Деда тоже недавно к нему приезжал… вишь, руками машет, невтерпеж старому с тобой обняться.
        Изот, не выдержав, вывалился из брички и заковылял к Рубанову.
        - Ну ерой! Вылитый отец!.. - на ходу вопил он и, подбежав, повис на Максиме. - Думал… уж не свидимся, - утирал он слезы. - А я к тебе с подарочком… - указал на привязанного к бричке жеребца. - Данила, сукин кот, хозяйство распродавать начал, я у него и откупил… Твой конек-то.
        Максим обернулся. Привязанный к бричке жеребец бил копытом. Затем, подняв голову и кося глазом на людей, беспокойно заржал.
        - Подь, подь к нему! - подтолкнул Рубанова лесник. - Вишь, радуется! Хозяина признал…
        - Гришка! - кинулся к коню Максим и прижался щекой к бархатистой конской шее, теребя рукой жесткую гриву.
        - Накось его хлебцем угости! - протянул посоленную горбушку запасливый Изот, пошивырявшись в бричке.
        - А от меня седло! - тоже полез в бричку Кешка. - Специально для тебя на ярмонке выбирал…
        - Ну спасибо! Ну уважили! - целовал по очереди деда с внуком Максим. - Теперь я ваш должник…
        - Да чего там! - махнул рукой Кешка.
        - Сочтемся! - недовольно поглядел на внука дед. - Свои люди… - ласково, но с хитринкой улыбнулся Рубанову.
        Тот уже седлал вороного. К господскому дому Максим прискакал верхом на взмыленном скакуне.
        - Застоялся у лесника, - бросил поводья изумленному Агафону.
        - Батюшки! Да ведь это же наш Гришка… - обрадовался тот.
        - Нянюшка. Готовь на стол, сейчас гости пожалуют! - вбежал в дом счастливый Максим.
        Ели молча. Дед с внуком чинно сидели за столом и аккуратно подставляли под ложку со щами кусок хлеба - не дай бог прольется на скатерть. Барыня к гостям не вышла.
        - Скусные щи Лукерья готовит! - произнес дед при виде вошедшей в комнату няньки.
        - Садитесь с нами, бабушка, - предложил Максим.
        - Благодарствую, - ответила старушка, но сесть за стол отказалась.
        - Ну что, Иннокентий! - разливал водку по стаканам Максим. - Ни разу мы с тобой еще не выпивали…
        - И правильно делали! - чуть не хором воскликнули лесник с нянькой.
        - Молодые ишшо пить-то! - закончила Лукерья, рассмешив Максима.
        «Гришка столько воды не выпил, сколь я пшеничной!» - подумал он. - Ну, молодые не молодые, а за встречу надо, - протянул стакан другу. - Давай, Кешка, - бодро вылил в себя содержимое.
        - Тьфу-ты, прости господи, словно воду сглонул… - вышла из комнаты старая мамка.
        - Гликось, как в столице научился… по-гвардейски! - то ли похвалил, то ли осудил дед. - Главное, голову не потерять, - поглядел он на дверь в барские покои, - как Данилка, - закончил свою мысль.
        Максим покраснел, подумав о матери.
        - А то ведь все пропивать начал, совсем деревеньку разорил… уже и до людишек добрался, - разговорился Изот Михеевич, забыв о том, что барыня может услышать. - Староста было воспротивился, так и его продали… Правда, ему туда и дорога - не умел хозяйствовать! Данилка куражился, а тот баловал, что одинаково вредно. Мужика надо держать в узде… и в сытости, конечно… тогда и работу с него можно потребовать. Мужик должон власть уважать и бояться… - стукнул кулаком по столу охмелевший лесник. - А вот, ваше благородие, рискни и меня старостой поставь, - забросил он пробный камень, - враз хозяйство подыму! У меня не забалуешь! Нет! - сжал он маленький веснушчатый кулачок и поглядел на Максима.
        - Хозяйственный-то ты хозяйственный! - Поставила на стол чугунок с вареной уткой нянька. - Но язык у тебя - что помело… Брешешь, чего не следоват!..
        - Эт чего же я брешу?! - взвился лесник, но вспомнив отца Максима, прикусил язык. - Быват иногда! - повинился он. - Но недоимков бы у меня не было! И на погоду бы я не кивал, что вечно не такая, как надо, потому и урожая нет. Данилка тоже ко мне подкатывал, - сменил тему дед Изот.
        Максим с Кешкой под стариковский разговор вытянули еще по стакану…
        … - То ему лесу отдай, то он сам кому-то там продаст… Но этот подлец мне не указ! Он крепостной, а я свободный… А приехал еще на твоем коньке, - обернул разгоряченное лицо к Максиму, но не увидел его - до такой степени ушел в недавние воспоминания. - Давай, грит, мне лес! Барыня велела… - А письма от Ольги Николаевны никакого не привез. И вот, каналья, коню удилами губы рвет, гарцует предо мной, быдто енерал, а я возьми его за ногу, вора, и скинь с коня! - подскочил лесник и показал руками, как ловко он это проделал. - Данилка и шлепнись об землю башкой, - засмеялся он. - Но земле-то что, даже не примялась, а энтот черт на меня кинулся… Спасибо, сынки и внучек недалеко были… Мигом сему хряку в шею наклали! Ишь!.. Удумал, холоп! На меня, екатерининского солдата руку поднять. Не тут-то было! - торжественно засипел дед. - А пошто ты, хам, на барском коньке ездишь, говорю… и по морде его по жирной, и по морде! - сладостно зажмурился Изот Михеевич. - Правда, сынки его, ворюгу, за руки держали, - уточнил он. - Значится, поохаживал его по наглой роже и говорю: «Продай жеребчика, все-равно ведь пропьешь!»
- «Сто рублей давай!» - отвечает. Так и пришлось за эту сумму купить! - закончил лесник, усаживаясь на стул, и строго глянул на пытавшегося что-то сказать внука.
        - Да! Вам сказал, что за четвертак, - а купил за сто! - уставился на Кешку лесничий и вытер вспотевший лоб. - Упреешь все объяснять… - перевел взгляд на Максима.
        - Как деньги будут, обязательно отдам! - уверил тот лесника.
        - Обижаешь, барин! - сделал вид, что обиделся, Изот Михеевич. - Подарок это! - прихлопнул ладонью хлебную крошку на столе. - Деньги мне не надо. Сам хочу тебе помочь! Вот ежели старостой поставишь… - мечтательно вздохнул старик, - то и квиты станем!.. И деревеньку подыму…
        Поднявшись и заложив руки за спину, Максим прошелся по комнате.
        - Поставлю старостой! - произнес он и, выставив вперед ладонь, чтоб остановить собравшегося бухнуться в ноги старика, закончил: - Коль предоставишь мне Данилу!..
        Через несколько дней Максим привык к Рубановке и дому, будто и не уезжал на полтора года в далекий и холодный Петербург. Он увлеченно носился на коне по полям и лугам, наблюдая за осенними хозяйственными работами, - вздохнувшие после бегства Данилы крестьяне споро убирали хлеб, косили сено и после Куприянова дня начинали копать картошку.
        Иногда к нему присоединялся Кешка, и тогда они, словно дети, мчались наперегонки, пришпоривая коней и вопя во всю глотку от переполнявших их буйных сил. За прошедшее время Кешка вытянулся, на голову перерос мелкорослых деда с отцом и почти сравнялся с Рубановым.
        Максим ни разу не принял приглашения местных помещиков посетить их усадьбы, отведать шампанского или поохотиться на зайцев.
        На Семен-день любители поохотиться притравливали зайцев - это был первый праздник псарных охотников.
        Юный корнет сам не понимал, почему его не тянуло к местной знати: может, опасался косых взглядов и насмешек за спиной по поводу матери, а может, просто стыдился своей бедности - нечем было угостить гостей при ответном визите.
        Да он и не скучал… Ему даже приятно было побыть одному после казарменной суеты.
        Ольга Николаевна не баловала сына вниманием, а при случайной встрече старалась побыстрее уйти в свои покои. Ели они раздельно и почти не разговаривали. Сначала Максим переживал и делал слабые попытки помириться с матерью, но, видя ее нежелание, а порой даже сопротивление, махнул рукой. К своему удивлению и досаде, он не особо скучал по ней и не ощущал в себе, как в детстве, огромной любви и сыновних чувств.
        Зато Ольга Николаевна близко сошлась с нянькой. Та опять сделалась ее наперсницей и чуть ли ни подругой. Они подолгу шептались, вместе молились, упав на колени перед иконами, и вместе плакали о чем-то своем, женском, недоступном Рубанову.
        Лукерья попросила барыню взять в прислуги заместо проданной Акульки свою племянницу - на что получила согласие и теперь, как и раньше, заправляла в доме всеми делами.
        На Рождество Пресвятой Богородицы, 8 сентября, Максим сказал няньке, что посетит ромашовскую церковь и помолится за отца… На самом деле ему хотелось увидеть дом, полюбоваться липовыми аллеями и подышать воздухом его первой любви.
        Спускаясь по скользкой после небольшого дождя лестнице вниз к беседке, он внимательно глядел под ноги, чтоб не поскользнуться, а ладонью придерживался за мокрую темную гладь металлических перил.
        «Надо же, - хмыкнул он, - буквально два-три года назад за секунду вверх-вниз летал, а теперь осторожным стал… Старость, конечно, не радость! - Подошел он к каменной беседке, опустившей зеленый от мха бок в воду, и погладил влажную колону. - Лучше бы дед дом из камня построил, а беседку - деревянную, - подумал он, - а то через пару лет в нее на жительство перебираться придется, - с тоской посмотрел на другой берег. - Нигде не видел, кроме Рубановки, чтобы оба берега у реки крутыми были, один обязательно пологий.
        Все у нас, Рубановых, не как у людей…»
        - Сюда! Сюда греби! - замахал Агафону.
        То сгибая, то выпрямляя спину, тот бодро заработал веслами на голос и загнал лодку далеко на песок. На этом вся его энергия закончилась. Выпустив весла, он тяжело отдувался и вытирал под носом рукой, удачно используя ее от локтя до кисти.
        - Садитесь, барин, - вежливо прохрипел, пытаясь вылезти из лодки.
        - Вот те на! - удивился Максим, критически разглядывая Агафона.
        - Вторая Пречистая жа! - оправдываясь, развел руки сумевший выбраться из лодки конюх. - Госпожинки… - заплетающимся языком выговорил он, - вот и угостился малость… - скромно потупил голову и рухнул в песок, зацепившись ногой за подлую корягу. - А так, барин, я в норме, - лежа досказал он.
        - Хорошо, что вторая, а не восьмая, - перекрестил богохульствующий рот Максим. - Как ты еще коня в лодку не запряг? - сел он за весла.
        Агафон ухитрился подняться и уперся руками в смоленый деревянный нос.
        - Толкай! Чего замер…
        Лодка сдвинулась с песка и плавно вошла в воду. Так же плавно следом за ней нырнул Агафон. Поплевав на ладони, Максим взялся за весла.
        - А как же я, барин? - поднялся из воды конюх и своим видом развеселил Рубанова. Огромный зеленый шматок водорослей накрыл его волосы и свешивался на лоб.
        - А тебе к водяному надо проситься! - смеялся Максим. Злость на пьяного слугу тут же прошла.
        Где-то на середине реки ладони стали гореть, и пот градом катил по лицу. «Чего я спешу-то? - подумал он, скинув с плеч плащ и расстегнув крючки колета. Его белые парадные лосины во многих местах были забрызганы водой. - Следовало серые рейтузы надеть. - Укрыл колени плащом. - Ее-то все равно там нет… - Пошевелил ногами в начищенных ботфортах. Кожаная черная каска с медным налобником покачивалась рядом с ним на лавке. - Все щели законопатил, барин! - подделываясь под голос Агафона, произнес он. - Болтун! Вон воды сколько набралось, будто еще одного мужика везу. - Снова взялся за весла.
        К своему удивлению, на ромашовском берегу увидел женщин, окруженных толпой ребятишек. Одна из них, почти старуха, держала в руках овсяный каравай, а молодые вокруг нее неожиданно запели песню, поглядывая то на хлеб, то на приближающуюся лодку.
        «Меня, что ли, так торжественно встречают?» - ухмыльнулся Максим и гордо выставил плечо с корнетским эполетом. Течение и весла направили его точнехонько к поющей компании. Молодые девки радостно завизжали, аккуратно приподняв пальцами подолы сарафанов и отпрыгнув от врезавшейся в берег лодки. Глаза их ласкали статного молоденького офицера в такой ладной форме. Пожилая тетка, крепко прижав к сухой груди каравай, злобно уставилась на Максима и, что-то прошептав, видно не совсем доброжелательное, тоже отошла в сторону. Стайка ребятишек, весело переговариваясь, наоборот, придвинулась.
        - Кому алтын не помешает? - поднял вверх руку с монетой Рубанов.
        - Мне-е!!! - запрыгали пацаны, вскинув руки и толпясь перед ним.
        - Тогда, как вернусь, посудина должна быть на месте, а вода в ней отсутствовать, - убрал три копейки в карман, чем очень разочаровал ребят. - Именно так, а не наоборот… - улыбаясь, уточнил Максим, разглядывая женщин.
        - Осенины празднуем! - объяснила одна из них. - Осень встречаем…
        Взобравшись по выбитой дороге на гору, за гривенник нанял мужика подвезти его к барскому дому.
        - Барина с дочкой нет? - с тайной надеждой спросил у извозчика и грустно опустил голову, услышав ответ.
        У парка Максим спрыгнул с телеги и, расплатившись с мужиком, встряхнул плащ, на котором сидел, накинул его на плечи. Каску не надел, а сунул под мышку. Легкий ветерок трепал светлые волосы, перебирая пряди и приятно касаясь щек. На секунду Максим прикрыл глаза и представил, что это Ее пальцы ласкают его лицо, затем вытащил золотой крестик и прижался к нему губами, вспоминая не Бога и поклоняясь в эту минуту не Ему…
        Пройдя вдоль чугунной решетки забора, он вышел к воротам, которые, как и тогда, зимой, оказались распахнутыми и словно приглашали его пройти внутрь. Несмело, с непонятной и даже смешной робостью, он шагнул, затаив дыхание, в Ее парк. «Чего-то сердце как стучит?.. Будто в будуар к даме влез…» - Поглядел на белый барский дом и счастливо улыбнулся, вспомнив первую свою встречу с зеленоглазой девчонкой.
        Со стороны усадьбы навстречу ему уже неслись два сторожевых знакомца волкодава, заходясь яростным лаем. На крыльцо выбежал дворовый и, увидев, что в парк вошел не ворюга, а офицер, тоже во всю силу, потешно тряся губами, принялся свистеть, призывая собак.
        «Как же, дадут тебе полюбоваться на парк, вспомнить юность и расчувствоваться…» - Стянул он с плеч плащ и в качестве приза беззлобно огрел первую из подбежавших псин. До волкодавов тут же дошло, что их зовет хозяин. Дружно повернув, они молча кинулись на свист, скромно поджав хвосты.
        Загребая палый лист ногами, к Максиму спешил слуга.
        «Этот тоже праздник отметил…» подумал Максим и, важно нахмурив брови, обратился к лакею:
        - А что, любезный, генерала в имении нет? - он хотел добавить «с дочкой», но почему-то не решился.
        Понаблюдав, как лакей старательно помотал головой (при этом у него ходуном заходили плечи, а затем он весь закачался из стороны в сторону), Максим продолжил:
        - Ну что ж!.. Я ваш сосед и здесь проездом, посижу-ка я, мил человек, в беседке… устал что-то.
        У дворового амплитуда колебаний постепенно угасла, и он стоял ровно, мутными глазами разглядывая посетителя. Когда до него дошла суть просьбы, он начал кивать, на этот раз утвердительно, опять превратившись в маятник, только качающийся в противоположную нежели в первый раз сторону.
        Пройдя мимо вибрирующего слуги, Рубанов не спеша пошел к беседке по прямой, как стрела, липовой аллее. Багряный сухой лист приятно шелестел под ногами.
        «В тот раз были белые от снега, - окинул взглядом липы, - а сейчас багровые, словно им за что-то стыдно… Ого! Начинаю сюсюкать, как юный пиит…» - обернулся он.
        Слуга с трудом поднимался с земли…
        «Стану уходить, еще какой-нибудь вопросец задам…» - хмыкнул Максим.

        Как раз на Покров, сразу после обеда, Рубанов услышал во дворе тележный скрип и голоса. Он очень удобно лежал на диване и философствовал на тему служебной карьеры и любви…
        Дошел уже до полковника, и Мари в огромном ряду других соискательниц безуспешно добивалась его ответного чувства и взаимности… «Да чего там орут, каины?.. - с раздражением отвлекся от приятных мыслей. - Агафон с мужиками так рычать не станут, так кого же это черти принесли? Может, нянька еще нескольких крестьян в помощь Агафону прислала?..» - рассуждал он.
        За несколько дней до Покрова конюх с двумя деревенскими мужичками, приданными ему в помощь, утепляли на зиму барский дом: приваливали где надо завалинку, проконопачивали пазы, промазывали рамы.
        - Чини избу до Покрова - не то не будет тепла! - приговаривала Лукерья, подгоняя работничков.
        Она крепко брала бразды правления в свои «немощные» руки.
        «Похоже, так и есть», - раздумывал Максим, все еще находясь в приятной послеобеденной неге. Мысли лениво перекатывались в голове: «Надо сказать, пусть ворота навесят…» - незаметно для себя задремал он, в ту же минуту в дверь постучали и, шмыгая лаптями, влетел Агафон.
        - Ваша благородия, ваша благородия! - подбежал он к Максиму и стал трясти его.
        - А-а! Чего?! - подскочил тот и сел на диване.
        - Ваша благороди-и-я-а! - заскрипел зубами Агафон и радостно сжал кулаки. - Там Данилку пымали… - счастливо всхлипнул он, - попался, наконец, аспид…
        Тут же в зал вошел, стуча добротными сапогами, маленький Изот Михеевич и довольно улыбнулся.
        - Пымали все ж! На ярманку в Чернавку приперся, дьявол. Выпить, вишь, захотел, а знакомцы мне и донесли… - подошел он поближе и оттеснил плечом Агафона.
        Все-таки виновником торжества был он, а не конюх.
        Максим надел сапоги и уверенно ринулся на крыльцо, по пути покосившись на дверь в материнскую комнату. За ним семенил Изот и, спеша, захлебываясь словами, брызжа слюной, бестолково размахивая руками, пытался на едином дыхании рассказать, как было дело…
        - Да ладно! - отмахнулся от него Рубанов, словно от надоедливого рыжего шмеля. - Потом расскажешь…
        - Попался, голубчик! - многозначительно произнес он, окинув хозяйским оком двор и два грязных тарантаса.
        В заднем, набычившись и опустив голову, придерживаемый Кешкой и полицейским сидел Данила.
        - Поймали беглеца, ваше благородие господин корнет! - отдал честь и отрапортовал усатый пожилой полицейский. - Сдался тихо, без буйства, - подтвердил он. - Что прикажете?.. - вопросительно поднял брови.
        Максим незаметно посмотрел в сторону материнского окна. Штора была опущена. Взгляд его остановился на испуганно жавшихся к стене дома двух рубановских мужичках - агафоновских помощниках. «Вон как народ замордовал… и связанного боятся!»
        - У-у, ирод! - подошла к Даниле и замахнулась Лукерья.
        Но не ударила. Больно жалкий вид был у пойманного. В глазах метались страх и смятение.
        - Развяжите-ка его! - распорядился Максим. - Да из тарантаса-то вытащите. Что это я перед своим крепостным стою, а он сидит…
        Кешка мигом исполнил его приказ. Данила, медленно растирая руки, тоже глянул на окна Ольги Николаевны, и затем глаза его уставились в землю. Ничего хорошего от людей он не ждал. Окажись на их месте, тоже бы не простил беглого холопа.
        - Ну что, Агафон! - дотронулся до плеча конюха Рубанов. - Всыпешь ему на конюшне?
        Поначалу глаза Агафона алчно и мстительно сверкнули, но через минуту померкли, разглядев сжавшегося и поверженного врага, уныло стоявшего перед барином. «Эт когда он в силе был, да в фаворе, а чо щас-то?» - подумал конюх и, плюнув Даниле под ноги, отошел.
        - Нет, барин, не хочется… Но ежели велишь, тады да, а так - нет… Ему и так пострадать придется!..
        - Ну, как знаешь! - разочаровался Рубанов. - А вы, мужички? - обратился к двум крестьянам.
        Те одновременно замахали руками, словно надумали куда-то улететь.
        - Нет, барин, уволь от этого! - произнес один из них. - Мы больше привычны, чтоб нас пороли, а сами… Нет, не хотим руки марать!
        «Смотри-ка! Уже жалеют страдальца… Еще слезы у их баб не высохли, а у самих спины от его кнута не зажили… и уже жалко стало… Вот народ-то наш русский какой!.. Добрый и жалостный больно народ… - то ли с упреком, то ли с похвалой подумал Рубанов. - Да и что, действительно, теперь с него взять? На каторгу направить!.. Плетьми забить?! Правильно сказал один из сиволапых - неохота руки марать!»
        - Давайте я, господин корнет, - вызвался Изот, - мигом разрисую, как матрешку…
        Кешка неодобрительно поглядел на деда.
        - Отставить! - скомандовал Рубанов. - Насколько я знаю, сейчас в Чернавке рекрутский набор идет, канцелярия работает, и из войсковых частей офицеров командировали… Туда его и везите! Он парня одного хотел в солдаты отправить, вот заместо него и послужит царю. - Повернулся и пошел в дом, потеряв к происходящему всякий интерес. - Какие надо бумаги - пришлю! - буркнул через плечо. - Да служивых накормите…
        Полицейские отдали честь и принялись заталкивать пойманного в тарантас. Один из них, усатый, который был постарше чином, просвещал дворню, пытаясь выдать себя за умного…
        - Согласно «Генеральному учреждению» от тыща семьсот девяноста шастого году надлежит в рекруты брать с семнадцати до тридцати пяти годов, - поднял он вверх палец и, внимательно разглядев его, обтер о шинель. - Сей документ и определяет возраст, состоятельность здоровья организма и все прочая, по которым надлежит принимать в рекруты… Энтот по всем статьям подходит, - сообщил потрясенным его ученостью дворовым. - Где тут руки у вас можно помыть? - Зажав ноздрю вытертым о шинель пальцем, основательно высморкался в траву.
        После поимки Данилы на Рубановку, включая и барский дом, окончательно снизошли успокоение, тишина и умиротворенность… Ольга Николаевна, если позволяла погода, гуляла по саду, иногда зачем-то поглаживая корявые стволы акаций, и о чем-то думала, хмуря лоб и тяжело вздыхая. Ей нравилось стоять на высоком крутом откосе и сверху глядеть на замершую у ног Волгу.
        Когда Максим, сидя в лодке, видел ее в это время, ему казалось, что мать взлетела и парит в воздухе подобно большой серой птице. Поправляя растрепанные ветром волосы, Ольга Николаевна, держась за перила лестницы, спускалась вниз и подолгу сидела в беседке, напряженно всматриваясь в мутную воду.
        Старая мамка в такие моменты опасливо наблюдала за барыней - как бы что над собой не сделала, но подойти и отвлечь ее не решалась.
        - Ступай, поговори с матерью, - внушала она Максиму, - видишь, мается человек, места себе не находит…
        Но тот не знал, о чем с ней говорить, да и не испытывал желания. Лишь однажды, когда занудливый холодный дождь не пускал его на улицу, он постучал и вошел в ее комнату. Порозовевшее, посвежевшее и утратившее одутловатость лицо матери засветилось, когда она увидела сына. Ольга Николаевна порывалась что-то сказать ему, обнять и приласкать этого высокого, худого, непокорного, но такого до безумия родного мальчишку, но Максим передернул плечами, отметая всякие нежности, и попросил чего-нибудь почитать. Непрошеные слезы набежали на ее глаза, но она сдержалась, улыбнулась, словно между ними ничего не произошло, и судорожно повела рукой в сторону этажерки с книгами.
        Максим до этого как-то не обращал внимания и потому удивился, увидев небольшую, но разнообразную подборку книг и журналов на русском и французском языках: Гомер, Петрарка, Тассо, Парни, Данте, господин Шекспир и другие авторы стояли бок о бок на полках, тускло мерцая золотым тиснением на корешках.
        Выбрав Данте и едва ли сказав два слова, он повернулся и ушел в свою комнату, услышав через некоторое время нервные и тоскливые аккорды клавикордов.
        Вошедшая к нему нянька грустно вздохнула и, с укором глянув на читавшего за столом Максима, тоже ничего не промолвив, покинула комнату. Рубанов был слишком молод, чтобы понять, что самое трудное в жизни - это Покаяться и Простить!
        Самым счастливым в данной ситуации оказался Изот. Наконец-то сбылась заветная мечта его жизни - он сделался старостой… Рубановским крестьянам даже показалось, что лесник стал выше ростом - таким он выглядел напыщенным и важным. Но постепенно, привыкнув к своему положению и хорошенько обмыв его, бывший лесник рьяно принялся за дела. Сначала, испросив письменного разрешения, занялся продажей леса. Деревенские мужички споро валили деревья, обрубали сучья и грузили на долгуши.
        Максим строго-настрого приказал на вырубленные участки подсаживать молодые деревца. Он давно понял, что лес является пока основным и главным его богатством.
        Под шелест непрерывного октябрьского дождя дни тянулись медленно и вяло, застревая в неделе, как колеса телеги в непролазной грязи дорог. Максим, сидя у уютного огня, читал Данте, прикидывая, в каком из кругов его «Ада» нашлось бы теплое местечко для немецких поручиков и ротмистров второго эскадрона Конногвардейского полка…
        Закончив с лесом, в конце октября, Изот торжественно вручил барину пятьсот рублей. Максим даже оторопел, перебирая в руках мятые ассигнации, поэтому и не стал проверять, к радости новоявленного старосты, квитанции и копать в бумагах, выявляя, сколько ассигнаций ушли в карман самого Изота.
        От переизбытка чувств, лесником Рубанов назначил старшего изотовского сына, Кешкиного отца: так что, по сути, дед не потерял и эту должность.
        «Теперь есть на что в Петербург ехать, - радовался Максим, шелестя купюрами. - В карты на обратном пути играть не стану!»
        Изот удивил Максима не только купеческими своими успехами, но и хозяйской крестьянской смекалкой.
        - Я, батюшка, когда за границей был, за государя воюя, приглядывался к тамошнему сельскому люду…
        «Вот я уже и "батюшкой" стал! Не день, а сплошные сюрпризы», - попытался сосредоточиться на словах старосты.
        А тот, почесывая в затылке и с трудом подбирая слова, рассказывал барину, как он думает повести дело.
        - …И не только приглядывался, а даже и книжки почитывал умные…
        - Ну-ну! - доброжелательно кивнул головой Рубанов, незаметно и с явным наслаждением перебирая купюры.
        - Мужик наш главное значение в жратве придает жиру… - бубнил староста, - щи для него хороши и скусны, когда так жирны, «что не продуешь»… да каша, да горькой стакашку перед обедом, мужик и сыт, и доволен, и дело станет клеиться; поэтому следует свинарник завесть и коровник - да коровки чтоб были наши, местные, а не голштинские, каких чернавский барин купил… Все и передохли у него в зиму… - радостно сообщил староста. - Люцерна, туды ее мать, у нас чтой-то плохо растет, а парену солому эти заграничные стервы жрать не жалают… А наши-то коровки все съедят и покакают хорошо… Вот тебе и удобрение, - довольно хлопнул он в ладоши и принюхался, будто, к его радости, целый пуд этого добра находился в углу комнаты.
        «И зачем мне это?» - подумал Максим. Разговор уже начал утомлять его.
        Изот, будто услышав вопрос, ответил на него:
        - Потрусивши навозцу, ржи соберем пропасть сколько… В книжках об этом читал, - пребольно ударил себя в грудь. - Ну и, конешна, еще умные люди пишут, надоть иметь правильное соотношение между размерами пашни, - стал загибать пальцы, - сенокосами, пастбищами… и тады рожь, овес и картофель у нас пойду-у-т… - развел он руки, - да доходы от хозяйства, да кабак на деревне поставлю… у-у-у, батюшка, ромашовский енерал супротив тебя - нищий будет…
        Упоминание о ромашовском генерале направило мысли Рубанова в противоположную от сельского хозяйства и навоза сторону - к любви и цветам, а староста все не мог остановиться:
        - Дураки говорят, что наши работники ленивы… Да! Наш мужик, в отличие от немца, не привык пахать равномерно в течение года - он работает порывами. Вот те - посевная, а вот - уборочная! Это у них зима коротка, и работы идут круглый год; а у нас - нет, брат, шалишь - что урвешь, то и твое! Мы не можем работать аккуратно, как немец, но зато когда потребуется, горы своротим, - вытер он пот со лба.
        «И правда, - подумал Максим, - у нас легче найти полк солдат, способных в зной и стужу, без воды и питья выстоять в тяжелом бою, нежели одного солдата, способного безукоризнено, аккуратно и постоянно выполнять однообразную солдатскую работу хотя бы в течение месяца. По себе знаю!» - решил он исподволь избавляться от старосты  - слишком заболтался.
        - Известно, что холоп живет сытным харчем да ласковым словом,  - все не мог успокоиться тот, - а не как Данилка, людей начал мучить да мордовать, нет, так нельзя!
        - Понятно, понятно, господин староста, - взял деда под руку Рубанов. - Дела у меня, сам знаешь, уезжать со дня на день пора…
        - Ваше благородие! Проводим по высшему разряду… - полез обниматься староста.
        - Ну-ну! - подталкивал его к двери Максим. - Работай честно и все будет хорошо… У крестьян не воруй!..
        Последние слова Рубанов сказал напрасно…
        - Да разве ж я когда?.. Да у меня! - остановился уже в самых дверях Изот. - Да разве этих сиволапых обманешь?! Эт они читать - дураки, а считают лучше петербурхского академика… Возьми нашенских стариков… Их вокруг пальца не обведешь, нет! Все помнят! Зарубки на дереве поставят, каждую копеечку учтут - палочками, камушками, кругляками овечьими - но все у них будет учтено и подсчитано!..
        - Иди ты?!. - то ли удивленно, то ли давая совет Михеичу, произнес Максим.
        - Вот те крест! - уже с крыльца заверил бывший лесник.
        - Фу-у! Уморил… - блаженно растянулся на диване Максим и принялся еще раз пересчитывать деньги.
        Но долго этим приятным времяпрепровождением заниматься не пришлось… В дверь нерешительно постучали, и на недовольное «войдите» в комнату неуверенно шагнула Ольга Николаевна. Стеснительно постояв и нервно хрустнув пальцами, она поправила на плечах шаль и уселась в кресло. Максим принялся безразлично разглядывать потолок, не переменив положения и лишь убрав в карман деньги. «Чего ей надо!  - с раздражением подумал он. - Никак один не останешься!»
        - Сынок! - с любовью глянула она на него и опять нервно хрустнула суставами пальцев. - Прости меня! Я очень перед тобой виновата…
        Услышав эти слова, Максим с изумлением в глазах медленно опустил ноги на пол и уставился на мать. Та зябко передернула плечами и продолжила:
        - …И перед тобой, и особенно перед твоим отцом! - Она закрыла лицо ладонями и, посидев так минуту, отняла их от лица и хриплым, задушливым от волнения голосом заговорила вновь: - Я все поняла… все! Нет мне прощения!.. Но я любила его… да, да, - заторопилась она, словно кто-то пытался перебить ее или зажать рот ладонью, - любила, но не вынесла одиночества!.. Трудная это доля, - задумчиво посмотрела на сына, надеясь найти в нем понимание, - быть вечно одинокой, не каждой дано это выдержать! - тихим голосом говорила Ольга Николаевна, быстро перебирая и теребя концы шали. - Перед Акимом Максимовичем я отчитаюсь там, - указала глазами на потолок, - на небе! А у тебя прошу прощения тут, на земле! - попыталась она подняться с кресла и обнять Максима, но он отгородился от нее рукой и взглядом…
        Ольга Николаевна сразу сникла и осела в кресле. Плечи ее безвольно обвисли, словно шаль лежала на них непомерным грузом. Лицо поначалу напряглось, но затем болезненно сморщилось и враз как-то постарело и осунулось. Она тяжело, по-старушечьи, выбралась из кресла и, ничего больше не сказав, скрылась за дверью.

        Когда Максим стал старше и умнее, ему часто виделись материнские безвольные плечи, покрытые пуховым платком, осунувшееся лицо, а сердце разрывалось от тяжелой шаркающей походки уходящей от него матери…
        Он порывался вскочить и догнать ее, обнять и еще хоть раз, заглянув в родные глаза, увидеть в них безмерную любовь и нежность - материнскую любовь и нежность! - и еще хоть раз ощутить прикосновение ее ласковых теплых рук, ее пальцев, нежно перебирающих его волосы, но этого было не дано ему больше!!!

        Утром 1 ноября, провожаемый малочисленной своей дворней, еще по-темному Рубанов собирался отправиться в Петербург.
        На этот раз Ольга Николаевна первой вышла попрощаться с ним и долго ждала, наблюдая, как сын с задумчивым видом проверяет бричку, хотя ехать ему в ней лишь до Чернавки, а далее на перекладных.
        - Лукерья передала, что поутру ты велел закладывать возок, - обратилась она к сыну, - а я так и не успела по-душам поговорить с тобой, - грустно и одновременно ласково смотрела она на Максима.
        Нянька, видя что мать прощается, оттащила в сторону Агафона, попытавшегося обратиться к барину.
        - Ты сильно переменился, сынок, - с каким-то удивлением во взгляде окинула она рослую фигуру этого стройного красивого юноши в военной форме и ахнула в душе, вспомнив, каким недавно он был маленьким, худым и непослушным, но зато, как любил ее…
        «Заметила наконец-то перемены!..» - иронично подумал Максим и ничего не ответил.
        - …Стал таким гордым и недоступным! - продолжала мать. - Но что бы ты ни думал обо мне, я любила и люблю тебя, как и прежде, и прошу… - спазм на секунду перехватил ей горло, она обернулась, будто хотела кого-то попросить о помощи, но тут же взяла себя в руки и успокоилась, хотя только внешне, - прошу принять сей образок, - она робко глядела на сына, и взгляд ее умолял принять этот дар. В дрожащей руке ее на тонкой золотой цепочке покачивался небольшой круглый образок Спасителя. - Он сохранит и помилует тебя от всех бед, а я стану бесконечно молить его об этом!..
        Материнские глаза просили, а строгий лик Спасителя, как показалось Максиму, сурово и осуждающе глядел на него.
        Прерывистый от волнения голос матери и ее дрожащие руки и виноватый, какой-то потерянный, но любящий взгляд тронули Максима, он пожалел ее, - не простил, а лишь мимолетно пожалел - и хотел взять образок, но Ольга Николаевна отстранила его руки и сама надела ему на шею, по пути вороватым движением пригладила его волосы и задохнулась от любви и счастья. Слезы брызнули из ее глаз, и она перекрестила расплывающееся лицо сына и, не надеясь, ждала, что он поцелует или хотя бы обнимет на прощание; но Максим, удобно расположив образок на груди, коротко поклонился матери и произнес: «Мерси!». И все! И больше ничего… Ни улыбки. Ни слез. Ни любви.
        Ольга Николаевна порывалась еще что-то сказать, но не смогла, а может, просто не успела, потому что на совесть отметивший отъезд барина Агафон сумел-таки вырваться от няньки и пристал с какой-то глупостью к Рубанову.
        Затем подошла проститься старая Лукерья.

        17

        Петербург встретил путешественника стылой погодой, снежной крупой, звоном колоколов, криком торговок, суетой чиновников и, самое главное, подобострастным приветствием похмельного будочника.
        «Кому это он козыряет, пьяный фунфырь? - покрутил головой Максим. - Рядом же никого нет!.. - И в ту же минуту приятная волна окатила его тело и мозг. - Батюшки, да ведь это мне…» - Душа его расплылась в блаженной улыбке, а лицо и глаза строго и хмуро оглядели служивого, который тут же сделал попытку вытянуться и подобрать живот.
        - Замерз, поди? - ласково произнес Рубанов, и губы его, не стерпев пытки, расплылись в широкой мальчишеской улыбке, которая загнала родинку из угла рта к самому уху.
        - Никак нет, ваше благородие, - бодро отрапортовал будочник, снова отдав честь.
        Солидно покряхтев, дабы выглядеть старше, Максим вытащил из кармана полтину и протянул будочнику.
        - Погреешься после службы!..
        - Рады стараться, ваше высокоблагородие! - счастливо гаркнул тот.
        «Прежде к Голицыным - оставить вещи, а затем в полковую канцелярию и к Вайцману - отметиться и доложить о прибытии…» - решил Максим и ткнул кучера в спину.

        Слепой, глухой, хромой… и прочая, и прочая… лакей, как показалось Рубанову, тут же увидел коляску с корнетом, услышал его голос и бодро зарысачил доложить господам, предварительно впустив гвардейца в дом. Другой лакей, молодой и крепкий, подхватил вещи.
        Через пару минут оглушенный воплями княгини, ослепленный мельканием ее восторженных рук и бесконечными поцелуями, глупо улыбаясь от такой бурной встречи, Максим переминался с ноги на ногу и, пытаясь сказать что-нибудь соответствующее случаю, немного завидовал слепому и глухому старичку-лакею.
        Закружив гостя командами: «Повернись-ка сюда, повернись-ка туда…», княгиня оставила его в относительном покое лишь с прибытием князя Петра.
        Последующие дни превратились в сплошной сумбурный праздник, в результате чего Рубанов на день опоздал из отпуска и получил первый, но не последний выговор от Вайцмана уже в качестве офицера.
        Не дав толком отдохнуть и привести себя в порядок, княгиня потащила его к французу портному - примерять офицерскую форму. Слава Всевышнему! Форма оказалась впору. Тут же поехали на извозчике покупать перчатки. За время, потраченное на выбор нескольких пар, Суворов запросто успел бы взять Измаил. Затем приобрели офицерскую треугольную шляпу с белым султаном - суворовская победа при Рымнике - и, наконец, шинель с бобровым воротником - вся итальянская кампания… И чувствовал Максим себя так, словно без передыху провел все эти сражения.
        Поздним вечером дома, падающий с ног корнет получил в подарок от князя пятьсот рублей, дорогую шпагу и набор из двух английских пистолетов. Но радоваться этому уже не было сил. Жить, разумеется, он остался в доме Голицыных. Следующий день - обед в его честь для близких голицынских друзей. Гордая княгиня Катерина, словно это она получила корнетские эполеты, представляла Рубанова своим гостям.
        - Когда меня произвели в полковники, ты меньше радовалась, - с еле заметной ревнивой ноткой в голосе попенял своей супруге князь Петр, улыбаясь при этом и разводя руками, как бы приглашая всех посмеяться над своей шуткой.
        Одним из первых прибыл старинный друг и бывший начальник Голицына и покойного отца Рубанова Василий Михайлович с супругой. За время, прошедшее с похорон Акима Рубанова, полковник еще более потолстел и обрюзг. Теперь он командовал пехотной бригадой и ждал производства в следующий чин. Козырнув толстяку, Максим представился, и был осчастливлен похлопыванием по плечу и пожеланием дослужиться до полковника - на что стоявшая рядом Голицына возмутилась и, перебив вояку, шутливо воскликнула: «До генерала! Только до генерала…»
        Отказать в чем-то такой обворожительной женщине Василий Михайлович не мог и потому безропотно согласился, завистливо вздохнув при взгляде на фигуру корнета.
        - Я бы с ним хоть сейчас поменялся годами и эполетами! - произнес он по-французски, развеселив княгиню и особенно супругу, кстати, моложавую и стройную женщину с несколько усталым лицом и полными яркими губами, которые больше бы подошли легкомысленной юной девице, а не этой зрелой особе…
        - Полностью с вами согласна, мон шер, - сказала она и плотоядно облизала при этом губы, томно и отнюдь не с материнской нежностью поглядев на гибкую фигуру в ладно сидевшей конногвардейской форме. Данная мысль, видимо, очень занимала ее, потому как весь вечер она не спускала глаз с корнета.
        - Полковник Арсеньев с супругой, - прокричал следующую пару от входных дверей молодой лакей, и продублировал дребезжащим дискантом в гостиной старый, слепой, хромой, глухой, простывший, трезвый и всем нынче недовольный пожилой лысый лакей в оранжево-рыжем кафтане со свежеиспачканным подливой карманом, который теперь он был вынужден загораживать от всех рукой.
        Небрежно отодвинув «счастливчика» от входа, в гостиную уверенно вошел не полковник, а повар, тоже маленький и пожилой, как и лакей, человечек и о чем-то пошептался с князем. При этом временами он бросал победные взоры на старичка лакея, от которых тот дергался, как от змеиных укусов, и с бешенством пожирал глазами то повара, то свой измазанный карман. Похоже, между двумя этими объектами существовала прямая и непосредственная связь…
        Наговорившись, наглец повар как ни в чем не бывало прошел мимо слуги, будто не заметив его. Он знал себе цену - две тысячи «рублев». А лакей, по его мнению, со всеми своими гнилыми потрохами не стоил и десятой доли этой суммы, даже если в смету включить его задрипанный кафтан с пятном на боку…
        Максиму показалось, что из ушей бедного старца сейчас пойдет пар, так он закипел и заскрежетал деснами. «Были бы у него зубы, загрыз бы обидчика! - с уверенностью подумал Рубанов. - Поди, лет тридцать грызутся, а когда одного не станет, второй от тоски повесится», - браво щелкнул шпорами, легко поклонившись вошедшему командиру, и галантно поцеловал ручку его жене. Глаза княгини Голицыной на секунду вспыхнули, и она решила, что из парня выйдет толк…
        Следом, чуть не наступая на пятки Арсеньеву и перегнав дребезжащий дискант, ворвался еще один военный - пожилой гусарский полковник. Не успев толком раскланяться с Рубановым и другими гостями и не дослушав каламбур хозяйки о трех полковниках, он уже вцепился в арсеньевскую супругу.
        - Старый ловелас как всегда пьян и нетактичен, - шепнула княгиня на ухо Максиму, - не уподобляйтесь ему и имейте терпение дослушать даму, какую бы глупость она ни произносила… И ежели это несмешная шутка - засмейтесь, а ежели что-то грустное - пособолезнуйте… - учила она корнета.
        «У князя Петра весьма своеобразные товарищи!» - раздумывала княгиня Катерина. Как ни старалась она не принимать близко к сердцу, пренебрежение и неучтивость гусара больно задели ее светское и женское самолюбие.
        Затем старичок лакей продребезжал генерала с генеральшей и пожилого важного вельможу в партикулярном платье, но с лазоревой Андреевской лентой через плечо.
        Гостиная постепенно заполнялась.
        Княгиня Катерина, покинув Рубанова, улыбаясь, переходила от одной компании к другой и ловко, словом ли, шуткой, возобновляла затухающий разговор или, наоборот, одной репликой успокаивала готовящийся вспыхнуть неуместный, по ее мнению, спор.
        Когда женщина одна, это очень приветствуется, но когда их много, то быстро устаешь, и поэтому князь Петр увел мужскую половину в библиотеку. Ушли все как один, даже Рубанов.
        - Пусть их там хвалятся своими нарядами и украшениями, а нам и здесь неплохо! - облегченно расположился в кресле Голицын.
        Гости последовали его примеру, разместившись кто в креслах, кто на диванах. Старичок-лакей, возникнув из ниоткуда, с неожиданной сноровкой ловко приоткрыл окно и тут же исчез.
        Дым от турецкого табака, проходя различные метаморфозы, превращаясь то в спираль, то в облако, медленно клубился, выплывая в окно.
        Прежде солидно помолчали.
        - Гм-м, кхе-х! - подал голос статский генерал, поправив ленту. - Ну что, князь Петр, - густым важным басом произнес он, - расскажите-ка еще о финской кампании?..
        И потек нескончаемый разговор о войне, затем о Наполеоне, который после Эрфурта неожиданно стал царским другом до такой степени, что русский корпус воевал на его стороне против бывших союзников-австрийцев, и дело дошло до того, что он сватался к одной из сестер Александра[12 - Наполеон сватал княжну Анну Павловну - сестру императора Александра, но ему было отказано.]… Слава Богу, что она русская патриотка и отказалась идти под венец с французским узурпатором!
        Максим сидел молча и, поворачивая голову из стороны в сторону, с видимым удовольствием внимательно вслушивался в разговор. Рассказывать ему пока было нечего, да и не по чину.
        Гусарский полковник, громко и часто чмокая трубкой, шумно пускал дым и безбожно врал о своих подвигах.
        Голицын, брезгливо отмахиваясь от клубов его дыма, старался не слушать гусара, а весь ушел в наслаждение трубкой, мягко обхватывая губами янтарный чубук и бережно выпуская изо рта колечки. И дым-то от него, казалось, был душистый, светский и изысканный, словом - аристократический дым, не то что вонючее облако над гусарским полковником.
        «Кто как курит, так и барышень любит…» - начал рассуждать Рубанов на более близкую и понятную тему, разглядывая гусара и сравнивая его с князем Петром.
        Дверь в библиотеку растворилась, и раздалось громогласное: «Кушать подано!»
        Максим повернулся на голос и увидел шеф-повара, произнесшего эту сакраментальную фразу, и старичка-лакея, стоявшего за ним и еще только со свистом набиравшего воздух в свои хилые легкие. «И тут опередил беднягу!» - подумал Максим, выходя после всех из библиотеки. Старикашка в это время выдыхал непонадобившийся воздух, попутно размышляя, что бы такое сотворить с горластым поваром, и автоматически захлопывая за Рубановым дверь.
        Негромко, приятно и как-то по-домашнему уютно на хорах заиграла музыка. Вышколенные официанты отодвигали стулья, усаживая гостей. Гусарский полковник, оттолкнув лакея, поставил стул, как надо ему, и шепнул, чтобы тот наливал побольше лимонной, полынной или пшеничной водки, но не эту кислятину, - брезгливо указал на шампанское. «Я больше привык сам за собой ухаживать…» - подумал он.
        Однако в начале обеда водка не подавалась. Безмолвные официанты в белых перчатках разливали в хрустальные с княжескими вензелями рюмки тонкие иностранные вина, благоухающие солнечными виноградниками Италии и Гаскони. Полковник жадно запивал «венгерским», «рейнтвейном» или «дреймадерой» кулебяку и рябчиков, заливного поросенка и телячий студень, с надеждой поглядывая на официанта; и лишь когда сам шеф-повар под аплодисменты гостей и душевные муки старичка-лакея внес поднос с отварной осетриной, стали подавать водку.
        Максим сидел рядом с усатым гусаром и с интересом наблюдал, как наливался краснотой его нос. Водка сделала свое дело - полковник стал болтлив не в меру и постепенно начинал извиняться, поворачиваясь всем корпусом то к Рубанову, то к жене Арсеньева. Пальцы его полусогнутой руки цепко держали рюмку.
        Еще через некоторое время, к облегчению Арсеньева и его супруги, гусар общался лишь с Рубановым. То ли ему стало тяжело вертеться, то ли после огромного количества выпитого он потерял интерес к женщинам, но от Максима не отворачивался до самого конца. Юный корнет узнал, что победить «Буонапарту» может лишь его сосед, так как у Мишки Кутузова было ранение в мозги, что стало особенно заметно во время Аустерлица; а Барклашка - и вовсе дурак, к тому же нерусский… «Извините!» - Опрокинул в рот рюмку полковник.
        - В России осталось два военачальника, - уже громко, на весь стол, вещал гусар, - это, извините, наш император и, извините, ваш покорный слуга, - икнул он, проглотив еще одну рюмку пшеничной, чтоб не позорить свой род войск.
        Усы его воинственно топорщились, и в середине их цвел нос, как роза на стебле. Максим с нетерпением ожидал, когда император в устах рассказчика станет просто «Сашкой», дабы вызвать его на дуэль. Но гусар, несколько раз извинившись и глянув мутными глазами на бесшумно меняющих свечи слуг, переменил тему.
        - Милостивый государь! Извиняюсь, а вы не из тех Рубановых, что соседи генерала Ромашова? Извините… - с трудом выпил еще полрюмки и сморщил нос, утопив его в усах. - Ежели так, то я встречал новый, восемьсот шестой год в компании с вашей матушкой…
        Максима пробрала дрожь, но в этот момент полковник свалил вазу с фруктами, и два лакея, повинуясь взгляду Голицына, подхватив его под руки, повели в княжеский кабинет отдыхать.
        Сидевшие за столом, казалось, не обратили внимания на инцидент. Оживленные голоса обсуждали последние светские сплетни, слышались смех и поздравления с производством в офицеры.
        Максим постепенно пришел в себя, взгляд его стал различать наряды и бриллианты на шеях дам, блеск эполет на плечах мужчин и свет, исходящий от толстых восковых свечей и отражающийся на хрустале посуды. «Чего это я так растерялся? - удивился он, наклоном головы отвечая на поздравления. - Гусар тогда, по всей видимости, свалился под стол, как и сейчас, в середине праздника, а наутро уехал в полк, вряд ли он знает про взаимоотношения моей матушки и генерала… Черт-дьявол! Чего это я так испугался?» - покрутил он головой и улыбнулся, заметив обеспокоенный взгляд княгини.
        Стоявший за спиной официант чего-то налил ему из большой темной бутылки, завернутой в салфетку, и, не разбирая вкуса, он выпил пахучую жидкость, краем уха услышав об успехе какого-то Василия Федоровича… Затем мужчины снова направились в библиотеку, так как кабинет был занят, - выкурить по трубке, а дамы остались за столом поболтать и выпить кофею.
        Максим приятно устроился на диване, на другой диван сел молчаливый генерал, а остальные четверо разместились в креслах за небольшим столиком, решив потешиться в бостон. Карты раздавал Голицын, напротив него сидел сановник с орденской лентой. Двое полковников составили еще одну пару. По причине солидного возлияния игра шла вяло, противники без конца отвлекались разговорами.
        Максиму даже показалось, что мужчины являются большими любителями поболтать, нежели дамы; но в виду того, что темы, ими обсуждаемые, носят, на их взгляд, важный государственный характер, в отличие от женских разговоров о модах, украшениях и сватовстве, то сплетниками сильная половина человечества себя никак не считала.
        - Гм-м, кхе-х! - первым опять начал вельможа. - Какой все-таки несносный болтун этот гусарик, с молоду он такой, поэтому никогда и не станет генералом!
        Присутствующие полковники радостно хохотнули и согласно покивали головами. Князь Петр промолчал, быстро глянув на Максима. Вельможа поймал его взгляд.
        - Вот именно, такие командиры своими разговорами и развращают молодежь, - указал на Рубанова.
        Максим скромно потупился.
        - Никакого уважения к заслугам и чинам… О Михаиле Илларионовиче так сказать… Ужас! - Пухлая рука его, унизанная перстнями, небрежно держала карты.
        - Великий военачальник нашелся! - хохотнул Арсеньев.
        - Да, господа! - почему-то перешел на шепот вельможа. - Рыба гниет с головы…
        - Что вы этим хотите сказать, ваше высокопревосходительство? - удивленно нахмурился и задрожал толстыми щеками Василий Михайлович.
        - Как что, милостивый государь?! - вскинулся сановник. - Первый либерал в государстве - это сам император… Начитался в юности Руссо и Вольтера - вот и думает совершить переворот…
        Полковники внимательно подняли брови и насупились…
        - Эти писаки-французишки что хотят могут сочинять, они ни за что не отвечают, а тут на плечах огромное государство… А этот поповский отпрыск - Сперанский! - презрительно и злобно бросил карты на стол вельможа. - Этот государственный преступник, что ведь надумал?.. - понесло статского генерала. - Придворные чины отменить, а главное, ввести экзамены на чины коллежских асессоров и статских советников… Изменить существующий порядок норовит… - чуть ли уже не кричал он, - и судебное, и финансовое, и административное управление сломать… Да это же государственный переворот, господа! Уже о конституции заговорил… попович! Семинарист! А самое удивительное, судари мои, ему аристократы помогают государя закружить и оболванить… Все эти Кочубеи, Строгановы, Новосильцевы и полячишка Чарторижский… Друзья юности…
        Нет! Не должен русский царь быть либералом! Не должен… И в этом мы ему поможем.
        - В чем - этом? - тоже бросил карты на стол Голицын. - И кто это мы?!
        Взгляды переменить!!! - ответил сановник. - И граф Аракчеев с нами… Вот кто сумеет подхватить из слабых рук Россию и сжать ее в кулаке! - блаженно сощурился вельможа. - А вольности долженствует предоставлять лишь дворянству - становому хребту государства! И это государь должен знать наверняка. Его императорское величество сам того не понимает, какие силы в будущем может разбудить его либерализм… Чует мое сердце, разрушат Россию фарисеи и масоны, непременно разрушат!
        Проводив всех, кроме гусарского полковника, княгиня сидела в своем будуаре на мягком пуфике, гляделась в зеркало и беседовала с Рубановым. Князь Петр, пожелав им покойной ночи, отправился спать, попросив супругу долго не задерживаться. Голицына внимательно, с огромным интересом и любопытством слушала рассказ корнета о поездке в поместье, о матери и Даниле, о его побеге и поимке, о друзьях и наглых кавалергардах… Смеялась над их пари и думала, как бы между делом разузнать, чего так испугался Рубанов во время разговора с гусаром. «Разумеется, каким-то боком это связано с Мари?!» - рассуждала она, при этом весело смеясь над кавалергардами, выбегающими из кладбищенского склепа.
        - О такой занимательной шутке следует непременно рассказать в обществе… Отчего ты мне тотчас всего не поведал? - надула губки княгиня.
        После ухода гостей она переоделась в узкий шелковый халат и теперь ежеминутно запахивала его на груди и одергивала на ногах.
        В свете четырехсвечного шандала Рубанов успевал заметить то небольшую грудь, то холеную белую ногу. Однако посягать на эту женщину он не смел даже в мыслях.
        - Господин корнет, - прикрыла полой халата свои ноги княгиня, но выставила напоказ грудь и не спешила прятать ее, ведь сосков пока же невидно… - чем этот пьяница, жуир и хвастун так расстроил вас? - откинув дипломатию, не подходящую к этому мальчишке, напрямую спросила и замерла, не мигая глядя в отражение своих глаз и в то же время внимательно наблюдая за лицом Рубанова.
        Максим на минуту растерялся, быстро прокручивая в голове, как бы половчее соврать этой любопытной женщине. Княгиня с внутренней усмешкой наблюдала за игрой чувств на его простодушном пока лице и с завистью думала: «Эх, молодость, молодость! Счастливая пора свежих страстей, неопытных поцелуев и несмелых объятий, как все это быстро и безвозвратно проходит!»
        Максим, слыша как княгиня вздыхает и относя это на свой счет, выпалил:
        - Да опять тайные взаимоотношения маменьки и соседа генерала. - Щеки его пошли пятнами от смущения.
        - Вы еще слишком юны, мон шер, и не знаете того, что в обществе все адюльтеры забываются на следующий же день, так как на смену одним идет масса других, а наши женские головки не настолько умны, чтобы все это помнить и держать в памяти, к тому же и самим приходится кое-что скрывать, так что не волнуйся и не переживай, все давно забыто, а может даже, и не всплывало нигде… - Запахнула все-таки халат на груди, заметив, что он практически ничего не прикрывает, при этом ноги ее далеко открылись, да к тому же она грациозно закинула одну на другую, на секунду представ перед юношей совершенно обнаженной до самого пуфика, на котором сидела; но переживающий о своем Максим даже не обратил на нее внимания, чем очень огорчил княгиню.
        - Выбросьте все из головы, - поднялась она, запахнув халат, и направилась в спальную комнату, по пути, однако, будто только что вспомнив, язвительно произнесла, чуть растягивая слова:
        - Ой, умираю… как эта пунцовогубая полковничиха глядела на тебя-а…

        Чины канцелярии лейб-гвардии Конного полка, как всегда, прилежно скрипели перьями.
        «Чего они вечно пишут?» - подумал Максим и тут же увидел улыбающегося Нарышкина.
        - Серж! -вскричал радостно и, раскинув руки, двинулся навстречу другу, обратив внимание на любопытные глазки писарей: «Все ж отвлеклись, чернильные души…»
        - Вайцман к полковнику за назначением направил?.. А Михайлы Андреевича сегодня не будет, я за него! - когда закончились обьятия, произнес Нарышкин. - Ты неплохо смотришься в корнетских погонах,  - похвалил он Рубанова.
        - Серж, без шуток, мне действительно к командиру надо…
        - Говорю же, я за него! - хохотнул Нарышкин и указал на старшего писаря, на этот раз причесанного и с нормальным цветом лица.
        Максим в душе тоже хохотнул, вспомнив, как гонял канцелярских чинов Арсеньев в самый первый его визит.
        - Бумаги с назначением у него… - сел на стул и независимо закинул ногу на ногу Нарышкин, - тебя с Гришкой Оболенским помощниками командиров взводов нашего второго эскадрона назначили, а я от Вайцмана избавился, - перекрестился он и покосился на старшего писаря, - теперь полковой адьютант, - гордо выпятил грудь корнет.
        Расписавшись на каком-то листке с полковой печатью у старшего писаря, Максим сел напротив Нарышкина.
        Писарчуки, удовлетворив любопытство, уткнули носы в бумаги.
        - Да, Рубанов, Вебер штаб-ротмистра получил! Никак в себя от счастья прийти не может… В дворцовый караул готов ходить каждый день, чтобы фрейлины на его эполеты полюбовались… Извини, как отдохнул?
        - Нормально! А ты?
        - Тогда пошли в казарму, по дороге все доскажу, - не ответив на вопрос, потянулся Серж за офицерской треуголкой, - а то Оболенский на дуэль вызовет, ежели узнает, что сразу к нему не повел…

        -Хо!.. Рубанов! Господин корнет! - стиснули Максима огромные лапищи, и он уловил запах перегара, когда княжеские губы ткнули его в щеку. - Тебя, ваше благородие, в третий взвод откомандировали, а я в первом… Поруководим!.. - потер он ладони.
        - Здравия желаю, ваше благородие! - по всем правилам отдал честь Шалфеев, а следом подходили улыбающиеся Кузьмин, Антип, вахмистр и другие конногвардейцы.
        В горле у Максима запершило и отчего-то защипало глаза. «Только этого мне не хватало! - подумал он, пожимая протянутые руки. - Наконец-то я дома!» - блаженно вздохнул Максим.
        И даже подошедший штаб-ротмистр Вебер не испортил настроения. Рубанов от души поздравил его с производством в новый чин.
        - Сегодня в ресторацию закатим! - взял руководство в свои мощные руки Оболенский, когда корнеты остались одни. - Затем можно «гренадера» с «Мойшей» посетить, а завтра в нашу честь дает обед мой пап, так что милости просим! Кстати, уговорил Сержа жить у нас, а ты где остановился? У Голицыных?! - расстроился князь. - А я рассчитывал, что по-прежнему вместе будем…
        И служба пошла отсчитывать дни, будто Максим никуда и не уезжал… Взводным у Рубанова стал высоченный худой поручик с зачесанными на виски черными редкими волосами, с глубокой морщиной на лбу и заботой в глазах. Он резко пожал руку корнету, выслушав рапорт, и представился сам.
        «Дмитрий Гуров, - повторил про себя, чтоб не забыть, Рубанов, - Слава Богу - русский».
        - А отчего, смею спросить, оранжевый приборный цвет? - удивленно указал Максим на воротник поручика.
        - Сообразите мое положение, корнет, уже более недели, как перевелся из Екатеринославского кирасирского, и за делами все забываю поменять приборный цвет… Спасибо, указали!
        «Ежели попадешься Арсеньеву, мигом вспомнишь! - подумал Максим, оглядывая длинную талию, карие глаза и аккуратный нос своего командира. По виду не более двадцати пяти, - определил он, - и звезд с неба не хватает, обычная провинциальная «кислая шерсть», за что такой почет?»
        - Извините, Максим Акимович, у меня к вам просьба…
        «О господи! То "батюшкой", то по отечеству величают, - гордо выпятил грудь Рубанов и нахмурился, чтобы выглядеть посолиднее. Когда же я, наконец, постарею?!»
        - Господин поручик, ради бога! Любую услугу…
        - Вы, я слышал, полтора года в Конногвардейском и во дворец в караулы ходили…
        - Именно так. И не раз.
        - Тогда окажите любезность и возьмите на себя командование послезавтра внутренним караулом в Зимнем, хотя формально старшим пойду я, а вы моим помощником…
        - Отчего же, господин поручик, со всей душой! Ничего страшного в том нет. Мигом все покажу и обучу…
        Побеседовав таким светским образом, довольные друг другом, сослуживцы разошлись по своим делам.

        В один из вечеров, сидя у камина, слушая завывание бури за окном и играя с князем Петром в шахматы, Рубанов завел разговор о своем взводном. Княгиня Катерина, утонув в глубоком кресле, наслаждалась теплом, покоем и тем особым чувством защищенности, которое приходит к женщине, когда дома порядок, в наличии деньги и любящий муж… Она сладко, словно обласканная кошечка, жмурилась и потягивалась своим гибким телом, вслушиваясь в разговор мужчин и изредка вставляя реплику.
        - Поручик, как бишь его… ах да! Гуров - звезд с неба действительно не хватал, пока неожиданно не посватался к богатенькой старой деве… Она, разумеется, долго не ломалась и, не жадничая, вручила поручику руку и средства…
        Княгиня навострила ушки и отложила вышивку.
        - Словом, проявил находчивость и женился на деньгах и положении!.. Правда, супруга несколько постарше, лет так на десяток… и с бельмом… Арсеньев имел честь видеть ее, но зато тестюшка похлопотал на радостях, позолотил кому надо ручку, и вот он, результат - зять в гвардии!
        Слушая мужчин, княгиня то надувала губки, то хмурила лобик, то хихикала.

        С друзьями Максим теперь виделся реже: Голицына произвела его в свои пажи и таскала за собой на обеды и званые вечера. Рубанов уже посетил молчаливого генерала, Василия Михайловича, двух голицынских подруг и готовился к выходу в «большой свет», как говорила княгиня Катерина, - намечался бал у вельможи с лентой.
        - Возможно присутствие государя! - радовалась она и, усадив корнета в карету, помчалась с ним к французу портному.
        Вне строя кирасирские и гусарские офицеры помимо общеармейских сюртуков носили вицмундир, являвшийся парадно-выходной формой. А у кавалергардов и конногвардейцев, по велению императора, имелось два вицмундира. Как раз их-то и пришлось примерять полдня бедному мученику, к тому же перед ними к портному пожаловала чопорная старушка с двумя кавалерийскими сосунками-корнетами.
        «Видно, бабушка и внуки», - решил Максим.
        Мальчишки были на голову ниже Рубанова, худенькие и щуплые и, ко всем прочим недостаткам, служили в драгунах.
        Княгиня с бабушкой с таким жаром принялись обсуждать форму, забыв о своих подопечных, словно ждали этого момента всю жизнь. Щупленьких драгунов, извинившись перед княгиней и Максимом, француз повел примерять панталоны: бальной одеждой в драгунских и уланских полках при строевом мундире были белые панталоны, белые чулки и башмаки с серебряными пряжками.
        - Вам легче! - горячилась княгиня. - Вам вицмундира не положено, а у нас их целых два… - закатывала она глаза, жалея в душе, что не три…
        Наконец дошла очередь и до Максима. Пока он надевал в примерочной комнате чулки и панталоны, княгиня еще терпела, но, когда за дверью послышалось с акцентом: «А потом вицмундирчик-с!» - терпение ее лопнуло, и дикой кобылицей с горящими глазами она ворвалась в примерочную, едва не затоптав посланца далекой Франции, который, лежа на полу, размечал место для пуговиц на панталонах, застегивающихся под коленом.
        Княгиня, приподняв платье, шмякнулась рядом с ним и деятельно включилась в обсуждение длины панталон, при этом вступив в спор с французом. Временами она с такой силой теребила Максима за ногу, что тот едва не терял равновесие.
        Подошла очередь вицмундира. Щеки княгини раскраснелись, и, невежливо оттолкнув француза, она сама накинула на плечи Максима красный вицмундир. Он оказался точно впору. Поспорить здесь было не о чем, что весьма озадачило княгиню. Она окинула взглядом темно-синие воротник и обшлага с золотыми петлицами, отодвинулась на шаг и, кажется, осталась довольна, внимательно проверив, как пришиты петлицы на рукавах и фалдах.
        - Прекрасно! - выдала ремарку.
        Затем подошла очередь второго вицмундира - темно-зеленого. Здесь у княгини нашлись десятки замечаний.
        - Не-ет! У кавалергардов цвета на втором вицмундире продуманы с большим вкусом - черный бархат воротника и серебряные петлицы много импозантнее и более подходят к зеленому цвету, нежели конногвардейские темно-зеленые воротник и обшлага, - затараторила она по-французски.
        - Зато, мадемуазель, взгляните на эти прелестные красные выпушки с золотыми петлицами!. - осмелился перебить ее портной.
        По лицу княгини Максим догадался, что замечательные красные выпушки не принесли покоя и облегчения ее истерзанной душе…
        После француза портного направились к русскому сапожнику за бальными башмаками и еще одной парой ботфортов.
        По дороге Максим размышлял о том, что навряд ли он потянул бы без Голицыных службу в Конногвардейском полку.

        18

        В оставшиеся до бала несколько дней княгиня Катерина самозабвенно взялась обучать корнета танцам.
        - Надевайте, мон шер, красный вицмундир, чулки и башмаки… это должно стать вашей второй кожей.
        В качестве «второй кожи» Максима больше бы устроили ботфорты со шпорами и белые колет и рейтузы. Страдальчески вздохнув, он шел за ширмы переодеваться, а княгиня, посадив за клавикорды гувернантку-француженку, нетерпеливо ждала партнера.
        - Господин корнет! Ежели вы тотчас же не явитесь, то я буду вынуждена пойти помочь вам…
        Тяжко вздыхая, Максим выбирался из-за ширмы, застегивая на ходу вицмундир.
        - Не сутультесь, душа моя, не на лошади скачете… - делала замечание княгиня, забрасывая одну руку на плечо Максима, а другую вкладывая в его ладонь.
        - Я и на лошади не сутулюсь, - ворчал он.
        - Князь Петр, погодите, куда вы? Пройдитесь со мной глиссадом для примера, - по-французски взывала она к мужу, вспомнившему об одной важной встрече и вероломно исчезающему из дома, напоследок жалостливо улыбнувшись Рубанову.
        В результате такого активного обучения, Максим полностью забросил службу, изредка появляясь лишь на дежурствах по полку и во внутреннем карауле во дворце.
        Наконец, наступил исторический день долгожданного бала…
        Максим отдыхал от уроков последнюю ночь перед балом, поэтому пришел домой поздно утром и лег спать. Княгиня, напротив, в ночь перед балом никуда не ездила. Ей было скучно без своей живой игрушки, она устала от безделья и придумывала наказание противному корнету. Спала она плохо и проснулась с головной болью. Едва приведя себя в порядок, велела позвать Рубанова, но ей доложили, что корнет отдыхает…
        За завтраком сидела хмурая и за что-то обругала князя Петра, а после этого пролила на халат чай, обругав старичка лакея. Корнет все не просыпался. «Скорее бы в отставку, что ли, вышел!» - подумала княгиня и отправилась еще раз примерить платье. Тут она с отчаянием поняла, что платье, оказывается, ей не идет… ну совершенно не подходит… делает ее на полгода старше, и ни на какой бал она решительно не поедет. Усевшись в кресло и упав головой на стол, она с наслаждением зарыдала. А корнет все спал!..
        В будуар к жене заглянул князь Петр, с ходу восхитился платьем и и так же с ходу вылетел вон, отряхивая с парчового халата пудру.
        «Метко пудреницу швырнула! - не обиделся, а рассмеялся он. - Действительно, скорее бы корнет просыпался, пока она меня не убила со скуки».
        Максим проснулся лишь после обеда и, позвонив в колокольчик, велел подавать умыться. Затем, накинув халат, направился поздороваться к княгине. Пройдя в будуар, он широко раскрыл рот, зевая, и стал стучать по нему ладонью, выводя заунывное: «а-а-а-а!».
        Дозевать он не успел. Сложенный веер довольно-таки чувствительно ударил его в грудь.
        На секунду распахнулась дверь, и князь Петр с веселой миной и со словами: «А вот и Максим проснулся» хотел пройти к жене, но, увидев, что назревает кровавое побоище, почел за благо скрыться, услышав, как загремел по полу небольшой круглый столик с бронзовой греческой богиней, держащей факел в вытянутой руке. Богиня катилась и дребезжала довольно долго, пока не уткнулась в стену.
        - Идите досыпайте, корнет! - вскричала княгиня, высматривая по комнате, что бы еще такое бросить на пол.
        Но все, на чем останавливался взгляд, не смогло бы как следует загреметь. Еще немного подумав, она бросила толстенную книгу. Но та, не оправдав ее надежд, упала не на паркет, а на ковер и нужного звука не издала. Как нарочно, Максиму захотелось зевать, и он опять широко раскрыл рот.
        - Да вы что, надо мной издеваетесь, что ли, несносный мальчишка! - Ухватилась княгиня за деревянную спинку стула, прикидывая, словно пьяный гусар, как бы половчее метнуть его в зеркало.
        Но Максим опередил ее действия, усевшись на этот самый стул верхом лицом к княгине, обхватил ее за талию, прижавшись головой к животу, и сжался, словно ожидая удара. У княгини от жалости брызнули слезы и, нагнувшись, она поцеловала светлые волосы корнета, в свою очередь, обхватив его голову руками.
        - О-о! - простите меня! Это все мигрень… - Еще раз поцеловала Максима. - Да, как нарочно, и платье неудачное… - Отойдя от него чинно уселась на диван и позвонила в колокольчик, постепенно успокаиваясь. - Князя позовите! - велела прибежавшему слуге.
        Совесть начинала мучить ее.
        - Милый князь! - бросилась на шею вошедшему мужу. - Ежели можете, то простите меня… - нежно и страстно поцеловала его в губы.
        - Княгинюшка! - произнес расчувствовавшийся князь Петр и подарил ей ответный поцелуй.
        Тихонько, на цыпочках, Максим попытался выбраться из будуара, но его остановил строгий окрик:
        - Стойте! Куда вы? А кто оценит мое прекрасное новое платье?..

        В десять вечера большая карета, поставленная на полозья, повезла Рубанова и Голицыных к дому вельможи. Немного не доезжая, остановились и, как показалось княгине, «целую вечность» лакей, стоявший на запятках, с кем-то ругался. Наконец, тронулись дальше. Даже в темноте кареты виден был выдыхаемый на морозе пар. Голицына зябко жалась к плечу мужа. Затем снова остановились, на этот раз слушая переливистый мат своего и чужого кучера. Княгиня неожиданно рассмеялась.
        «Почему матюги приводят ее в хорошее настроение?» - поразился Максим. Затем еще немного проехали толчками - без конца трогаясь и останавливаясь, - и только тогда лакей открыл дверь.
        Первым выпрыгнул Максим и галантно подал руку княгине. Последним вышел князь, и тут же все трое услышали крики и, забыв о холоде, с интересом стали наблюдать, как их кучер за что-то мутузил чужого. Мат стоял выше трехэтажного дворца вельможи…
        Закончив поединок, княжеский кучер с поклоном принял от своего господина целковый «за храбрость», и тогда только Рубанов с четой Голицыных направились к ярко освещенному подъезду, оживленно обсуждая происшедшее. Настроение у княгини стало прекрасным, она весело болтала. «Как все-таки моя жена любит простой народ!» - радовался князь Петр.
        Скинув на руки лакеям верхнюю одежду, по лестнице поднялись наверх и попали в объятия хозяев. Княгиня долго целовалась с супругой вельможи, успев обсудить двух дам и их туалеты, - и то и другое, разумеется, было препротивным и безвкусным! Голицын с Максимом раскланялись и солидно пожали руку хозяину. Княгиня Катерина оторвалась от хозяйки, лишь когда подошла очередная пара гостей.
        - Я к вам непременно подойду, милочка! - пообещала ей супруга вельможи, улыбаясь вновь вошедшим.
        - О-о! Какое на вас чудное платье, - приложился к княгининой ручке выпавший откуда-то из толпы Василий Михайлович.
        Тут же подоспела и его супруга.
        Княгиня Катерина в секунду определила, как прекрасно смотрятся ее мужчины в сравнении с полковником.
        «Все-таки я научила корнета элегантно носить вицмундир! - полюбовалась она на Рубанова. - Да и князь Петр у меня молодцом! - Быстро окинула взглядом невысокую стройную фигуру мужа в зеленом гусарском вицмундире. - Ну почему у гусаров к вицмундиру ввели не белые панталоны и башмаки, как у всей нормальной конницы, а эти ужасные зеленые чакчиры[13 - Рейтузы. Штаны.] и сапоги-ботики?! - чуть было не расстроилась она. - И после всего перечисленного не хочет из гусаров переводиться…» - не успела додумать злободневную мысль, как на нее накинулись две подруги графини и, подхватив под руки, чуть не насильно куда-то увели.
        Князь Петр сразу воспрял духом.
        - Вы подождите княгиню, а я через минуточку подойду, - нежно улыбнулся Рубанову, и до конца бала Максим его больше не видел.
        Прислонившись к стене, он стал разглядывать гостей, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать зевать.
        За время дежурства во дворце Рубанов привык к избранной публике и не смущался ею, но до него пока еще не дошло, что сегодня он не наблюдатель, а участник сего красочного и яркого зрелища. При виде генерала в ленте и орденах он чуть было не вытянулся во фрунт, но вовремя спохватился, покраснел и затесался в толпу. «Господи! А ежели придется танцевать?» - вдруг ужаснулся он, наконец-то начиная понимать, что нынче является участником и приглашенным гостем, а не разводящим или даже начальником караула… «В такой массе народа княгиня меня не сразу отыщет», - не успел порадоваться он, как толпа перед ним растаяла, бросившись посмотреть и поприветствовать какого-то важного гостя - им оказался военный министр Алексей Андреевич Аракчеев, и Максим остался стоять в одиночестве. Мимо него скорым шагом, почти бегом, пронеслись две юные дамы, оставив после себя волну духов, пудры и еще чего-то такого остро-женского, что у Максима перехватило дыхание и щеки пошли пятнами. Поглядев вслед дамам, он еще пуще покраснел, так как увидел, что одна из них повернулась, глянула на него и что-то сказала подруге, после чего
обе рассмеялись. «Надо мной, наверное!» - сжался он в углу. Рубанов еще не мог правильно оценить себя, казался себе неловким и угловатым, не умеющим сообразить, что сказать и куда деть руки… «Нет ни палаша, ни узды, за которую можно было бы ухватиться…» - Убрал он ненужные ладони за спину и опять привалился к стене, вздрогнув от неожиданности, когда кто-то дотронулся до его плеча.
        - Не беспокойтесь за стены, они здесь крепкие, подпирать ни к чему, к тому же это не рекомендуется этикетом, - услышал голос княгини, полный язвительных интонаций, - а пойдемте-ка я вас представлю одной даме! - Куда-то потащила его, спросив без интереса про князя Петра.
        Дама, к которой подвели корнета, оказалась теткой вельможи с лентой, и по виду ей было лет сто - не меньше. Она важно и недвижимо сидела в кресле, не опираясь на спинку, и разглядывала подходящих в лорнет, а затем долго чмокала губами, подыскивая нужное слово.
        «У-у-у! Вот бы кого в склеп к кавалергардам запустить!.. Тотчас бы в отставку ушли по состоянию здоровья», - подумал Максим и, сдерживая брезгливость, наклонился к сморщенной руке, клюнул ее носом, уловив запах тлена, - и один из всех удостоился ответного клевка в лоб.
        - Бабушке ты очень понравился! - шепнула ему княгиня, отводя в сторону.
        В этот миг рядом, с хоров, грянула музыка, и Максим не расслышал, что еще сказала княгиня. Центр залы очистился, все расступились к стенам.
        - Так где же князь Петр?! - опять вспомнила она, на минуту пожалев, что его нет рядом. «Как было бы здорово стать второй парой!»  - размечталась Голицина и окинула взглядом Максима, прикидывая, хорошо ли он усвоил ее уроки.
        В этот момент на середину свободного пространства, согласно бальному этикету, вышли хозяин с хозяйкой и стали озираться по сторонам в ожидании поддержки от других пар. Заиграли полонез, и княгиня потащила Максима в центр залы. Ноги у него стали мягче ваты: «Ну почему сразу я? Как было бы здорово очутиться сейчас в гуще боя с палашом в руках!» - размечтался Рубанов, с трудом, как ему казалось, переставляя ноги.
        Со стороны же шаг его выглядел упругим, легким и пружинистым, фигура в красном вицмундире - стройной и ловкой, а побледневшее от напряжения лицо с ярко выделившейся из-за этого темной родинкой на щеке, чуть растрепавшиеся белокурые волосы и рассеянный, ни на кого в отдельности не смотрящий взгляд у многих дам вызвали вздох вожделения…
        Крепко держа Максима за руку, княгиня встала за ведущей парой. Он замер в какой-то прострации и ничего не ощущал, кроме дыхания и руки партнерши. Только это дыхание и связывало его еще с жизнью. Он не слышал ни музыки, ни смеха, ни разговоров - только рука и дыхание…
        И вдруг стало еще тише. «Уже невозможно тише!..» - подумал он и пошел ничего не видя за княгиней, часто дыша грудью и неосознанно улыбаясь. Первое, что он ощутил, вернувшись в реальный мир, - это подрагивающие ноги, затем различил гул голосов и услышал музыку, потом почувствовал поцелуй на щеке и нежный шепот: «Ах какой вы, право, душка!» - Уловил духи, пудру и легкий запах пряного женского пота. Голова постепенно очистилась, и он стал понимать - где он, кто он и что только сейчас совершил!..
        Княгиня просто цвела от счастья. «Фурор! Настоящий фурор… Видела я, с какой завистью на меня смотрели многие дамы!»
        - Господин корнет! - обратилась она к приходящему в себя Рубанову. - Доставьте мне радость, пригласите дочку моей подруги, - указала глазами, кого именно.
        - Да вы что, ваше сиятельство! Совсем, что ли, с ума сошли!.. - попробовал он поднять бунт. - Да это же натуральная старуха! Ей лет восемнадцать, полагаю!..
        «Хотела бы я стать такой старухой…» - мечтательно вздохнула княгиня и капризно наморщила носик.
        - Ну, ради меня!.. Ну, пожалуйста… вот мазурку заиграли, а в следующий раз пригласишь, кого захочешь! - уже приказным тоном добавила она.
        - Ну хорошо, мадам! - согласился Рубанов. - Где там ваша протеже?
        Вблизи «протеже» оказалась очень даже ничего, и танцевала она легко и грациозно. Ее открытые до самых плеч руки были нежны и пластичны.
        Затем Максим станцевал с ее матерью - графиней Страйковской. Эта дама с таким тщанием ухаживала за своим лицом, что ей не давали более тридцати, хотя было тридцать пять; а самый приятный комплимент для нее, от которого она задыхалась от удовольствия, - это если дочь называли кузиной, желательно, конечно, старшей…
        Обе дамы остались без ума от корнета.
        Через пару часов, когда обнаглевший и зарвавшийся Рубанов медленным шагом дефелировал по залу, высматривая очередную партнершу, он неожиданно услышал, как вельможа жаловался Аракчееву:
        - Государь на бал так и не приехал, вероятно, с Михаилом Михайловичем Сперанским что-то важное для государства решают! - иронично хмыкнув, произнес он, неожиданно расстроив Аракчеева. Через четверть часа тот решительно откланялся и уехал.
        Домой все трое ехали молча и в возвышенном настроении. Отчего возвысилось настроение у князя Петра, Максим мог лишь догадываться. Он не ощущал холода, а ноги его в высоких ботфортах, надетых после бала, выбивали такты вальса. Шинель он не застегнул и так и ехал до самого дома, перебирая в уме, кого бы еще из дам можно было пригласить. «Обидно то, что самые красивые - все старше меня, а с этой плоской мелочью, своими ровесницами, и танцевать-то противно… Ну ничего, через два месяца мне грянет семнадцать!»

        После бала тайные надежды Рубанова не оправдались, так как княгиня не оставила его в покое, а начала обучать «хорошим манерам».
        - Мадам, пощадите, у меня же насморк! - но этот вопль души был для княгини бесшумнее гласа вопиющего в пустыне, а может, она поняла его как намек…
        Поднявшись из кресла, она будто случайно обронила платок…
        - Ежели дама встала, то и кавалеру должно встать!..
        Нехотя Максим поднялся с дивана.
        - …А ежели дама обронила платок, кавалер должен, грациозно склонившись, поднять его и протянуть даме с какими-нибудь приличиствующими случаю приятными словами… Наградой за это может стать лобызание дамской ручки! Учитесь, мон шер, - опять обронила платок… И так раз десять кряду!
        В последний раз она не успела принять его от корнета, понадобилось срочно выйти в столовую к шеф-повару - видимо, в ее головку неожиданно пришла какая-то гастрономическая идея, и Максим со страшным удовольствием обильно высморкался в эту ненавистную тряпицу с княжеской монограммой, сунув ее затем в карман.
        Через день Рубанов начал гулко кашлять, а еще через день окончательно свалился с сильной простудой. Но отдыхал и блаженствовал в одиночестве лишь до вечера. Перед сном явилась княгиня Катерина со свертком в руке и дежурной улыбкой на лице.
        - Мон шер! - произнесла она, распуская сверток. - Вам непременно следует надеть эту чудную ночную рубаху.
        - А ночной колпак или дамский чепчик вы не принесли?..
        - Ваши шутки в данном случае неуместны, а в этой рубахе вам будет очень покойно и удобно.
        - Во-первых, в вашем доме топят жарко, и я привык спать нагишом, - сопротивлялся Максим.
        - Я никогда не размышляла над тем, как вы спите, моя душа, - произнесла княгиня и свободной от рубашки рукой сбросила одеяло на пол.
        Рубанов действительно лежал голым и под взглядом княгини начал извиваться ужом, стараясь прикрыться.
        - А была бы на вас рубаха, то вы бы быстро закрылись! - начала напяливать на него ночную сорочку.
        Максим сам натянул рубаху и затравленно взглянул на мучительницу. На миг ему показалось, будто Голицына пожалела, что он уже не голый.
        - А что, «во-вторых»? - неожиданно спросила она.
        - В каких, «вторых»? Ах да-а! Вдруг ночью приспичит, так ведь подол не найду, - развеселил свою госпожу.
        - Это еще не все! - отсмеявшись, произнесла та. - Доктор прописал вам лекарства…
        - Какой доктор? Какие лекарства? Велите подать водки с царьградским стручком, и все как рукой снимет! - раскашлялся он.
        - Фу, какой вы! Вам прогреться следует… Пойду скажу Мавруше насчет грелки.
        - Фу, какая вы! - передразнил княгиню. - Распорядитесь лучше, чтобы грелкой была сама Мавруша.
        Голицына расцвела:
        - Гадкий мальчишка! В присутствии дамы говорите такие пошлости… Кстати, благодаря насморку у вас прекрасный французский прононс, не желаете ли усовершенствовать произношение? Шучу, шучу! - успокоила собравшегося стреляться больного. - Что бы вам такое дать понюхать? - задумалась она, сморщив лобик. - Следует у лекаря проконсультироваться.
        - Есть хорошее средство! - облизал Максим пересохшие губы.
        - Мавруша?! - улыбнулась княгиня.
        - Ага! Только погоняйте ее хорошенько по этажам и пошлите ко мне понюхать, насморк как рукой снимет…
        - Нахал! - от души развеселилась женщина.
        «Как удивительно она любит скабрезности!» - не впервой поразился Максим.
        Через два дня навестить болящего зашли друзья-корнеты. Нарышкин был сама любезность и даже поцеловал Голицыной ручку, однако Оболенский более пришелся ей по душе, случайно ляпнув какую-то мерзость.
        «Они стоят друг друга!» - отметил про себя Рубанов.
        Корнет постепенно учился разбираться в людях…

        19

        Перед самым Рождеством, когда голова его пылала от жара, получил письмо из Рубановки. Долго всматривался в расплывающиеся в глазах каракули, с трудом улавливая смысл. Изот сообщал ему, что все хорошо - навоза к весне скопится достаточно. «Скоро вышлю пятьсот рублей, - писал он. - Все живы-здоровы, чего жалают Вам и Кешка, и Лукерья, и Агафон… - начал терпеливо перечислять всю Рубановку. И в конце приписал: - А барыня Ольга Николаевна ушла в монастырь, куда-то в Подмосковье, но об этом она напишет вашему благородию сама».
        «Какой монастырь? Причем здесь монастырь?!» - ничего не понял Максим и снова перечитал письмо, опустив приветы и пожелания… Голова гудела, словно монастырский колокол, боль в висках пульсировала и стучала, будто кто-то живой сидел там и взламывал череп, чтоб выбраться наружу. «Ушла в монастырь! Ушла в монастырь! Ушла в монастырь!..» - что-то черное ворочалось в мозгу, мешая ему спать и выздоравливать.
        Болел он тяжело и долго.
        Без его участия отшумело Рождество и веселые Святки, и лишь на Крещение Максим почувствовал себя несколько лучше. В комнате было жарко натоплено, и он, накинув халат, подошел к окну. Небольшой сквознячок сквозь не плотно проконопаченную раму приятно охлаждал лицо. Максим прижался лбом к замерзшему стеклу, с наслаждением впитывая кожей прохладу. Продышав пятно величиной с ладонь, стал смотреть на улицу: на торопящихся по делам обывателей, на сани, летящие куда-то в неизвестность, и на веселых мальчишек, стремящихся прицепиться к задку саней и прокатиться. «Ушла в монастырь… - уже спокойно вспомнил про письмо, - следует непременно узнать, в какой именно, и навестить», - подумал он, оборачиваясь на скрип двери.
        - Слава Богу!.. Господину корнету лучше, - услышал Рубанов и увидел довольную улыбку княгини Катерины. Как вы всех перепугали, несносный мальчишка, - чмокнула его в щеку. - Сейчас же в постель, а Марфуша принесет чаю с малиной, - распорядилась она. - Если бы вы знали, как я скучала, то ни в жизнь бы не заболели…
        Молодость брала свое, и Рубанов быстро пошел на поправку, катаясь с княгиней на санях и даже делая светские визиты.
        В ночь на Крещение Голицыны и Рубанов отстояли службу в церкви, а по окончании княгине пришла в голову мысль посетить графинь Страйковских. Князю Петру хотелось спать, и он уговаривал ехать домой, хотя прекрасно знал, что переубедить супругу не удастся.
        - А как их зовут? А то что-то в голове после болезни все перемешалось, - поинтересовался у княгини Рубанов, трясясь в знакомой уже карете.
        - Дочка - Ангелина, а ее маман - Катрин, - опередил жену князь Петр.
        - Не перепутай! - предупредила Голицына.
        - И не забудь какой-либо комплимент насчет юного возраста маменьки, - съехидничал недовольный визитом князь.
        - Ва-а-ше сиятельство?! - укоризненно глянула на супруга княгиня Катерина и потеплее укутала шубой корнета.
        Разумеется, то ли нарочно, то ли случайно, Максим все перепутал. Облобызав ручку маменьке, он спросил:
        - А где ваша маман, мадемуазель Ангелина?
        Княгиня ужаснулась, а графиня, напротив, просто расцвела… «Вот это обрадовал, так обрадовал!» - У нее даже голова закружилась от удовольствия.
        «Мощный комплимент!» - уважительно и с оттенком зависти оценил князь Петр.
        - Ой, простите, сударыня, сразу не разглядел… - будто только сейчас заметив оплошность, произнес Максим, но Голицына, разобравшись в ситуации, на всякий случай, будто в шутку, закрыла ему рот, чтобы не испортил громадный эффект.
        Домой вернулись лишь поздним утром, оставив старшую Страйковскую в весьма приподнятом настроении. Вечером нанесли визит царскому другу и любимцу, дяде князя Петра - Александру Николаевичу Голицыну.
        - Наконец-то, наконец-то появился, господин полковник, - подставляя щеку для поцелуя племяннику, произнес этот малого роста вельможа с уже начинавшей лысеть головой.
        Лицо его в ранних морщинах довольно улыбалось. Он галантно раскланялся с княгиней и пожал руку Максиму. Отведя князя Петра в сторону, тут же начал жаловаться на Аракчеева. Александр Николаевич ненавидел Аракчеева до такой степени, что даже не раскланивался с ним в присутствии государя.
        - Ваше сиятельство! - обратился к дяде князь Петр, терпеливо выслушав поток жалоб. - Недавно встречался с Марьей Антоновной, и она очень просила вас быть у нее, очень просила! - дотронулся он до маленькой холеной руки князя.
        - Увидишь, скажи, что непременно буду! Что же она сама-то ко мне не пожалует? «Видимо, снова с государем поссорилась!» - подумал он. В любовных ссорах императора Александра с Нарышкиной Голицын являлся всегдашним и постоянным их примирителем. В данном вопросе Аракчееву было далеко до своего конкурента на царское сердце.
        В свете очень завидовали этой добровольной обязанности князя, а граф Аракчеев, разумеется от зависти, бранил его «старым сводником». Александр Николаевич знал это от доброжелателей и особенно обижался на «старого».
        Чуть погодя в их разговор, не выдержав, включилась и княгиня.
        Максим, словно губка воду, впитывал в себя светские сплетни.

        В конце января Голицына протянула Рубанову письмо от Ольги Николаевны.
        - Что же вы не интересуетесь, господин корнет, Ромашовыми? Разлюбили уже Машеньку? Какие вы, мужчины, все-таки непостоянные… - оставила она его одного.
        «Что хотела сказать княгиня?» -думал Максим, читая письмо. На этот раз он уже не был так потрясен, узнав, что мать стала послушницей в женском монастыре. «Я очень и очень виновата… - читал он, а думал о том, что же не досказала княгиня, - буду замаливать свои грехи…» - бегали по строчкам его глаза, а мысли были о другом. Наконец, не выдержав, сложил письмо и направился к княгине.
        - Ваше сиятельство, извольте до конца изъясниться. - Встал он в воинственную позу.
        - О непостоянстве?.. - расчесывая волосы, глядела на него через зеркало Голицына. Глаза ее смеялись.
        - Черт-дьявол! - вскипел Максим. - Разумеется, о Мари.
        - Так бы и сказали! - миролюбиво произнесла она. - Вы не спрашивали, я и не говорила… Еще перед Рождеством генерала направили в Малороссию за новым назначением - принимать дивизию. Дочь он забрал с собой.

        Постепенно жизнь начинала нестись по накатанной колее, и Максим даже появился на службе.
        - Ха-а! Рубанов. Сколько лет сколько зим… Скоро забудем, как ты выглядишь, - колотил по его спине Григорий Оболенский и радостно улыбался. - Слава Богу - выздоровел! Говорю же вам, самое лучшее лекарство - это трактир… Смотрите, какой я здоровый! Потому что регулярно занимаюсь самолечением…
        Казарма дрожала от княжеского баса.
        - Пойдемте куда-нибудь сядем, - предложил Нарышкин.
        -В «Гренадера» ежели… - поддержал Оболенский, усаживаясь на свои бывшие нары. - Наконец-то втроем собрались! - гремел он. - Говорю тебе, Рубанов, переходи жить ко мне… Хотя вон Нарышкин с сеструхой больше времени проводит, нежели со мной, - обидчивым голосом произнес он. - Домашние спектакли ставят… - язвил князь. - Меня как-то пастушком назначили… Га-га-га! - видно, вспомнил он что-то приятное. - А там еще нимфы были и сатир!
        - Сатира играл пожилой господин, майор в отставке Ильин, - перебил князя Нарышкин.
        По виду его Максим понял, что он не поддерживает шутки князя и к домашнему театру относится серьезно.
        - Старичок был безобидный и с удовольствием играл пиесу. К тому же больной… - укоризненно глянул на князя Нарышкин.
        - Ага, больной! - опять встрял в разговор князь. - Замучил меня и нимф разговорами о своем почечуе.[14 - Геморрой.] Сатир - тоже мне!
        - А почему «был»? Скончался, что ли, на нимфе? - поинтересовался Максим.
        - Ха-ха-ха! - радостным смехом отметил его шутку князь. - Да нет, я поджег его козлиную шкуру! Вот это сатир метался… и о почечуе забыл! - веселился Оболенский.
        - Зато теперь дедушка ни в какую не соглашается играть сию роль, - горестно произнес Нарышкин, и вдруг глаза его загорелись творческим огнем.
        - А вы, Рубанов?! Вы же превосходный сатир!
        - Не слушай его, - обнял за плечи Максима князь, - моя кузина совсем графа Сержа запутала в своих тенетах, как впрочем вас, Рубанов, княгиня Катерина.
        Мы с Нарышкиным густо покраснели.
        - Ведь чего они читают? - не мог успокоиться князь. - Я как-то подсмотрел - толстенную книгу под названием «Дамской врачъ».
        Нарышкин покраснел еще сильнее.
        - Я не поленился раскрыть эту книженцию и тут же наткнулся на главу «О способах предохранить линяние волосов». Это же надо!
        Нарышкин что-то слабо попытался возразить, а Максим пригладил свою прическу, с трудом удерживаясь от смеха.
        - А Серж впридачу закладкой отметил страницы, в которых можно прочесть «о благоприятных минутах исполнить должность брака…». Ха! Да для этого каждая минута благоприятна!.. А сеструха отметила главу «Как сделать старое лицо наподобие двадцатилетнего», а самой только еще пятнадцать будет. Во чудя-а-т! Да лучше несвежую водку у Мойши пить, чем такую дребедень читать…
        - Почему несвежую? - удивился Максим.
        - Да блюю после четырех бутылок! - заржал Оболенский.
        - Князь, - вступил в разговор гордо поднявшийся с нар Нарышкин, - ежели не перестанете таким тоном отзываться о наших занятиях, то я буду вынужден предложить вам сатисфакцию[15 - Дуэль.]. - Театрально выставил грудь и отставил ногу назад корнет.
        - Сатир-р-факцию! - передразнил с ухмылкой князь. - Во-о! - показал свой кулачище. - Сразу волосы слиняют… - оглядел присутствующих, - и никакой «Дамской врачъ» не поможет, - ласково улыбнулся друзьям.
        - Кстати, пока не забыл, - спохватился Максим, подумав, что разговоры после разлуки можно вести бесконечно, - сообщаю заранее… У меня, как вы помните, девятнадцатого февраля - день рождения… Намечается бал в доме Голицыных… Окажите любезность… Осветите своим присутствием, - дурачась, забормотал он.
        - Тьфу, артисты! Пьянка, что ли, ожидается? Так и скажи… - обрадовался Оболенский.
        - И кузину, и родных пригласите, - успел произнести Максим перед тем, как князь потащил их к «Мойше».
        В трактире после ерша из шампани с водочкой Нарышкин принялся обличать пьянство и превозносить искусство.
        - Господа! - обращался он к друзьям. - Какое это счастье - прислониться к высокому!..
        - А еще к мягкому и теплому! - заинтересованно подтвердил Оболенский.
        К искусству, князь Григорий, к искусству! - опрокинул в себя вторую рюмку Нарышкин.
        - К нимфам, что ль? Со всей душой! - не отказывался князь, в свою очередь с удовольствием хлебнув напитка. - Но я не считаю актеришек этих и их болтовню со сцены - высоким искусством. По-твоему, сударь, получается, что ежели крепостная девка хорошо роль вызубрила да оттарабанила с подмостков, так она уже аристократка духа? Образованна и умна?.. А по мне - как была дурой, так дурой и осталась, только не простой, а избалованной… Да я культурнее ее буду. Ей-богу!..
        - Господин корнет, что вы несете? - злился Нарышкин. - Даже наши друзья, незабвенные кавалергарды, и то думают о возвышенном - по подписке распространяют среди молодых гвардейских офицеров билеты на итальянскую оперу…
        - Что за вздор?! - поперхнулся князь. - Неужели, и они сбрендили?.. Не верю!
        - Не верите?.. Да я у них целую дюжину билетов купил на лучшие места. И в партер на первом ряду, и в ложу. Кроме вас, милый князь, все с восторгом относятся к искусству.
        Оболенский сделал недоверчивое лицо и принялся разглядывать билеты.
        - А вам, Рубанов, настоятельно рекомендую посетить оперу. Не берите пример с Григория, - протянул Максиму три билета в ложу.

        В первых числах февраля Рубанов с княгиней Катериной отправились в театр. У князя Петра нашлась масса важных дел, и он от посещения оперы отговорился. Максим впервые попал в театр и с интересом осматривался. Оделся он не в вицмундир, а в любимую белую форму, поэтому чувствовал себя весьма уютно. Откуда-то снизу раздались звуки музыки - оркестр налаживал инструменты, и он, наклонившись из ложи вниз, принялся разглядывать партер. Все первые ряды занимала гвардейская молодежь и, что поразило корнета, - в основном без дам. Далее за ними сидели чиновники и провинциальные офицеры, попавшие по каким-то своим делам в столицу. Здесь дам было уже поболе.
        - Странное сегодня общество… - Разочарованно отняла от глаз лорнет княгиня Катерина, - из высшего света - единицы. Я собственно посещала спектакль, пока вы болели, душа моя, но тогда было совсем иное дело… - Опять подняла лорнет к глазам и принялась рассматривать ложи напротив. Все же кого-то высмотрела, так как подняла руку и помахала, радостно улыбаясь.
        Максим, наконец, увидел, как чинно, друг за другом, вошли и сели с краю в первом ряду Нарышкин и Оболенский с сестрой и теткой. Оркестр, словно только их и ждал, с облегчением заиграл увертюру.
        Занавесь пока не поднималась. Князь Григорий, зевнув, протянул руку и поковырял рампу. С другой стороны первого ряда сидели трое кавалергардских корнетов и увлеченно что-то обсуждали. В руках у Волынского Максим с удивлением обнаружил небольшую подзорную трубу. Наконец занавесь поднялась, и все обратили взгляды на сцену. В глубине ее Максим различил колышущиеся от сквозняка стены замка из черного полотна и рядом с ними бугор из картона и фанерный крест. «Видать, могила!» - отметил для себя. Перед могилой стоял на коленях какой-то толстый субъект. Затем он нагнулся, наставив на ложу, где сидел Максим, жирный зад, обтянутый панталонами, - княгиня при этом с интересом навела лорнет; потом с трудом поднялся с колен, покраснев от натуги, и, широко раззявив рот, запел. В партере раздались громкие хлопки в ладоши. «Так и есть… Оболенский! - хмыкнул про себя Максим. - Великий ценитель искусства…» Толстый субъект несколько раз подпрыгнул, тряся ягодицами и подняв руки к потолку. Тут же откуда-то сверху на голову ему по веревке спустился тощий высокий мужчина в черном костюме в обтяжку и с длинным
веревочным хвостом. При этом толстый субъект сумел проворно уклониться от трагического соприкосновения и что-то опять запел, к нему тут же присоединился прилетевший, поправляя шпагу и черную шляпу. «Вообще-то черному полагалось из-под земли вылезти», - нашел ошибку Рубанов. Между тем, скривившись, толстый рухнул на колени и стал кланяться дьяволу, что-то выклянчивая у него. Нечистый гордо выпятил впалую грудь и подошел к краю сцены, затем, чего-то запев, резко развернулся, и хвост его, сделав оборот, свесился с рампы и тут же был придавлен к ней ботфортом князя Оболенского. Нечисть, сделав грозное лицо, шагнула было к толстому, но почувствовала, что штаны на тощих ляжках оттопыриваются. Потоптавшись на месте, дьявол с испугом подергал хвост руками, и, если бы не сердобольный Нарышкин, он его в этом акте мог и не освободить, даже если бы переметнулся к Богу.
        В партере дьявольский конфуз заметили не все, но в ложах раздался смех. Из-за могильного картона неуверенно выглянула женская голова, и толстый махнул ей рукой - вставай, мол, душу по случаю загнал… Женщина обрадовалась и стала прыгать по сцене и петь.
        Рубанов заметил, как Волынский поднял подзорную трубу и тут же опустил ее. «Ослепли, что ли, на первом ряду и с окулярами…» - задумался Максим. На этом первый акт закончился, и трое кавалергардов помчались за кулисы. Нарышкин обернулся к ложам и стал выискивать Рубанова, лицо его что-то не было одухотворено искусством. Оболенский в это время о чем-то заспорил с кузиной, а старая тетка крепко спала. Мирские страсти уже не волновали ее, главное - Софьюшка находится под присмотром.
        Княгиня Катерина во время антракта направилась поприветствовать какую-то даму, а Максим поленился выходить и со скукой таращился то на сцену, то в партер. «У Мойши интереснее посидели бы, - сделал он вывод, - но может, вся «соль» еще впереди?..»
        Во втором акте на сцене, кроме трех предыдущих лиц, появилось много девиц в коротких юбочках. Они стали бегать, треща половицами, и петь, потом построились в ряд, затем из ряда выбежали две и запрыгали, высоко вздергивая ногами и смеясь. Кавалергардские корнеты рвали друг у друга подзорную трубу и радостно причмокивали. Нечистый удивленно выкатил глаза и попятился от двух веселых девиц к краю сцены, но остановился, вовремя вспомнив про Оболенского. Толстый снова рухнул на колени, только лицом не к дьяволу, а к девицам. Вызволенная им с того света невеста стояла с таким видом, словно раздумывала - не уйти ли ей обратно в могилу… Две девицы, кончив прыгать и махать ногами, убежали за спины своих подруг… Гвардейские офицеры бурно зааплодировали, а княгиня Катерина удивленно глядела на них, отложив лорнет. «Явная мура!» - зевнул Максим, стыдливо закрыв рот ладонью.
        В третьем акте намалеванные на полотне деревья изображали лес. По доскам сцены, взявшись за руки, медленно шествовал толстозадый пожилой жених со своей невестой. Вид у них был такой, будто весь антракт они дрались. Дьявола на этот раз поблизости не наблюдалось. «Видимо, хвост подшивает», - подумал Максим. Под звуки музыки из-за полотна, изображавшего лес, весело вымахнули две давешних веселых девицы и снова принялись взбрыкивать ногами, звонко вереща при этом. Жених, увидев их, опять было собрался рухнуть на колени, но невеста удержала нареченного, пнув его коленом, как показалось Максиму, по толстой заднице. В первых рядах партера раздались бурные овации, и гвардейская молодежь вырывала друг у друга подзорные трубы. Самыми спокойными в этом вопросе были офицеры гвардейского флотского экипажа, потому как у них на каждого приходилось по мощной морской трубе. «Что-то тут не так!» - подумал Максим, глядя, как выбежавший на сцену дьявол, обхватив за талию девиц, утащил их за кулисы…
        Все он понял лишь на следующий день, когда расстроенный Оболенский разъяснил ситуацию:
        - Я теперь тоже искусство полюблю! - вещал князь. - Вот так кавалергарды! Ишь чего учудили, а я и не знал…
        - Да в чем дело-то? - перебил его Максим. - Чем тебя кавалергарды потрясли.
        - Как чем, господин корнет?.. У девиц под юбками, оказывается, ничего не было… За это им хорошие денежки гвардейцы собрали! Теперь этих бестий ищут… а они с утра труппу покинули. Полагаю, к кому-нибудь из кавалергардов в имение уехали, - с завистью произнес он. - А все вы с графом виноваты! - горестно взвыл князь. - Закружились со своими дамами…
        Когда Рубанов рассказал княгине Катерине, в чем заключалась «соль» вчерашней оперы, она весь вечер не могла успокоиться от восторга.
        - Жалеете наверное, что в партер билеты не взяли? - допытывалась она.
        - Да нет! Чего там жалеть? - ответил Максим, но кислый вид выдавал его.
        В середине февраля вечером, когда Рубанов ехал на извозчике домой, одновременно пытаясь зарыться в бобровый воротник шинели и в то же время глядеть по сторонам, он вдруг заметил на Невском под тускло освещенным окном второго этажа знакомцев кавалергардов. Чуть в стороне от них стояли сани. Задрав головы, кавалергарды пялились на тусклое окно и что-то эмоционально обсуждали.
        - Здравия желаю, господа корнеты! - ткнув извозчика, чтоб остановился, поприветствовал он на миг растерявшихся гвардейцев и вылез из саней.
        «Неплохо смотрятся, черти!» - оценил трех друзей Рубанов и протянул им руку в перчатке.
        - Лопни мои глаза, ежели это не Рубанов, - пошутил Шувалов, в свою очередь протягивая ему руку.
        - Рад приветствовать вас, господин корнет, - расшаркался Волынский, и, ловко щелкнув шпорами, молча пожал руку медведеподобный Строганов.
        «Пожалуй, он скоро здоровее Гришки Оболенского станет», - подумал Максим.
        - Кого-то ждете?
        - Нет, нет, нет! - дружно отказались кавалергарды, косясь на окно.
        «Врут, мошенники…» - Ну что ж, не стану вам мешать мерзнуть, господа, а разговоры приятнее вести в помещении, посему милости прошу девятнадцатого на бал в честь моего дня рождения! - пригласил их и назвал адрес Голицыных.
        День рождения начался для Рубанова как обыкновенный рядовой день - лишь не надо было идти на службу. Поздравлений от императора не последовало, и звезду на молодецкую грудь корнета вешать никто не собирался. Однако после обеда князь Петр поздравил Максима и преподнес тысячу рублей - вот это да-а!!! А княгиня Катерина долго целовала именинника, прижимаясь к нему маленькой упругой грудью, и подарила еще один красный вицмундир.
        - Извольте нынче на бал надеть непременно его, мон шер, - строгим голосом дала она рекомендацию.
        На этот раз Рубанов являлся центральной фигурой и самостоятельно встречал гостей. Внимательно выслушав дребезжание старого лакея, широко улыбаясь, раскланивался с очередным гостем.
        Кавалергардские корнеты явились одними из последних, сразу вслед за вельможей. Сняв шинели внизу, они энергично поднимались по лестнице, на ходу оправляя свои красные, как и у конногвардейцев, вицмундиры. Неожиданно для себя Максим с интересом сравнил их черные с серебряными петлицами воротник и обшлага со своими темно-синими с золотыми петлицами. Конногвардейские ему понравились больше. «Тьфу ты! - подумал он. - От княгини Катерины заразился, наверное…» К огромнейшему огорчению Оболенского, присутствующая гвардейская молодежь воспринимала кавалергардских корнетов после истории с оперой как национальных героев? Да плюс ко всему в день, когда их встретил Рубанов, они помогли Волынскому похитить юную белошвейку. Подставив лестницу, умыкнули ее из окна второго этажа и теперь пожинали лавры восхищения. Максим даже заподозрил, что им важнее восторг и известность в кругу гвардейцев, нежели сама бедная белошвейка.
        Мрачный Оболенский, завистливо стиснув зубы и нахмурившись, сидел на диване в гостиной, когда Рубанов подвел к нему графиню Страйковскую с дочерью и познакомил их. Часть морщин на челе князя разгладилась, и через полчаса он вовсю танцевал мазурку со Страйковской-дочерью. «Как бы князя на котильон в стиле а-ля Оболенский не потянуло…» - волновался Рубанов, но вечер прошел спокойно, весело и со вкусом. Оболенский покинул общество почти трезвым и с какой-то идеей в хмурых глазах. Максим переглянулся с Нарышкиным: чего-то задумал князенька. Не дает ему покоя кавалергардская слава.
        Поздно ночью после бала, когда князь Петр отправился спать, княгиня Катерина, сидя перед зеркалом в уютном своем будуаре, обсуждала с Максимом прошедший вечер и гостей.
        - А один из кавалергардских корнетов очень даже ничего… - Снимала она льняным платочком пудру и румяна с лица. - Ну тот, черноволосый, с красивой улыбкой…
        - Волынский, что ли? Баба длинноволосая! - неожиданно приревновал Максим.
        - Баба не баба, - повернулась к нему княгиня, причем халат разломился надвое у нее в ногах, высоко открыв их, - …а большинство дам без промедления готовы были отдаться ему!
        - Ва-а-а-ше сиятельство… - укоризненно произнес Рубанов. - А сами-то вы как? - через минуту, покраснев, поинтересовался он.
        - Хладнокровно! У меня другие планы… - снова повернулась она к зеркалу, натянув халат на своих аккуратных ягодицах.
        Глядя на нее, Максим непроизвольно вздохнул и забросил ногу на ногу, скинув одну туфлю на ковер.
        - Пятку натер! - пожаловался княгине. - Даже чулок протерся. - Подняв ногу, продемонстрировал ей дырку.
        - Прекрасно! - неожиданно обрадовалась та. - Завтра по магазинам поедем - чулки покупать. А я палец растерла. - В свою очередь подняла ногу, снова повернувшись на пуфике, и удобно устроила ступню на коленях у корнета.
        - Видите, большой палец с боку покраснел? - Халат снова распался на две части, потому как был завязан лишь на поясе.
        «Ой!» - вздрогнул Максим.
        Произведя нужный эффект, княгиня запахнула халат и придержала руками.
        - Разотрите мне палец, - велела она, - да не так сильно жмите, медведь вы этакий…

        Через неделю после бала на плацу конногвардейского полка к Рубанову с таинственным видом подошел Григорий Оболенский. Взяв под руку, отвел в дальний угол и, оглядевшись - нет ли кого поблизости, прошептал:
        - Господин корнет, требуется ваша помощь…
        - А чего тихо говоришь?
        - Ай, ай! - замахал руками князь и опять закрутил головой. - Вдруг кто услышит? Тогда все сорвется. Пока я особо не афиширую мероприятие… - Чего так удивленно глядишь, Рубанов? Пора и конногвардейцам размяться! - расправил он плечи.
        - Да в чем дело-то, скажи ради бога. И не крути пуговицу на шинели, это тебе не купчихин сосок…
        - Ха-ха! Хм! - прихлопнул рот ладонью Оболенский. - Тихо, тихо, - кому-то посоветовал он и вновь огляделся по сторонам. - Сегодня лезу в окно к младшей Страйковской… вроде бы она не против, чтоб ее похитили и тайно обвенчались.
        - Так ты влюбился, князь? - хлопнул его по плечу Рубанов.
        - Причем здесь влюбился, - обиделся он. - На что только не пойдешь, дабы кавалергардов переплюнуть. Вы с Нарышкиным затихли, самому думать приходится!
        - Желаешь обвенчаться, лишь бы уесть кавалергардских корнетов? Стоит ли? - с сомнением произнес Максим.
        - Именно стоит! Сегодня в восемь вечера будь дома, но в боевой готовности. Мы с Нарышкиным заедем за тобой, - ушел он к своему взводу.
        «Вот чудак! - рассуждал Максим, дожидаясь вечером князя. - Венчаться ради приключения и чтоб говорили в гвардии… Чушь и глупость! Но попробуй-ка отговори…»
        Поздним вечером слуга доложил Рубанову, что его на улице ожидают друзья.
        - Сударь. Скорее в сани, - зашипел откуда-то из темноты князь.
        Рубанов с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, когда глаза его привыкли к темноте и он увидел на санях длиннющую лестницу и голову Нарышкина между перекладин.
        - Вот! - тоскливо вздохнул тот.
        - Вижу, что «вот», - полез в сани Рубанов.
        - А в это время мы с Софьюшкой «Нанину» репетировать должны… Она - Нанина, а я - граф.
        - Тише, тише ради Бога, - взмолился Оболенский, - а то Голицына случайно выглянет и чего-нибудь раньше времени заподозрит… Трогай! - велел он извозчику.
        - А чего она заподозрит? - кое-как расположился в санях Рубанов. - Подумает - подрабатываем… Едем дымоходы чистить!
        Нарышкин грустно хохотнул.
        - Да ну тебя, Рубанов. Не до смеха сейчас, - осудил его поведение Оболенский. - Я уже и со священником договорился… А что? Девушка она чувственная, из хорошей семьи, - сам с собой общался князь, - я буду с врагами биться, а она меня дома ждать…
        - Первого сынка назови Максимом, - подал голос Рубанов, опять развеселив Нарышкина.
        Князь на шутки не реагировал.
        - Будто подъезжаем! Тише! Вон тот дом. Остановимся подальше. Стой, тебе говорят, - схватил за плечо кучера и выпрыгнул из саней, громко зазвенев шпорами. - Какое же окно? Что-то кругом свет горит…  - задумался он. - Ну что ж, подождем немного. Пойду-ка я до арки прогуляюсь…
        - Серж. Однако прохладно сегодня, - помог Максим другу выбраться из-под лестницы и благополучно вылезти из саней. - Чего ты не попытался отговорить его от этой аферы?
        - Великим романтиком их сиятельство стал. Кавалергардов обойти захотел… Те - белошвейку, а он - графиню… Ради этого и жениться согласен, - запрыгал Нарышкин, загремев шпорами. - Зябко, однако… Скорее бы, что ли, свою пассию похищал. И зачем ты их познакомил?
        Максим поднял бобровый воротник шинели.
        - И не подумаешь, что весна через день, - тоже запрыгал он. - Давай лестницу, что ли, с саней снимем, а то вон будочник полюбопытствовать идет.
        Маленький худой будочник, высунув нос из бараньего тулупа, подозрительно оглядел господ, затем перевел взгляд на лестницу, пожал плечами и направился в свою полосатую будку.
        Ямщик молча дремал на облучке. Заплатили ему прилично, за такие деньги можно и холод потерпеть. Стараясь не греметь шпорами, к ним подошел князь.
        - Гаснут окна! Скоро все решится. Эх, выпить бы сейчас! - вздохнул он и опять отправился под арку.
        - Ежели мне в таких условиях жениться предложат даже на принцессе - то я непременно откажусь! - дрожащим голосом произнес Нарышкин. - Вызвездило как! Морозец прямо крещенский…
        - Чу! - поднял руку Максим. - Со свечой кто-то вышел… Пойду гляну… Увели нашего князя в дом, - через некоторое время сообщил он Нарышкину.
        - Похоже, прислуга вышла.
        Время тянулось необычайно медленно. Корнеты бегали, прыгали и приседали, но Оболенский все не шел.
        - Полночь уже! - с трудом шевелил губами Нарышкин. - Я лучше бы два караула подряд на посту отстоял, нежели здесь мерзнуть… Да над нами вся гвардия ржать будет, когда два трупа утром найдут, - дрожащим голосом говорил он.
        Рубанов молча терпел пытку холодом.
        - Полагаю, в данную минуту чай с графиней пьет. Когда наконец он ее похитит? Я сейчас сам пойду и выкраду! - начинал злиться Нарышкин.
        Ямщик медленно вылез из саней и накрыл лошадь попоной.
        - У меня имеется выпивка, коли господа желают… - произнес он.
        - Чего же молчал? Еще как желают! - оживился Нарышкин.
        При слове «выпивка» будто из-под земли неожиданно вырос будочник.
        «Мистика какая-то, - подумал Максим, направляясь к кучеру, - видимо, это слово служит паролем для вызова духов».
        - Мало здесь, всего полбутылки, - отшил будочника ямщик, и тот так же неожиданно исчез.
        После водки на некоторое время стало теплее. Все окна в доме погасли.
        «Сейчас выйдут», - решил Максим, но еще долго никто не появлялся.
        Осерчавший будочник под утро стал придираться.
        - И чего вы, господа, всю ночь тут прыгаете? Злодейское что надумали? Узнал я вас! Думали, не узнаю… - многозначительно произнес он и высморкался в снег. - Помню, как вы в трактире позапрошлым летом бучу затеяли!.. После того, как меня головой стукнули, память хо-о-ро-шая стала, все помню, - мстительно сипел будочник. - И опять чего-то удумали! Сейчас свистать зачну!.. - пригрозил он.
        - Чупыга, что ли? - чему-то обрадовался Максим.
        - Не Чупыга, а Чапага! - поправил его Нарышкин довольным голосом, так как из-под арки наконец-то показался Оболенский без треуголки и в кое-как накинутой на плечи шинели.
        - Ради бога, простите господа! Вечный ваш должник теперь…
        - Чипига! - перебил его будочник, правильно назвав свою фамилию. - Попался голубчик! - ухватил он за рукав шинели князя и тут же получил легонько в лоб. Но этого для него оказалось достаточно, чтобы улететь в грязный сугроб, обильно помеченный собаками.
        - После все расскажу, судари, скорее уезжаем.
        Когда сани тронулись, будочник начал медленно вылезать из мусорной, пополам со снегом, кучи.
        - Теперь память вообще прекрасная станет! - произнес Рубанов.
        Нарышкин рассмеялся, а Оболенский, ничего не поняв, принялся рассказывать о случившемся.
        - Представляете, господа!.. Сейчас, кстати, ко мне едем. Согреться вам надо. Так вот. Вышла служанка и пригласила меня войти. Я удивился, конечно, но вида не подал, потому как договор был в окно лезть. В комнату вошел - темно и тихо! Растерялся поначалу, затем увидел: в кресле кто-то сидит. Ага, думаю… ждет. Но почему не в шубе? «Раздевайтесь!» - услышал шепот. Сбросил на диван шинель. Женщина встала из кресла и начала помогать. Лица не вижу - темно. Затем взяла меня за руку и повела в постель. И знаете, господа, все у нас получилось…
        Ямщик хмыкнул, но, крепко получив по спине, стал внимательно следить за дорогой.
        - Это было прекрасно! - вдохновенно пел князь. - Но, о ужас! - понизил он голос. - Позже я догадался, что это не дочь, а мать…
        - Вот так номер! - удивился Нарышкин.
        - Такой приятной путаницы мамаша Страйковская, полагаю, еще не испытывала… - задыхался от смеха Рубанов, - грандиознейший комплимент… почище моего.
        - А может, она кого другого ожидала? - предположил Нарышкин.
        - Да какая теперь разница, - легкомысленно отмахнулся Оболенский. - И венчаться не надо! Теперь через неделю к ней в окошко полезу, а уж там - куда попаду…
        Однако лезть ему никуда не пришлось. Через неделю графини Страйковские срочно отбыли в родовое поместье.
        - И чего они так рано в деревню уехали? - удивлялся Нарышкин.
        - Видимо, дочка что-то от служанки узнала и скандал маменьке учинила! - предположил Максим. - Вот и уехали от греха…
        - Ну и бог с ними! К следующей зиме вернутся, - не князем, а королем ходил Оболенский, так как слухи стали просачиваться в гвардию и общество.
        И, как позапрошлым летом, полицейский офицер вместе с Чипигой пришли жаловаться на корнетов. Чипига, как и в тот раз, бесконечно улыбался.
        «Видимо, сначала смеется, а затем память начинает улучшаться», - сделал вывод Максим, находясь на этот раз в кабинете полковника Арсеньева, а не поручика Вебера.
        - Да случайно задел его, ваше высокопревосходительство, - божился Оболенский. - Вот делов-то! Ежели желает, дам денег на лекарство.
        Будочник желал…

        Теплым мартовским днем три конногвардейских корнета медленно ехали верхами по Невскому и лениво шутили по поводу сегодняшнего церковного праздника, из-за которого государыня решила посетить церковь - был День святых сорока мучеников, в Севастийском озере мучившихся. По легкомыслию и юной привычке все высмеивать они абсолютно не соболезновали несчастным, пострадавшим в Севастии Армянской.
        Максим еще подумал: «Слава Богу, что рядом нет старой няньки, досталось бы мне на орехи, услышь она такое богохульство…»
        В этот-то момент на глаза ему и попался пьяненький Чипига. Увидев корнетов, он независимо выпятил свою впалую грудь и напыжился.
        В голове у Максима неожиданно созрел «дьявольский» план, с которым он тут же ознакомил друзей. Оболенский от счастья чуть не вывалился из седла и с нетерпением стал ожидать ночи.
        Ровно в полночь, как и положено во всех злодейских начинаниях, друзья подъехали на извозчике к местопребыванию будочника Чипиги. Тот еще не спал, но, помянув каждого из сорока мучеников: и Кириона, и Кандида, и Домна… - сидел в будке весьма ослабший. Пост в этот день облегчался, поэтому он еще и натрескался скоромного… В животе было всего вдоволь, а на сердце тепло и уютно. Будочник ни с кем не гавкался, а сидел благожелательно, тихо и скромно, пока не заметил трех конногвардейцев. «Вот нехристи, - миролюбиво подумал он, - за их денежки мне так хорошо».
        Корнеты на этот раз оделись в походную форму, так как для начала им пришлось слазить на чердак. Там, смеясь и чихая от пыли, они распили из горлышка бутылку мадеры и начали осуществлять свой «дьявольский» план. Оболенский в слуховое окно выбросил длинную веревку, которую купил втридорога днем у Мойши, и они с Рубановым остались ждать условного сигнала, а Нарышкин спустился вниз и несколько раз обмотал будку со спящим уже Чипигой этой самой веревкой. Затем отошел на противоположную сторону, зажег свечу и помахал ею. Поднатужившись, двое корнетов потянули будку вверх и, подняв ее примерно на уровень второго этажа, крепко привязали жидовский канат к стропилам. К их огромнейшему разочарованию, Чипига спал сном праведника, свесив из будки ноги, - видимо, в процессе подъема съехал со скамейки.
        - Ну что ж, дождемся его пробуждения! - решили они, распивая еще одну бутылку мадеры.
        Неизвестно, кто кого больше измучил, потому что будочник, как и положено людям с чистой совестью, проснулся только утром по зову мочевого пузыря. Некоторое время он искал ногой твердь земную, но не найдя оной, выглянув, внимательно осмотрелся и, сопоставив факты, огласил окрестности тоскливым утробным воплем. Будка начала опасно раскачиваться, и в этот момент мочевой пузырь благополучно опростался…
        Усталые конногвардейцы покатывались со смеху, глядя на испуганное и озадаченное лицо Чипиги. К ним присоединилось несколько прохожих, среди которых случайно оказался и Строганов.
        - Ваша работа? - завистливо поинтересовался он и тут же куда-то заспешил с огромной тоской в похмельных глазах, что окончательно искупило все муки ожидания.
        Чипига через час внешне успокоился и гордо стал сравнивать себя с сорока мучениками, осужденными пробыть ночь в озере, покрывшемся льдом. «Мне легче! Сейчас не дует северный пронзительный ветер, как тогда, - радовался сорок первый страдалец, - a штаны скоро высохнут». Окончательно успокоившись, он сел на скамью и терпеливо принялся ждать освобождения, рассчитывая хотя бы на медаль за перенесенные страхи и мучения.
        Вызволили его лишь к обеду, крепко наклав в шею за сон на посту. У Чипиги, конечно, нашлись свидетели, и на этот раз корнетам пришлось отбыть трое суток на Сенатской гауптвахте.
        Содержали их там с величайшим уважением и почетом…
        И до тех пор, пока кавалергарды не вывалили на Никольском рынке одного слишком хитроумного купчишку в его же бочке с медом и не распороли потом над ним подушку, заставив несчастного кукарекать на весь рынок, Оболенский ходил по Невскому уже даже не королем, а императором…

        Прослышав обо всех этих историях, княгиня Катерина простила Рубанову его ночные отлучки. К тому же время ее было занято подготовкой к отъезду князя Петра в Вильну. Он получил назначение адъютантом к литовскому военному губернатору Михаилу Илларионовичу Кутузову, хотя по-прежнему оставался в штате своего гусарского полка.
        После проводов мужа княгине неожиданно стало грустно и одиноко, и она с нетерпением ожидала прихода Рубанова со службы, ощущая временами какое-то томление в теле. Неожиданно ей стало холодно, и она велела подбросить дров в камин. Потом уселась перед зеркалом и принялась тщательно разглядывать свое лицо. Случайно обнаружила неизвестную доселе морщинку на лбу и взахлеб, громко и по-детски жалобно, разрыдалась. «Князю Петру хорошо! - думала она. - Он при деле, у него есть какая-то цель и заботы, а у меня? Ну для чего я живу?.. Чтобы танцевать на балах, сплетничать и устраивать званые вечера? Надоело! - Поднялась она с дивана и принялась ходить по комнате, яростно стирая слезы с лица. - Еще чуть-чуть - и все! Я старуха… Господи, ну почему я так несчастна, ну почему у меня нет детей? Я так хочу ребеночка, так хочется быть нужной кому-то! Любить до самозабвения, отдавая всю себя…»
        В эту-то минуту и застал ее Рубанов. Тоже зябко ежась, он подошел к камину и протянул к огню руки.
        - Ну что вы, право! Нельзя же так расстраиваться и переживать о муже… Он прекрасно доедет и напишет вам письмо, - обнял княгиню и поцеловал в пульсирующий висок, в тонкую голубую вену. - А будете плакать, у вас начнется мигрень, разболится голова, и вы станете плохо спать.
        - Я и так не усну… - отстранилась она от него, но вдруг неожиданно прижалась грудью, смяв ее о колет, и, крепко обхватив корнета руками, потянулась чуть распухшими от слез губами к его лицу.
        Рубанов ощутил слабый аромат духов, и голова его приятно закружилась, когда ее губы коснулись подбородка. Руки ее передвинулись на затылок и притянули голову корнета к себе, а губы жадно искали губы. Максим не понял, как сорвал с нее одежду, и, подняв, понес на диван. Она не оказывала сопротивления. Тело ее обмякло и стало безвольным и податливым в его жадных руках.
        Блики огня от камина делали ее тело то розовым, то белым. То вдруг она скрывалась в тени, а то раскрывалась вся навстречу ему. От его поцелуев она выгибалась и горела… Обняв за плечи, потянула его на себя и вдруг замерла на какое-то неуловимое мгновение, словно в последний раз решала, надо ли ей это? Хочет ли она его!..
        Затем она глубоко вздохнула и стала подаваться вперед, навстречу ему. С этим вздохом, казалось, ушли все ее сомнения, и для себя она решила тревожный вопрос, поставленный еще господином Шекспиром: «Быть или не быть?!»
        Она хотела ребенка!. И ничто теперь не могло ее остановить.
        Живот ее стал мелко подрагивать, маленькие груди напряглись с такой силой, будто собирались оттолкнуть мужское тело от своей хозяйки. Острые соски уперлись крупными розовыми головками в кожу Максима. Затем живот ее задрожал сильнее, и Максим услышал слабый вздох. Пальцы княгини впились ему в спину, но боли он не ощущал. Раскрыв глаза, он увидел ее лицо. Оно исказилось, превратившись в невиданную им прежде маску наслаждения и экстаза… Глаза она зажмурила с такой силой, словно боялась, что если кто их увидит, то она ослепнет навеки. Сквозь плотно сжатые губы вырывались то ли стоны, то ли хрипы. Неожиданно это до неузнаваемости изменившееся лицо вселило в Максима бешеную страсть и неистовство.
        Ничего важнее этой женщины не существовало теперь для него. Ради нее он готов был забыть все на свете, предать друзей и растоптать свою честь и совесть, лишь бы она стонала в его объятиях. Ему захотелось, чтобы лицо ее еще больше исказилось от страсти, и он не стал щадить ее.
        Пространство как бы преломилось в его сознании, и ему казалось, что не здесь, рядом, а где-то там, далеко, он слышит жалобные женские крики… и от криков этих он приходил в еще большую ярость и неистовство, мял и целовал женское тело, наслаждаясь ее болью, ее страстью и ее счастьем. Он чувствовал, как ногти царапали и рвали ему спину, но ничто не могло отвлечь и остановить эту бешеную пляску!
        Затем в какой-то миг дыхание их смешалось… Спазм перехватил горло и не давал кричать… и наступила тишина, от которой хотелось плакать и молиться… тела их расслабились, не в силах даже отпрянуть друг от друга, а влажные волосы спутались и перемешались на подушке…

        Проснулся Рубанов один. Княгини Катерины рядом не было.
        Вспомнив бурную ночь, он с истомой потянулся усталым телом и неожиданно с еще большей страстью захотел эту женщину… Совесть не мучила его, и стыда за содеянное он не испытывал. Не он первый пожелал близости… Но, о Господи! До чего теперь он хотел ее… Хотел почувствовать ее губы, прижаться к божественным трепетным бедрам, вдохнуть в себя аромат возбужденной женщины, услышать ее стоны и увидеть страсть на ее лице…
        Он будто воочию увидел ее всю, пылающую от желания, ласкающую его с искаженным от чувственности, блаженства и боли лицом. Откинув мятую простыню, он собрался искать ее. Тело его дрожало от с трудом сдерживаемого желания…
        - В каком вы виде, корнет? - услышал он сухой, негромкий и безразличный голос из приоткрытой двери, и вошла ОНА. В строгом темном платье, скрадывающем фигуру и закрытом до самого горла. Глаза ее не излучали больше чуда любви и страсти. Искусанные губы сурово сжаты, а брови нахмурены.
        - Княгиня! - не успел произнести Максим, как она остановила его.
        - Ничего не было… И никогда больше не будет! - Она отчужденно отстранилась, когда он попытался взять ее за руку. - Оденьтесь, - бросила ему, - в доме слуги, и я не желаю разговоров… И вот еще что…  - обернулась в дверях к обескураженному корнету, - завтра или самое позднее послезавтра я уезжаю в деревню. Вы можете пока здесь жить, но как только вернусь, вам, Максим Акимович, надлежит немедля покинуть сей дом. Вы и сами понимаете, что так надо… - оставила его одного.
        Он ожидал всего, но только не этого ледяного тона и не этих слов. «Максим Акимович!.. - грустно усмехнулся он, одеваясь. - И где они взяли моду - после ночи любви… и сразу в деревню!»

        Через месяц конногвардейский полк, согласно традиции и приказа, в полном составе отбыл на «травку» в благословенную, ленивую, вольную и пьяную Стрельну. Никогда еще с такой радостью Максим не покидал холодный, напыщенный, вальяжный, жеманный и аристократичный Петербург. Впереди было лето и целая жизнь… Так стоит ли грустить, когда рядом друзья? Когда ты молод, красив и силен, - а в необъятном будущем столько женщин мечтают о тебе?!
        Кровь бурлила в жилах… Хотелось драться на дуэлях, скакать на коне, чтоб ветер в лицо, и в конце умереть за Россию!!! Что прекраснее этой судьбы?

        20

        В середине августа русская гвардия стягивалась в Красное Село. Следом за гвардией приехали скучающие жены, любовницы и подруги офицеров. Женщины из высшего света тоже мечтают о романтике!.. На берегу живописного пруда они разбили палатки, выписали итальянский оркестр и французских поваров, это не считая русских слуг и мосек.
        И пожалуйста… Можно устраивать балы, менять любовников и заставлять мужчин выглядеть дураками, что дамы с успехом и проделывали. Гвардейские офицеры, дабы заслужить благосклонную улыбку, красовались перед женщинами на своих лошадях при полной парадной форме. И пока генералы, как всегда в это время, планировали атаки, перестрелки и «неожиданные» наступления, офицеры учили дам стрельбе из пистолетов, будто случайно показывая свою меткость, фехтовали на шпагах и саблях, ну и, конечно, потребляли разнообразный алкоголь, так как абсолютно трезвый гвардеец - это нонсенс!
        Ожидали приезда государя с супругой.
        Женщины постепенно начинали скучать… К тому же крестьянские клопы, возбужденные поболе офицеров аристократичным женским телом, каким-то образом стали проникать в палатки, не терялись и тараканы. Этого добра было в достатке, а чего не хватало, так это свежих сплетен, до тех пор, конечно, пока за дело не взялись корнеты.
        Кавалергарды - либо случайно, но скорее всего, специально - в состоянии легкого опьянения, дефилируя в нанятой для смеха скрипучей крестьянской телеге, зацепились осью за колесо кареты, в которой находился немецкий полковник, то ли с родственницей, то ли - с любовницей.
        - Сдвиньте телегу! - высунувшись в приоткрытую дверцу, заверещал немец, а из окошка выглянула прелестная женская головка и неотразимо улыбнулась кавалергардам.
        Ну как тут можно быстро разъехаться?
        - Сударыня! Приносим свои извинения, - свесив ноги с телеги, снял треуголку Волынский.
        Ее румяное круглое лицо с прямым носом и мягким, чуть скошенным к шее подбородком с шаловливой небольшой ямочкой дышало свежестью, весельем и радостью жизни. Смеющиеся глаза смотрели приветливо. Маленькие ушки с красивыми бриллиантовыми серьгами делали лицо миловидным и юным. Хотелось припасть губами к ее щечкам, несколько излишне набеленным и облепленным мушками.
        Строганов с Шуваловым, спрыгнув с телеги, подошли к протянутой дамской ручке.
        - Не сметь! - завизжал немец. - Смир-р-на! Вольна! Кругом!
        - Да пошел ты, БРУДЕР! - расталкивая друзей, протискивался к даме Волынский.
        - Чта-а-а? Си-би-и-рь! - вопил полковник. - Я есть денщик!..
        - Не денщик, лапочка, а адъютант! - поправила его подружка и, на секунду исчезнув в недрах кареты, открыла дверцу и легко спрыгнула на землю. - Господин полковник! Придется вам идти за помощью! - смеясь, произнесла она, облизываясь на корнетов.
        - Мне-е? - глаза ее спутника вылезли из орбит. - Всех вызываю на дуэль! Всех! - рассвирепел немец.
        И не зря! Вечером прекрасная незнакомка, покинув адъютанта великого князя Константина, вовсю веселилась в палатке корнетов, а полковник, позоря себя, бегал по лагерю и жаловался на кавалергардов и неверную особу…
        - Так дело не пойдет! - сделал вывод Оболенский, приканчивая второе ведерко мадеры. - С завтрашнего вечера и до утра начнется стояние в главных силах. А перед этим мероприятием, полагаю, следует повеселить дам… Дадим, так сказать, пищу для разговоров… - глаза его пылали вдохновением.
        - И что же, господин корнет, вы придумали? - неожиданно заинтересовался Рубанов.
        - А чего тут думать?! В то время как женщины будут пить свой вечерний чай и любоваться природой, мы вылетим нагими, словно кентавры, это я книжку у Сержа брал почитать, вернее, картинки поглядеть, - объяснил он, - из того вон лесочка, проскачем мимо дам и снова скроемся в посадках… Представляете, сколько будет истерик и визга?!  - радостно потер он ладони. - А наши дядьки тем временем станут ожидать там с одеждой, - загоготал князь.
        - Черт-дьявол! - опустил глаза к паху Максим. - Мне-то что, а ваш орган, господин корнет, обязательно между седлом и крупом коня защемит, а то и вовсе под копыта попадет!
        Нарышкин, махая рукой, покатывался от смеха.
        - Заглянув в книгу, вы все понимаете превратно, милый Григорий,  - веселился он.
        - По-вашему, кавалергарды должны взять над нами верх? - зарычал Оболенский. - Не желаете, так я и один смогу!..
        Ну разве можно не поддержать друга и уступить кавалергардским корнетам? На следующий вечер перед заходом солнца, когда так приятно дышится после дневной жары и пыли и когда хочется сидеть расслабившись и мечтать о чем-то недоступном и высоком, резкий цокот копыт нарушил дамскую идиллию, и трое всадников в масках, белея телом, проскакали вначале рысью и, удивившись, что никто из присутствующих не упал в обморок - таких дур не нашлось, в обратную сторону ехали шагом, кое-чем бряцая по седлам. Причем у одного из кавалеров эта штука, словно палаш, свешивалась с ноги.
        Дамы выхватывали друг у друга лорнеты, вскакивая со стульев и небольших креслиц…
        И лишь когда мужские зады слабо белели вдали и невозможно стало ничего интересного разглядеть, некоторые на всякий случай решили упасть в обморок.
        - Это вам, Серж, не Вольтера играть! - делился после акции впечатлением одетый по полной форме Оболенский, держа под уздцы коня. - Дамам теперь на неделю бессонница обеспечена, - ржал князь.
        - Да вы что там, господа? - вежливо сделал замечание Вебер. - А если бы невдалеке был враг? - Теперь с корнетами он разговаривал почтительно, а то еще пристрелят на дуэли.
        - А вдруг никто не узнает, что это мы? - неожиданно заволновался князь.
        И напрасно! Узнали!..
        Днем, после стояния в главных силах, сонный Синепупенко разбудил офицеров, сообщив, что их ожидает барон. Вайцман, выпучив глаза, собрался что-то сказать, но русские слова вылетели из головы, а немецкий язык не мог точно передать всю гамму чувств, кипевших у него в груди.
        - Командир полка вызывает! - с трудом выдавил из себя и вместе с корнетами направился в палатку генерал-майора Янковича.
        - Вы с ума сошли! - вспылил тот. - Дело до великого князя дошло. Прошу следовать к нему, - не стал он воспитывать друзей, а, надев треуголку, первым зашагал к палатке цесаревича. - У его высочества, кстати, преотвратительнейшее настроение, - по дороге предупредил генерал. - Такие же повесы, как вы… - только из кавалергардского полка  - здорово насолили его адъютанту, - довольным тоном произнес командир конногвардейцев, но тут же напустил на себя приличествующий случаю хмурый вид.
        Не доходя приличного расстояния до палатки, корнеты, генерал и Вайцман услышали забористую русскую речь. Великий князь, в отличие от Вайцмана, умело воспользовался нужными, по его мнению, словами, ловко связав воедино кавалергардов, обиженного адъютанта и растакую-то гвардейскую мать…
        Когда они вошли в палатку, довольный своим ораторским искусством командующий царской гвардией перекинул словесный поток с кавалергардских головушек на конногвардейские.
        - А вот и мой подшефный полк, - горестно воздел руки, - цвет гвардии…
        При этих словах Янкович гордо поглядел на командира кавалергардов генерал-майора Депрерадовича, стоявшего чуть в стороне от своих корнетов и уныло запустившего два пальца под красный воротник мундира, словно он душил его.
        Конногвардейские корнеты, вытянувшись во фрунт, встали рядом со своим командиром, а Вайцман, делая вид, что он здесь случайно, расположился поближе к обиженному немцу.
        - Сразу и не рассудишь, кто более виновен, - патетически возвысил голос великий князь, - одни надерзили старшему начальнику, обозвав его «бутербродом».
        Рубанов с Нарышкиным при этих словах, покосившись на княжеского адъютанта, а затем на кавалергардских корнетов, тоже вытянувшихся во фрунт, с трудом сдержали смех. Оболенский стоял с безразличным видом и спокойно разглядывал бушующего князя Константина.
        «Здорово, однако, мы успели к высшему начальству привыкнуть, - отметил Рубанов, - уже не трепещем, как раньше».
        - …А другие, - метнул строгий взгляд царский брат на конногвардейцев, - и вовсе учудили… так перепились, что позабыли одеться и ездили перед добродетельными дамами в чем мать родила…
        Кавалергарды уважительно глянули на конногвардейцев, тут же расстроившись, почему им не пришла в голову такая дельная мысль…
        - …Чем смутили их до обморока, некоторые и сейчас еще не пришли в себя… Ну, что вы заслуживаете за это? - осмотрел присутствующих великий князь и, видимо, остался доволен произведенным эффектом. - В Сибирь, конечно, я вас не отправлю, но сегодня же подам рапорт его Императорскому Величеству о разжаловании вас, господа корнеты, в рядовые, отчислении из гвардии и отправке в Молдавскую армию… Все! Свободны! - махнул он рукой. - И чтоб завтра на маневрах показали себя в лучшем виде!
        На царском совете после удачно проведенных маневров подняли вопрос и о нарушителях воинской дисциплины и субординации. Император вспомнил бывших юнкеров, глядевших на него с любовью и благоговением, и решил не губить их карьеру, к тому же некоторые генералы заступились за неразумных.
        - Молодость! - говорили они, улыбаясь и вспоминая, что сами творили во времена царствования Екатерины Великой. - По службе-то они молодцы? Так ведь? - обратились к генералу Янковичу.
        - Нареканий к корнетам не имею! - ответил тот.
        - Тогда сделаем так! - решил государь. - В рядовые разжаловать не станем, но следующий чин задержим.
        Присутствующий тут же адъютант великого князя обиженно вздохнул.
        - Однако в Дунайскую армию их направим, как просит в рапорте великий князь, но из гвардии отчислять не будем… - взяв тонко отточенное перо, написал свой рескрипт Александр.
        - Я спокоен, как палаш в ножнах! - образно отреагировал, узнав о наказании, Рубанов.
        - Главное, не разжаловали, значит, до генералов дослужимся! - успокоил себя и друзей Нарышкин.
        - Это почетная ссылка, чреслами чтоб поменьше трясли! - сделал глубокомысленный вывод Оболенский. - Но главное, кавалергарды нас не обскакали!
        Согласно приказу по полку, у корнетов было десять дней на сборы. Пять дней прощались с полком и Петербургом, на шестой, помолясь, кортежем из трех карет направились в Москву. В одной из карет ехали маман Оболенского и Софья. Они решили проводить сына и кузена до Первопрестольной.
        Честно признаться, Софья страдала не столько по кузену, сколько по этому лицемеру и вульгарному ветренику Сержу. Нарышкин большую часть времени проводил в карете с дамами.
        - Как вам было не совестно, граф! - щурилась на него юная княжна.
        - Граф! И много женщин видели вас обнаженным? - интересовалась мам Оболенского.
        Княжна Софья кипела яростью от ревности.
        - Оказывается, вы и будочника терзали! - смеялась Оболенская.
        - Он нас сильнее мучил! - отбивался, как мог, Нарышкин.
        - А зачем несчастных кавалергардов в склепе пугали? - веселилась княгиня. - Ну от сына-то я нечто подобное ожидала, но вы-то, граф?!
        Почему-то в душе и княгиня, и княжна Софья не осуждали корнетов.
        - Петербургское общество только о вас и говорит, - произнесла Оболенская.
        Они еще не могли до конца свыкнуться с мыслью, что корнеты едут на войну. За третьей каретой, набитой вещами опальных гвардейцев, ехали верхами денщики и были привязаны офицерские кони. По просьбе корнетов, в денщики к ним, по получении офицерского чина, генерал Янкович, посоветовавшись, конечно, с Арсеньевым, определил бывших дядек. Сбылась давняя мечта Егора Кузьмина - времени на сон значительно прибавилось, так как дома форму и ботфорты корнетам чистили лакеи и денщикам лишь оставался уход за лошадьми при облегченных занятиях и строевой выездке.
        Побывавший на войне Янкович, жалея наказанных подчиненных, принял решение откомандировать в боевую армию и их дядек - пусть приглядят за непутевой молодежью. Дядьки были весьма довольны - прежде отдохнули в Стрельне, а теперь поваляем дурака в Дунайской армии. Красота, а главное, не стоять на постах и долго не видеть Вайцмана.
        По совету Максима, жену с грудным ребенком Шалфеев отправил в Рубановку и теперь предвкушал внеуставные отношения с молдаванками либо, на худой конец, с турчанками. До самой Москвы он делился с приятелями своими мечтами и планами на будущее.
        - С турчанками у тебя ничего не выйдет! - безапелляционно замечал Антип, язвительно усмехаясь.
        - Поча-а-му?
        - То, что у нашей бабы вдоль, у ихней - впоперек! Долго приноравливаться надо….
        - Да ну-у?..

        Москва поразила Рубанова какой-то своею сказочностью, истинно русским хлебосольством и малиновым церковным звоном.
        Родители Нарышкина встретили приезжих, как самых дорогих гостей. Неделю гремели балы и званые обеды. Все высшее московское общество побывало в доме Нарышкиных.
        В Петербург срочно полетела депеша о том, что все трое корнетов серьезно больны - отравились грибами и к месту службы в ближайшее время следовать не могут. Прилагалось заключение врача… и не простого, а профессора Московского университета.
        Софи Оболенская ни на шаг не отпускала Сержа, мрачно щурясь, когда он вступал в беседу с какой-нибудь московской красавицей.
        Родители Нарышкина и мам Оболенского переглядывались и о чем-то таинственно шептались за рюмкой рейнтвейна, посматривая на молодых. Через неделю вымотанный бесконечными праздниками Рубанов на одной из карет, управляемой опытным нарышкинским форейтором, направился в монастырь к матери.
        Выехав рано поутру, в обед он стучал в монастырские ворота.
        Мать поразила его своею бледностью и какой-то одержимостью во взгляде. И хотя монашеское одеяние скрывало ее фигуру, Максиму показалось, что она похудела и осунулась, но больной не выглядела, напротив, жизненная сила так и кипела в ней.
        - Какой ты красивый! - полюбовалась Ольга Николаевна сыном, целуя его в лоб. Улыбка тронула ее губы.
        Они стояли вдвоем в узкой комнате с окошком, напоминающим бойницу, тусклый свет из окна тонкой полосой падал на неструганый стол с горящей свечой посредине и лавку, вплотную придвинутую к столу. Больше в комнате ничего не было, если не считать маленькой иконы с мерцающей лампадкой в углу.
        До Рубанова вдруг дошло, что вот перед ним единственный и самый родной человек в этом мире - его мать. У него будут, наверное, жена и дети, но второй матери не будет никогда. Как зло и глупо вел он себя дома, в Рубановке.
        - Садись, - кивнула на лавку Ольга Николаевна и села сама. - Рассказывай!
        - Мама, ну зачем ты?.. - неожиданно для себя, словно ему пять лет, всхлипнул Максим и бросился на колени, уронив голову на материнские ноги. - Я ведь люблю тебя… Очень люблю! - Слезы текли и скатывались с щек на грубое сукно материнской одежды. - Простишь ли ты меня?! Ну зачем? Зачем ты сюда пришла…
        Вдруг какая-то новая мысль зажглась в его глазах, когда он поднял голову и поглядел на мать.
        - Хочешь, я брошу службу и мы вместе вернемся в Рубановку?.. Ты и я! Нам больше никто не нужен…
        Ольга Николаевна медленно, с любовью глядя на сына и нежно вытирая чуть подрагивающими пальцами его слезы, покачала головой.
        - Поздно! Я уже подняла три раза ножницы[16 - Во время обряда пострижения в монахини священник три раза роняет ножницы, как бы давая послушнице последнюю возможность заглянуть в свою душу и решить, остаётся ли она в миру или принимает постриг.]…
        Взяв сына за плечи, она усадила его рядом с собой.
        - А я всегда ношу твой образок! - словно маленький мальчик, похвалился Максим, потянув за цепочку и пытаясь показать матери ее подарок.
        Ольга Николаевна сжала его руку и опять незаметно, уголком рта, улыбнулась . Ей тоже очень хотелось заплакать, обнять сына и никуда-никуда не отпускать… Но она сдержалась. И здесь, словно сама судьба устремилась ей на выручку, в дверь постучали, и, с любопытством стрельнув красивыми глазами в Рубанова и тут же потупив взор, зашла молоденькая послушница.
        - Матушка игуменья зовет вас, сестра, - поклонилась она и сразу вышла.
        Ольга Николаевна поднялась, следом вскочил на ноги и Рубанов.
        - Помни, сын, что ты ни в чем не виноват! Живи счастливо и долго и не осуждай меня, если можешь… Знай! Я любила и люблю тебя…  - Вышла она следом за юной послушницей, напоследок уже от самой двери ласково перекрестила сына, прощально улыбнувшись ему.
        Ножницы были подняты!..

        21

        Через неделю после этой встречи корнеты наконец-то тронулись в путь. Как водится, первый день расставания был самый грустный. Офицеры ехали молча, думая каждый о своем. Даже Оболенский притих и мрачно поглядывал по сторонам с поскрипывающего седла. В карете ему показалось душно, к тому же черт-те откуда налетело мух. Рубанов и Нарышкин ехали в каретах, отдельно друг от друга. Нарышкин, глядя в окно, уже скучал о Софи.
        «Как она сказала, - бесконечно пережевывал он: "Вы известный плут! Смотрите там у меня!" - и пальчиком погрозила. - Громко сморкался в надушенный платок. - "Буду ждать!" - говорит. - Глядел он в туманную от слез даль. - Ждать будет!..» - недоверчиво улыбнулся граф.
        А Максим, вспоминая свидание, все корил себя, что не смог найти нужных слов и убедить мать покинуть монастырь. И бесконечно ругал себя за черствость, за гордость, за хамство… Потянув цепочку, вытащил наружу образок. За край его зацепился маленький золотой крестик  - подарок Мари. Так и качались они перед глазами, перепутавшись и сцепившись. «К чему бы это?» - начал он гадать, откинувшись на спинку сиденья.
        По мере удаления от Москвы уходили и грустные мысли. Новые заботы начинали волновать корнетов: где заночевать, чего выпить, испортится ли погода и каково-то им будет без родного полка в этой Дунайской армии.
        С каждым днем погода ухудшалась. Стоянки в деревнях делались все дольше и дольше. На одном из перегонов конногвардейцев нагнали трое кавалергардов, ехавших не на своем транспорте, а - как и положено  - на перекладных. Встреча прошла в дружественной обстановке - двое суток веселились в трактире…
        На третьи сутки, покинув развалины, двинулись дальше уже вместе. Генерал Депрерадович, в отличие от Янковича, не выделил своим корнетам денщиков, поэтому те были очень довольны, влившись в такую большую и дружную компанию.
        Незаметно въехали в первое молдаванское село. Путешествие подходило к концу. У самого Бухареста, где находилась главная квартира командующего Молдавской армией, дело чуть было не дошло до дуэли между корнетами. Спор зашел о полках.
        - Ваш, кавалергардский, был сформирован лишь в 1800 году… - горячился великий историк Нарышкин.
        К удивлению Оболенского, свара началась с этого тихони.
        -…А наш, лейб-гвардии Конный полк, - в 1730-м…
        «Надо бы записать!» - гордо выпятил грудь князь.
        Рубанов в споре не участвовал.
        - Так какой напрашивается вывод? - ввязался уже Оболенский.
        Выводом-то чуть не стала дуэль. Однако уже в самом Бухаресте гвардейцы помирились, сойдясь на том, что это лучшие полки в гвардии, не говоря уж об армеутах. С трудом отыскав главную квартиру, спросили у постового - пожилого лысого солдата с сонной рожей и огромными усами, плавно переходящими в бакенбарды, а те - в скобочку волос на затылке:
        - Дела идут, служивый?
        На что тот, как и положено в действующей армии, бодро отрапортовал:
        - Наше дело маленькое: знай службу - плюй в ружье и не мочи дула!
        За что, к зависти денщиков, получил по целковому от каждого из корнетов. После царского подарка лысый ветеран все толково разъяснил, доверив Шалфееву подержать свое оплеванное ружье, пока заначивал деньжата в какой-то потайной карманчик на исподних штанах.
        - Так что, ваши благородия, командующего сейчас нема - уехал осматривать крепости, а за него генерал Ланжерон, - только успел взять у Шалфеева оружие, как на крыльце появился горбоносый с высокомерным взглядом карих глаз генерал.
        Недовольно оглядев вытянувшихся перед ним гвардейцев, он процедил по-французски, лениво разжимая узкие губы:
        - За что вас сюда, господа?
        - За чресла! Ваше высокопревосходительство, - молодцевато доложил Оболенский по-русски, нажив себе и остальным гвардейцам смертельного врага.
        - Носом здорово Мойшу напоминает, - подвел итог встречи Максим.

        После Аустерлица Наполеон убедил султана Селима III, что теперь-то уж точно у Турции хватит сил вернуть Крым и Причерноморье, что с 1806 года тот и пытался сделать. Война шла с переменным успехом. Главнокомандующий князь Прозоровский придерживался прусской тактики Фридриха II - хотел овладеть турецкими крепостями, не стараясь разгромить живую силу противника, не навязывая врагу главного сражения. В семьдесят семь лет приятнее сидеть на месте в военном лагере, чем гоняться по обеим сторонам Дуная за противником. В войсках его прозвали «сиречь» за пристрастие к этому слову. «Сиречь пора обедать» или «Сиречь можно и мадерки хватить!» - только и слышали от него. К тому же он был глух как тетерев и - то ли от этого, а может, от приближения конца - придирчив, угрюм, тщеславен и мелочен. Скончался он у себя в лагере под Мачином.
        За пять лет войны сменилось пять командующих.
        Кроме полководца Прозоровского тут были победитель Пугачева Михельсон, французский эмигрант Ланжерон, Багратион, и в данное время командовал армией Николай Михайлович Каменский. Он выбрал ту же тактику, что и Прозоровский, - штурмовал крепости, на что распылял и без того небольшие силы русских.
        Один умный историк, не Нарышкин конечно, верно подметил: «Половину года мы делаем ошибки, а вторую - употребляем на их исправление… - и так бесконечно».
        Безрезультатная война утомила и Турцию, и Россию.
        Обе стороны желали заключить перемирие, но не сходились в условиях: Александр настаивал, чтобы граница шла по Дунаю, а турки не соглашались.

        Граф Ланжерон своей властью направил конногвардейцев в Яссы, в 9-ю дивизию генерал-лейтенанта Аркадия Суворова, сына прославленного полководца Суворова-Рымникского.
        Кавалергардам совсем не повезло. Они рассчитывали остаться в Бухаресте ординарцами у командующего, но были командированы в недавно отобранную Ланжероном у турок крепость Силистрию.
        Этим генерал убивал двух зайцев: во-первых, он положил глаз на юную валашскую боярыню, а она - на красавца Волынского, во-вторых, молодым корнетам очень нравоучительно узнать, какой он непревзойденный гений стратегии и тактики. После взятия Силистрии генерал с уверенностью считал себя первым в русской армии полководцем.
        Двадцатишестилетний Суворов встретил корнетов «на ура» и приказом по дивизии тут же назначил своими адъютантами. Охота, вино и карты являлись главными его развлечениями. Высокий, белокурый и красивый, он совсем не походил на своего отца. Ничего не читал, не получил систематического образования, зато в двадцать пять лет имел чин генерал-лейтенанта, что намного полезнее… Однако ум имел ясный, был добр, общителен и прост. Через неделю службы корнеты его просто боготворили.
        В данное время боевые действия не велись, и гвардейцы занимались любимыми развлечениями своего командира, разумеется, при его активном участии. Петербург, вахтпарады и дежурства в Зимнем отошли на задний план и постепенно забывались.
        Рубанов реже вспоминал о Мари и матери. Перемена обстановки развеяла его грусть.
        Весело, с гвардейским шиком, с валашскими цыганами, с французским шампанским и русской водкой встретили новый, 1811 год. Это был двойной праздник - перед Новым годом пришел рескрипт из Петербурга о присвоении корнетам следующего чина. Аркадий Суворов в немалой степени посодействовал тому, чтобы его друзья и адъютанты стали подпоручиками.
        Как оказалось в дальнейшем, праздник для Рубанова являлся даже тройным. В конце февраля он получил письмо от князя Петра, из которого узнал, что два месяца назад на свет появился еще один Голицын. Князь по этому поводу радовался до сумасшествия. «Весь вильненский гарнизон напился и лежал в лежку, - сообщал он. - Я посчитал, народили его с княгиней в день моего отъезда… Вот радость-то… И еще - военный министр Барклай де Толли ввиду болезни Каменского предполагает назначить вместо него в Дунайскую армию Михайлу Илларионовича Кутузова. Так что - жди! Скоро встретимся».
        31 марта князь Петр вместе с Кутузовым были уже в Бухаресте, и в начале апреля новый командующий затребовал конногвардейцев в главную квартиру. Вместе с ними приехал и Аркадий Суворов. Ему ни в какую не хотелось расставаться с полюбившимися гвардейцами.
        13 апреля, после бала, по дороге в Яссы Суворову предстояло переправиться через речушку Рымна, прославившую отца. Когда Суворов-сын впервые увидел сию речонку, он развеселился и пошутил, что батюшка, мол, изволил преувеличить насчет этого ручья, в котором во время сражения потонули тысячи турок. Здесь даже на пари не утонешь. Но недавно прошли дожди, река вздулась, превратившись в глубокую и бурную.
        - Чего встал? Поехали! - велел Аркадий Суворов ямщику.
        Не успели отъехать от берега, как возок перевернулся, и ямщик начал тонуть. Генерал кинулся ему на помощь - нельзя оставить русского человека в беде. Ямщика он спас, а самого, побитого о камни, выбросило в полуверсте от переправы уже мертвого.
        Это было ударом для всей армии и командующего. Михаил Илларионович знал и любил Аркадия с самого его детства.
        - Кому Бог дает сразу все и смолоду, те долго не живут!.. - произнес старый полководец, морщась и вытирая единственный глаз.
        Для подпоручиков, которые сделались друзьями Суворова, потеря была просто невосполнимой… Это трагическое происшествие долго не выходило из головы и бередило их молодые души, точно они были виновны в его смерти.
        Над генералами Дунайской армии лежало какое-то проклятие: здесь скончались командующие Михельсон и Прозоровский, Аркадий Суворов, и вот теперь умирал от лихорадки тридцатичетырехлетний Николай Михайлович Каменский. Кутузов искренне жалел командующего. «Следует быстрее кончать эту войну! - думал он. - Ежели такие молодые уходят, что же обо мне говорить?!» - И энергично принялся за дело.
        - Силенок у нас маловато! - кряхтел он, просматривая различные ведомости вместе со своим старшим адъютантом.
        - По спискам сорок шесть тысяч человек, - уточнял Голицын.
        - И с такими силами занимаем тысячу верст… Надо громить живую силу врага, а не сидеть по крепостям. Пишите-ка, батенька, приказ.  - С трудом поднялся он с кресла и, заложив руки за спину, принялся топтаться по комнате. - Пусть все наши силы стягиваются к трем пунктам: Бухаресту, Журже и Рущуку.
        «Трудновато будет драться с турком, имея всего четыре пехотные и две кавалерийские дивизии, - думал командующий, - но надо бить не числом, а умением». - Вытер заслезившийся глаз, вспомнив слова своего учителя и судьбу его сына.
        Кавалергарды тоже получили подпоручиков и вместе с конногвардейцами были назначены ординарцами к командующему.
        - Неизвестно, что лучше - то ли бездельничать в Силистрии, то ли носиться как угорелые из Бухареста в Рущук и обратно, - делились они своими мыслями.
        Осторожный Кутузов тщательно готовился к кампании и старался все предусмотреть, поэтому менял диспозиции, улучшая их, а ординарцам приходилось доносить эти улучшения до самых отдаленных гарнизонов.
        Но конечно, все неприятности забывались, если случалось танцевать на балу с юными женами валашских бояр или бесить надменного Ланжерона. После Силистрии граф Ланжерон уверовал в свой полководческий дар. До приезда Кутузова он временно командовал армией вместо больного Каменского и рассчитывал стать постоянным командующим… и теперь считал себя обойденным. Где только можно он нагло уверял, что стареющий командующий ничего не предпринимает без его совета. Гвардейцы где только можно, нагло уверяли, что генерал Ланжерон ничего не предпринимает, пока не посоветуется с ними…
        Красавицы валашки млели от столичных офицеров, и носатому французу все чаще приходилось оставаться с носом.
        В болгарских деревнях правого берега Дуная распространился слух о том, что Селим III назначил вместо престарелого Юсуф-паши нового визиря. Надменный француз тут же отрядил конногвардейцев на разведку в Шумлу под предлогом пересылки в Турцию писем турецких пленных, находящихся в России.
        По прибытии с задания гвардейцы пошли на доклад не к Ланжерону, а к Кутузову.
        - И кто же назначен вместо Юсуфа? - барабанил пальцами по столу командующий.
        - Какой-то Ахмед-паша. Как нам сказали, он был начальником Браиловского гарнизона и в прошлом году удачно отбил приступ князя Прозоровского.
        - Я, сынки, с Ахмед-пашой познакомился лет двадцать назад - разбил его при Бабадаге… а потом встречался в мирной обстановке - он сопровождал меня в поездках по Константинополю. Так что этот азиат - мой старый знакомец. А сейчас, сынки, идите отдыхайте и спасибо за службу… Скучаете, поди, по столице-то? - по-отцовски улыбнулся Михаил Илларионович.
        Для скорейшего заключения мира с Турцией в помощь Кутузову из Петербурга прислали известного дипломата Италинского с двумя помощниками - надворным советником Петром Антоновичем Фонтоном и его младшим братом Антоном Антоновичем. За несколько дней до их приезда визирь Ахмед-паша предложил прислать к нему в Шумлу уполномоченного для переговоров. Обрадованный Кутузов направил так кстати прибывшего Фонтона-старшего и с ним трех кавалергардов. «Конногвардейцы теперь пусть с донесениями побегают», - решил он. Посольство не возвращалось долго.
        - Гляди-ка, как кавалергардам у турок понравилось, - удивлялся Оболенский.
        - И чего там хорошего? Кормят каким-то бурьяном, лучше бы мяса побольше давали, поят шербетом… вот уж гадость-то в сравнении с водкой, тьфу.
        - А может, в гарем проникли? - предположил Нарышкин. - С Волынского станется!
        Наконец посольство прибыло и привезло с собой турецкого посланника, молодого рыжебородого Абдул-Гамид-эфенди. Турок сразу же заявил, что если русские настаивают на границе по Дунаю, то он тут же уезжает.
        - Какой азиат горячий! - хмурился Кутузов. - Его величество еще Каменскому писал: «Мир же заключать, довольствуясь иной границей, нежели Дунай, я не нахожу ни нужды, ни приличия».
        Италинский был растерян.
        - Полагаю, следует задержать Абдулку подольше в Бухаресте, - высказал предположение Голицын, - а тем временем может что и изменится…
        - Как же его задержишь? - совсем загрустил Италинский. - Не в крепость же сажать.
        - Зачем в крепость?.. - улыбнулся Голицын. - Есть более надежное средство. Турок молодой, любит поесть и повеселиться. Давайте сведем басурмана с конногвардейцами или кавалергардами?.. Да он плакать станет, когда его будут отзывать.
        - Сомневаюсь, конечно, но так и порешим! - закончил совещание уставший Кутузов.
        По его приказу и для пользы отечества, трое конногвардейцев по самое горло окунулись в дипломатическую жизнь, развлекая турка. От командующего ему прислали горностаевую шубу и выделили прекрасный дом. Конногвардейцы начали с разговоров о лошадях и женщинах, постепенно переходя к мадере и водке.
        - Религия не велит! - не совсем уверенно закрывал рюмку рукой турок.
        Переводчиком к ним подвязался Фонтон-младший.
        - Жуткая религия! - вздрогнул Оболенский. - Это переводить не надо. Неужели станем кофий с пастилой пить? - ужаснулся он.
        - Шалфеев! А принеси-ка, братец, груздочков солененьких, красной рыбки и пару бутылок мадерки, - распорядился Рубанов, брезгливо отодвигая халву. - Господин дипломат! - обратился он к турку через Фонтона-младшего. - Нельзя обижать дом, в котором находишься, и друзей… - обвел рукой застолье.
        - Нельзя! Аллах накажет! - согласился Абдул-Гамид-эфенди, решительно выпивая пиалу вина. - Из рюмки все равно пить не стану!
        - Аллах с тобой, о достойнейший! Пей из чего желаешь, - жизнерадостно согласился Оболенский, наполняя пиалу водкой. - Отведай сего божественного нектара и закуси русской пищей, а то всё травы жуете.
        После мадеры, на зависть трезвым джиннам и непьющему пророку Мухаммеду, посол тяпнул водочки, со смехом принявшись гоняться двумя пальцами за скользкими грибками. Конногвардейцы, выпив за здоровье эфенди, задумчиво наблюдали за ним.
        - Не поют ли еще гурии в цветущих садах твоего ума, о несравненнейший? - поинтересовался заплетающимся языком начитанный Нарышкин.
        Оболенский от зависти даже подавился грибком.
        - Сколько у тебя жен-то? - полюбопытствовал князь, отбросив дипломатию.
        Тот растопырил четыре толстых жирных пальца и по очереди облизал их.
        - Так я ласкаю своих жен… - начал он. - Они стройны, как молоденькие тростинки… - с трудом поднялся на ноги турок и, покачиваясь, запел… - они легки и воздушны, как облака, цветы вянут в их присутствии…
        - Как у нас от Вайцмана, - шепнул Нарышкину Максим.
        - …Они обвиваются вокруг возлюбленного виноградной лозой, кожа их благоухает розами… - щеки, как персики, - икнул янычар - и со словами: - … лицо, как луна», - свалился на ковер и захрапел.
        - А речи их колючие, словно засохшие ветки, и язык их острее гвоздя! - продолжил за павшего знаток восточного фольклора Нарышкин.
        Тут даже Рубанов пришел в восторг.
        К вечеру эфенди с удовольствием опохмелился…
        И когда через неделю Михаил Илларионович справился у турка, не пора ли ему домой, не надоело ли ждать известий от визиря… Тот ответил, пряча трясущиеся руки за спину и отворачивая в сторону лицо, дабы не дышать перегаром:
        - Будем ждать, о великий господин!.. Как цветок алоэ ждет двадцать лет, чтоб расцвесть навстречу солнцу, так и мы станем ждать, чтоб расцвесть навстречу миру…
        «Красиво выражается, собака!» - сделал вывод Оболенский, тоже отворачиваясь в сторону.
        - Князь! Передайте своим протеже, чтоб они до смерти не опоили турка, а то международный скандал учинят, - смеясь, велел Голицыну командующий. - Слишком сильно о службе пекутся…
        Уладив дело с турецким посланником, Михаил Илларионович решил заняться великим визирем.
        - А пошлем-ка мы ему золотую табакерку с бриллиантами, золотые часы, соболью шубу… и прибавим к этим пустякам пару фунтов чаю.
        И Кутузов отослал к визирю с Фонтоном-старшим и кавалергардами сей небольшой подарок. Визирь в ответ прислал арабского белого скакуна и несколько лимонов. Контакт, таким образом, был налажен.
        Кроме того, Кутузов узнал, что армия визиря насчитывает 60 тысяч человек при 78 орудиях, да в Софии сосредоточился корпус Измаил-бея, сераскира македонского. Чтобы это разведать, Фонтон-старший раздарил окружению визиря до трех десятков золотых колец с бриллиантами, яхонтами и сапфирами, а также несколько золотых табакерок. Но сведения того стоили. А самое главное, стало известно, что в Константинополе тоже тяготятся войной.
        «Ну что ж, - думал Кутузов, - в открытом поле я турок не боюсь, но как заставить великого визиря выйти из Шумлы? Хочешь мира - готовься к войне!»
        Он велел срыть крепости Никополь и Силистрию, чем поразил в самое сердце Ланжерона, и перевезти орудия на левый берег Дуная. На правом берегу оставил для приманки Рущук.
        Пока Абдул-Гамид-эфенди развлекался с конногвардейцами в Бухаресте, великий визирь со своей армией решил ударить на Рущук. Как и надеялся Кутузов, приманка сработала и Ахмед-паша выступил с армией из Шумлы. Кутузов подвинул корпус Ланжерона к Дунаю, и сам тоже перебрался поближе к войскам.
        Зной стоял невыносимый. Русские купались в реке, а турки активно окапывались.
        - Князь! - обратился к Голицыну командующий. - Пошлите ординарцев к Ланжерону и велите ему скрытно переправиться ночью на правый берег… Пора сделать визирю еще один подарок!
        Туманным июньским утром главную квартиру разбудили крики «алла» и выстрелы. Все высыпали из палаток, но в тумане ничего не разглядели.
        - Князь, отправьте ординарцев на разведку, - приказал Кутузов.
        - Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Кавалергарды! Слышали команду?
        Трое подпоручиков с удовольствием взлетели на коней и с места взяли в галоп, растворившись в тумане. Отсутствовали недолго.
        - Ваше высокопревосходительство, - доложил запыхавшийся сильнее коня Волынский, - турки наступают… кавалерия… сколько… в тумане не видно, но судя по топоту - много.
        - Генерал Воинов ввел в бой чугуевских улан и ольвиопольских гусар, - добавил Строганов и, прижав руку к сердцу, попросил: - Господин генерал от инфантерии, разрешите нам принять участие в сражении. - Рядом с ним стояли и конногвардейцы.
        Командующий подумал и покачал седой головой.
        - Успеете еще! Как же я без ординарцев?.. - и, видя расстроенные юные лица, завистливо вздохнул, вспомнив свою молодость.
        «Выходит, визирь клюнул на приманку!» - подумал он.
        - Вот что, братцы, - обратился к гвардейцам, - скачите-ка к Ланжерону да передайте, пусть начинает… Людей у него маловато, ежели разрешит - помогите… - не успел он докончить, как услышал затихающий в тумане топот копыт.
        Ланжерон разрешил. Он не больно заботился о гвардейцах.
        Впервые в жизни юные подпоручики принимали участие в кавалерийской сшибке. Палаш в руках и два пистолета у седла придавали некоторую уверенность молодым воинам. В первом ряду петербургских драгун мчались они на первого в жизни врага, ярко выделяясь среди зеленых драгунских мундиров. Вместе с ними участвовали в атаке и дядьки.
        И тут выглянуло солнце, разогнав утренний туман и осветив турецкую кавалерию. Малиновые, синие и зеленые чепраки, расшитые золотом, огромные белые и красные чалмы, всех цветов значки и бунчуки двигались в сторону русских. Серая пыль, поднятая тысячами копыт, пришла на смену туману, плотно закрывая солнце.
        Спаги приближались, делаясь все выше и крепче в плечах, - так, по крайней мере, казалось гвардейцам. На Рубанова летел огромный спаг с оскаленными зубами, не уступающими лошадиным.
        - Алла! - раздавался хрип из его глотки. Глаза искали место для удара на теле гяура. Широченный ятаган вспыхивал на солнце.
        «С пистоля, что ль, янычара шваркнуть! - подумал Максим, поднимая палаш. - Не успею достать. Что же это рука какая тяжелая?» Больше он ничего не видел, кроме турка.
        Вокруг, как когда-то на балу, все стихло. Звуки боя исчезли. Только скрип седла под турком, топот копыт его иноходца и хриплое дыхание спага… Максиму казалось, что он ясно слышит дыхание, и вдруг даже уловил запах чеснока и потного тела.
        Спаг все ближе! Максим отстраненно наблюдал, как конь нес седока, плавно перебирая копытами, но не летел, а медленно плыл по воздуху, иногда преломляясь в пучках света, становясь то больше, то меньше, оказываясь то слева, то справа. Огромный кривой ятаган блеснул в солнечных лучах, на долю секунды ослепив Рубанова, и стал медленно, плавно, но неуклонно подниматься вверх…
        Грозный - как сама судьба! Безжалостный - как смерть!
        Вот он замер в верхней точке и также медленно, плавно и неуклонно начал опускаться. Максим почувствовал удар и качнулся в седле  - то столкнулись кони, но он не обратил на это внимания. Его глаза, его ум, его душа следили за опускающимся ятаганом. «Ну почему, почему так тяжела моя рука?! Я не могу ее поднять…»
        Левая рука натянула поводья, и где-то на груди, у сердца, под кирасой и колетом он почувствовал жжение и стал отклоняться назад, - то его конь поднимался на дыбы. Но поднимался он медленно, вздрагивая всем телом, напрягаясь и колотя воздух передними копытами. Максим чувствовал, как мышцы жеребца вздувались и перекатывались под кожей… Но тут же мысли рванулись к опускающемуся на голову ятагану  - тяжелый, безжалостный, острый металл с каким-то треском то ли резал, то ли рвал кожаную каску, сдвигая ее назад, к затылку…
        Максим не видел и знал, что не может этого видеть, - но почему-то видел или так обостренно чувствовал, как разваливается под ятаганом каска, сползая к спине и открывая его голову и горло. Белое, хрупкое, беззащитное горло… Острию ятагана поддался и медный налобник, но тут не выдержала и лопнула застежка под подбородком и каска свалилась с головы…
        Ятаган, хищно сверкнув у горла - Максим ясно увидел зазубрину на лезвии - столь ясно, будто глядел на нее через увеличительное стекло,  - впился в кирасу и начал крушить ее на груди, проникая все глубже и глубже… и коснулся материнского образка.
        Максим не видел, но знал это точно! Конь под ним высоко поднялся на дыбы и начал опускаться, норовя ухватить зубами холку вражеского коня, раз не удалось ударить его копытами… Но тут ятаган спага выскользнул из кирасы и, лишь чуть царапая ее, заскользил по металлу. Прямой палаш Рубанова сам, Максиму показалось, что он не направлял его, уперся турку в бок и начал легко и свободно погружаться в тело спага. С удивлением прищурив глаза, Максим наблюдал за своим палашом, уходящим все глубже и глубже, по мере того как передние копыта жеребца опускались на землю. И в тот момент, как они коснулись земли, спаг затрясся, открыл рот и, наверное, дико закричал, но Максим не слышал крика и ничего не видел, кроме вошедшего в человеческое тело металла… Ятаган выпал из ослабевших пальцев спага, и сам он начал клониться с седла…
        И тут Максим услышал шум боя: крики, стрельбу и топот… Но он не мог, не хотел больше сражаться… У ног его, щекой в пыли, лежал убитый им человек… В данный момент это был не враг, а мертвый человек, и убил его он… он - подпоручик Рубанов - веселый и добрый парень…
        Рот у спага открылся, и оттуда стала вытекать красная густая масса… В желудке у Рубанова что-то взорвалось и закрутилось, и корнета стошнило на пыльный ботфорт и землю.
        Таким и застал его подъехавший Нарышкин. Поглядев на мертвого врага, а затем на Максима, он тоже склонился с седла, и его начало рвать.
        Следом за Нарышкиным подлетел оживленный Оболенский.
        - Ух ты! Во дают! Спага завалили, - задышливо произнес он и тут же врезался в гущу боя - тошнота не беспокоила его…
        Черные от пыли, потные и усталые, на грязных конях, плелись гвардейцы по направлению к главной квартире. Гогоча и размахивая руками, оживленно обсуждали бой, хвастаясь друг другу, сколько врагов порубили, временами завистливо поглядывая на помятую кирасу Рубанова и разрубленную каску его, которую благоговейно держал Оболенский. И Максим понял, что он первый из них убил ЧЕЛОВЕКА!..

        Михаил Илларионович встретил принявших боевое крещение друзей поначалу хмуро. А Голицын прямо-таки побледнел, увидев пробитую кирасу Рубанова и каску.
        - Все нормально? Жив, цел и невредим? - ощупал руки и шею Максима. - Слава Богу! - погладил усталое, серое лицо.
        - Ведь что творят?.. Ланжерон тоже хорош - отправил мальчишек в самое пекло… - Кутузов взмахивал пухлой ручкой с зажатой в ней маленькой в царапинах подзорной трубой.
        - Зато враг отступил! - рявкнул Оболенский, показывая все тридцать два зуба.
        - Дали азиатам прикурить, - поддержал его Волынский, красуясь на коне и будто ненароком демонстрируя обрызганный чьей-то кровью рукав колета.
        «Эх! Молодость, молодость! - Поднес к глазам подзорную трубу Кутузов, но тут же прижал ею карту, лежавшую на барабане и поднявшую от налетевшего ветра угол. - Враг отступил… - недовольно подумал он, - потому и отступил, что это были не главные силы, а лишь разведка, хотя и многочисленная. Да туман еще не вовремя растаял, турок и увидел все русские войска… Ну что ж! Голова на плечах имеется, еще что-нибудь придумаем…»
        Конногвардейцы переодевались в своей палатке, с любопытством поглядывая на Рубанова, когда тот сбросил кирасу, колет и снял мокрую от пота рубаху.
        - Даже царапины нет! - несколько разочарованно произнес Оболенский.
        - И слава Богу! - перекрестился Нарышкин.
        В ту же минуту, пригнувшись, в палатку шагнул князь Петр.
        - Переволновался я за вас, господа… - и, заметив, что лица нахмурились, добродушно усмехнулся, поднял две бутылки мадеры. - Следует отметить первый бой!
        Гвардейцы сразу воспрянули духом.
        - Но прежде бегом марш на Дунай мыться! - приказал он.

        Ночью Рубанову снился убитый спаг. Голова его вдавилась в землю, глаза белели, закатившись под лоб, а изо рта беспрестанно текла и текла кровь, грозя утопить Максима. Он принялся убегать, но кровь поднялась выше ботфортов и уже приближалась к груди.
        Закричав, весь мокрый от пота, Максим проснулся и сел на кровати, пошарив вокруг себя руками. «Слава те господи, никакой кровищи». - Испуганно поглядел на две стоявшие рядом походные кровати и укрытых шинелями друзей. После боя спали они как убитые и крика его не слышали.
        Утром Рубанов направился в палатку к полковому священнику, покаялся ему и рассказал про ночные кошмары. Батюшка был стар, мудр и сед. Высокий лоб его глубокими шрамами пересекали морщины. Умные глаза светились любовью и пониманием. Улыбнувшись, он взял за руку Максима и подвел к низкому столику с развернутым походным киотом и горящей перед ним тонкой восковой свечой.
        - Бог все видит и знает! - произнес он. - Убил ты не в пьяной драке, а в честном бою… и не за кошелек, а за Родину. Грех твой церковь берет на себя!.. Потому и крепка Россия, что ее берегут такие, как ты… А придется умереть?.. Так и смерть сладка за Бога, Царя и Отечество!

        22

        22 июня, когда солнце только еще поднималось, готовясь к трудовому дню, а русский лагерь завтракал, турецкое ядро шлепнулось в котел с кашей, забрызгав сидевших кругом него егерей и конногвардейцев, охранявших командующего.
        И началось…
        - Ладно в кашу, а ежели бы шкалик расколол? Голыми руками задушил бы османа! - схватился за ружье Шалфеев.
        Турки стреляли по всей линии русских войск.
        Из палатки с кряхтением выбрался недовольный Кутузов с полуобглоданной куриной ножкой вместо подзорной трубы. В сердцах он сорвал с шеи и бросил на пыльную траву салфетку.
        - Позавтракать не дали! - жалобно произнес командующий. - Теперь весь день насмарку пойдет, и в животе колики замучают. Чего стоите? - напустился на ординарцев. - Мигом узнать, что там происходит! - неопределенно махнул жирной рукой с зажатой в ней курицей, причем от взмаха половина ножки отломилась и упала ему под ноги. - Лучший кусо-очек! - совсем расстроился он. - Этого визирю я уж точно не прощу…
        Ядра между тем падали все гуще и гуще.
        - Ваше высокопревосходительство, может, поедете в третью линию к кавалерии? - не успел произнести Голицын, как осколок распорол ему ногу выше колена.
        Охнув, князь осел на землю.
        - Доктора! - крикнул Кутузов. «Это, Ахмед-паша, я тебе тоже припомню».
        Отбросив, наконец, остатки курицы, взял протянутую казаком подзорную трубу и увидел лавину турецкой конницы, хлынувшую на русскую пехоту. «Куда же подевались ординарцы?» - мимолетно подумал он, подходя к карте и с головой уходя в планы контратаки.
        Ординарцы же в это время, сидя в передовом окопе, по мальчишеской привычке к похвальбе друг перед другом, высовывали голову из неглубокого окопа в момент наивысшего обстрела и наслаждались остротой опущений - попадет или не попадет!.. Они еще не верили в смерть! С кем угодно, но не с ними…
        «У турок главное - кавалерия! Их артиллерия, по сравнению с нашей, - пустяки. Пушки не для османов». - Переваливаясь уткой, расхаживал перед картой командующий, вновь посылая с приказом ординарцев - они уже пощекотали нервы и вернулись, ловко оправдавшись за долгую отлучку. Кроме них, правда, за палаткой стояла казачья сотня.
        Максим успел наведаться в лазарет и удостовериться, что рана у князя Петра не смертельная. Это успокоило его.
        Русская артиллерия и ружейный огонь пехоты смели первые ряды спагов и отбили их атаку по всей линии. Перестроив ряды, элитная анатолийская конница переключилась на левый фланг. Десять тысяч отборных всадников прорвали пехотную линию и сшиблись с кинбургскими драгунами и белорусскими гусарами.
        Визирь рассчитывал отрезать русские войска от Рущука и окружить их. Кутузов, однако, сумел предвидеть даже этот прорыв, и оставленные им в заслоне восемь батальонов пехоты штыками встретили гостей. К тому же в тыл османам ударили чугуевские уланы, ольвиопольские гусары и петербургские драгуны… и турки сами попали в окружение.
        В сражении наступил перелом, и по приказу командующего, дабы не упустить победу, на турецких янычар и бестолково мечущихся спагов двинулась русская пехота… С распущенными знаменами, с барабанным боем и музыкой военного оркестра, ощетинившись штыками, русские каре равномерным шагом, плечом к плечу, неотвратимо двигались на врага. Ничто не в силах было остановить грозное шествие непобедимых ветеранов. Падали мертвые, но их место занимали живые, и каре двигалось вперед, как непробиваемая стена, как мощный таран, сметающий все на своем пути.
        Русское сердце Михаила Илларионовича трепетало в такие минуты… Слезы восторга щипали глаз, и старый ветеран снова становился молодым, сбросив с плеч года, готов был вместе с юными подпоручиками преследовать неприятеля во славу России. «Какое это счастье - быть крепким, юным и с саблей в руке лететь на врага!» - Пожевав губами и старчески сгорбив спину, главнокомандующий пошел в палатку.
        - Ничипор, подавай обед, - велел он.
        Турки бежали, бросая все…
        И в то время как любимые Кутузовым егеря стаскивали к палатке командующего отбитые турецкие знамена, возбужденные боем ординарцы всё не могли отдышаться и в волнении выдергивали палаши и тут же звонко кидали их в ножны.
        Подъехавший Ланжерон, театрально поведя рукой над вражескими знаменами, произнес:
        - С победой, господа!
        Кутузов, сидя на низком стульчике, жевал мясо и недовольно отчитывал денщика за то, что тот пережарил его. Выигранный бой будто не интересовал командующего - пережаренное мясо занимало ум больше всего. Видя такое безразличие, диву давались не только молодые гвардейцы, но даже видавшие виды генералы…

        Простояв у Рущука четыре дня, Кутузов приказал оставить крепость, хотя вся армия ждала приказа наступать.
        - Как? Ваше высокопревосходительство! Рущук наш последний плацдарм на этом берегу, - кричали генералы, и их всей душой поддерживали молодые гвардейцы.
        «Действительно, что-то не то у деда с головой! - думали они. - Одержав победу - оставить крепость!..» Армия не понимала своего командующего! Не понимала того, что он берег их, дорожил жизнями солдат и офицеров сильнее, нежели даже они сами…
        - Да мы отстоим Рущук! - горячился Ланжерон.
        Кутузов, удивляясь недальновидности своих генералов - не подпоручики уже, - приоткрыл план:
        - Главное теперь - заманить визиря на левый берег. Увидев наше отступление, он кинется догонять… А не то мы еще пять лет воевать будем!
        - Да что скажут в Петербурге? - произнес Воинов. - Получат рапорт о победе и турецкие знамена, а через несколько дней донесение, что мы оставили Рущук…
        - Пусть сейчас говорят что угодно - главное, что скажут потом! -безразличным тоном произнес Кутузов.
        Рубанов в сердцах взлетел на коня и, нахлестывая его плетью, поскакал жаловаться Голицыну.
        - Как ты вовремя, - обрадовался тот, - я ведь завтра еду домой… Наконец-то увижу сына, - счастливо вздохнул князь Петр, - и жену! А на Михаила Илларионовича не обижайся… Он знает что делает!
        - И при Аустерлице знал? - зло произнес Рубанов.
        - Там ему все мешали! - успокаивающе накрыл руку молодого офицера князь. - И австрийцы, и даже… - Покрутил головой по сторонам, - император! Все считали себя выдающимися полководцами, а он лишь исполнял их приказы… Посмотришь! Он вскоре разобьет визиря… И жалко, что не могу его поддержать морально, когда вся армия недовольна им, когда генералы считают решение командующего малооправданным! Через некоторое время его станут носить на руках, только каково-то Михаиле Илларионовичу будет прожить это «некоторое время!..»
        После того как в конце августа Ахмед-паша спокойно переправился через Дунай, а Кутузова, казалось, это не слишком беспокоило, в Молдавской армии уже никто не понимал действий командующего.
        - Мы воевать сюда пришли или бесконечно уступать позиции? - злились гвардейцы. - Турки вон, как черти, на нашем берегу окапываются! Ударить бы сейчас по ним, пока в землю не зарылись…
        Вместо этого пришла команда рыть редуты.
        «Да что же это такое?» - генералы Марков, Энгельгард и Ланжерон побежали к командующему…
        - По сведениям лазутчиков, на нашем берегу лишь тридцать шесть тысяч турок и полсотни пушек. А у нас сотня орудий и около двадцати пяти тысяч человек… Да мы их запросто в Дунае утопим!
        Кутузов, сложив ручки на животе, как на нерадивых учеников, глядел на своих генералов и произнес совсем уж, на их взгляд, дикую фразу:
        - Чем их здесь больше будет, тем лучше!
        - Господа! Это уже смахивает на предательство, - выходя от командующего, произнес Ланжерон, - я буду писать в Петербург!..
        Когда большая часть турецкой армии оказалась на левом берегу, обжилась и окопалась, Кутузов вызвал генерала Маркова и велел ему не ударить, как он ожидал, на окопавшихся турок, а тайно переправляться на правый берег и занять высоты позади турецкого лагеря у Рущука.
        - То отдаем крепость, то опять берем… - бурчал недовольный Марков, однако вечером 1 октября его семитысячный корпус с тридцативосемью орудиями начал переправу и к утру 2 октября, не замеченный турками, встал на ночевку в пяти верстах за Рущуком.
        Ранним утром Кутузов вышел из палатки в парадном генеральском мундире, чем удивил своих ординарцев, и, поднеся к единственному глазу подзорную трубу, внимательно оглядел турецкий лагерь у Рущука.
        Все было тихо. Турки спали.
        Зевнув, Михаил Илларионович послал ординарцев за генералами. Не успели те собраться, как на турецком берегу началась стрельба.
        - Что такое? - недоумевал Ланжерон. - Марков, что ли, начал…
        У турок начался переполох.
        «Это вам за солдатскую кашу и мою куриную ножку», - улыбнулся своим мыслям командующий и увидел в подзорную трубу русских солдат, входящих в неприятельский лагерь.
        Несмотря на то, что турок было в три раза больше, они не сопротивлялись.
        «Не совершив утренний намаз, нельзя воевать - вовек рая не увидишь!» - И спаги мужественно улепетывали в разные стороны, спешно запрягая в арбы лошадей.
        Через час турецкие пушки перешли к новым владельцам и открыли яростную и меткую пальбу по бывшим хозяевам на левом берегу. Марков захватил турецкие перевозочные средства на Дунае, оставив левобережным туркам лишь несколько дырявых лодчонок… Бежать им было не на чем.
        - Победа! - вскричал Кутузов, воздев шпагу.
        - Ур-р-ра!!. - подхватили войска.
        Ланжерон не кричал, а, понурившись и спотыкаясь, побрел в свою палатку. Кутузов перехитрил его и всех остальных, а он так славно все отписал государю.
        Поздним вечером у ног командующего лежали двадцать два турецких знамени.
        - Так, так! - жизнерадостно произнес он, вытирая платком слезящийся глаз. - Знамена - это хорошо! Но еще лучше, что Ахмед-паша со своей армией оказался в русском мешке!..
        Генералы оживленно переговаривались, армия снова боготворила своего полководца!!!
        Не выдержав артиллерийской стрельбы и голода, великий визирь через спившийся цветок алоэ, Абдул-Гамид-эфенди, предложил перемирие… Кутузов согласился начать переговоры, которые открылись в октябре 1811 года. Через десять дней Александр пожаловал Михаилу Илларионовичу графский титул. Вся Дунайская армия была поражена этим решением. Видимо, письма Ланжерона все же сыграли свою роль. Сам он получил графский титул лишь за то, что предал Францию и принял русское подданство.
        - Графом быть, конечно, неплохо! - шли толки по армии. - Но за уничтожение лучших турецких войск можно бы, кроме титула, и фельдмаршальский жезл преподнести!..

        23

        В конце октября гвардейцев отозвали в Петербург. Ссылка закончилась!.. По дороге в столицу Оболенский уговорил друзей пожить у него. Нарышкин дал согласие, так как у Оболенских мог чаще видеть Софи, а Рубанову просто негде было остановиться, он хорошо помнил наказ княгини Катерины.
        Но по приезде в Петербург вежливость требовала нанести визит Голицыным, к тому же там оставались вещи: вицмундиры, бальные туфли, парадный мундир и шинель с бобровым воротником. Максим неожиданно для себя разволновался, подъезжая к дому Голицыных.
        «Чего это я? - подтрунивал он над собой. - Князь Петр будет просто рад видеть меня! Княгиня Катерина тоже должна быть довольна, что на этот раз остановился не у них… Вот еще! Я уже и забыл о той ночи… Так чего же нервничать?..» - анализировал Рубанов свое состояние.
        В это время, натянув вожжи, извозчик во всю глотку завопил: - Тп-р-р-у-у! Ро-д-е-е-м-м-ы-е! Приехали, барин, - обернувшись, уже спокойно произнес он.
        Не успел он подойти к дверям, как услышал за спиной:
        - Н-н-о-о! Ми-и-л-а-и-и!
        «Черт горластый!» - только поднял руку, чтоб постучать, как дверь приоткрылась и высунулась голова старого, больного, хромого и прочая, и прочая… лакея.
        - Пожар? Ась? - глядел он сквозь Рубанова слезящимися глазами.
        - Всего лишь наводнение, - отстранил старичка.
        Навстречу ему летел молодой лакей.
        - Как прикажете доложить? О-о-о! Ваше благородие! - заорал тот, пожалуй погромче извозчика.
        «Чего они сегодня вопят все?» Докладывать, разумеется, не пришлось. Сверху уже спускался, расставив руки для объятий, князь Петр, а за его спиной стояла и с тревогой глядела на Рубанова, тиская в руках платочек, Катерина Голицына.
        - Милый Рубанов! Друг мой! Живы и здоровы… Слава Богу! - на ходу говорил князь и, подойдя, крепко обнял Максима, прижимая его к своей груди.
        Рубанову стало стыдно и захотелось поскорее уйти. Максим с удивлением подумал, что в Молдавской армии, где не было княгини Катерины, совесть его не мучила и никакого стеснения по отношению к Голицыну он не испытывал. Все произошедшее с ним и княгиней казалось давно забытым и ушедшим в прошлое… Но получается, что это не так…
        - Когда приехал? - не убрав рук с плеч и отступив на шаг, разглядывал его князь Петр и расстроился, узнав, что жить Максим станет у Оболенских.
        - Как же так? - удрученно повторял он.
        Максим уже взял себя в руки и даже пошутил:
        - Княгиня! Вы намерены вновь обучать меня хорошим манерам? - кивнул на платочек и поцеловал ее подрагивающую руку.
        - Как нога, не болит? Смотрю, даже не хромаете? - когда прошли в комнаты и сели в кресла, произнес Максим.
        - У флигель-адьютанта и кавалера ордена Святого Георгия 4-й степени ногам не положено болеть, господин поручик…
        «Поручика» Рубанов пропустил мимо ушей.
        - Господин флигель-адьютант?! - по слогам произнес он, поднявшись с кресла. - И кавалер? Поздравляю! - пожал руку князю.
        - Благодарю, господин поручик! - произнес тот, поудобнее устраиваясь в кресле и подмигнув жене.
        До Рубанова наконец-то дошло:
        - Пор-р-у-чик? Ошибаетесь!..
        - Никак нет-с. Полковники не ошибаются… И кроме того - кавалер! Жалованы орденом Владимира 4-й степени с бантом.
        - Кавалер! - как эхо, повторил за ним Рубанов.
        - Поручиками стали вы все! А вот кавалер - ты один… - наслаждался произведенным эффектом Голицын. - Наверстали! Корнетами переходили, так поручиков раньше получили… - радовался князь едва ли не сильнее Рубанова. - А теперь самое главное! - рывком поднялся с кресла. - Извольте следовать за мной, - указал рукой на дверь.
        Поднимаясь, Максим заметил, как побледнело лицо княгини. «И чего волнуется? - пожалел ее. - Может, и ребенок еще не мой?! А грех молодости Бог простит…»
        Ступая на цыпочках, князь прошел в детскую.
        - Все спит? - шепотом спросил у кормилицы, хотя и сам прекрасно видел, что спит.
        Максим взглянул на княгиню, успев приметить ее пылающие щеки, и тут же с любопытством принялся всматриваться в маленького человечка, лежащего в колыбели и укрытого атласным стеганым одеялом. Его головку покрывал синенький чепчик в рюшечках и оборочках.
        «На меня ничуть не похож! - обрадовался Максим. - И нос князя Петра, ну и, наверное, все остальное…»
        - Его сиятельство князь Александр Голицын! - благоговейно шептал Голицын-старший. - Продолжатель рода и семейных традиций!
        Максим до сей поры никогда не видел таких счастливых людей.
        - Вылитый отец! - тоже шепотом произнес он.
        В это время проснувшийся младенец улыбнулся, и Максим - то ли с ужасом, то ли с восторгом - увидел маленькую родинку в углу рта…
        «Родинка ни о чем еще не говорит!.. - рассуждал Рубанов, трясясь в коляске по Невскому. - У каждого родинки есть… И у самой Катерины под соском имеется… Может, она и перескочила к мальчишке?! Отцовских чувств-то я не испытываю!» - Глазел на гуляющих по проспекту барышень, одетых в салопы и шубы, и на гвардейских офицеров, пытающихся с этими самыми барышнями познакомиться.
        Навстречу ему - еле разъехались - спешила открытая коляска, в которой, облокотившись на деревянную, обитую бархатом спинку, ехала прекрасная юная дама в собольей шубке и меховой шапочке. Равнодушным взглядом зеленых глаз она окинула встречного офицера… и… Максим утонул в этих огромных, с поволокой, глазах. Ему показалось, что сердце перестало биться, а дыхание замерло в груди…
        Коляска с прекрасной дамой проехала, а он в каком-то трансе глядел на дорогу, не в силах обернуться, хотя больше всего желал этого…

        Постепенно Рубанов обживался на новом месте. Пап и мам Оболенского, не говоря уже о Софи, встретили вернувшихся воинов с такими любовью и почетом, что позавидовал бы и сам император. После обедни и благодарственного молебна офицеров закружил вихрь балов и приемов, к тому же надо было обмыть новые чины и рубановскую награду с полковыми товарищами.
        В конногвардейском полку произошли большие перемены: так, командиром полка был назначен Арсеньев, Вайцман стал по должности старшим ротмистром и командовал теперь дивизионом из двух эскадронов, а Вебера поставили наконец-то эскадронным начальником. Поручик Гуров получил штаб-ротмистра и считался заместителем командира эскадрона, хотя по совместительству командовал и взводом.
        Не успели обмыть поручиков и штаб-ротмистра, как Вебера произвели в ротмистры…
        - Гвардейский ротмистр вам не фифти-мифти, а тем более - не поручик… - это штаб-офицерский чин, - важничал Вебер, - что дает право носить бахрому на эполетах, - совал всем под нос свой погон.
        А чтобы даже с пьяных глаз было заметно, что он - штаб-офицер, а не «фифти-мифти», бахрому Вебер сделал намного длиннее, чем положено по уставу. Ходил ротмистр теперь боком, выставляя вперед то правое, то левое плечо.
        - Майн Готт! - обратился он как-то к трем друзьям. - Судари, конногвардейский полк процветает, когда вы в отлучке… Шучу, шучу! - заржал, показывая крупные зубы и выдвигая вперед правое плечо.
        Рубанов тут же обиделся и, поглядев на его эполет, сказал:
        - А вам, господин ротмистр, дай волю, так вы бы бахрому до локтей развесили !
        Тут уже заржали Оболенский с Нарышкиным, а обиженный немец, развернувшись кругом, гордо удалился, выставив плечо и тряся ненаглядной своей бахромой.
        В первых числах декабря приказом по полку Рубанов назначался командиром третьего взвода вместо штаб-ротмистра Гурова, который выполнял теперь лишь функции заместителя Вебера. Этим же приказом командиром взвода назначался и Оболенский, но в другом эскадроне. Нарышкин оставался по-прежнему адъютантом полка.
        По приезде из Молдавской армии Рубанов получил в полковой канцелярии письма от матери и своего старосты. Теперь же еще одно письмо и пятьсот рублей привез от Изота Шалфеев, получивший отпуск и ездивший за женой в Рубановку.
        - Деревня на месте! Ближе к Волге или Петербургу староста ее пока не передвинул, - доложил он Максиму, - все живы-здоровы, чего жалают вам и Михеич, и Кешка, и Лукерья, и Агафон…
        - Стоп, стоп, стоп… - остановил его Рубанов. - А чего деньжат маловато прислали?
        - Дак оне там, как объяснил Изот, мельницу ставят, да кабак, да зерно по деревням скупают, а как продаст - хотит еще людишек подкупить. Вот об этом в письме все прописано, ждут вашего соизволения.
        - Прочитаем и обдумаем! - согласился Рубанов, отпуская денщика.
        «Финансы теперь имеются! - подумал он, убирая во внутренний карман колета пятьсот рублей. - Голицыны подарили тысячу, да жалованье, да из Рубановки прислали - есть на что погулять!»
        В огромном доме Оболенских у Рубанова была своя комната и спальня на втором этаже. Напротив, такую же комнату со спальней занимал Нарышкин. По соседству с ним располагались апартаменты Гришки Оболенского.
        - Весьма удобно! - рассуждал молодой князь. - Когда кому захочется выпить - все под рукой. - Чаще всего, конечно, выпить хотел именно он.
        Нарышкин, под присмотром старой тетки Оболенских, все свободное время проводил с Софи. Тетка им не мешала. Сидела за пяльцами в кресле где-нибудь в углу комнаты и вышивала, затем внимательно рассматривала вышитый узор на розовом или синем атласе и, удовлетворенная созидательным трудом, засыпала сном праведницы.
        Рубанов повесил исковерканные кирасу и каску на стену, чтобы, как он говорил, всегда быть готовым к смерти!
        Первое время вся семья Оболенских по нескольку раз на дню стучалась к Максиму и просила еще разочек взглянуть на доспехи. Особенно восторженно разглядывала пострадавшие кирасу и каску Софья. Нарышкину это чрезвычайно не нравилось, и он попросил Максима на какое-то время убрать доспехи куда-нибудь подальше или подарить ему, что Рубанов и сделал.
        Через несколько дней, заглянув в комнату друга, Максим увидел Нарышкина в своей кирасе и каске, что-то увлеченно повествующего Софи. Максима они не заметили, и тот с любопытством прислушался, с удивлением узнав, что эти кираса с каской принадлежат Нарышкину и в бою были на нем, а отдал он их Максиму, дабы не расстраивать своих родителей… Девчонка, уже не прищурив, а вытаращив глаза, глядела на него с обожанием, а сиятельный болтун, снимая кирасу, еще взял с нее клятву, что она никому и ничего не расскажет…
        «Есть же на свете бессовестные вруны… Да как складно заливает! И эта тоже хороша. Подумала бы хоть своей головой, почему наградили меня, а не ее свистуна… Впрочем женщина и логика - вещи суть противоположные!» - прикрыл дверь и забежал в свою комнату, потому как они направились в залу. «Чего, интересно, этот господин сочинитель еще наплетет?» - подумал Максим и решил все узнать досконально. Выглянув из комнаты, он собрался было последовать за влюбленными, как наткнулся на Оболенского.
        - О-о! Рубанов. Вот славно-то… Как ты вовремя появился. Мне как раз захотелось выпить!
        «Будто бывают такие минуты, когда выпить ему не хочется!» - подумал Максим.
        - Согласен! Давай только немножко послушаем этого трепача Нарышкина! - и он коротко объяснил князю суть дела.
        - Ну и что? Пройдет время, так ты со своими способностями еще и не то придумаешь! Пойдем прежде выпьем!
        - Нет! Давай встанем за портьеру и послушаем…
        - Но это же некрасиво!
        - Зато интересно.
        - Ну полно скромничать! - услышали они голос Софьи, когда подкрались к влюбленным. - Расскажите еще, как сражались…
        - Скромник нашелся! - язвительно зашептал Оболенскому Максим и прислушался.
        - Да что рассказывать… Схваток с турком было достаточно… Однажды меня окружили двое османов, нет - трое! Бородищи - во! - широко развел он над подбородком ладони. - Плечищи - во! - расставил руки во всю ширь. - И вооружены вот такенными ятаганами, - выставил руку над полом на уровне своего лица.
        Оболенский уже не жалел, что согласился подслушивать. Закрывая себе рот ладонью, он подмигивал Максиму и кивал в сторону Нарышкина, одобрительно покачивая головой…
        - …Я одного - хвать палашом! - вошел в роль Нарышкин. - Другого - бац из пистоля, а третьего не успел…
        Княжна в ужасе закрыла глаза.
        - …Он «бах» по мне, я пригнулся…
        - Пуля лишь по языку скользнула… - шепотом прокомментировал Рубанов.
        - …Пуля в каску попала, - захлебывался словами граф, - тут я его палашом и развалил!..
        - Ах! Какой вы, право, жестокий! - млела Софи.
        - После него я еще троих зарубил, - скромно потупился Нарышкин.
        - Боже! Да вы просто зверь! - восторженно захлопала в ладоши княжна.
        - После боя глянул на свою форму - каска прострелена в двух местах!
        - Ой! - в ужасе всплеснула руками Софья.
        - А мундир - как есть у сердца - распорот ятаганом.
        - Бедненький! - обняла она графа, чувственно жмурясь.
        - Кхе! Кхе! - вовремя проснулась старушка.
        - В детстве паучкам лапки отрывал, чудовище, - зашептал Максим Оболенскому, и тот, оборвав портьеру, грохнулся на пол и замер…
        На смех сил уже не оставалось.
        - Ой, мамочки! - вскрикнула пораженная княжна.
        - В сердце ранен! - вылез из-за портьеры Максим.
        - Да нет, в зад! - произнес умирающий и поглядел на Нарышкина. Тот сразу догадался, что спокойная жизнь для него наступит не скоро.
        Днем в караульном помещении Максим написал два письма - матери и в Рубановку; а вечер посвятил своему внешнему виду - трое поручиков и Оболенские готовились к балу.
        «Надо же! Узок под мышками и жмет в плечах… - разглядывал себя в зеркале Рубанов, нарядившись в красный вицмундир и белые панталоны. - На новый денег жалко. До весны этим обойдусь, а там в летние лагеря на "травку", затем учения, а осенью закажу…» - размышлял он, когда в дверь постучали, и, не дождавшись разрешения, просунулась голова Нарышкина.
        - Мы готовы! Тебя ждем.
        - Где же готовы? - вышел из комнаты Максим и окинул взглядом ладную фигуру друга в вицмундире. - А кирасу с каской разве не наденешь?
        - Ха-ха-ха! - вывалился из своих апартаментов Оболенский, выдыхая с каждым «ха» свежий запах лимонной водки.
        - Уже лимончика откушать изволили? - пропуская мимо ушей рубановскую колкость, поинтересовался у князя Нарышкин.
        Оборвав смех, тот побежал одеколониться.
        На улице ожидали три кареты. В одной разместились Нарышкин, Софи и старая тетка, в другой - пап и мам Оболенского с братом и его женой, в третью сели князь Григорий и Максим.
        - Не желаете прополоскать рот, господин поручик? - тут же достал откуда-то плоскую стеклянную бутылочку князь.
        - Конечно желаю! - взял у него фляжку Рубанов. - Для смелости!..
        На бал он ехал с тайной надеждой встретить Мари.
        «Тогда точно она была. Лишь у нее такие глаза!» - вспоминал он.
        Не успели выйти из кареты, как Софи тотчас подхватила задумавшегося кузена под руку и потащила к ярко освещенному крыльцу.
        Первыми, на кого наткнулся Григорий, снимая шинель, были причесывающиеся перед зеркалом мать и дочка Страйковские…
        «Лучше бы к Мойше пошел, - затосковал он. Но графини не замечали его или сделали вид… и, покачивая бедрами, начали медленно подниматься по устланной ковром лестнице на второй этаж.
        Оркестр заиграл полонез, и Рубанов, независимо улыбаясь, направился выбирать напарницу. Тут же его взяла оторопь, когда взгляд наткнулся на стройную девичью фигуру в светло-зеленом платье, открывающем плечи и небольшую грудь. Белокурая головка повернулась в сторону Максима, и его закружило в зеленых омутах.
        «Черт-дьявол - она!» - Он мечтал об этой встрече, но когда она произошла - растерялся.
        - Господин Рубанов? Извините! - кто-то тронул его за плечо. - Весьма рад вас видеть, - улыбался из-под усов гусарский полковник, - а я думаю - вы, извините, или не вы? Возмужали, извините, батенька, возмужали… Кстати! - икнул он, вытаращив глаза от удачной, на его взгляд, мысли. - А пойдемте-ка я вас представлю… вот так оказия, - крепко, не вырвешься, словно рукоять гусарской сабли, схватил за кисть Максима и повел в сторону высокого крупного мужчины в генеральском мундире и тонкой фигурки в зеленом платье.
        Лоб Максима покрылся испариной.
        «Господи! Да что я какой трус?.. Надо быть мужественным, как Нарышкин в бою!» - пытался взбодрить себя.
        - Позвольте представить, господа! - хитро улыбался гусар. - Владимир Платонович Ромашов с дочерью, а это, извините, кавалер и гвардейский поручик Рубанов Максим Акимович.
        Генерал, хмурясь и пощипывая левой рукой пушистый бакенбард, правую протянул молодому человеку.
        - …К тому же ваш сосед по имению! - радостно хохотнул полковник.
        Генерал отпрянул, а его дочь, напротив, удивленно глянув на молодого офицера, непосредственно всплеснула руками:
        - Помню! Помню! - чуть было не запрыгала она.
        На них стали уже оборачиваться.
        - Мари! - строго одернул расходившуюся дочь отец. - Очень рад, очень рад! - произнес генерал таким тоном, что сразу стало ясно обратное.
        Полковник удивленно поглядел на приятеля и пожал плечами.
        - Сосед по поместью, извините, - без прежнего уже энтузиазма произнес он.
        - А по-моему, я вас видела в прошлом году, - зеленые глаза Мари ласкали Максима. - Видела, видела! - убеждала она себя. - Но тогда вы были в потрепанном смешном мундире с протертыми локтями и с вытянутыми на коленях панталонами, - засмеялась Мари, - а рядом такие же мятые товарищи.
        - Это нас с гауптвахты выпустили! - радостно подтвердил Рубанов.
        «Такой же жук, как и его папаша!» - подумал генерал. - Весьма рад встрече, но разрешите откланяться… Дела!
        Его дочь удивленно распахнула глаза.
        Полковник подергал свой ус:
        - Какие дела? Извините…
        - Разные! Разве все упомнишь?..
        Максим ничего не соображал. Он глядел на Мари и улыбался.
        - Рубанов! - полуобнял его кто-то за плечо, и мужской голос привел в чувство.
        - Василий Михайлович! Сегодня сплошные сюрпризы, - пожал Максим протянутую руку.
        - А разве со мной не хотите поздороваться? - ярко алела губами его жена.
        - С удовольствием! - шаркнув ногой, поцеловал женскую руку Максим. - Василий Михайлович! Поздравляю генералом! - оглядев форму на пышной фигуре, произнес Максим. - А вас, сударыня, - генеральшей! - улыбнулся женщине.
        - Голицыны говорят, что вы их покинули… Князь Петр очень переживает. И где вы теперь? - довольно покосился на свой новенький эполет Василий Михайлович.
        - Остановился у Оболенских.
        Собравшийся было уходить Владимир Платонович остановился и о чем-то задумался.
        - Пап! Ну давайте останемся… - капризничала Мари, - не успели прийти и вот… Отчего вы вчера не делали свои дела?
        - И правда, Владимир Платонович. Успеешь! Извини меня, но всех дел все равно не переделаешь… - поддержал барышню гусар.
        Ромашов колебался…
        - Простите, господа! - подошел к ним Оболенский-старший и, попросту взяв Рубанова под локоть, поинтересовался. - Григория не видели?
        - Ну хорошо, останемся! - дал согласие Ромашов.
        «И когда этот мальчишка успел обзавестись такими связями? - удивился он. - Может далеко пойти…»
        - Всех дел и правда не переделаешь… А как поживает ваша маменька? - спросил он у Максима, и тот спокойно, без внутренней дрожи и трепета ответил:
        - Постриглась в монахини… Не перенесла смерти отца! - Светская наука положительно сказывалась на нем.
        - Да! Жаль Акима, славный был рубака и к тому же гусар!
        Оркестр заиграл мазурку.
        - Разрешите, сударыня! - галантно поклонился Мари Рубанов и, взяв ее под руку, тут же повернулся к Ромашову. - Господин генерал, разрешите пригласить вашу дочь?
        «Прыток! Весьма прыток и, кажется, умен и вежлив. Знакомства какие - Голицыны, Оболенские в друзьях ходят, генералы за своего принимают, даже этот дурак- полковник с ним подружился».
        - Разрешаю! - милостиво кивнул он. - Молодежь и ездит сюда для танцев… Это уж нам, старикам… стены подпирать… потанцуем, мадам? - щелкнул шпорами перед женою Василия Михайловича.
        «Шустрый мальчишка! - Вполне еще сносно танцевал Ромашов. - Не успел из облезлой Рубановки вылезти, а уже свой в высшем свете… кавалер и гвардейский поручик… порхает на балах и часто видит в Зимнем царя… Я в его годы не смел и мечтать об этом, - косился на дочь и Рубанова генерал. - Ишь как Машеньку развеселил… Что за вздор, интересно, несет, коли она так смеется? - занервничал Владимир Платонович. - А мать его, значит, оставила мирскую суету… жаль, пылкая была женщина», - вздохнул он и стал шептать партнерше любезности.
        Рубанов чувствовал необычайную легкость в теле и подъем духа. Он грациозно и ловко вел даму, чуть касаясь ее, и наслаждался капризной прядью, щекочущей шею, и мягким светом зеленых глаз. Он упивался танцем, музыкой и ощущением бесконечной радости от близости своей мечты… И - о Боже! Она улыбалась ему, говорила с ним, и ладонь ее касалась его руки. Он ощущал ее дыхание, гибкий стан и тонкий аромат духов… И это не сон! А может, сон?..
        Рубанов сладко зажмурился, прекратив кружение люстр, лиц и стен, и тут же раскрыл глаза, чтобы снова увидеть Ее.
        «Господи! Если есть на свете счастье… - думал он, - то я познал его! Прекраснее, наверное, ничего не будет!..»
        - Мари! - прошептал он.
        - Что?.
        А ему просто приятно было произнести ее имя. Ощутить его на своем языке, отведать вкус этого слова… Оно жило в нем, вдохновляло его и делало сильным и счастливым.
        - Мари! - опять прошептал он, а может, произнес ее имя мысленно…
        Это было приятно, словно поцелуй на губах.
        - Не слышу! - смеялась она. - Говорите громче.
        На миг глаза их встретились, и он утонул в ее взгляде, чувствуя, что пожелай она сейчас звезду, он сорвет ее с неба, пусть от этого гибнут миры и рушатся галактики… Что ему до какого-то там мироздания, ежели ей захотелось звезду…
        Но, к сожалению, после танца она пожелала лишь воды. Отняв у перепуганного лакея поднос с лимонадом, он устремился к ней, заметив краем глаза загнанного в угол Оболенского и графинь Страйковских возле него.
        «Не может всем на свете быть хорошо!» - философски отметил Рубанов, наливая в стакан лимонад и протягивая Мари.
        - Куда вы столько?! - смеялась она. - Я собираюсь пить, а не тушить пожар.
        Блаженно улыбаясь, Максим допил воду, касаясь стакана в том месте, где недавно были ее губы. «Чудо как хорошо!» - усадил даму на небольшой диванчик и сел рядом, будто случайно коснувшись сукном мундира ее обнаженного локтя. Отдернув руку и чуть покраснев, она стала всматриваться в танцующих. «Лишь недавно танцевала со мной и вот уже краснеет от малейшего прикосновения», - поразился Максим.
        Неожиданно они почувствовали какую-то смутную неловкость, волной накатившую на них и заставившую отодвинуться друг от друга к подлокотникам дивана.
        Максим мучительно искал что сказать… все слова казались наивными, пустыми и глупыми в сравнении с тем чувством, которое он ощущал к этой невысокой, хрупкой девушке.
        -А вон мой пап, - произнесла она, вглядываясь в зал.
        - Я был в вашем парке в прошлом году… - будто выискивая ее пап среди танцующих, сказал Рубанов и повернулся к ней.
        - Да-а?! - чему-то обрадовалась она, в свою очередь поворачиваясь к нему и обволакивая своим взглядом и улыбкой.
        «Ой! Когда я привыкну к ее глазам?.. - чувствуя, как краснеют щеки, подумал Максим. - Словно мальчишка пятнадцатилетний смущаюсь».
        -…Деревья как раз сбрасывали лист… под ногами шуршит… приятно так… я детство вспомнил… и вас в нем… - путаясь в словах, сумбурно заговорил он.
        - И что вы вспомнили? - заинтересовалась она, чуть придвигаясь  - не на весь же зал кричать.
        Он тоже чуть придвинулся к Мари, чувствуя, как проходит неловкость.
        - Вспомнил маленькую девочку, - улыбнулся краешком рта, - с прекрасными глазами…
        - Скажете тоже! - с удовольствием произнесла она, опять краснея.
        - А потом эта девочка поцеловала меня… вот сюда! - показал на щеку.
        - Этого не было! Стыдно неправду говорить, - укоризненно прошептала Мари, еще сильнее покраснев и потупившись.
        - …И подарила золотой крестик, который с тех пор ношу на груди,  - приложил руку к вицмундиру.
        - Боже мой! Неужели это правда? - откинулась она на мягкую спинку дивана, случайно при этом задев туфелькой ногу Рубанова.
        Взрывная волна пронеслась по его телу, постепенно поднимаясь к сердцу и заставляя его биться с бешеной скоростью.
        - Истинная правда! - дрогнувшим голосом пылко воскликнул он.
        - Тише! - приложила она палец к губам. - Вполне вероятно, что вы все выдумали, дабы позлить меня!
        - Ничего я не выдумал, - оглянувшись по сторонам, быстро расстегнул пуговицу и показал ей крестик.
        - Простите, что отрываю вас от душеспасительной беседы на божественные темы… - откуда-то сбоку возник Нарышкин, держа под руку Софью.
        При этих словах та ехидненько поджала губки и прищурилась.
        «Делать, что ли, нечего? - возмутился в душе Рубанов. - О кирасе, видимо, подзабыл…»
        - …Но не угодно ли будет господину поручику представить нас даме?
        - Нахалы! - незаметно для Мари шепнул Максим в сторону Нарышкина и Софи, поднимаясь с дивана.
        Те расплылись в улыбке, будто услышали комплимент.
        Софи при этом сделала книксен. Мари ответила ей и позволила Нарышкину поцеловать свою ручку.
        «Наглец! Каков наглец!» - кипел Рубанов, но представил всех ровным голосом.
        - Оч-ч-ень приятно! - бормотал Нарышкин, пытаясь еще раз поцеловать ручку.
        Софья, улыбаясь, ревниво сморщила носик.
        - Надеюсь, мы будем друзьями, - бубнил Серж.
        «Экий беспардонный тип! Лимонной, что ли, хватил? - злился Максим. - Ну конечно, это не с турком воевать…»
        Юные дамы смерили друг дружку оценивающим взором, высчитывая в уме плюсы и минусы соперницы, затем улыбнулись и взяли под руки кавалеров.
        - Разрешите пригласить вас на танец, - обратился Максим к своей даме, услышав звуки музыки, но танцевать ему не пришлось.
        Дорогу загородила мощная фигура Гришки Оболенского с вцепившейся в его руку Страйковской-младшей. За то время, что ее не видел Рубанов, юная графиня явно изменилась - она целеустремленно искала жениха… Лицо ее от этого приняло хищное выражение. Глаза перескакивали с мужчины на мужчину, а ноздри трепетали, словно у загнанной кобылицы. На свою маменьку она не надеялась - приходилось устраиваться самой. Графиня крепко держала пойманную жертву и, даже когда Оболенский, страдальчески морщась, словно от зубной боли, представил ее собравшимся, она не выпустила его локоть и книксен сделала, приподняв край платья одной рукой.
        Рубанов пожалел друга, но помочь ничем не мог. Неожиданная помощь пришла со стороны генерала Ромашова - на этот раз ему действительно пора было ехать. Рано утром предстоял прием у Аракчеева, и Владимир Платонович заранее трепетал. Дочь познакомила его со своим окружением, и ноздри у Ромашова задрожали, как у графини Страйковской - он смолоду неравнодушно относился к титулам и временами ловил себя на мысли, что завидует даже прапорщику - этой пыли под генеральскими сапогами, ежели тот является графом… Он без раздумий поменял бы чин на титул, пусть даже баронский. Мечтательно вздохнув, поклонился Оболенскому, Нарышкину и поцеловал пальчики графини.
        - Служба, господа! - развел руками.
        Максим вызвался проводить Мари, с ними увязался Оболенский, оставив якобы на минуточку свою приставучую пассию на попечение Нарышкина. «Вот где подвиг прояви, ибо любая женщина страшнее янычара!» - злорадно подумал князь.
        - Рубанов, друг, поехали домой! - предложил Григорий.
        На бал идти он больше не собирался.

        «Приятное общество. Весьма приятное! - рассуждал Владимир Платонович, сидя в карете и для чего-то подсчитывая в уме светящиеся в домах окна. - Князья, графья… двадцать четыре, а Рубанов, хоть и гвардии поручик и кавалер, а титула не имеет… Лучше бы вместо Владимирского креста графа выслужил… тридцать шесть. А Оболенский с Нарышкиным - орлы… и не женаты еще. Вот каких мужей Машеньке надобно… а не этого нищего гвардейца… сорок пять. У него и отец дальше ротмистра не выслужился, и этот, поди, выше не залезет… Следует отказать ему от дома. Нечего девчонке голову зря кружить… пятьдесят восемь».
        - Да будут в этом городе сегодня спать! - заорал Ромашов.
        - Что с вами, папенька? - вздрогнула Мари.
        - Ничего. Прости, дочка. Это я так… задумался. Всё мысли, - смутился генерал.

        24

        Рубанов недовольно хмурился, разглядывая пыльный шкаф в офицерской комнате караульного помещения. «Вот! Пар изо рта идет. - Выдохнул он воздух и мрачно обозревал небольшое мутное облачко, быстро становящееся прозрачным под неярким светом свисавшей с потолка лампы. - …Вечно после этих кавалергардов колотун! Дрова, что ли, экономят? - Пнул сапогом изразцовую печку с фигурным карнизом.  - Твердишь Шалфееву - принимай как следует помещение, так нет! - Провел пальцем по дверце шкафа и, вздохнув, обтер его платком. - Безобразие! - Отцепив палаш, в сердцах бросил его на ясеневый стол. - Ну что это такое? - Страдальческий взгляд его упал на заплывший воском четырехсвечной канделябр, стоявший в углу стола. - …Вместо свечей одни огарки… Да чтоб у всего третьего взвода такие палаши в штанах стали! - разозлился он. - Погоняю этих чертей на занятиях! А сегодня заставлю караулку вылизать… научатся смену принимать!» - Прицепив палаш, направился проверять постовых.
        После обеда, ближе к вечеру, Рубанову доложили, что к императору прибыл Аракчеев. «Надо возле кабинета находиться, - подумал он, - Алексею Андреевичу непременно что-либо понадобится… Хотя военный министр сейчас Барклай, однако власти и влияния у этого инспектора всей артиллерии поболе любого министра будет».
        В кабинете императора, в отличие от караулки, было жарко натоплено и тихо. Торжественный покой нарушали лишь уверенные шаги Александра Павловича, который, держа руки чуть ли не по швам, размеренно шагал от одного зеркального окна к другому. Из глубины просторной комнаты с высокими потолками Аракчеев внимательно наблюдал за царем, восхищаясь в душе его осанкой и прекрасно пошитым измайловским мундиром. Сам он упрятал свою высокую костлявую фигуру в темно-зеленый поношенный артиллерийский мундир без орденов, но с образком Павла I между двумя верхними пуговицами. В умных глазах его таилась великосветская скука. Он всегда скучал во дворце.
        - Значит, говоришь, купец умер прямо в бане? - остановившись, потер раздвоенный подбородок Александр.
        - Точно так, ваше величество, - подергал впалыми щеками Аракчеев, - как есть в бане и преставился, - перекрестился он, как всегда не сразу находя икону на увешанных оружием и картинами стенах кабинета.
        - Может, пару много поддали? - снова задал вопрос император.
        - Может и так, к тому же супружница его рассказывала, что он с утра на здоровье жалился… все в грудях горит, мол… - иногда граф любил выражаться по-народному, чтоб император видел, что он простой человек и всего достиг лишь верной службой и милостью государя. А особенно Аракчеев терпеть не мог тех, кто без запинки тарахтел по-французски.
        - А чего же в баню поперся? Прости господи, - тоже перекрестился на образа император, подумав: «С кем поведешься, от того и наберешься!»
        - Смею полагать, грешил на простуду…
        Аракчеев знал, что император очень интересуется мелкими ничего для государства не значащими происшествиями, и поэтому, в отличие от полицмейстера и петербургского генерал-губернатора, входил в самые ненужные тонкости.
        - Да-а! Все мы смертны… - убрав руки за спину, опять принялся маршировать Александр.
        - Но зато мещанка на Васильевском тройню родила… - разглядывая женский портрет над камином, произнес Аракчеев.
        Император снова остановился, щурясь близорукими глазами в глубь кабинета.
        - Это хорошо! Выдай-ка ей от моего имени десять, нет, девять рублей - по три на брата… Или там девчонки?
        - Никак нет, ваше величество! Все солдаты…
        - Хорошо! - снова повторил император. - Несмотря на купца, народонаселение в стране увеличилось!
        «Бережлив государь! - с удовольствием отметил Аракчеев, поджав и без того узкие губы. - Даже мебель в чехлах держит, правильно, нечего зря средства расходовать!»
        - Ну что там еще, Алексей Андреевич? Да сядь, ради бога, поближе, к столу, что ли? А то и не разглядишь тебя.
        Поскользнувшись на гладком паркете, Аракчеев перебрался к большому письменному столу, стоявшему в простенке между окнами, положительно оценив содержавшийся на нем порядок.
        «Стол - это душа государственного человека! - стал рассуждать Алексей Андреевич. - У которого все навалом навалено, у того и в делах беспорядок, а тут все строго и на месте». На рабочем столе государя симметрично стояли два канделябра со свежими свечами. Ровно по центру - чернильница с остро отточенным гусиным пером. Стопка чистой бумаги - с одной стороны стола; указы, документы и доклады - с другой. «Все чинно, ровно и симметрично, - радовался Аракчеев, - как и должно быть в государстве!»
        - А еще у барона фон Швейделя сбежал крепостной парикмахер, - отбросив рассуждения о столе, сказал он.
        - Это который такой Швейдель? - заинтересовался Александр.
        - Он недавно стал вашим подданным… Саксонец. От Наполеона бежал.
        - Он, значит, от Наполеона - а лакей от него?! - засмеялся император, и его тут же поддержал Аракчеев, хотя не видел причины для смеха.
        Дождавшись, когда император отсмеялся и вытер белоснежным платком глаза, скрипучим голосом произнес:
        - Осмелюсь доложить, ваше величество, что сие есть самый злостный непорядок и подрыв основ государства… Что с нами станется, ежели все слуги разбегутся?
        - Конечно, конечно! Алексей Андреевич… Велите от моего имени полицмейстеру поймать и строго наказать крепостного… А с чего он убежал?
        - Ну-у-с… ежели разобраться, ваше величество, этот немец сам порядочная свинья! - Помявшись и видя удивленные глаза императора, продолжил: - Барон лыс как… - хотел сказать «женская коленка», но, взглянув на лысеющего императора, не осмелился, - хрустальный шар, а цирюльник ловко скрывал… - собрался сказать «немецкую плешь», но, взглянув на Александра, опять передумал, - благородную лысину под париком… Что являлось страшной тайной, о которой знали лишь цирюльник барона фон Швейделя…
        - …И вы, граф! - перебил рассказ Александр и улыбнулся.
        - …Поэтому слугу он держал в сыром подвале, - кивнул головой Аракчеев на слова царя, - чтоб не дай бог кто не узнал… особливо дамы! А теперь лакей сбег!.. Барон лежит больной и стонет, держась за…  - вместо «лысину» произнес «голову».
        - Непременно следует крепостное право отменить! - сквозь смех произнес Александр. - Сперанский того же мнения…
        - Вероятно, вы шутить изволите, ваше величество! - вздрогнул Аракчеев. - Ведь это смерть для государства!
        - Скажете тоже, Алексей Андреевич. В других же странах живут?
        - Другие страны нам и в подметки не годятся! Всему свое время!.. А сейчас мужик доволен. Государство процветает… Зачем же страну тревожить? - пристально взглянул на императора.
        - Шучу! Шучу, мой любезный Алексей Андреевич, - устав ходить, император уселся в кресло.
        Аракчеев, видя, что государь устал от городских новостей, решил перевести разговор на другую любимую царем тему.
        - Ваше величество! Я всю ночь не спал и думал… может, следует ввести на мундире вместо пяти пуговиц семь?
        - Семь? - с удовольствием переспросил император. - Алексей Андреевич, дорогой! Не в службу, а в дружбу… вели кликнуть к нам солдата!
        Опять поскользнувшись на паркете и насмешив этим своего государя, граф кинулся выполнять повеление.
        Когда всемогущий придворный выбежал из кабинета, Рубанов расслабленно дремал в кресле неподалеку от высокой резной двери, вытянув ноги в белых лосинах и воткнув шпоры в паркет. Он мечтал о Мари, забыв про служебные дела.
        - Офицер! - на низких нотах зарычал Аракчеев.
        Раскрыв глаза, Максим попытался встать, но сразу у него не получилось - слишком глубоко вогнал шпоры в дерево. Наконец, вытянувшись во фрунт, доложил:
        - Начальник караула командир третьего взвода второго эскадрона лейб-гвардии Конного полка поручик Рубанов. - И смело уставился на всесильного фаворита.
        Аракчееву понравилась точность доклада: «А ведь мог бы просто сказать - начальник караула поручик Рубанов, - подумал он. - Надо предложить государю внести изменения в устав».
        - Надеюсь, вы не скучаете, господин поручик? - все равно не сумел он удержаться от ехидства.
        «Верно, оттого, что слишком смело глядит!» - оправдал себя граф.
        - Никак нет, Ваше высокопревосходительство, - с чистой совестью соврал Рубанов, отметив, как выпучил глазки и раздул ноздри стоявший на посту Шалфеев.
        - Тогда быстро найдите и приведите к государю пехотного солдата. Выполняйте, поручик! - внимательно глядел он вслед, пока Рубанов бегом не скрылся в другой зале. Затем резко повернулся к Шалфееву и грозно оглядел его, ища, к чему бы придраться.
        На гвардейце все было по форме.
        - Ладно! - расстроенно буркнул граф и прошел в кабинет.
        Пробежав одну залу, Максим никого не обнаружил и, придерживая палаш и гремя шпорами, заспешил дальше на чей-то голос в соседнем помещении.
        Влетев туда, к своему разочарованию, наткнулся лишь на пьяного печника, обнявшего теплые бока круглой выпуклой печки и жалующегося ей на какого-то гоф-фурьера Хфедора. «Клавдя-а!» - услышал Максим вопль души, пробегая мимо. «Мне бы его заботы! - даже не улыбнулся Рубанов. - Видно, думает, что жена…» - И тут ему дико повезло - прямо на него двигалась ничего не подозревающая жертва. Рядом с унтером вразвалку шел не нужный Максиму маленький пузатый ламповщик, и приятели что-то оживленно обсуждали, жизнерадостно размахивая вместительными узелками. Заметив офицера, семеновский унтер вытянулся во фрунт, уронив узелок, который тут же подобрал ламповщик и спрятал за спину.
        Унтер на своей шкуре испытал, коли офицер солдату улыбается - жди беды… Это так же верно, как ежели дорогу перебежит заяц, черная кошка или столкнешься с попом.
        «А-а-а! Точно! - содрогнувшись, вспомнил он. - Когда с кумом от меня вышли, навстречу отец Епифан попался… да еще похмельный, да матерно лающийся и, в придачу, с подбитым глазом… Тут с порядочным, тверезым попом повстречаешься - не повезет… А с этаким?!»
        - Господин унтер-офицер! - строго произнес Рубанов, ликуя в душе: трезвый и не первогодок. - Прошу следовать за мной…
        На стук открыл Аракчеев - камердинеры мешали им.
        - Ваше величество, солдатика привели, - обрадовался граф.
        - Скорее давай его сюда, - раскрыв шкаф с аккуратно разложенными по полкам образцами щеток для усов и сапог, огромным количеством воинских ремней, пряжек и другой солдатской амуниции, Александр достал два мелка и в раздумье остановился перед солдатом.
        Семеновский унтер изо всей силы ел глазами высшее начальство, моля Бога лишь об одном - в целости и сохранности вернуться в родной полк. «Ну, отец Епифан! - думал он. - На том свете чертям придется с тобой потрудиться… ни один котел им загадишь…» - жалел он чертей.
        - Вот здесь, здесь и здесь, - ставил мелом метки на солдатском мундире император.
        - Простите, ваше величество, а не лучше ли будет чуть опустить эту пуговку?
        - Гм-м! Надо подумать.
        - И еще, ваше величество, какие сделать «клапанца» - прямые или зубчатые?
        «Какой все-таки умница этот Алексей Андреевич… Что бы я без него делал?» - с упоением пятнал мелом мундир император.
        - Потрудитесь, сударь, стоять спокойно! - делал замечание замершему солдату Аракчеев, в свою очередь, ставя метки у него на груди. «Освободить холопов со Сперанским мечтают… - думал он между делом. - Самодержцу российскому не след быть таким либералом, ибо подобные рассуждения несут вред и беспокойство государству; в пожилом возрасте императора будет мучить совесть за свои юношеские взгляды! А с поповичем я разберусь… Вредный для России человек!»
        - Не тот нынче народишко пошел… - произнес Аракчеев, отступив на шаг от унтера и рассматривая его мундир.
        - Отчего же - не тот? - полюбопытствовал император, отложив мелок и вытирая платком испачканные ладони и пальцы. - Извольте, ваше сиятельство, развить мысль до логического завершения.
        - Чего же ее развивать? Не те людишки пошли, что раньше, - дерганые и не серьезные! При батюшке вашем, благословенном императоре Павле, - приподнял с груди медальон и поцеловал его, - я видел унтера, который мог носить на кивере стакан с водой и, маршируя, не разлить!.. Вот уж выучка так выучка была, теперь и без стакана словно инвалиды ходят - игры в носках прежней нет… ногу не тянут и в строю кашляют! Лишь измайловцы - молодцы! - уточнил Аракчеев, так как измайловский слыл любимым царским полком.
        Александр покраснел от удовольствия.
        - У измайловцев строевой шаг бесподобен, - подтвердил он, - не то что у семеновцев. - С иронией воззрился на бледного от усталости и переживаний унтера.
        - А мы сейчас, ваше величество, испытаем, - с ходу уловил его мысль Аракчеев, аккуратно положив остатки мела на краешек стола. - Где там мой хронометр?..
        И целый час бедный служивый «тянул носочек» и маршировал по кабинету. Наконец, заработав трое суток гауптвахты от Аракчеева, был отпущен восвояси.
        Немного передохнув, граф со своим венценосным другом вдруг вспомнили о новой дощечке для чистки пуговиц…
        - Непременно следует испытать! - решил император, и Аракчеев побежал за подопытным.
        - Ага, солдатик! - злорадно схватил он за локоть Шалфеева, собиравшегося с минуты на минуту меняться с поста. - А у тебя, родимый, почему мундир в мелу? - исподлобья оглядел отряхивавшегося унтера. - Двое суток ареста! - окончательно осчастливил семеновца.
        Внимательно исследовав колет Шалфеева, вначале император, а затем Аракчеев старательно вычистили по две пуговицы, использовав новую дощечку, и долго затем любовались на дело своих рук.
        - Ваши две пуговицы как жар горят! - произнес Аракчеев. - Дощечку непременно следует внедрять в войсках.
        Император, стараясь скрыть удовольствие, прошелся по кабинету.
        «Без лести предан!» - гласила надпись на гербе графа.
        - Ваше величество, а давайте сравним выправку конногвардейца с семеновской?
        Государю мысль понравилась, и несчастный Шалфеев, вместо того чтобы валять дурака в караулке, более часа старательно шлепал ботфортами по паркету.
        Александр с Аракчеевым пришли к выводу, что выучка у унтеров одинаковая, и Шалфеев тоже получил трое суток гауптвахты.
        - Марш на пост! - наконец разрешил Аракчеев, и служивый с колоссальной радостью и облегчением тотчас исчез.
        Так насыщенно, в приятной беседе и делах, провели вечер два высших сановника государства российского.

        Потрясенный Шалфеев рассказал Рубанову, кто ему чистил пуговицы, и даже указал, какие именно.
        - Вот что, Степан! - похлопал его по плечу Максим. - Пуговицы оторви и молись на них, но о происшедшем советую молчать! Что ежели Вебер или Вайцман услышат такую чушь, будто Аракчеев с государем чистили тебе пуговицы? Где ты очутишься, а? Верно! Станешь лет двадцать пять путешествовать по северным районам владений его императорского величества… Все понял?
        Шалфеев согласно кивнул головой, хотя точно знал, что внуки будут гордиться своим дедом…

        25

        Декабрь и январь в Российской империи славны морозами и балами.
        12 декабря - в день рождения императора Александра - Максим направился с визитом к Ромашовым, дабы узнать, будут ли они сегодня на балу в Зимнем. Главная же причина визита - желание увидеть Мари.
        К его удивлению, толсторожий лакей в бакенбардах в дом не пустил, сказав, что господа отдыхают. Ближе к вечеру повторилась та же история. «Все это весьма странно: наверное, она просто не хочет видеть меня?» - молча страдал Рубанов.
        К началу бала он опоздал: наняв извозчика еще раз объехал дом Ромашовых, но зайти не решился. «А может, они с отцом уже в Зимнем? Владимир Платонович не упустит такой возможности». - Велел извозчику ехать во дворец.
        Гостей на балу было множество: весь сановный и родовитый Петербург. «Хорошо, что опоздал! - подумал он. - Настоящее вавилонское столпотворение… разве здесь кого найдешь? - принялся хмуро оглядывать зал.
        Полонезы сменялись мазурками, французские кадрили - русскими… Рубанов не танцевал. Тоскливо наблюдая за улыбающимися дамами и выделывающими па де-зефир и антраша кавалерами, он вздыхал, раздумывая, почему вдруг столь неожиданно Мари охладела к нему, что произошло?
        Взгляд остановился на резвящихся кавалергардах: «И эти здесь…» - Недалеко от него, на диванчике у стены, сидели четыре почтенные матроны в чепцах и, поднося трясущимися руками лорнеты к глазам, обсуждали присутствующих:
        - Батюшки светы! - прошамкала одна из них, указывая на соседний диванчик, где сидели три такие же старухи. - Леонелла с ума сошла!.. Смотрите, какой на ней чепчик?
        - Хи-хи-хи! - прыснули, зажав беззубые рты, екатерининские фрейлины. - В наши дни он назывался «утраченная невинность!»
        - Да она ее шестьдесят лет назад утратила с князем Прозоровским!
        - И неправда. Первым у нее был Федька Апраксин. Помню, я его чуть не убила за это! - произнесла вторая дама, мечтательно улыбаясь. - Шувалов его еще на дуэль вызывал.
        - Это который Шувалов?
        - Иван Иванович. Елизаветинский фаворит. Императрица некоторое время по нему с ума сходила.
        - Которая? Екатерина?
        - Елизавета Петровна.
        - Что за вздор! Она его терпеть не могла.
        - Ах, душа моя! Терпеть его не могла Екатерина. Ему даже в шестидесятых за границу уехать пришлось… в «отпуск по болезни».
        - А рядом-то с ней? Ой! Ой, не могу… Софочка Куракина… Сто лет ее не видела. С тех самых пор, как она мужу с графом Паниным изменила…
        - Кто, Куракина?.. Да нужна она ему была…
        - Тише, тише! А на ней-то какой чепчик?.. «Нескромных желаний»?
        - Будто?! Это чепчик «подавленных чувств» называется, а «нескромных желаний» пошит по-другому. На нем рюшечки схожи с «чепчиком печальным».
        - Тише, тише, на нас глядят. Помню… Ну точно! В тыща семьсот семьдесят седьмом, в год рождения императора Александра, она обозвала меня, а я вцепилась ей в волосы.
        - А Леонелла-то! Как-то императрица поинтересовалась, что она читает… «Я - синенькую, а сестрица - желтенькую книжицу!» - Дамы аж задохнулись от смеха.
        - Леонелла!.. Да весь двор за глаза ее Левонтьевной звал… Леоне-е-л-ла! Ай, ай. Она к нам идет! - дамы поднесли к глазам лорнеты и уставились на танцующих, временами фыркая от смеха.
        Кряхтя и ехидно поджав губы, к ним подошла «Левонтьевна».
        - Леонеллочка, рады тебя видеть! - наперебой затараторили дамы.
        - Что, милочки, на бал в каретах приехали? - поинтересовалась та.
        - А на чем же еще? - удивились старушки.
        - А метлы изломались, что ли? - и, довольная, пошла на свое место, улыбаясь беззубым ртом Софочке Куракиной.
        Максим, слушая старых сплетниц, незаметно для себя так увлекся, что на время даже забыл свои горести.
        Отвернувшись от екатерининских фрейлин, он заметил толпу придворных, окруживших императора. Процессия медленно двигалась в его сторону. Александр беседовал с какой-то дамой.
        - Французская литераторша мадам де Сталь, - услышал он тихий голос одной из фрейлин. - Глядите-ка, и этот фрондер Аракчеев рядом… Деревенщина, - дамы жгли взглядом толпу приближенных.
        «И откуда они все и всех знают?» - удивился Максим, склоняя перед императором голову.
        - Я желал бы видеть всюду конституции и республики, - услышал он царский голос, - так как это единственная форма правления, сообразная с правами человечества.
        На что мадам де Сталь ответила:
        - Ваш характер, ваше величество, уже конституция для России; а совесть - гарантия этой конституции! - победно поглядела она на идущего рядом Державина.
        Тот что-то стал плести о солнце, взошедшем над Россией тридцать четыре года назад. «Нелегка судьбина придворного поэта, - сделал вывод Рубанов, - зато, видимо, хлебная!» - оценивающим взглядом окинул необъятный живот баснописца Крылова. - Правда, этот увалень редко при дворе бывает… Сейчас, похоже, продолжение про лисицу и виноград сочиняет, наблюдая за Державиным и царем!» - повеселел Максим и тут же увидел генерала Ромашова с дочерью. Они шли в самом хвосте придворной кавалькады.
        Мари тоже заметила поручика, и лицо ее радостно вспыхнуло. Максим шагнул к ней и, коротко поклонившись, взял за руку. Генерал, в трансе от близости императора, прошел дальше, не заметив, что потерял дочь.
        - Мари! - глядел на нее Максим, и сердце его воспарило ввысь, в безоблачные сферы счастья. - Я был сегодня у вас, но передали, что вы отдыхаете!
        - И что же, я отдыхала весь день? - засмеялась она.
        Услышав этот смех, Максим задохнулся от радости.
        - А вечером вы куда-то уехали!
        - Смотря во сколько! Может, уже на бал? - оглянулась на прицелы старушечьих лорнетов и высунула кончик язычка в их сторону.
        Фрейлины чему-то заулыбались, а одна из них даже смахнула слезу.
        Заиграли любимую Максимом мазурку.
        - Разумеется, я согласна! - снова засмеялась Мари и потащила его в круг танцующих.
        И начался праздник!..
        Снова кружились звезды и вселенная…
        Он нежно держал ее пальцы и купался в омутах глаз.
        И опять весь мир стал подвластен ему, потому что рядом была любимая.
        - Какая же счастливая эта де Сталь! - улыбаясь, говорила Мари. - Попросту беседует с самим императором… Интересно, о чем они говорят?
        Рубанов любовался ее улыбкой и сочными губами, с удовольствием слушал певучий голос, но не воспринимал смысла сказанного.
        - Вы совсем меня не слушаете, - обиделась она.
        - Неправда! Очень даже слушаю.
        - Ну, что я сказала?
        - Что-то про государя! - неуверенно произнес он. - Здесь слишком шумно, - на всякий случай решил оправдаться.
        - И еще я говорила про писательницу… Она, наверное, необычайно умна, коли все эти мужчины с таким вниманием слушают ее, даже поэт Державин.
        - Гаврила Романович сейчас что-нибудь про эросов рассказывает!  - предположил Рубанов.
        - Фи! Это у вас, Максим Акимович, наверное, одни эросы на уме! Вон как покраснели сразу, - победно произнесла она.
        - Покраснел вовсе не от эросов, а от того, что танцую, - нравоучительно произнес он. - Завтра непременно нанесу вам визит. Вы хорошо знаете Петербург?
        - Не очень! Центр знаю.
        - Может, папенька отпустит вас покататься по городу?..
        - Разве что вместе с гувернанткой.

        На следующий день тот же самый мордастый лакей изволил соврать, что господа отъехали.
        - Сударь! - возмутился Максим, но дверь перед его носом захлопнулась. «Не иначе это Ромашов. Его происки! - с облегчением рассудил Максим и направился к Голицыным. - Это он не желает, чтобы Мари встречалась со мной. Нет, господин генерал, не отступлюсь!»
        Когда хромой, слепой, глухой и прочая и прочая лакей провел его в кабинет князя, Максим увидел, что Голицын, обложившись журналами и книгами, выписывает в толстую тетрадь какие-то мысли и фразы.
        - Господин Рубанов! Наконец-то осветили своим визитом сей тусклый дом, - отложил в сторону тетрадь, - а я уж, грешным делом, подумал: живой ли ты? Совсем друзей забыл…
        - Ничего не забыл, князь Петр, - покраснел Максим. - Как Голицын-младший? - перевел он разговор в другое русло.
        - О-о-о! Растет… в основном во сне. И сейчас спит, - засмеялся князь. - А мы недавно с княгиней вспоминали тебя… Видно, ни одного бала не пропускаешь, коли дорогу сюда запамятовал… Ну все, все! - улыбнулся он. - Забыто! Сейчас и княгиня придет. А я, как видишь, светскую жизнь забросил… Семья и служба! Больше ничего. Вот военную периодику читаю… Не интересуешься? Правда, не по летам и не по чину тебе! А много интересного… В «Военном журнале», например,  - раскрыл он заложенную страницу. - Умнейшая статейка под названием «Краткое обозрение бывших в последнее время в употреблении боевых порядков». Рассматриваются линейные построения, колонны и рассыпной строй стрелков. Конница расположена в боевых порядках позади пехоты. Автор отдает предпочтение действию пехоты, построенной в колонны, и я склоняюсь к этой же мысли… Вот смотри, я даже записал, - взял он тетрадь и прочел: - Фрунт не столь удобен в движении, как колонны, которые тем способнее к оным, чем мельче.
        Максим с трудом скрыл зевоту, но попытался сделать умное лицо и зажечь интерес в глазах.
        - А вот «Артиллерийский журнал», - с жаром продолжил Голицын, - умно, точно и емко пишет об использовании в бою конной артиллерии.
        - Да мне, князь Петр, интереснее о коннице что-либо узнать, нежели об инфантерии или артиллерии, - решив, что дальше неудобно молчать, высказался Рубанов и поглядел на дверь: «Куда же княгиня Катерина подевалась?» - подумал он.
        - Есть и о коннице, господин поручик, - стал рыться на столе Голицын и раскрыл какую-то книгу, - «Общий опыт тактики» называется,  - потряс он фолиантом, - сочинение господина А.И. Хатова. Лично не имею чести его знать, но по всему видно, что умница… Слушай: «Кавалерия нередко решает сражения и часто довершает успехи: она прикрывает разбитую и рассеянную инфантерию, делает разъезды, содержит передовые посты и по быстроте движения способна ко всем спорым предприятиям…» Каково, а? Вот еще… о вооружении: «…Может сражаться только одним образом, то есть ударом; всякая пальба ей не свойственна, ибо известно, сколь бесполезен и неопасен огонь фланкеров, хотя оные, будучи рассыпаны, могут стрелять с большою удобностью». Тут позволю себе полностью не согласиться с А.И. Хатовым, но все равно - молодец! - еще раз похвалил автора и аккуратно положил книгу на стол. - Но это все вам не обязательно, а вот «Предварительное постановление о строевой кавалерийской службе» будет изучаться командирами младшего звена.
        «Бедный Оболенский», - не успел подумать Максим, как дверь раскрылась и в кабинет влетела княгиня.
        - А у нас гость! - нежно улыбнулся ей князь Петр.
        - Вы, полагаю, уже успели затуманить его голову своими науками,  - поцеловала мужа в лоб, в то время как он коснулся губами ее руки.
        Следом коснулся губами ее пальцев и Максим. Благосклонно взглянув на Рубанова, княгиня села в кресло и поинтересовалась:
        - По делу, господин поручик, или просто навестить?
        Оглядев ее округлившуюся фигуру и пополневшую грудь, он ответил:
        - И так, и этак, ваше сиятельство, - подумав про себя, что она с ним по-прежнему не очень-то церемонится.
        - Ну что ж! - произнесла княгиня. - Тогда идемте в столовую пить чай, заодно и поговорим…
        Со вниманием выслушав про историю встречи молодых людей и отношение к Рубанову отца Мари, княгиня возмутилась поведением «этого деспота Ромашова» и с удовольствием вызвалась помочь Максиму.
        - Да! Вот еще что, - встрепенулся князь, отставив чашку с чаем, - непременно примите от меня в дар «Предварительное постановление о строевой кавалерийской службе» и внимательно изучите.
        Княгиня, отвернувшись от мужа, закатила глаза и извинилась перед Рубановым улыбкой.
        - Он и меня замучил уставами… Постепенно в вахмистра перевоплощается! - рассмеялась она и стала той прежней княгиней Катериной, которую не так давно знал Максим.
        - А помните, как вы меня муштровали? - тоже развеселился он.
        В прекрасном настроении княгиня с Рубановым подъехали к дому Ромашовых.
        - Вы пока оставайтесь в карете! - распорядилась она и постучала тяжелым бронзовым кольцом в дверь. - Княгиня Голицына к генералу Ромашову! - важно вымолвила высунувшейся в дверь бакенбардной роже, недоверчиво оглядевшейся по сторонам и побежавшей докладывать.
        На приглашение войти с улыбкой кивнула Максиму.
        Лакейское лицо сразу поскучнело, и обе извилины заработали над вопросом - будут драть или нет? Верх взяла та, которая доказывала, что будут.
        Владимир Платонович восторженно улыбнулся вошедшей в гостиную княгине и быстро пошел ей навстречу с намерением приложиться к ручке, но увидев появившегося следом Рубанова, на секунду остановился и так глянул на лакея, что у того сразу засвербело пониже спины.
        - Дык… дык, - разведя руки, надумал оправдаться тот.
        «Мудык!» - хотел сказать генерал, но удержался при женщине.
        - Вы и представить себе не можете, как я рад вас видеть! - произнес он, целуя душистую женскую ручку.
        «Но не тебя! - зыркнул на Максима. - Это же надо, на балу дочь из-под носа увел… насилу нашел свою Машеньку. Так и из-под родительской руки умыкнешь…» - все же склонил голову в ответ на приветствие Рубанова.
        - А мы с поручиком по пути к вам заехали… Проезжали мимо и думаем: - А не посетить ли нам любезнейшего Владимира Платоновича?.. Какая замечательная картина, - тараторила княгиня, расхаживая по комнате и атакуя генерала волнами духов, женского обаяния и красноречия, - и статуэтка премиленькая, - подняла и тут же опустила на камин ужасную греческую поделку, приобретенную генералом в Рязанской губернии. «Удушение Лаокоона с сынками бесстыжим морским гадом» - намалевано было в ее основании.
        Еще раз глянув на высунувшего язык грека, она фыркнула и спросила, где дочь.
        - У себя! - ответил генерал. «Так вот они зачем приехали», - подумал он и распорядился подать чаю.
        - Что читаете, господин поручик? - прищурился генерал, силясь разглядеть название, и будто ненароком, случайно, от глубокой задумчивости, взял княгиню за локоток.
        Та не спеша, но уверенно освободила локоть и тоже присела к столу.
        - Предварительное постановление о строевой кавалерийской службе, господин генерал, - резво поднялся на ноги и доложил Рубанов.
        - Садитесь, господин поручик, вы в гостях, а не на плацу, - чуть более доброжелательно произнес Ромашов.
        Княгиня Катерина с трудом удержала улыбку.
        «Название уже запомнил», - порадовался за себя Максим и, поплотнее усевшись в кресле, продолжил:
        - Состоит из двух разделов, - раскрыл он книгу, - «Основание учения» и «Об эскадронном учении».
        - Хорошо! Хорошо! - остановил его Владимир Платонович, подумав: «Неглупый мальчишка - жаль, что не имеет титула!»
        В этот момент, словно случайно, княгиня задела туфелькой генеральскую ногу. Лицо Ромашова поначалу замерло, а затем расплылось в блаженной улыбке, и он, думая: «Зачем это я?» - сам предложил:
        - А не пойти ли молодому человеку к Машеньке? Чего ему с нами сидеть! Княгиня Катерина глянула на Рубанова, и в глазах ее заплясали бесенята.
        - Конечно, Владимир Платонович, - нежно и многообещающе, как ему показалось, произнесла она.
        Генерал таял, словно холодец.
        - Нам с вами есть о чем поговорить, - накрыла своей рукой волосатые генеральские пальцы.
        И все… Это был уже не мужчина и тем более не генерал, это был воск в опытных женских руках, из которого можно лепить что угодно. «Что же на меня больше влияет - титул или она?» - млел Ромашов, мечтая стать ее пажем, слугой или даже рабом, - всем, чем она пожелает.
        «Вот как молниеносно можно покорить мужчину!» - с каким-то даже восторгом ужаснулся Рубанов, обернувшись от двери и посмотрев на поглупевшее генеральское лицо. - Моя мать не сумела постичь эту науку, поэтому всегда покоряли ее». - Вышел он из гостиной.
        Первое, что услышал Максим, ступив в комнату Мари, - яростный лай, местами переходящий в вой, и скорее угадал, чем почувствовал, укус в ботфорт.
        «Спасибо, что я не в туфлях!» - с облегчением подумал он.
        - Зи-зи! Нельзя, Зизишка! - Мари ухватила бодро сопротивляющуюся собачонку и передала ее гувернантке, распорядившись присмотреть за песиком, пока у нее гость.
        Не теряя времени, Максим схватил левой рукой якобы доску, а правой - прибил ее несуществующими гвоздями. Затем, немного подумав, привалил дверь огромным невидимым камнем и, вытащив из-под стола несуществующий здоровенный засов, окончательно заложил им вход… Довольно оглядев проделанную работу, вытер невидимый пот и молча уселся в кресло, устало вытянув ноги: «Нынче я, определенно, совершенный дурак!»
        Мари вначале с испугом глядела на него широко раскрытыми глазами, а когда поняла, свалилась на диван в приступе беззвучного смеха, при этом платье плотно облепило ее тело, и поручик с удовольствием разглядывал его.
        - Как вы меня напугали! - отсмеявшись, произнесла она.
        - Так же, как меня ваша распоясавшаяся Зюзюшка.
        - Зизишка! И чего она вас так невзлюбила?
        - Элементарная ревность! Чувствует, что меня вы полюбите сильнее…
        - Вздор! Все это ваши фантазии, - покраснев, отошла она к резной этажерке с книгами.
        - Мне все время попадаются удивительно начитанные женщины!  - поднявшись с кресла, разглядывал он авторов на корешках книг. - Княжнин, Державин, Дмитриев… А это что?..
        - А это письма из чужих краев Карамзина, а рядом - модные сейчас басни Крылова и стихи Жуковского, а ниже на полке - моралисты-французы: Жан-Жак Руссо, д’Аламбер, Бернарден де Сен-Пьер, де Местр.
        - Никогда таких имен не слышал… И вы все это прочитали? - с уважением спросил Максим.
        - Конечно нет… но обязательно прочту.
        - Слава Богу! - облегченно сел в кресло. - Я ведь тоже пришел с книгой, только оставил ее в гостиной.
        - Позвольте угадаю, с какой?
        - Извольте! Ничего против не имею.
        - Константин Николаевич Батюшков.
        Гвардеец удивленно уставился на даму и похлопал глазами.
        - …Жуковский, Гомер, Петрарка, Тассо, Парни, Шиллер, - перечисляла она, но Максим, словно китайский болванчик из Зимнего дворца, мотал головой.
        - А может, Байрон? - с надеждой воскликнула Мари.
        - Кавалерийский устав!.. Точное название только что позабыл.
        Девушка опять упала на диван, захлебнувшись смехом, и Максим снова с удовольствием полюбовался ее фигурой.
        «Что бы еще такое сказануть, - лихорадочно размышлял он, - дабы подольше не вставала!»
        - И много этих начитанных женщин? - вдруг перестала смеяться и села на диване, поправив платье.
        - Каких женщин? Ах, же-е-нщин! Вы и княгиня Голицына. Она, кстати, сейчас здесь и развлекает вашего батюшку.
        - Вы, мужчины, известные лжецы, - по-взрослому наморщила лоб Мари. - Так разбирайте же завалы и пойдемте к ним.
        - Какие завалы?.. - подозрительно поглядел на нее Рубанов. - Ах да! - засмеялся он, принявшись за работу.
        - Ну почему вы такой несерьезный? - жалостливым голосом поинтересовалась Мари.
        - Боже мой, как вы выросли, душенька, и похорошели. Скоро мужчины станут стреляться из-за вас! - улыбалась княгиня, отвечая на книксен и любуясь порозовевшим девичьим личиком.
        «Несомненно, вкус у поручика имеется!» - мысленно похвалила Рубанова.
        - Есть в кого быть красавицей, - довольно заметил Владимир Платонович.
        - Да, вы правы, сударь. Судя по портрету, мать ее была прекрасна,  - безжалостно вылила солидный ушат воды в душу Ромашова.
        «Нисколько со мной не церемонится, а ведь я все-таки дворянин, генерал и, полагаю, не плох собою…» - словно юная кокетка, скосив глаза, разглядел себя в зеркале и сколь можно втянул живот, задержав дыхание. Лицо его от этого начало принимать багровый оттенок.
        - Вы хорошо себя чувствуете? - поинтересовалась княгиня.
        - Отменно! - выдохнул воздух и вывалил живот Ромашов.
        Лицо его сразу стало всегдашнего сероватого цвета.
        - Сегодня прелестная погода, не правда ли, генерал?
        - Так точно! Погоды нынче отменные, - подтвердил он.
        - Только в карете по проспекту кататься, - высказала мысль княгиня.
        - Ваша правда! - обрадовался Ромашов. - Самое время по городу покататься и подышать свежим воздухом.
        - Ну так и отпустите, ваше превосходительство, свою дочь с нами,  - прикоснулась к генеральскому подбородку пальцами, - а то она что-то слишком бледненькая.
        Зажмурившись, словно кот, от женской ласки, Ромашов неожиданно для себя произнес:
        - Только чтобы сделать вам приятное, княгиня, - блаженно поцеловал ручку, чуть дольше положенного задержав у своих губ ее пальцы и вдыхая аромат духов.
        Голицына позволила эту небольшую вольность.
        «Вообще-то мне показалось, что она намерена пригласить меня…»  - вздохнул он, расставаясь с сиятельной ручкой.
        - Вы восхитительны, Владимир Платонович, - послала ему воздушный поцелуй княгиня.
        «Ах! Многое бы я отдал, может даже, один из орденов, ежели бы она поцеловала не воздух…»
        Дочь его захлопала в ладоши и запрыгала от восторга.
        - Мы ненадолго, не более двух часиков, - успокоила отцовские чувства княгиня, - и обратно завезу ее сама, - улыбнулась генералу, - так что ваша гувернантка не понадобится, - кивнула в сторону вошедшей в гостиную и поджавшей губы при этих словах немки.
        - Через два часа заезжайте за мной, - наказала Голицына, выходя из кареты у своего дома, - смотрите, сударь, - погрозила пальчиком счастливому поручику, - под мою ответственность…
        Ничего не ответив, он благодарно склонил голову.
        - Хм-м, хм-м! - прочистил горло Рубанов, оставшись без поддержки княгини и думая, о чем бы начать разговор.
        В руках он крутил подарок князя Петра.
        - А что вы в последнее время читали? - выручила его Мари.
        - Очень многое! - встрепенулся поручик. - Господина Шекспира, например.
        - Так! - загнула пальчик Мари.
        - Круги ада, этого, как бишь его? Э-э-э…
        - Ну?! Ну?!
        - Господина Данте!.. - облегченно вздохнул он и выглянул в окошко в надежде переменить тему разговора.
        Но ничего нравоучительного на глаза не попалось.
        - Царьградские стру-у-у-чки! - вдруг завизжала, увидев его лицо купчиха.
        - У-у-у! Дура! - сел он, откинувшись на спинку сиденья.
        - Ясно! - подвела итог Мари, и глаза ее блестели от смеха, а лицо разрумянилось от легкого морозца. - Еще имеется какой-нибудь господин, кроме автора кавалерийского устава?
        Щеки ее придвинулись близко к губам Рубанова. «А как хорошо и приятно было бы поцеловать ее», - подумал он, но тут же отогнал эту крамольную мысль - обидится и больше не поедет.
        - Я не только читаю, но и в театры хожу! - пропустил он вопрос про «господина».
        - Ой! Как мне хочется в театр! Ну когда я, наконец, стану взрослой?..
        - Так я приглашаю вас! - взвился Рубанов, чуть не протаранив головой крышу. - Театр для меня - дом родной, - на всякий случай соврал он для повышения авторитета.
        - Какой вы счастливый. А меня пап не пустит. Сам он театры терпеть не может…
        - Пустит! - торжественно пообещал Максим. - Отпустил же гулять…

        Ровно через два часа заехав за Голицыной и благополучно передав Мари на руки отцу, Максим на извозчике ринулся домой. Ни Оболенского, ни Нарышкина, ни Софи дома не оказалось. Отсутствовала и их тетушка. «Где же они могут быть?.. Ну конечно! - хлопнул себя по лбу. - У графини Страйковской», - выбежал ловить извозчика.
        Предположения его полностью оправдались. Грустный Оболенский и довольная кузина с Нарышкиным находились в гостях у Страйковских.
        - Кто к нам пожаловал! - возликовал Григорий, увидев входившего в гостиную Рубанова.
        Барышни лишь кивнули головами и тут же принялись рассматривать привезенные из Парижа рисунки модных причесок. Нарышкин молча поднялся с кресла и пожал ему руку. В углу комнаты у окна, в которое когда-то рассчитывал влезть Оболенский, дремала тетушка.
        - Выпивки предложили мало и то кислятину, - кивнул на все же пустой графин, - но зато велели записать что-либо в альбом, - пожаловался князь и протянул Максиму довольно толстую тетрадь с переплетом из свиной кожи и надписью на обложке: «Сии птички укажут тебе мой хладный прах».
        Под надписью Максим увидел рисунок - два голубка на могильной плите.
        - Рубанов! Ты же гений! - горячо и убежденно взмолился Оболенский. - Напиши что-нибудь такое… такое, чтоб она отвязалась от меня!
        Сев в кресло и перелистав альбом со стишками и рисунками, Максим раскрыл его на последней исписанной странице и задумался, читая чью-то запись: «Пчела живет цветами, Амур живет слезами!».
        - Сразу не могу! - разочаровал Оболенского. - Прежде на черновике надо, - взял остро отточенное гусиное перо и придвинул лист синеватой с дворянской короной бумаги.
        Князь смотрел на него, как распоследний греческий ученик на Гомера… Через некоторое время, что-то выводя на листке и зачеркивая, брызгая при этом чернилами, Рубанов наконец закончил литературное произведение и подозвал друзей.
        Дамы по-прежнему обсуждали прически.
        - Слушайте! - и негромко прочел свои перлы: «Юный поручик гулял не спеша, навстречу прекрасная барышня шла. Тут подтолкнул его дьявол-злодей… Рука очутилась меж пышных грудей!»
        - Руба-а-а-нов! - ахнул князь. - Да ты поэт!..
        Нарышкин, закрыв руками лицо, аж стонал от смеха.
        - Господин поручик! Я для тебя все сделаю, только подари сии вирши мне.
        - Дарю! - не стал кобениться Максим. - Перепиши их в альбом своей рукой… А насчет «все сделаю» у меня как раз к тебе и Сержу есть маленькая просьба.
        Но Оболенский, не слушая его, переписывал стихотворный опус в тетрадь Страйковской.
        «Подожду немного, - подумал Максим, - завтра нам на службу, а вот послезавтра можно ехать в оперу… Обязан уговорить сего театрала! - поглядел на высунувшего язык от усердия князя. - Коли он согласится, то и другие не откажут…»
        Вскоре очумевшие от французских причесок и споров дамы обратили взоры на скучающих офицеров. В предчувствии триумфа и изгнания за «свой» литературный шедевр, от избытка чувств даже подрагивая голосом, Оболенский с выражением прочел великолепное, на его взгляд, произведение русской словесности и, гордо выпятив грудь, стоял в ожидании произведенного эффекта. «Сейчас завизжат и откажут от дома!..» - счастливо улыбался он.
        Кузина, как до этого Нарышкин, закрыла покрасневшее от смеха лицо ладонями. Ей ли осуждать брата?
        Страйковская-младшая, выслушав плод поэтических усилий, с таким обожанием глянула на князя, что у того сразу испортилось настроение. Ее маман ревниво воззрилась на дочь - какого оригинального и остроумного кавалера отбила у матери,  но мужчинам свойственны причуды и капризы. На секунду с удовольствием представила себя на месте литературной барышни.
        - Князь! Да у вас поэтический талант, - опередила с комплиментом собственную дочь.
        Страйковская-младшая тут же согласилась с матерью:
        - Восходящее солнце отечественной поэзии! - подтвердила она.
        Оболенский уже и не знал - радоваться ему или печалиться… Удивительно приятные вещи говорили графини.
        - Дамы и господа! - решил взять бразды правления в свои руки Рубанов. - В глазах великого русского поэта я прочел желание послушать итальянскую оперу…
        Удивившись, Оболенский уставился в зеркало. Кроме желания выпить, ничего в своих глазах не прочел. Но столь щекочущее самолюбие звание «великого поэта» обязывало… К тому же он - должник Рубанова.
        - Моей поэтической натуре просто необходима итальянская опера! - подтвердил он, рассуждая, что еще необходимей итальянское вино, но сошла бы и русская водка.
        Через день вечером к дому Ромашовых подъехали две кареты. Схватив за шкирку мордатого лакея в бакенбардах, чтоб не захлопнул дверь, Максим начал вразумлять его:
        - Скажешь барину, мол, прибыли их сиятельства. Оболенские, а так же граф Нарышкин и графини Страйковские. Уразумел? И мигом! Одна нога здесь, а где другая? - обратился к лакею, заставляя работать его немногочисленные извилины.
        - Тама! - сглотнув слюну, неопределенно махнул тот рукой.
        - Молодец! Соображаешь!
        На шум вышел сам генерал.
        С неудовольствием разглядывая толпу молодежи в дверях, он неодобрительно покряхтывал и хмурился, но морщины на генеральском челе тут же разгладились, когда услышал, кто его посетил.
        Страйковская-старшая любовалась дородной фигурой мужчины: «Какой душка! Как же я его пропустила?..»
        - А мы, по-моему, не знакомы с генералом? - глянула она на Рубанова.
        Тот с полуслова все понял и с удовольствием представил графиню.
        «Графиня!!! - кашлянул генерал. - Не следует пренебрегать таким знакомством! К тому же недурственна… и даже весьма… - окинул даму долгим оценивающим взором. - С моим соседом по имению не соскучишься, как и ранее с его родителями…»
        - Владимир Платонович! - обратился к нему Рубанов. - Все общество, - обвел рукой собравшихся, - с замиранием сердца ждет вашего решения…
        - Гм-м! - важно сопел генерал. - Позвольте узнать, какого именно?
        - У меня разболелась голова! - кокетливо улыбнулась Страйковская-старшая, перебивая Рубанова. - Так кружится, что не могу ехать в карете и надо срочно где-то присесть!.. Но пропадает билет в итальянскую оперу…
        - Я не любитель опер! - с некоторым сожалением констатировал Ромашов.
        - Честно говоря, я тоже! - поддержала его графиня. Может, я останусь… - робко поглядела на Ромашова, - у вас… - потупила глаза, - а ваша дочь по моему билету посетит театр?!
        В поддержку своих слов она расстегнула шубу, будто ей душно, и дала возможность полюбоваться ядреной грудью под роскошным платьем с глубоким декольте.
        На штурм несдающегося бастиона ринулся светоч и надёжа русской словесности.
        - Господин генерал, можете за дочь и приличия не беспокоиться… С нами в театр едет моя тетушка. Она следит, чтобы Нарышкин не обидел кузину, а графиня Страйковская - меня! Заодно присмотрит и за вашей дочерью…
        «Ну, коли все приличия соблюдены, - прикинул Ромашов, - и в придачу со мной останется графиня Страйковская… Гра-фи-ня!!! - еще раз мысленно произнес он, смакуя титул. - Да к тому же дочь станет вращаться в высшем обществе, где есть возможность найти жениха получше…»
        - Согласен! - решился он, и все с облегчением вздохнули. - Не знаю только, изъявит ли желание поехать с вами Мари? - даже чуть забеспокоился он.
        Но беспокоился напрасно…
        Мари не то что изъявила желание, а в порыве восторга чуть не задушила сидевшего на коленях шпица, а затем - проявившего заботу отца.

        В театре был аншлаг!
        «И почему это русские так любят театр?» - любовалась тетушка Оболенская яркими люстрами, зеркалами, нарядными дамами и стройными, как вязальные спицы, в своих белых парадных мундирах конногвардейцами. Ее молодежь расположилась не в ложе, а во втором ряду партера. Сама она случайно заметила старинную подругу, тоже пасущую внучку и, расцеловавшись, они очень мило провели вечер, оставив в покое поднадзорных. В ложе подруги находились вдвоем, поэтому болтать можно было сколько душе угодно. Сцены из истории Древнего Рима абсолютно не волновали их.
        - Смотрите-ка! Мадам Барклай с супругом… - указывала лорнетом в партер старая знакомая.
        - Где, где… Господи? - вглядывалась в зрителей тетушка Оболенская с таким азартом, словно от этого зависело счастье ее Софьюшки. - А-а-а! Вижу… - радовалась она.
        - Так вот, милочка, в обществе говорят… - наклонилась подруга к самому уху приятельницы, - и, полагаю, не зря! - ехидненько поджала сморщенные губки, - что мадам Барклай выбирает в прислугу самых безобразных девиц, дабы на их фоне выглядеть привлекательной. - В приступе язвительного восхищения старушки хлопали в ладоши.
        В соседних ложах тут же начинали аплодировать, думая, что пропустили изюминку…
        - Не больше не меньше! - продолжала знакомая. - А ее супруг назначает адъютантами самых тупых офицеров…
        - Дабы выглядеть умным, - докончила Оболенская, и подруги задохнулись от смеха.
        Давно так прекрасно, и главное - с пользой, не проводила вечер старая княгиня. Жалела лишь, что быстро закончилась опера и они успели обсудить не более дюжины известных фамилий.
        Для Рубанова и Мари опера закончилась еще быстрее. Мари наслаждалась музыкой, сочными итальянскими голосами и всей окружающей ее обстановкой. Максим наслаждался присутствием Мари. Он любовался ее замершим от волнения лицом с приоткрытым по-детски ртом, ее точеной шеей и белыми плечами. Временами вороватый взгляд его ловил вздымавшуюся от переживаний небольшую грудь, и однажды, в момент кульминации действия, она даже вложила свою ладонь в его руку…
        Господи! Как это было волнующе и приятно…
        А самая счастливая минута пришлась на смерть главного героя! Слезы градом полились из чудных глаз Мари, и Максим нежно промокнул их платком, а для окончательного успокоения коснулся губами ее руки, жалея про себя, что злодеи пристукнули лишь одного древнеримского придурка.
        Дольше всего опера тянулась для Григория Оболенского. «Черт бы побрал всех этих римлян вместе с их голосистыми потомками! - маялся он, стараясь вырвать свою ладонь из цепких пальцев Страйковской. - И когда же это мучение кончится?.. Да для меня быстрее два месяца в Стрельне пролетели, чем два акта в опере…»
        Всю обратную дорогу в полутемной карете Максим занимался тем, что втягивал в себя выдыхаемый Мари воздух, моментально превращавшийся в пар. Когда подъехали к ее дому, он очень преуспел в этом деле. На прощание она опять произнесла ставшую тривиальной фразу:
        - Ну почему вы такой легкомысленный?..
        Однако напоследок все же улыбнулась ему.
        «Плохо это или хорошо? Вот в чем вопрос!» - несколько переиначил он дилемму господина Шекспира, ломая над ней голову всю ночь и весь следующий день.

        26

        Приближались Рождественские праздники…
        Засыпанный снегом Петербург, преображаясь, становился похож на большую детскую игрушку. Каждый уважающий себя купец норовил поставить в лавке или трактире елочку. Кто жмотился раскошеливаться на елку, нанимал богомаза, чтоб намалевал на стекле Деда Мороза, зайца, Петрушку или тому подобную дребедень. Весьма популярны были выложенные из сахара или хлеба сценки библейского Рождества.
        Улицы Петербурга заполонили кареты, сани, возки, розвальни, в которых пели, пили, орали, целовались, ругались купцы, офицеры, студенты, приказчики, чиновники, вельможи.
        В неуклюжей карете и двух вертких открытых санях носились по Петербургу конногвардейцы с дамами. Старушка Оболенская заболела и оставила молодежь без присмотра. Поэтому-то Нарышкин и Софи выбрали карету, чтобы прохожие не видели, чем они там занимаются, а Оболенский со Страйковской и Рубанов с Мари мчались на тройках в открытых санях. Ромашов без слов отпускал дочь кататься по городу, оставив графиню Страйковскую заложницей. «Княгиня Голицына, конечно, звучит много торжественнее, зато графиня Страйковская не замужем и много доступнее», - рассуждал он.
        Замерзнув кататься, молодые господа «шли в люди», со смехом рассматривая цыган с медведями и кукольников с Петрушками. Слушали прибаутки разносчиков и пробовали пряники, конфеты и сбитень.
        - Максимиан![17 - Римский император Гай Юлий Вер Максимиан правил в 235 - 238гг. н.э.] - обращался к Рубанову Нарышкин - после оперы он увлекся древнеримскими императорами. - А не посетить ли нам ресторацию?
        После ресторации ехали к Оболенским обедать, греться, играть в карты и танцевать.
        На большом Рождественском балу в Зимнем Нарышкин сделал сообщение:
        - Господа Римский сенат! Мы с Софи обручились, так что можете поздравить нас.
        Мари запрыгала, захлопала в ладоши и расцеловала Софью. Она была необычайно хороша в этот момент, и Максим залюбовался ясным девечьим лицом и зелеными «елочными» глазами.
        - О-о-о! Это дело стоит того, чтоб его крепко обмыть, - глубокомысленно произнес Оболенский и тоже чмокнул кузину в щеку.
        Страйковская-младшая коснулась позеленевшим от зависти лицом розовой щеки Софи.
        - Господа! Мы тоже хотим, - услышали они и, обернувшись, Рубанов увидел трех кавалергардов.
        Волынский, видимо, только что танцевал. Он стоял чуть запыхавшись и улыбался, показывая белые, словно первый снег, зубы. Его не по уставу длинные черные волосы растрепались и в беспорядке рассыпались по плечам, а глаза оценивали Мари. Рубанову не понравился этот взгляд, он повернулся к Мари и замер, вначале в недоумении, а затем в досаде. На него она так никогда не смотрела. В ее глазах читались восхищение, вызов, нежность и что-то такое, от чего у Максима защемило сердце и опустились руки. «Ежели бы хоть раз она глянула так на меня!» - закусил он губу.
        Оболенский представил Волынского Мари, тот, разразившись уместным комплиментом, надолго припал губами к ее руке, и Мари цвела и смеялась, даже не стараясь отнять руку от жадных губ.
        «Дуэль! Только дуэль!» - подумал Максим.
        Бестактность Волынского заметили все. Оболенский уже недобро разглядывал кавалергарда. А Мари, казалось, ничего не замечала, кроме нового знакомого.
        «Да что с ней такое?» - страдал Максим.
        Раздались звуки вальса.
        «Надо увести Мари», - подумал он, но было поздно.
        - Не откажите в удовольствии танцевать с вами кадриль сударыня, - потянул ее за руку Волынский, и Мари не противилась. Напротив, она с радостью пошла танцевать.
        Софья удивленно пожала плечами, а Страйковская злорадно улыбалась, блестя глазами, не одной мне мучиться, говорил ее взгляд.
        Следующий танец Мари все же танцевала с Рубановым, но мысли ее витали где-то далеко. Она не слушала, что говорил Максим, и отвечала невпопад, глаза ее искали Волынского и, найдя, запылали ревностью, увидев, как цепко он держит за руку партнершу.
        «Скорее бы закончился этот дурацкий бал, - думал Рубанов, - я не узнаю ее».
        Дома он остановился перед зеркалом и долго разглядывал себя. «Лишь глаза сумасшедшие - и то из-за сегодняшнего бала, а в остальном неплохо выгляжу. И чего она нашла в этом кавалергарде?»
        До глубокой ночи он метался по комнате, стараясь понять, что случилось: недоразумение или крах?! Спать не ложился. Глядел на луну и думал о Мари! «Нарышкин обручился, - завидовал он, - Софья души в нем не чает… А Мари? Неужели я ей совсем безразличен?.. Застрелиться, что ли? - приходила в голову нелепая мысль. - А может, все еще образуется? Может, это всего лишь каприз избалованной девчонки? Может, я в чем провинился, и она решила позлить меня? Следует непременно с ней встретиться и поговорить…»
        Однако на следующий день, когда Рубанов приехал к ней, Мари была не одна. Вальяжно развалившись, в кресле расположился Волынский. Увидев Рубанова, он даже не поднялся, а лишь небрежно кивнул головой. Максим заиграл желваками, но сдержал себя.
        - Мы обсуждаем маскарадные костюмы, - защебетала Мари, слегка нахмурившись: «Денис Петрович все-таки должен был встать и поздорововаться с Максимом. Слишком он уверен в себе», - нежно глянула на кавалергарда.
        - Ну что ж, обсуждайте! - развернулся я и вышел из комнаты, заметив мстительный взгляд толстомордого лакея.
        В доме Оболенских тоже активно готовились к новогоднему балу-маскараду. Григорий не долго думая заказал портному костюм дьявола, велев особое внимание обратить на хвост - чтоб был длинный, с кисточкой и крепко пришит к штанам. Нарышкин вначале хотел нарядиться римским императором - Нероном[18 - Нерон. Римский император. (37 - 41гг. н.э.).] там, или Калигулой[19 - Калигула. Римский император. (54 - 68гг. н.э.).], но не решился, так как на новогоднем маскараде ожидалось присутствие русского императора - могут не так понять… и заказал, после долгих сомнений, костюм венецианского гондольера.
        В зале перед зеркалом стояла крепостная девушка, фигурой напоминавшая Софью, и на нее примеряли шитые золотом платья принцесс, наряды французских и английских щеголих. Три швеи запутались в шелке, бархате, парче, кружевах и воланах, но Софи никак не могла на чем-либо остановиться.
        Накинув шинель, Нарышкин куда-то таинственно исчез и через час появился, довольно вертя в руках здоровенное весло - грязное и облупленное. В тепле комнаты оно стало активно потеть и чем-то вонять.
        - Купил на набережной! - радостно сообщил Софье Серж. - У отставного матроса, сторожившего дырявый бот, - уже без прежнего энтузиазма произнес он, видя, что никто не восхищается покупкой. - Морячок рассудил, что бутылка пшеничной зимой нужнее весла, - уже совсем тихо закончил граф.
        - Фу-у! Чем здесь несет? - вошел в комнату Оболенский.
        - Вот весло по случаю приобрел, дабы лучше в роль гондольера войти, - протянул ему покупку Нарышкин.
        - Тьфу-у! - отступил на шаг Оболенский. - Похоже, это весло все лето в матросском гальюне простояло…
        - Гораций![20 - Квинт Гораций Флакк. Поэт. (65 - 8гг. до н.э.).] Вы не правы! - обреченно промямлил Серж.
        - Мон шер! Выбросьте ради бога эту дрянь! - после слов кузена закрыла носик платочком Софи.
        - Ну я же в роль не войду! - возмутился Нарышкин.
        - Тогда лучше бот во дворец притащи! - разразился дьявольским хохотом Оболенский и поглядел на Максима.
        В другое время у того нашлась бы тысяча шуток, но теперь, с трудом выдавив улыбку, он молча прошел в свою комнату. Друзья переглянулись, жалея его.
        - А ты, о Максенций[21 - Максенций. Римский император. (307 - 311гг. н.э.).], кем на маскараде будешь? - услышал Максим вопрос Нарышкина.
        «Главное, чтобы они меня не жалели… Этого я не выдержу», - не раздеваясь, бросился на кровать.
        Вечером в комнату, осторожно постучав, вошел Серж, на этот раз не с веслом, а с каким-то костюмом и маской с загнутыми кверху углами рта, что должно было означать смех.
        «Как раз к моему настроению», - подумал я.
        - Что это? - без интереса спросил у него.
        - О, мой друг Магненций[22 - Магненций. Римский император. (350 - 353гг. н.э.).], это наряд Арлекина. Вначале я сам хотел быть в нем, но затем подумал о гондольере… Так что можешь взять себе.
        «Как он меня достал своими императорами». - Но, чтобы сделать ему приятное, принял подарок.

        Я стоял у стены, скрестив на груди руки, и хмуро разглядывал ряженых. Передо мной мелькали греческие и римские морские и небесные боги, домино, нимфы, ведьмы, домовые, лешие, гондольер… и вовсе черт знает кто с бантиком на плече. «В этой толчее Мари и без маски не найдешь, а в маскарадном костюме - тем более… - ревниво всматривался в зал. - А Волынского непременно вызову на дуэль. Вчера еще следовало… Ага! - увидел двух пьяных сатиров. - Чем-то они мне знакомы… Понаблюдаю!» - Пошел за ними. И оказался прав.
        Сатиры привели меня к меланхоличному Пьеро. Но когда он, собираясь выпить, поднял маску с горестно опущенными книзу углами губ, под ней оказался смеющийся рот Волынского. Чокнувшись с сатирами, Пьеро опрокинул в себя стаканчик и направился к невысокой стройной пастушке в полумаске. Сердце мое затрепетало - я тут же узнал Мари. В это время трое придурков демонов, громко смеясь, встали передо мной и закрыли Пьеро с пастушкой. Пока я обошел их, Мари с Волынским исчезли. Демоны подняли рогатые маски и залили в себя по стакану вина. «Лейб-гвардейские драгуны», - узнал я их, углубляясь в толпу.
        Какая-то нимфа, удержав меня за руку, встала на цыпочки, чмокнула в щеку и, засмеявшись, ускользнула. Гневный пузатый морской бог с трезубцем громко ругал за что-то лакея. Тот виновато стоял перед ним, опустив голову.
        «Да куда же они делись?» - проследовал я в другой зал. Неподалеку увидел дьявола с початой бутылкой в одной руке и хвостом в другой. Нечистый приветственно помахал бутылкой, но, сделав вид, что не заметил, я последовал дальше.
        В зимнем саду целовались парочки, и мне показалось, что одна из них походила на пастушку и Пьеро - но, слава Богу, обознался. Облегченно вздохнув, вернулся в зал.
        Поглядев на танцующих, флегматично направился вдоль анфилады комнат, вспугивая обнимающиеся парочки. «Может, и они сейчас где-то целуются?» - с угрюмым видом шел я дальше, когда вдруг услышал шум в одном из боковых помещений. Заглянув туда, увидел, как дьявол вначале три раза врезал меланхоличному Пьеро, приговаривая: - Это что за божий скоморох? - Затем сосредоточенно стал душить его хвостом, сбив маску. На этот раз углы рта Волынского и маски полностью совпадали…
        У противоположной стены венецианский гондольер, сдерживая двух сатиров, во всю глотку вопил:
        - Как бы сейчас пригодилось весло!..
        В этот момент в комнату вбежала пастушка и, с ходу цапнув дьявола за плечо, принялась отталкивать его от Пьеро.
        «Как я устал от этой буффонады!» - вздохнув, помог оттащить нечистого. При виде меня Мари, вскрикнув, закрыла Волынского, прижавшись к нему спиной:
        - Сейчас мы друзья, а ежели чего сделаешь с ним, станем врагами.
        «Господи! Как надоела эта шутовская интермедия!.. И какая мне разница, коли она не любит меня?..»
        Сняв, я бросил в угол комнаты маску веселого Арлекина.
        Встретившись со мной взглядом, Мари отошла от Волынского и взяла меня под руку. На глаза ее навернулись слезы.
        - Я уезжаю домой, пожалуйста, проводите!
        Надежда зажглась в моем сердце…
        Ехали молча.
        Никто из нас не мог первым начать разговор.
        - Мари!.. Я совсем не нравлюсь вам?..
        Она всхлипнула и, вытирая чудесные свои глаза, отвернулась к окошку кареты. «Зачем я унижаюсь? Ведь любовь не выпросишь…» В эту минуту карета накренилась на повороте, и моя рука неожиданно легла на ее грудь. Она оказалась упругой, но одновременно удивительно мягкой и нежной. Это было божественно!.. Я поцеловал ее, чуть коснувшись губ, и ощутил дыхание, запах духов и слабый стон то ли желания, то ли протеста…
        - Я люблю тебя, Мари!
        Ощущение счастья потрясло мою душу, подняв ее в горние выси.
        - Я люблю тебя! - снова произнес я, чувствуя, как тело ее напряглось и отстранилось. А затем пощечина обожгла мою щеку.
        Открыв дверцу кареты, она выпрыгнула на мостовую.
        - Я всегда буду любить тебя!.. - держась за щеку, в отчаянии крикнул вслед, но она даже не обернулась…
        В сердце моем стало пусто и холодно. «Жизнь окончена! - подумал я, вспоминая ее губы. - Сейчас приду домой и застрелюсь!..»
        Я подумал, что теперь, после ее губ, не смогу целовать другую женщину, и что кроме нее мне никто не нужен, что ради нее брошу все… пойду на любое унижение, на коленях стану просить прощения…
        Однако на следующий день после бессонной ночи поехал отвозить ей крестик. «Зачем он теперь мне? Как напоминание, что она разлюбила меня?!»
        Дверь открыл лакей в бакенбардах. Глаз его украшал традиционный рождественский фингал. Слуга молча посторонился, пропуская меня.
        Мари, видимо, только пришла с улицы, и я, замерев душой, ощутил благоухание вошедшей с мороза любимой женщины. Она зябко кутала плечи в пуховый платок и смотрела холодно и отстраненно.
        - Мари!..
        Мне многое хотелось сказать ей, но я лишь протянул золотой крестик, который раскачивался на цепочке от меня к ней и обратно.
        - Положите на стол, - обхватив себя руками за плечи, произнесла она, повернувшись ко мне спиной.
        Я поклонился, собираясь уходить, но в этот миг дверь распахнулась, и на пороге возник сияющий Волынский. Его улыбка потухла, когда встретился со мной взглядом. И тут я услышал вскрик…
        Но это был не вскрик радости, скорее, в голосе Мари слышался испуг. Закрыв глаза рукой, она рухнула в кресло.
        «Что ее так поразило?» - подбежал я к ней, но она уже приходила в себя. Ее зеленые глаза приняли стальной оттенок, с ужасом, жалостью и любовью она глядела на графа.
        «Что ее испугало?» - окинул взглядом удивленного и несколько шокированного Волынского. У сердца он держал пламенеющую ярко-красную розу. Алый цветок кровавым пятном выделялся на белом колете.
        «Значит, я его убью!» - оставив их наедине, подумал Рубанов.

        За день до Нового года секунданты, Нарышкин и Оболенский, повезли Волынскому мой вызов…
        Стрелялись ранним утром в первый день января 1812 года.
        «Фатально год начинается! - ехал я в карете за город. Страха абсолютно не испытывал.- Пусть он боится! Судьба уже все решила… Буффонада, именуемая жизнью, для одного из нас сегодня должна закончиться…» - и я знал - для кого.
        - Григорий! Что это в карете звенит? - обратился к сидящему напротив Оболенскому.
        - Радикюль с водкой. Ежели вдруг убьют тебя, хотя я в это не верю, - обстоятельно принялся объяснять он, - следует сразу же помянуть, пока твоя душа рядом. Думаю, ей будет приятно… Ежели ты уложишь Волынского, - поискав, постучал костяшками пальцев по деревянной дверце, - что ж, с почетом проводим и его… В любом случае выпить придется!
        - Послушайте, уважаемый Гиероним[23 - Гиероним. Сиракузский правитель.], - заинтересовался Нарышкин философическими рассуждениями князя, - а коли оба промахнутся… тогда как?
        - Тогда тем более стоит выпить, друг мой Сулла[24 - Сулла. Римский император.]…
        «С кем поведешься…» - невесело улыбнулся Максим, подумав про исторические познания Оболенского.
        -…За боевую подготовку кирасирских гвардейских полков! - докончил мысль «Гиероним».
        Серж кивнул, удовлетворенный ответом.
        - А коли не убьют, а только ранят… - увлекся темой князь, - опять-таки без водки нельзя - сгодится облегчить страдания…
        - Их секунданты уже здесь, - перебил его Нарышкин, - и Волынский с ними. Следовательно, сейчас начнем… - оценивающе оглядел мое лицо и, видимо, остался доволен.
        - Снегу-то, Господи! - услышал я голос Оболенского уже снаружи, и тоже выбрался из кареты, провалившись почти до колен.
        Небольшая полянка блаженствовала под нетронутым пушистым снегом - жаль было топтать ее, а тем более пачкать кровью. Сороки осуждающе трещали, перелетая с ветки на ветку и осыпая нас белой холодной пылью. На Оболенского с разлапистой еловой ветви свалился целый сугроб. Стряхнув с треуголки снег, он тщательно прицелился и шарахнул из пистоля по сороке. С презрением выпустив на снег приличную струю, она улетела, язвительно стрекоча на весь лес.
        - Кровь брызнула! - заржали секунданты Волынского, и в ту же минуту были наказаны еще одним свалившимся с ели комом снега.
        «Наверное, до них еще не дошло, что один из нас сейчас может погибнуть», - с жалостью оглядел развороченную поляну.
        Воткнув палаш в снег, Нарышкин обстоятельно отмерял десять шагов - так они договорились вчера.
        Первый выстрел я загадал на решку и проиграл. «Ну что ж, пусть первым стреляет он!» - взглянул на Волынского. Бледное лицо его выдавало сильнейшее волнение. Я точно знал, что он промахнется.
        Мы встали на отведенные места. Пистолет приятно холодил руку.
        Неожиданно, ослепив меня, выглянуло солнце.
        - Господа! - заволновались мои секунданты. - Так нечестно. Следует изменить позицию.
        Строганов согласился, но запротестовал я.
        - Жребий брошен! Будем стреляться как решено.
        Оболенский с гордостью поглядел на меня.
        - Тогда начинаем, господа, - произнес он, - по счету «три» сходитесь, дойдя до палашей, первым стреляет поручик Волынский… - он хотел сказать: «Затем Рубанов», но побоялся сглазить.
        Услышав «три!», я пошел навстречу судьбе, медленно поднимая пистолет. За несколько шагов до палаша Волынский споткнулся и упал, выронив оружие. Сегодня явно был не его день… Мы оба это знали.
        Подбежавшие секунданты помогли графу подняться на ноги и отряхнули, затем Строганов вытащил из-под снега замерзшую корягу.
        - На пулю непохожа! - постарался как можно веселее заорать он.
        Но все понимали, что это скверная примета.
        - Начнем сначала! - суетился Строганов.
        - Нет! Пусть стреляются не сходясь, - неожиданно стал спорить Нарышкин.
        Мне было безразлично… Я знал, что убью своего противника. Похоже, ему тоже было известно это…
        - Господа! - подошел к палашу Волынский. - Пора заканчивать…
        - …Клоунаду… - продолжил за него и, улыбаясь, встал на свое место.
        - Прикрой грудь пистолетом! - давал советы Оболенский.
        «К чему! - подумал я. - Он обязательно промахнется…» - И улыбнулся еще шире, иронично глядя на трясущуюся руку Дениса Волынского.
        - Смелее, граф, - подбодрил его, и в ту же минуту раздался выстрел.
        Моя треуголка закувыркалась на снегу.
        Я заметил, как постепенно сошло напряжение с лиц моих друзей и напряглись секунданты Волынского. «Глупо промахиваться с десяти шагов. Он в моих руках». - Поднял пистолет и сощурил глаз, почувствовав, как ласково греет щеку солнце… и тут до меня дошло, что через секунду оно угаснет для него навсегда… А ведь он мой ровесник… и ежели бы Мари не дала повода, то сейчас и дуэли бы не было…»
        Порыв ветра сорвал с его головы треуголку, и он стоял с развевающимися волосами, прикрыв грудь пистолетом. В глазах его была безнадежность и покорность судьбе.
        «Хотя я не Бог, но сейчас могу порвать роковую карту!» - подняв пистолет, выстрелил в воздух…

        Разумеется, Нарышкин все рассказал Софье, а та - Мари.
        - Вы очень благородны, Максим Акимович, - всхлипывала она и вытирала глаза платочком.
        Мы вдвоем были в моей комнате. Я сидел в кресле, забросив ногу на ногу, а Мари металась от окна к двери и восхваляла мой поступок.
        - Ежели бы вы знали, как я уважаю вас, - твердила она, искренно и доверчиво разглядывая меня. - Простите меня… - опять поднесла платочек к глазам, - и за последний инцидент тоже… Дома я поняла, что карета подпрыгнула на кочке, и вы, дабы не упасть, схватились за меня.
        «Лучше бы она произнесла лишь одно слово: "Люблю!.." И все! Больше ничего не надо… Просто она перепутала жалость с благородством… - Я становился циником и больше не верил в рыцарство. - Есть жалость, выгода или элементарная рисовка, которую выдают за честь и достоинство, но самого благородства нет!»
        - Вы не проводите меня домой? - промолвила она, исчерпав комплименты.
        «Хочет сделать мне приятное!» - усмехнулся я.
        - Извините, Маня! Но мне скоро на службу…
        «Это послужит ей уроком», - стал увлеченно обрабатывать пилочкой ногти, заметив, как удивление в ее глазах медленно переходит в неприязнь. Фыркнув, она хлопнула дверью и выбежала из комнаты.
        Господи! Как мне хотелось поехать с ней…

        27

        После нашего объяснения наступила хандра, точнее, смертная русская тоска. Неожиданно для себя я научился от Оболенского курить, и теперь, лежа на диване, глядел в окно и пускал дым в потолок, думая о Мари и временами любовно гладя ствол пистолета. «Вот оно, облегчение и свобода! Стоит только нажать на курок…»
        На службу не ходил, сказавшись больным. А скорее всего, я им и был. Глядя на мое бескровное лицо и пустые глаза, даже Гришка Оболенский терялся.
        Не улучшила настроения и свадьба Вайцмана, на которую он пригласил всех офицеров полка, начиная с чина поручика. Нарышкин с Оболенским и другие младшие офицеры весьма потешались над тем, что главным поводом, так ускорившим свадебное торжество, было приобретение в наследство невестой барона огромного дома в Москве. Старшие офицеры и особенно Вебер поддерживали решение Вайцмана  - невесты с домами на дороге не валяются.
        Фрау Вайцман, на взгляд молодых офицеров, являлась форменной кикиморой. Ходили упорные слухи, что ради кикиморского дома барон бросил весьма симпатичную, но бедную девицу.
        В середине января на смотрины пожаловали родители Нарышкина. В Москве для него они давно присмотрели невестку, но Оболенская им глянулась больше.
        - Экую красавицу нашел! - хвалил сына Нарышкин-старший. «К тому же и приданое немалое…» - рассуждал он.
        После многодневных застолий пап Оболенского предложил мужчинам развеять похмельные головы в одной из его деревень и пообещал прекрасную охоту. Предложение приняли «на ура».
        «Заодно и Рубанов отвлечется! - думали друзья. - А то совсем хандра скрутила…»
        Собирались, словно трубач сыграл «тревогу». За день до намеченного отъезда пап Оболенского направил в деревушку огромный транспорт с провизией, вином и ружьями, затем двинулись сами.
        Деревня Максиму понравилась, она чем-то неуловимо напоминала родную Рубановку. Барский дом был невелик и сложен из дерева. Рядом конюшня и чуть дальше - огромная псарня, в которой скулило, визжало и лаяло более сотни борзых и гончих собак. Строения опоясывал невысокий дощатый забор. С одной стороны сразу за деревней начинался лес, с другой - засыпанное снегом поле. Все это являлось охотничьими угодьями Оболенских, и деревня выполняла лишь одну функцию - охотничьего хозяйства. Во время сезона постоянно должна быть готова принять господ и устроить им молодецкую забаву. Крестьяне пестовали барских собак и лошадей, зорко наблюдая за местами волчьих выводков.
        По приезде гости два дня отдыхали, а братья Оболенские принимали соседей и некоторым оказывали великую честь - приглашали поохотиться вместе.
        И вот намеченный день настал. Выдался он таким, будто братья Оболенские дали заявку, а Бог учел и выполнил все их пожелания. Слабоморозное, ясное и свежее утро бодрило. Воздух был чист и прозрачен. Легкий ветерок не беспокоил, а лишь напоминал о своем присутствии. На просторный двор усадьбы въехал последний из приглашенных соседей. Собак оставляли за оградой под присмотром выжлятников и борзятников. Максим пожал руки и тут же перепутал всех этих Зябловых, Борковских, Ерганиновых и Юрасовых.
        Ловчий Василий - средних лет, невысокий плотный мужик, приглушенным голосом, словно боялся спугнуть дичь, доложил барину, что волчий выводок по-прежнему за оврагом, в мелколесье, собак с утра не кормили и к охоте все готово.
        Пап Оболенского самолично осмотрел выведенную из псарни свору и проверил, как оседлан жеребец, строго при этом глянув на сына, злившего шестилетнего мускулистого кобеля по кличке Бухало, которого в далеком отрочестве Григорий выпестовал и так поэтично, и главное - дальновидно, назвал. К удивлению Максима, Оболенский-младший тут же бросил баловаться с собакой, почувствовав историческую важность момента.
        Приехавшие столичные камердинеры, на которых местные псари, доезжачие и ловчие глядели, как на дичь, обнесли господ чарками с водкой, после чего Оболенский-старший назначил всем дело и место.
        Перекрестясь, охота выехала за ограду и растянулась по дороге к лесу. Гончих соединили в одну стаю.
        Рубанов вполуха прислушивался к негромким разговорам бывалых охотников об отъезжих полях и собаках. Своих борзых и гончих они превозносили до небес. Каждый страстно уверял, что ежели бы нынче император Александр решил поохотиться в их местах, то непременно бы выбрал именно его собак… Проехав версту, остановились и еще раз уточнили кому где стоять. Всех, кроме Максима, лихорадило от охотничьего азарта. Посовещавшись, откуда бросать гончих, разъехались.
        Братья Оболенские, Нарышкин-старший и ловчий Василий направились в заезд над оврагом. Григорий с Максимом расположились в редких кустах перед опушкой. Через сто шагов затаился Серж.
        Рубанов зарядил свой «ланкастер» и повесил ружье на плечо. Оболенский зорко всматривался вдаль и прислушивался. Бухало улегся у копыт лошади, положил голову на передние лапы и, обратив глаза кверху, переводил их с хозяина на меня.
        - Максим, слышишь? Наткнулись! - Оболенского аж трясло.
        Где-то в стороне и вдали я услышал приглушенный лай полудюжины гончих. Хотел сказать «слышу» и открыл было рот, но увидев замершего в напряжении князя, промолчал. Наклонив голову, он внимательно прислушивался, по-крестьянски поднеся ладонь к уху.
        - Ведут! - дрожащим голосом произнес Оболенский и нервно подтянул кушак с длинным кинжалом в серебряных ножнах.
        Где-то далеко в лесу гулко затрубил рог Василия, сообщившего, что волка гонят, и я услышал дружный рев всей стаи. Оболенский, как и его кобель, вытянулся и нюхал воздух.
        - Ко мне! Место! - осадил он попытавшегося выскочить на поляну пса.
        Лай приближался. Бухало дрожал от носа до кончика хвоста.
        Бледный Григорий, выпучив глаза, куда-то указывал, безмолвно раскрывая рот, и вдруг заорал:
        - Вон он! Ату его!..
        И тут я заметил огромного матерого волка, уходившего от собак.
        Нас он пока не видел. Оглянувшись на погоню, волчара схватил пастью снег и скакнул через поляну в мелколесье. Бухало пошел наперерез, попеременно горбатя и расправляя спину. Следом поскакал Оболенский, настегивая коня и вопя во всю глотку: «О-го-го-гой!». Еще через минуту мимо промчалась и исчезла в лесу вся охота.
        Тогда следом не спеша тронулся и я. Ехал около часа, но никого не встретил. Лай слышался то в одной, то в другой стороне. Проплутав еще столько же, наткнулся на счастливых охотников, крутивших лапы волку и просовывавших меж ними жердь.
        - И тогда я… а он… гляжу, Бухало летит… и тогда я… а он… - что-то бессвязно бормотал Григорий.
        Подъехав ближе и успокоив лошадь, взглянул на волка. Он лежал, не двигаясь и не сопротивляясь. В желтых глазах его застыла смертная тоска…
        - Рубанов! - кинулся ко мне князь. - Гляди какой волчище…
        По лесу растекались лай и шум… Охотники преследовали других волков. Немного отдышавшись и успокоившись, Оболенский с аппетитом хряпнул неведомо откуда взявшуюся чарку водки и не успел занюхать ее конской гривой, как к нему подлетел молодой охотник из крепостных.
        - Барин!.. - загнанно дышал он, куда-то указывая арапником и дергая непроизвольно щекой.
        «Наверное, на медведя наткнулся!» - решил я.
        - …Матерый! Там… за лесом… Заяц! - задышливо объяснял он.
        - Заяц? - обрадовался вошедший в азарт князь. - Рубанов! Поскакали зайца травить, - пролетая мимо меня, предложил он. Кобель, играя спиной, мчался у его стремени. Двое находившихся рядом соседских помещиков увязались за молодым князем.
        «Что плохого ему заяц сделал? - Медленно поехал следом. -Правда, князь Григорий находится в таком настроении, что предложи ему сейчас поохотиться на лягушку, он, по-моему, с радостью согласится».
        - Куда головой лежит? - где-то вдалеке спросил он у приметившего зайца охотника.
        Мелколесье закончилось, и я выехал вслед за ними в поле. В какую сторону лежал заяц, уже не имело значения.
        Почуявший опасность косой чесал по полю, заложив уши за спину и взбрыкивая задними лапами.
        - Кидай гончих наперерез! - неизвестно кому орал Оболенский. - О-го-го-го! - вопил он набежавшим собакам.
        - Ого! Как приняли! - нервно кричал то ли Зяблов, то ли Ерганинов.
        - Свалились! Помчали! Вот он, вот он! Лови! А-а-т-у-у его! - взвыл другой помещик, подслеповатый, худенький старичок, словно мячик, подпрыгивающий на лошади.
        Заяц повернул к лесу, оставив свору далеко позади, но наперерез ему устало бежал здоровый рыжий кобель.
        - Ату его, Буян! - аж завизжал старикашка.
        Заяц наддал и успел проскочить прямо перед мордой обескураженного пса. Не успевшая, да и не хотевшая оббегать его стая сбила рыжего кобеля и, подвывая, понеслась дальше. Вперед вырвались две собаки - княжеский Бухало к поджарая пегая сука Зяблова-Ерганинова.
        - Давай! - сипел посадивший голос помещик. - Хватай его…
        Собака, казалось, услышала хозяина и, напрягая последние силы, нацелилась схватить косого, но зубы ее, щелкнув, укусили лишь воздух, так сладко пахнувший ускользнувшей добычей…
        Заяц присел, и собака пронеслась мимо. В ту же секунду он скакнул в бок и в сторону и снова помчался к лесу, до которого оставались считанные шаги.
        - Бухалушка, дружочек, давай! - услышал я стонущий голос Оболенского и увидел, как опередивший всех собак княжеский кобель в каком-то акробатическом прыжке уцепил зайца на самом подступе к лесу и улетел с ним в глубокий сугроб.
        - Ушел! Эх, ушел! - чуть было не заплакал князь, подъезжая к вылезавшей из снега собаке.
        Он видел лишь ее бок и дергающийся хвост. Через несколько секунд пса скрыли от глаз набежавшие борзые.
        - Ушел! - страдальчески морща лицо, словно ребенок, у которого отняли игрушку, жаловался он подъехавшим охотникам.
        Но увидев их расширенные глаза, повернулся к отряхивающейся от снега собаке, и каким же неземным счастьем осветилось его лицо, когда заметил в зубах ее слабо трепыхавшегося зайца.
        - Бухалушка! - ласково произнес он и с такой нежностью поглядел на пса, что Страйковская-старшая за этот взгляд согласилась бы иметь на морщинку больше. - Родной ты мой! - подойдя ко псу и забирая у него добычу, всхлипнул Оболенский.
        И я подумал, что он согласился бы не пить целый месяц за еще одну такую минуту в своей жизни.

        Весь следующий день шел снег…
        Безмолвный, метафизический, безразличный снег…
        Зачем?!
        Я во всем искал какой-то тайный смысл, догадываясь уже, что живу в бессмысленном, ирреальном мире, бесконечно меняющем свои очертания.
        Ночью, как всегда, стало тоскливо…
        Думалось и не спалось…
        В клетке, во дворе, выл пойманный волк!
        С иконы, обогреваемый лампадкой, безразлично и высокомерно глядел Христос. «Что я ему? Маленькая песчинка, затерявшаяся во времени и пространстве. Тысячи подобных песчинок суетились в его пригоршнях до меня, и многие тысячи станут суетиться после… надеясь, что он заметит и окутает своей благодатью или хотя бы подаст знак.
        Как тоскливо воет этот волк!»
        Взяв со стола подсвечник, подошел к окну. Серебром вспыхнули ледяные узоры. Поднеся свечу ближе, я всматривался в искрящийся рисунок. «Может, в нем есть какой-то смысл? Послание высших сил, играющих моей судьбой?.. Но что они хотят сказать?»
        Свеча нещадно трещала, недовольная, что я побеспокоил ее.
        Вьюга стучала ставнями и шумела деревьями.
        А во дворе невыносимо выл волк.
        Поставив свечу, я взял пистолет. Здесь все было ясно, только нажми на курок. Мертвый холод металла колол руку, поднимаясь к плечу и постепенно распространяясь по всему телу.
        Стало холодно и одиноко…
        Темный зрачок ствола в прищуре примеривался к виску.
        «Здесь покой… Здесь избавление и тишина… Нажми на курок… -казалось, шептал он. - Покой и тишина…»
        Я поглядел на икону, но Бог молчал, не давая совета.
        А во дворе выл волк…
        И эта бесконечная ночь… и темный зрачок пистолета… и шепот его… и вьюга за окном… и холодная земля… и ледяное небытие…
        Я продрог.
        Бросив пистолет на неразобранную кровать, накинул шинель и заметался по комнате.
        «Как я люблю ее… Господи! Как я ее люблю…» - прижался лбом к ледяному стеклу и поглядел на пистолет.
        «Я помогу тебе!» - снова зашептал тот.
        «И поко-о-о-й! И изба-а-в-л-е-е-ние!»
        А Бог молчал!
        А во дворе выл волк!..
        Неожиданно захотелось движения, захотелось бури и чего-то еще… То ли сбить и растоптать мутную от налипшего снега луну, то ли просто застрелиться…
        А пойманный волк все выл!..
        Страдал по свободе?
        По близкому лесу?
        По ласковой и теплой волчице?
        Я уже любил этого несчастного зверя… и понимал его!
        На псарне временами заливались лаем собаки. «Мечтают затравить и разорвать тебя…» - подошел к деревянной из брусьев клетке. Волк перестал метаться и молча разглядывал меня. В глазах лампадками желтели две луны и тоска… Тос-к-а-а-а!!!
        «А может, он чувствует обостреннее, коли ближе к природе? И его тоска горше и сильнее моей? А может, звери страдают тяжелее нас - равнодушных, запутавшихся во лжи и погрязших в суете людей?..»
        - У-у! Ирод! Зубищи-то какие, - отвлек меня от раздумий подошедший дед, замахиваясь на зверя колотушкой. - Ужо тебе!
        Волк в ярости заметался по клетке, но вдруг, словно поняв, что отсюда не выбраться, сел и, подняв морду вверх, к луне, испустил протяжный, исступленный, тягостный стон, зазвучавший, как мне показалось, не в этом безразличном мире, а в моей промерзшей душе…
        Сторож отступил на шаг, со страхом разглядывая встопорщившего загривок и оскалившегося зверя.
        - Разбуди конюха и скажи запрягать тройку, - велел я ему.
        Он не нравился нам, раздражал и мешал.
        Волк успокоился и тоскливо улегся, положив лобастую голову на лапы, как давеча княжеский пес, и разглядывал меня. Без раздумий я подошел к клетке, откинул щеколду и растворил дверь ровно на столько, чтобы он смог выйти.
        Волк не верил мне… Услышав лязг щеколды, он забился в угол и зарычал, сверкая глазами-лунами. Но вдруг резво вскочил, встряхнувшись всем телом, и, громко стуча когтями по настилу, прыгнул к двери. Выбравшись из клетки, тяжело глянул в мои глаза и на слабое, вкусное горло. Он был голоден и зол…
        Сложив руки на груди, я улыбался своему судье и молча ожидал приговора. «Вот он, посланец Бога! - подумал я. - Сейчас свершится…»
        Волк, пригнувшись и блеснув клыками, схватил черной пастью снег и не спеша, вначале медленно, а затем все быстрее, без конца оборачиваясь, потрусил к забору. Затем, напружинив лапы, оттолкнулся и, мелькнув темным силуэтом, исчез…
        «Значит, надо жить!..»
        Недовольный конюх охлопывал коренника, подготовив тройку.
        - Гликось, гликось! - послышался вскрик сторожа. - Убег зверюга… Конюх, бросив лошадей, забегал по двору.
        Неожиданно мне стало легче. Это был не покой, не умиротворение, но чуть отпустило, и душе стало теплее.
        - Как он вас не задрал, барин? - услышал голос старика сторожа.
        Я уселся в сани и, перебирая вожжи, завидовал волку. Кони били копытами и волновались - то ли еще чуяли запах зверя, то ли готовились лететь в метель. Конюх уже открывал ворота.
        Кровь моя забурлила от предчувствия дороги и ветра.
        - А-а-а! - подняв лицо к луне, завыл что есть мочи, и кони понесли, тут же оставив в сумраке вьюги спящий дом, пустую клетку, зрачок пистолета и шепот его…
        Все это осталось позади…
        А рядом успокаивающе-дробно стучали копыта, разворачивая передо мной ленту дороги. Мелькали оцепеневшие деревья, дрожала невзрачная луна, и тоскливо стонал колокольчик…
        И вот уже кажется, что я замер в невесомости, что кони, не двигаясь, на одном месте перебирают копытами, а мимо скользят ожившие деревья, овраг и дома небольшой деревушки.
        Коренник замедлил бег, сбившись с дороги, провалился в глубокий рыхлый снег, затем, скачками, путаясь в провисших постромках, выбрался на колею и зарысил, недовольно бросая в меня снежными комьями из-под копыт - будто я виноват, что он сбился с дороги.
        Снег прекратился, и буря утихла.
        Лошади пошли шагом, устало поводя боками и всякий раз вздрагивая, когда с густых черно-белых елей срывался и гулко падал на подмерзший наст пласт чистого снега, поднимая возле дерева белую пыль.
        Все вокруг дышало заповедной, сказочной жизнью.
        Лошади окончательно встали, и я увидел на невысоком, серебряном от снега и лунного света пригорке мистически-печальную, небольшую церквушку. Тоскливый голос колокольчика замер и слышался медленный, басовитый, приглушенный рокот церковного колокола.
        «Кто же звонит? Верно, ангел!..» - перекрестился я, вылезая из саней. Томимый тоской о себе и о ней, проваливаясь в мягкий снег, словно по облаку, стал подниматься к церкви и вошел в нее, проскрипев замерзшей тяжелой дверью.
        Пусто!
        В сером сумраке семь тусклых огоньков…
        «Почему семь?»
        Но я точно знал, что именно столько их и должно быть…
        Запах ладана… воска… и грусти… но уже не тоски!
        Я упал, прижавшись лбом к полу, словно в детстве к маминым коленям, и горько зарыдал, прощаясь с любовью, с утерянным счастьем, прощаясь с Мари и прощая ее… И мне казалось, будто чья-то теплая ладонь гладит меня, успокаивая и утешая.
        Постепенно я затих и, встав на колени и подняв голову к иконостасу, жарко зашептал молитву, прося лишь об одном - дабы все черное, слепое и страшное, что было в этой ночи, прошло… и чтобы в жизни моей не было больше таких ночей!
        Обратно я ехал шагом, спокойный, чистый и выздоравливающий. Уставший за ночь колокольчик жалобно тренькал на дуге. Пристяжные, красиво изогнув шеи, отвернулись от коренника и с опаской косились на лес. Я залюбовался ими и тоже внимательно вгляделся в чащу, вспоминая отпущенного волка.
        «Почему-то нас сравнивают с медведями!» - усмехнулся я.
        «Но, как всегда, иностранцы не понимают и никогда не поймут русскую душу… Не медведи - а волки и лошади нам ближе всего и всегда вдохновляли русского человека!!!»

        28

        Вернувшись в Петербург, Максим внешне успокоился: начал ходить на службу и посещать с Оболенским ресторации, но что-то изменилось в нем, в его поведении и характере. То ли он стал серьезнее, то ли давала себя знать затаившаяся грусть, но шутил он заметно реже и, к удивлению князя Григория, увлекся книгами. Заходя в его комнату, Оболенский с содроганием замечал на столе друга раскрытые журналы и книжные тома.
        А князь прекрасно знал, на примере Нарышкина, как отрицательно книги влияют на ум. «Вот что эти бабы с нами творят… - сочувственно глядел на Максима, - губят мужиков на корню. Как бы и меня Страйковская не достала. А ведь есть ценности поважнее женщин!..»
        - Рубанов! А не пойти ли нам в кабак?
        Сходить в кабак Максим соглашался, а вот на балы и маскарады больше не ездил.
        Свое девятнадцатилетие отметил скромно, без особого шума.
        Как всегда, балов и фейерверков по этому поводу в Петербурге не устраивали. На следующий день, после обильной трапезы в доме Оболенских, Максим нанес визит Голицыным. Здесь вовсю велись сборы - князь Петр собирался отъезжать к полку, стоявшему на биваке
        - Скоро и вас побеспокоят, - сказал он на прощание и снова оказался прав.
        В конце февраля гвардия двинулась в поход к границе.
        Приказ идти на запад к польско-литовской границе Максим встретил с облегчением. «Почему-то, когда у меня не ладится с женщинами, я всегда куда-либо уезжаю, - радовался он. - В данных обстоятельствах нет ничего полезнее, нежели сменить обстановку».
        Оболенский и вовсе был на седьмом небе - давно мечтал отвязаться от Страйковской.
        Расстроился лишь один Нарышкин. В апреле должно состояться венчание, а вдруг задержат дольше? Гонцы полетели в Москву к его родителям, а пап Оболенского с богатыми дарами отправился к возлюбленной императора - Марии Антоновне Нарышкиной - приглашать ее на свадьбу.
        Московские Нарышкины, видимо, тоже времени напрасно не теряли… И в тот день, когда гвардия, прилично напоследок побуянив в ресторациях, тронулась в путь, пришел приказ о назначении поручика лейб-гвардии Конного полка графа Нарышкина адъютантом к московскому градоначальнику графу Федору Васильевичу Ростопчину.
        - Ежели полк к апрелю в Петербург не вернется, проситесь у Арсеньева в отпуск и сразу же ко мне в Москву.
        Венчаться с Софьей в Первопрестольной будем… Жду! - обнимал он друзей. О войне никто из них не думал, хотя высоко в небе мерцала зловещая комета. Гвардия выступила в поход, как и осенью 1805 года, под командой великого князя Константина, гордо ехавшего перед первой ротой таких же курносых, как сам, преображенцев.
        Преображенцы шли, держа строй и так отбивая шаг, что расшугали мирно дремавших в Летнем саду ворон. Стоявшие, несмотря на мороз, по краям дороги обыватели шумно приветствовали марширующую гвардию. За это гвардия, несмотря на мороз, гремела барабанным боем и музыкой. Константин Павлович вгорячах протрясся в седле до Гатчины и наконец сообразил, что толп обочь дороги нет, и пересел в коляску. Попервоначалу он еще следил за равнением и дистанцией, но затем плюнул и на это, в результате чего гвардия далеко растянулась по белорусскому тракту, не соблюдая уставных интервалов.
        Кормили в походе исправно, ночевали по деревням, поэтому солдаты были довольны и, уминая с кашей зазевавшуюся курицу, вспоминали прежние походы, обильно приправляя вранье ядовитой махрой.
        Крестьянская детвора, затаив дыхание от любопытства и дыма, слушала солдатские байки лежа на печи. Тараканы не были столь любопытны и мужественны. Вытаращив глаза, они в ужасе удирали на улицу, предпочитая смерть от холода удушью.
        Как на Нарышкина повлияли восточные мудрости и Древний Рим, так на Оболенского - охота! Временами степенное и размеренное движение Конного полка нарушалось диким ревом и свистом:
        - Гы-гы-гы! Лови! Ф-ь-ю-ю! - то Оболенский замечал зайца.
        Вайцман, красный от учащенного сердцебиения, делал Григорию строгое внушение, а полковник Арсеньев, сам страстный охотник, приказал Оболенскому изучать «Предварительное постановление о строевой кавалерийской службе», надеясь этим охладить охотничий азарт поручика. Всякий раз после адских воплей, он вызывал князя к себе, устраивая ему строгий экзамен, и к концу похода Григорий досконально знал расчет эскадронов и полка, их боевой порядок и характер построений кавалерии.
        - Как следует переходить в атаку, милостивый государь? - пытал его Арсеньев. - Отметьте, сударь, скорость движения! - и князь без запинки отвечал:
        - Эскадрон идет шагом первые пятьдесят шагов, затем сто шагов двигается рысью, последующие восемьдесят шагов - галопом, после чего подается команда «аллюр». В уставе предусматриваются также и атаки «с места в карьер!».
        Полковник гордился своим учеником и ставил его знания в пример другим молодым офицерам. Разбуди Оболенского ночью, и он с закрытыми глазами мог бы перечислить различные эволюции в построениях кавалерии, перестройку эскадронов из колонн во фронт, виды марша, развертывание в боевой порядок…
        И все это благодаря зайцам!
        - Поход - это славно! В Петербурге мы разнежились - привыкли к комфорту, балам, концертам… - внушал молодым офицерам князь.
        Офицеру нужен контраст. Переход от неги к суровости. Временами следует менять мягкий диван на жесткое седло. Лишь тогда он будет ценить жизнь и наслаждаться ею…
        Всегда надо чего-то хотеть - но не иметь!

        После Петербурга Вильна показалась Рубанову настоящим захолустьем - узкие грязные улочки, католические костелы, лапсердаки евреев и самодовольные улыбки польской шляхты раздражали его, и он редко ездил в город, предпочитая находиться в деревне, где стоял биваком полк.
        Оболенский тоже не посещал балы местной шляхты, а замечательно проводил время в забегаловке, которую содержал местечковый еврей по фамилии Шмуль.
        Шмуль являлся точной копией Мойши, и в первый вечер Оболенский даже поинтересовался, нет ли у него родственников за границей.
        Родственники у Шмуля были кругом, даже в Африке, про которую Оболенский и слыхом не слыхивал, но от сродства с петербургским Мойшей он отказался. Юношеского куража в трактире князь больше не учинял, видимо, стал взрослее, и к тому же следовало быть примером для лопоухих корнетов и подпоручиков.
        От такой жизни он сделался необычайно религиозным. С утра интересовался у полкового священника, какой сегодня день, и направлялся отмечать его в трактир.
        Шмуль был женатым, и Шмулиха, издалека завидев месящего грязь князя, тщательно протирала стол и выставляла бутылку водки. Полдюжины шмулят всех калибров кланялись князю и принимали от него кто палаш, кто перчатки, кто шинель и шляпу.
        «Такие маленькие, а уже евреи», - жалел их Оболенский, солидно усаживаясь за стол и сообщая главному из Шмулей, каких мучеников следует сегодня поминать.
        19 марта это были Хрисанф, Дарий, Клавдий и иже с ними Преподобный Иннокентий Комельский.
        20 марта - очень обстоятельно помянул преподобного Иоанна, Сергия и Патрикия, а также преподобного Евфросина Синозерского, Новгородского чудотворца. И отдельно от преподобных мужиков с чувством выпил за мученицу Фотину.
        Вельми преудачнейший день!..
        Зато 22 марта была передышка, так как в наличии имелся всего один священномученик - Василий.
        Но во искупление княжеских страданий, 25 марта православная церковь отмечала большой праздник - Благовещение Пресвятой Богородицы… со всеми вытекающими отсюда последствиями.
        Рубанов не был столь верующим и в свободное от службы время  - читал. Кстати, свободным был весь день, так как Зимний дворец остался далеко, а проводить учения в грязи по колено желающих не находилось. С собой он, помимо господина Шекспира, захватил томик Державина и карамзиновский «Вестник Европы», несколько книг прикупил в Вильне.
        О Мари старался не думать и, как ему казалось, стал забывать ее. Кавалергарды стояли в соседнем селе и сюда пока не совались. Поэтому с Волынским он тоже не сталкивался. Однако Оболенский замечал рассеянность своего друга, вредную задумчивость и при разговоре видел, что мысли Рубанова иногда улетали далеко в сторону от темы беседы.
        За уважение к великомученикам Господь Бог послал Григорию превосходного собутыльника. Шмули, то ли специально, то ли нарочно, посадили за соседний столик огромного, под стать князю, мужичищу. Все части его тела были одинаково громадными - и рожа, и живот, и задница. К тому же он постоянно рыгал.
        Вначале Оболенский окинул соседа ироничным взглядом с приличной примесью брезгливости, но постепенно изменил о нем мнение в лучшую сторону, наблюдая, сколько жратвы и водки поглощает этот поляк.
        В конце обеда, благодарно рыгнув, краснорожий сосед произнес, обгладывая поросячье ребрышко:
        - Не пепшь вепша пепшем, бо пшепепшешь вепша пепшем! - и подмигнул при этом князю. - Не перчь вепря перцем, а то переперчишь вепря перцем! - перевел на русский польскую шутку и оглушительно заржал. Оболенский поддержал его и взмахом руки пригласил за свой стол.
        - Вагуршик Ршигуршик, - представился новый знакомый и рыгнул, галантно прикрыв рот ладонью.
        - Поручик Оболенский, - в свою очередь назвался князь.
        С удовольствием оглядев друг друга, они решили продолжить трапезу сообща и сделали заказ. Несмотря на то, что прислуживал им весь отряд Шмулей, но даже он с трудом успевал подтаскивать выпивку и закуску.
        По меткому выражению Шмуля-старшего, семья стерла ноги до самой задницы, пока накормили и напоили гостей.
        После обеда расставаться новым друзьям стало невмоготу, и Ршигуршик пригласил русского поручика к себе.
        - Заодно с дочкой познакомлю! - несколько изгадил так чудно начавшийся день.
        Слава создателю, дочки дома не оказалось.
        - Уперлась к тетке в соседнее село, - сообщил не слишком опечаленный отец и велел прислуге собрать на стол что бог послал.
        А послал он весьма щедрое угощение. До самого вечера шла проверка на крепость. Бойцы подобрались достойные. Оболенский бился за честь полка, а Ршигуршик сражался за достоинство польской нации. Запыхавшаяся прислуга с трудом успевала уносить пустые бутылки и подтаскивать полные.
        Когда наконец половина винного погреба опустела, буйные головушки брякнулись на стол.
        Ничья!
        Разбудила их поздним вечером приехавшая из гостей дочурка. По стародавней женской традиции она было кинулась на них, призывая на голову папашки и гостя стрелы огненные, череду лихоманок, трясучку и общее недомогание, вызванное похмельем.
        Чуть позже последнее и предпоследнее пожелания пани Ршигуршик полностью оправдались.
        Правда, как следует рассмотрев гостя, она тут же пожалела о своих жестких, но справедливых словах и побежала подкраситься и причесаться.
        С пьяных глаз, Оболенскому девица показалась просто красавицей. По-быстрому подремонтировав организм, поручик представился даме, благожелательно оценив доставшуюся по наследству стать.
        Ночевать он благоразумно отказался, и был доставлен домой на телеге, так как у коляски лопнула втулка.
        В таком состоянии Максим своего друга еще не видел. Пробормотав: «Вепше-пепше», - тот замертво рухнул на постель.
        Утром сбылись второе, третье и четвертое пожелания девицы, и князь сломя голову помчался лечиться к Шмулям, успев лишь спросить у Рубанова, что он вчера говорил.
        - Какую-то фамилию назвал, - ответил Максим, - Пепшев, кажется.
        - А-а-а! Помню, - хлопнул князь дверью.
        Его вчерашний знакомец прибыл в трактир гораздо раньше.
        - Господин Пепшев, - обрадованно протянул ему руку поручик.
        - Господин Обезьянский, - с достоинством пожал ее поляк.
        Шмули, как один, повалились по лавкам.
        - Никакого уважения к достойным людям у этих жидов, - заметил князь и поправил нового друга.
        Познакомившись по-новому, день они провели по-старому.

        Дисциплина в полку от безделья катастрофически падала, а это сказывалось и на внешнем виде. Офицеры брились в неделю раз, носили мятую форму и грязные сапоги. Слава Богу, пока еще умывались.
        На замечания командира полка реагировали слабо, а гауптвахты поблизости построить не успели. Да весь полк и не посадишь.
        Арсеньев ломал голову над тем, как хотя бы улучшить внешний вид, не говоря уж про дисциплину. «С утра до вечера пьют и в карты дуются, - горевал полковник, - что делать, ума не приложу… а ну-ка Константин Павлович визит нанесет?.. А мои, того и гляди, полковое знамя пропьют или кавалергардам в карты проиграют, - несколько утрировал он ситуацию. - Господи! Помоги мне…» - От нервного своего состояния и находящей временами волны зловредности прошение об отпуске, поданное в апреле Рубановым и Оболенским, не подписал, и расстроенные поручики продолжали заниматься прежними своими увлечениями: Рубанов читал, а Оболенский с новым другом пили за святых великомучеников в трактире Шмуля.
        Благо с каждым днем добираться до него становилось все легче и легче. Грязь подсыхала, и к стоявшему на окраине трактиру вела не какая-то там тропинка, а хорошо утрамбованный тракт, которому позавидовали бы даже в Баварии.
        Деятельный Шмуль на вырученные деньги возводил в соседнем селе, где стояли биваком кавалергарды, еще один кабак.
        Слезные молитвы Арсеньева тронули сердце Всевышнего, и он подписал рескрипт о поддержке командира полка и посрамлении нарушителей формы одежды.
        В апреле, вместе с весенним теплом, в приткнувшийся за селом полуразвалившийся замок прибыла красавица полячка с немногочисленной прислугой. Первыми ее увидели Оболенский с Ршигуршиком, которые сидели в трактире с раннего утра и синхронно поднимали стаканы за мучеников Савву Стратилата и Евсевия, а также за преподобных Савву Печерского и Алексия затворника Печерского.
        И Шмули, и Вагуршик Ршигуршик благодаря мессионерской деятельности князя стали склоняться к православию.
        Именно в тот момент, когда поминали затворника, Оболенский и заметил открытую бричку с прекрасной женщиной.
        - Ба! Это что за дама? - произнес он, вглядываясь в мутное окошко. - Давно не встречал в сей глуши столь симпатичных мамзелек… Кроме вашей дочки, конечно, - после небольшой паузы докончил он, обращаясь к Ршигуршику.
        Тот нехотя обернулся к окну, всмотрелся, повернулся обратно, выпил за затворника, рыгнул, закусил и произнес:
        - Пани Тышкевич из Варшавы. Когда-то эта деревушка принадлежала ее покойному папеньке. Каждый год на лето приезжает сюда. Господин поручик! А не могли мы пропустить какого-нибудь мученика? - с надеждой поинтересовался он.
        И услышав, что все сегодняшние мученики закончились, загрустил, проклиная в душе людскую гуманность.
        Князь, схватив шляпу, помчался в полк доложить об увиденном.
        На Рубанова его сообщение впечатления не произвело, зато остальные офицеры были ужасно заинтригованы.
        Особенно Вебер и штаб-ротмистр Гуров. Они-то первыми и посетили полуразрушенное строение с прекрасной незнакомкой.
        - Господа! - потрясенно рассказывали потом. - Хозяйка замка - удивительная красавица… А как умна, как держится… Словно королева!
        - Ну скорее опишите нам ее, не томите, - просили офицеры.
        - Давайте, Гуров. У вас лучше получится, - переложил трудности пересказа на плечи подчиненного Вебер.
        - Ну, я не знаю, господа, - замялся тот, - представьте огромные черные очи! Длинные, вьющиеся черные волосы…
        - И смуглое гладкое лицо, - вставил Вебер.
        - Да-да! - подтвердил штаб-ротмистр. - И приятные свежие губы, и тихий волнующий голос…
        - И большие груди! - развеселил офицеров Вебер.
        - У нее действительно тонкий стан и божественная грудь, - поддержал начальника штаб-ротмистр.
        С этой минуты спокойное время для денщиков осталось лишь в приятных воспоминаниях.
        Заборно ругая приехавшую красотку, ночи напролет они чистили ботфорты, палаши, медные налобники касок, пуговицы, кирасы, шпоры.
        Полковник поначалу не мог нарадоваться на преобразившийся полк и благодарно крестил лоб. «Даже в Петербурге они так не следили за своей внешностью, ибо там не было столь отчаянной конкуренции»,  - размышлял Михаил Андреевич. Подумав, что пора подтянуть и дисциплину, полковник Арсеньев издал приказ, обязующий офицеров проводить занятия с вверенными им подразделениями.
        Ротмистры адресовали приказ штаб-ротмистрам, те  - поручикам и так - до корнетов. А романтичные корнеты ночи напролет проводили у стен замка, пытаясь увидеть несравненную фею…
        Утром они сладко спали, оставляя эскадроны на вахмистров. Но конногвардейские вахмистры были не дураки, и среди низших чинов тоже существовала субординация: заботу о подчиненных они переложили на унтеров, и так далее…
        Словом, вторым эскадроном командовал капрал Тимохин. Разумеется, всякие занятия он отменил.
        Посовещавшись, офицеры полка решили устроить парадный обед и пригласить пани Тышкевич. Обед устроили на свежем воздухе под стенами замка. Поваров выписали из Вильны.
        Во время обеда пани Тышкевич огнем своих глаз зажгла сердца всего лейб-гвардии Конного полка. Офицеры по очереди вставали и произносили тосты в ее честь. Лишь один поручик с бледным лицом и тоской в глазах не обращал на нее внимания, чем заинтересовал пани.
        Когда после обеда полковник подал ей руку, галантно подсаживая в кабриолет, пани Тышкевич чуть задержалась, поставив одну ногу на перекладину раздвижной лесенки, и, придерживая подол платья рукой, туго натянула его на выпуклом бедре.
        Услышав дружный стон офицеров, искусительница с улыбкой обернулась, и взгляд ее встретился с безразличным взглядом бледного поручика, который к тому же отвернулся и зевнул.
        «Это вызов! - фыркнула пани Тышкевич, усаживаясь в кабриолет.  - Попляшет же у меня этот мальчишка».
        Через десять саженей, подъехав к замку, пани Тышкевич выбирала из леса рук, жаждущих оказать ей помощь, руку поручика, но он не удосужился пробежать этого расстояния и невозмутимо сидел за столом. Нахмурившись, она вышла из кабриолета, приняв услуги Вебера, и, не улыбнувшись на прощание, вошла в ворота замка, соблазнительно покачивая при этом бедрами.
        Проводив даму взглядом, офицеры завистливо уставились на немца.
        «Теперь месяц руки мыть не будет», - подумал Максим, направляясь домой. Именно он и был тем поручиком, который расстроил красавицу полячку. После парадного обеда офицеры лейб-гвардии Конного полка по очереди ездили в Вильну и везли оттуда драгоценности и флакончики с духами для пани Тышкевич и ведра с французским одеколоном для себя. Одеколонили даже коней.
        Навозом в деревне больше не пахло.
        Одурели все поголовно, причем пожилые сильнее: начали умываться молоком и перетягивать талию корсетом.
        На подозрительный запах, с ветром доходивший до бивака кавалергардов, приехали их разведчики, и через два дня кавалергардский полк разбил палатки у стен замка.
        Встревоженные конногвардейцы раскинули лагерь с противоположной стороны. Чувствуя витающее в воздухе поклонение, пани Тышкевич стала еще очаровательнее в своем декольтированном розовом платье с вуалькой, спускающейся до половины ее прекрасных, томных глаз, из-за которых конногвардейцы всерьез собирались стреляться с кавалергардами.
        Полковник Арсеньев уже не радовался подтянутому виду своих офицеров.
        «Господи! Ну зачем ты так?» - упрекая Всевышнего, поднимал он к небу глаза и, дабы сохранить гибнущую царскую гвардию, собирался уговаривать пани Тышкевич уехать на время в Вильну за его счет.
        Под влиянием красавицы полячки из Оболенского улетучился религиозный фанатизм, и он перестал поминать у Шмуля святых страдальцев. Порвав с кабацким богомольем, Оболенский трезвыми глазами увидел, что пани Ршигуршик - обыкновенная перезрелая корова, а ее отец - боров. Натуральный польский вепша.
        Однако Вагуршик Ршигуршик имел другое мнение на сей счет. После долгих раздумий он понял, что лучшего зятя ему не найти, и решил прибегнуть к банальному приему безутешных отцов, мечтающих поскорее сбагрить с рук свое чадо - то есть оставить молодых наедине, поэтому отпустил ненаглядную дочурку проводить князя.
        Молодые люди ехали в коляске, и девица развлекала офицера видами на урожай. Неожиданно под копыта лошадей самоуверенно выскочил здоровенный жирный заяц. У «жениха» загорелись глаза и пробудился охотничий инстинкт. Он резво вскочил на ноги, чуть не опрокинув коляску, и дико заорал, указывая на зайца и подпрыгивая на месте. Пани Ршигуршик успела ухватиться за сиденье и с ужасом смотрела на провожатого, попутно проклиная решившего избавиться от нее папеньку и особенно улепетывающего во все лопатки зайца.
        Несмотря на отсутствие гончих и борзых, «суженый» прыгал как сумасшедший и при этом дико орал, до невозможности выпучив глаза:
        - Ату его! Ату!.. А-а-а-а… У-у-у-у… Го-го-го!
        С панночкой случился глубокий обморок, и в дальнейшем она наотрез отказывалась наедине оставаться с князем. Едва завидев его, начинала сильно заикаться и косить левым глазом.
        Поручик был очень доволен зайцем. «Эти создания, положительно, приносят мне удачу - хоть в герб вписывай!..»

        29

        Прогуливаясь в обществе кавалеров, пани Тышкевич несколько раз сталкивалась с гордым поручиком и пыталась приручить его, но у нее ничего не получалось. Впервые за двадцать пять лет жизни столкнулась она с подобным казусом - на нее не обращали внимания… «Умен, остроумен, красив, а главное, независим и горд… - пылала она по ночам. - А может, он просто стеснителен… и не встречался еще с женщинами? Нет! Он обязательно должен стать моим».
        Неожиданно для себя, эта избалованная вниманием поклонников женщина потеряла покой и душевное равновесие. «Да что со мной творится? - удивлялась она. - Не сплю по ночам из-за какого-то мальчишки поручика… Да из-за меня генералы стрелялись…»
        Однако утром, тщательно приведя себя в порядок, она выходила на прогулку с надеждой снова увидеть этого несносного офицера.
        «Все равно добьюсь своего, он будет валяться у моих ног… вот тогда-то я отыграюсь на нем…» - мстительно оглядывалась по сторонам, нервно раскручивая над головой зонтик.
        Вестовой доставил из Вильны в штаб полка депешу о приезде государя-императора и передал Оболенскому письмо, адресованное ему и Максиму. Письмо было от Нарышкина. Граф написал, что обвенчался и теперь приходится родственником этому жлобу Оболенскому, который даже не соизволил прибыть на свадьбу. И передавал приветы от Софи ему и Максиму.
        Полковник Арсеньев, получив депешу, срочно велел явиться к нему командирам эскадронов. Как следует намылив им шею и приказав проводить занятия с эскадронами, направился к кавалергардам и, посовещавшись с полковником Левенвольде, вместе с ним посетил пани Тышкевич, умоляя ее отправиться в Вильну.
        - Там будет весело! - убеждали ее полковники. - Приезжает сам император. Дом мы вам снимем…
        Пани капризничала… Наконец соизволила произнести:
        - Пусть меня попросит поручик Рубанов… Ежели хорошо попросит - соглашусь! И откуда берутся такие вредные офицеры? - надула она губки.
        Полковник Левенвольде хмыкнул. Полковник Арсеньев нахмурился.
        - Это ваше последнее слово?
        - Да, господа! Ежели он меня уговорит - уеду. Ежели нет - останусь.
        Вызвав к себе Рубанова, Арсеньев сказал:
        - Сынок! Спасай полк и всю гвардию… Эта женщина желает, чтобы ты лично уговорил ее ехать в Вильну! Нас с Левенвольде она не слушает. Ты единственный, кто устоял против ее чар и не поддался… Болеешь, что ли? - участливо поинтересовался Михаил Андреевич.
        Максим рассмеялся.
        - Никак нет, ваше превосходительство! Разрешите выполнять приказ? - повернулся кругом и со смехом вышел из штабной палатки.
        «Неисповедимы пути твои, Господи, - размышлял он, направляясь вечером к замку полячки. - Я люблю женщину, которой безразличен; в меня влюбилась женщина, которая безразлична мне… Однако уговорить ее я обязан. Еще этот Волынский ходит за ней как привязанный, перед глазами мельтешит. Ежели она уедет, пореже его видеть стану… Мало ему Мари… - сжал кулаки Рубанов, - теперь по пани Тышкевич с ума сходит. Ну уж нет! Полячку ты не получишь…»
        В замке, несмотря на теплый день, было прохладно и сыро. Максим заметил по стенам потеки и плесень. «Как она тут живет? Видимо, не богата… или транжира».
        Служанка провела его в комнату пани. Здесь было тепло и уютно. Жарко пылал камин, отбрасывая по стенам изломанные тени. На столе стоял тяжелый медный шандал на пять свечей и вокруг стола - два мягких стула. Недалеко от камина, над которым висел большой серебряный крест, виднелась широкая постель под балдахином. Рядом с кроватью стояло трюмо с огромным зеркалом, перед которым кавалерийским каре выстроились флаконы с духами, баночки с мазями, коробочки с пудрой и черт знает что с черт знает чем. В комнате витал пряный аромат парфюмерии и молодой женщины.
        Максим затрепетал ноздрями, втягивая душистый волнующий воздух.
        - Добрый вечер, пан офицер, - услышал он нежный пленительный голос, и в комнату вошла, нет, скорее вплыла, так легки были ее шаги, прекраснейшая из земных женщин.
        «Черт-дьявол! То-то вся гвардия рехнулась… и даже сердцеед Волынский ходит сам не свой, потому что не в силах ее покорить».
        - Сударыня! - произнес Рубанов и, щелкнув каблуками, склонил голову. - Каюсь! Я был слепцом.
        Лицо пани Тышкевич вспыхнуло от удовольствия, и, чтобы скрыть смущение, она подошла к камину и протянула руки к огню. «Господи! Отчего я покраснела? Сто лет со мной такого не случалось…»
        - Позвольте представиться, мадемуазель? Поручик Максим Рубанов!  - хотел добавить: «По вашему приказанию явился», но передумал.
        Женщина, казалось, никак не отреагировала на его слова, и в комнате повисло молчание.
        Только Максим подумал: «Чего это она?..», как полячка, словно спохватившись, отпрянула от огня, быстро повернулась и шагнула в его сторону.
        - Пани Тышкевич. - И губы ее приоткрылись, будто в ожидании поцелуя.
        Максим собрался сказать: «Очень приятно», но лишь молча поцеловал руку.
        Когда он отпустил ее и выпрямился, рука безвольно повисла вдоль тела. Взглянув в лицо женщины, Рубанов увидел, что она закрыла глаза, почувствовал, что дыхание ее стало неровным и частым, а губы, казалось, тянулись к нему и что-то шептали. Будь на ее месте другая, он без раздумий прикоснулся бы к ним, но эта была слишком красива, а яркая красота отпугивает мужчин.
        Он смутился и лишь произнес:
        - Позвольте присесть? - Хотя рядом с ней стоять ему было приятно.
        Она опять покраснела и, чуть заикаясь, промолвила:
        - Да, да, конечно. Простите. - И снова отошла к камину, словно огонь мог защитить ее и спасти от самой себя.
        «Да что это я? Как девчонка!» - Взяв с каминной полки колокольчик, нервно затрясла им и велела заглянувшей служанке нести шампанское. Через минуту та внесла поднос с вином, фруктами и конфетами в вазочках. Глупо хихикнув, составила все на стол, поклонилась Рубанову и выбежала за дверь.
        «Эту кошечку мог бы запросто охмурить, - поглядел Максим вслед служанке. - Я гвардеец, я гвардеец! - повторил он два раза для бодрости. - К тому же боевой офицер… - И взял шампанское. - Мадам Клико? Великолепно! - Выстрелил в потолок пробкой и наполнил два хрустальных бокала, немного пролив на скатерть. Скотина неловкая! - обругал себя. - И боевой офицер…»
        - Сударыня! Прошу к столу.
        - Убирайтесь!..
        Он вытаращил глаза и поставил бокал, думая, что ослышался.
        - Я согласна! Уеду! А вы убирайтесь… Какая же я дура! - Нервно сжав пальцы, заметалась по комнате.
        Лицо ее побледнело и сделалось прекрасным, как у богини.
        Или у ведьмы! У молодой, любящей ведьмы.
        - Уходите, я прошу вас, - спрятала лицо в ладони и зарыдала. - Это же все несерьезно. Я пошутила… вы вовсе мне не нужны, - всхлипывала она, - и никто не нужен… никто! Уходите!
        - Это я вас обидел, сударыня? - подошел он к ней и, убрав со лба черную прядь, ласково-ласково, нежно-нежно поцеловал в мокрый от слез глаз, затем в другой.
        - Я ненавижу вас… Ненавижу… - обхватила руками его шею и прижалась лицом к груди, продолжая вздрагивать от рыданий.
        Максим осторожно гладил ее голову, плечи и напряженную спину.
        - Как я вас ненавижу… - услышал он шепот, в интонации которого подразумевалось: «Как я вас люблю…»
        Она крепче обхватила его, постепенно успокаиваясь и прижимаясь к нему всем телом. Он почувствовал тепло ее ног и упругую нежность груди. Исходящий от нее запах кружил голову и мутил сознание.
        Он легко поднял ее на руки, удивляясь про себя, как мог столько времени не замечать эту женщину, не думать о ней и быть от нее вдалеке. Осторожно положив ее поперек кровати, он не стал тратить время на расстегивание многочисленных крючочков и пуговиц, а одним страстным движением разорвал платье, обнажив грудь.
        На секунду он замер в восхищении, а затем медленно склонился и благоговейно, словно к иконе, приложился губами к божественной плоти. Она чуть слышно вздохнула и закрыла глаза, отдавая себя во власть его губ и рук.
        Приподнявшись, он разорвал платье на две половины и увидел всю ее…Прекраснее в своей жизни он ничего не видел.
        Она раскрыла глаза и, захлебываясь воздухом и дрожа телом, произнесла:
        - Ненавижу!.. - затем притянула к себе, впиваясь в его губы и сдергивая колет и рубаху.
        Быстрыми движениями он помог ей, и губы его принялись исследовать ее тело. Сначала она отвечала как бы нехотя, но постепенно ласки ее становились все жарче и жарче, и вскоре она пылала, словно огонь передал ей силу своего пламени. Она не трепетала от страсти, она была самой страстью! И Максим сгорал в ее пламени… возрождался… и снова сгорал!
        - Сегодня мы вместе уедем в Вильну, - сообщила лежащему в кровати Рубанову пани Тышкевич.
        Сама она, накинув халат на голое тело, сидела перед зеркалом и колдовала над своим лицом, время от времени любуясь крепким телом мужчины.
        - Кто меня отпустит, сударыня? - лениво потягивался, откинув одеяло, Максим.
        Увидев его отражение в зеркале, пани Тышкевич привстала, уже собираясь броситься к нему, но благоразумие одержало верх - солнце давно в зените, а у нее есть кое-какие дела.
        - Да сколько уже времени? - заволновался Максим, вспомнив, что он офицер и ему пора на службу.
        - Не волнуйтесь, пан поручик! - засмеялась женщина, повернувшись к нему. - Главным условием моего отъезда станет ваш недельный отпуск… Кто-то же должен помочь мне обустроиться?..
        Неожиданно для себя Максим почувствовал какое-то внутреннее волнение и недовольство. Резко поднявшись с постели и повернувшись к ней спиной, он стал одеваться.
        Почувствовав его настроение, пани Тышкевич замолчала и, отложив пушистый заячий хвостик, которым пудрила нос, повернулась к Рубанову. Заметив, что ноги ее оголились, прикрыла их халатом. Затем, чуть подумав, сбросила халат и, не стесняясь, начала надевать приготовленное платье.
        - Что бы вы обо мне ни думали, я люблю вас… Я… - польская графиня, первый раз в жизни говорю это… И говорю русскому! Да знаете ли вы, сударь, как я ненавижу русских?!. - застегивая пуговки и крючочки, произнесла она.
        - Позвольте поинтересоваться - за что? - одевшись, спросил Рубанов.
        - Да за все! - шагнула к нему пани Тышкевич, и глаза ее зажглись яростью. - За то, что издеваются над Польшей! За то, что чувствуют себя здесь хозяевами! За то, что богаты! Да просто за то, что русские…
        - Ваши мужчины, пани, разучились сражаться, а умеют лишь болтать языком и кичиться своим родом и предками…
        - Наши мужчины, - чуть не вцепилась ногтями в лицо Рубанову полячка, - ласковы, нежны, романтичны… и, в отличие от русских, - образованны и умны! - кричала она в полный голос, и Максим залюбовался графиней - так прекрасна была она в гневе.
        - Конечно! Мы для вас северные варвары, а полячишки величают себя северными французами и ждут не дождутся Наполеона… Что же у ваших образованных панов не хватает ума и смелости завоевать свободу самим… своими саблями? - поддразнил он ее.
        - Русский медве-е-дь! - бросилась она на него, колотя в грудь кулачками, и свалила на постель. - Я сейчас разорву тебя…
        Максим чувствовал каждый дюйм ее яростного тела, навалившегося на него: ее груди, трущиеся об его грудь, ее ноги, скользящие по его ногам.
        - Только не рвите платье!.. - вскрикнула она, но было поздно.
        Мощное желание охватило поручика, придав силу рукам и вскружив голову.
        - Сударыня! Вы были прекрасны и восхитительны! - после бурных объятий уже спокойно поцеловал ее в щеку.
        - Русский медведь! - беззлобно произнесла она, целуя его в губы. - Скоро вы оставите меня без гардероба.
        - В Вильне я куплю вам десять платьев, - пообещал он.
        Пани Тышкевич засмеялась и чмокнула его на этот раз в нос.
        «Не поймешь, чего больше любят женщины - мужчину или его подарки?» - задумчиво нахмурившись, стал прилаживать оторванную на рубашке пуговицу.
        «Он согласен ехать со мной!..» - ликовала графиня.
        Ради спасения полка Арсеньев согласился выделить поручику Рубанову недельный отпуск. К тому же пани Тышкевич категорически отказалась от любой материальной помощи, заявив, что в Вильне ей принадлежит небольшой двухэтажный домик, а в деньгах она не нуждается. «Лжет! - сделал для себя вывод Михаил Андреевич. - Нуждается… И еще как! - Но ему понравилась запоздалая гордость польской аристократки. - Не надо так было с ней! - корил себя полковник. - Унизили женщину…»
        Весть, что пани Тышкевич уезжает, мигом облетела оба полка, и провожать ее вышли все офицеры гвардии.
        С милой небрежностью и показным равнодушием прошла она сквозь строй отдающих честь офицеров и решила напоследок устроить спектакль. Садясь в карету, грациозно и томно выгибая спину, высоко подняла двумя пальчиками платье, выставив на обозрение туфельку и часть ноги в чулке. Дружный вздох восхищения зазвучал аплодисментами.
        Максим, сидя верхом, усмехнулся, наблюдая за происходящим. Устроившись в коляске, графиня, склонив очаровательную головку набок, пленительно улыбнулась и послала воздушный поцелуй окружившим ее военным.
        Это было выше их сил. Не зная, как высказать даме свое обожание, очумевшие от горя и ее вида гвардейцы выпрягли лошадей и, схватившись за оглобли, сами повезли коляску, постоянно меняясь и почитая за честь оказать ей эту услугу. Стоявшие в стороне Арсеньев и Левенвольде хмурились и думали об одном и том же:
        «Что будет, ежели император узнает, что лучшие фамилии России впряглись вместо лошадей и везли польскую графиню. Скандал!..
        Слава Богу она уезжает…» - одновременно перекрестились они и, глянув друг на друга, рассмеялись.
        Когда наконец вместо офицеров, как и положено, впрягли лошадей и графиня осталась наедине с Рубановым, она устало откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, загораживаясь от солнца зонтиком.
        Максим ехал верхом рядом с экипажем.
        - Вы, пани, величайшая актриса!
        - Актриса устраивает представление за деньги, а я за удовольствие… Мне нравится унижать всех этих высокомерных русских аристократов, гордящихся голубой кровью… К вашему сведению, поручик, любовница русского государя Мария Антоновна Нарышкина по рождению полячка. И, мстя за поруганную честь своей родины, она изменяет вашему императору направо и налево… Все говорят… Лишь он один не догадывается, - язвила графиня. - Садитесь в коляску, - пригласила Рубанова.
        - Мерси! Мне и здесь неплохо, - обиделся за державу поручик.
        Графине безумно нравилось поддразнивать его.
        - Да, да, сударь. Вот и получается, что страной правит царь, им любовница, а ей - какой-нибудь пьяный красавец поручик. Так кто правит Россией?..
        - Я сейчас порву на вас третье платье! - пригрозил Максим, рассмешив пани Тышкевич.
        - Не-у-же-ли?! - по слогам произнесла она, игриво поднимая подол и оголяя ногу до самой подвязки.
        Ехавший навстречу возок принудил ее одернуть платье.
        Переведя дыхание, Максим зло поглядел на проехавший экипаж с важным флигель-адъютантом в аксельбантах.
        - Сударыня, скоро ваш дом? - развеселил он графиню.
        - Сегодня ночевать будем в гостинице… В разных номерах! - уточнила она - и снова рассмеялась, заметив, как сразу померкло лицо ее провожатого. «Он удивительно хорош, и мне с ним приятно и весело». - Ну коли вы не боитесь ночевать в доме с паутиной по углам, то тогда…
        - Конечно не боюсь… - не дал ей досказать Рубанов, - хоть с летучими мышами!
        «Определенно он душка», - передернула она плечами, представив летучих тварей.
        Дом пани Тышкевич по ветхости не уступал замку, только был гораздо меньше. Здесь уже прибиралась служанка, хотя паутины по стенам было еще предостаточно и пахло мышами. Правда, не летучими, а ползучими. Растревоженные пауки наперегонки носились по потолку, переживая за порванные тенета. Благодарные мухи жужжали на окнах.
        «Может, и правда лучше в гостиницу?» - оглядывал потрескавшиеся стены Рубанов.
        - Госпожа! Вашу комнату я уже приготовила, - зашипела по-польски служанка.
        - Комната прибрана! - перевела на французский пани Тышкевич.
        - Мерси! - стряхнул раненого паучка с рукава Максим, подумав, что сырость и плесень нравятся ему больше паутины и пауков.
        Отодвинув ногу, он пропустил браво ковыляющего инвалида под стол. Но в дальнейшем все оказалось не совсем уж и плохо… Съев жилистую польскую курицу, купленную служанкой в лавке, и пребольно из-за нее прикусив щеку, Максим умиротворенно лежал в более или менее чистой комнате на широкой тахте, застеленной простыней. На правой руке его покоилась самая красивая в мире головка, а в левую ягодицу упиралась самая острая в мире пружина.
        «Курица, по-видимому, тоже была патриоткой», - зализывал он травму, задумчиво наблюдая за маневрами ползущего над головой грустного паука.
        Поскользнувшись, тот безмолвно рухнул прямо Максиму на щеку. «И этот мстит за поруганную Польшу! - Щелчком сбил насекомое. - Страна может гордиться своими героями!» - Отодвинулся с пружины. Та рассерженно завизжала.

        Проснувшись первым, Максим подбежал и выглянул в окно. Солнце, как и вчера, было в зените. Он хотел разбудить пани Тышкевич, но заметил, что женщина не спит, а, прищурив глаза, улыбается ему. Догадавшись, что хитрость разгадана, она села и сладко потянулась. Они с удовольствием оглядели друг друга.
        Неожиданно он поймал себя на мысли, что рядом с пани Тышкевич не вспоминает о Мари. Ему даже стало немного грустно от этого.
        - Что случилось, мой друг? - заметив, что он нахмурился, поинтересовалась графиня и, вплотную подойдя к нему, разгладила пальцами морщинку у глаз.
        - Не надо дуться! Я люблю вас… - поцеловала его в губы.
        Позавтракав, или, точнее, пообедав в трактире, поехали выбирать платье. Деньги у Рубанова еще оставались.

        Русский император за недолгое время успел покорить Вильну. Кругом только и говорили, какой он обходительный, удивительно остроумный и веселый человек.
        Как раз вечером этого дня давали грандиозный бал, где ожидалось присутствие самодержца.
        - Пан поручик! Сегодня едем на бал, - заранее радовалась графиня, любовно поглаживая коробку с платьем. Платье купили одно, но роскошное.
        - Положим, у вас есть в чем идти, а моя парадка осталась в деревне.
        - Какой ужас! - ахнула пани Тышкевич, насмешив Максима, и лихорадочно стала думать, что можно предпринять, дабы не пропустить бал.
        Коляска подъехала к дому и остановилась, а она, задумавшись, все не выходила, не обращая внимания на протянутую руку Рубанова. Неожиданно лицо ее озарилось улыбкой.
        - Эврика! Что означает, придумала, - произнесла она специально для Максима и, чуть коснувшись его руки, легко спрыгнула на мостовую. - Все очень просто! Мы посылаем кучера с экипажем в полк, и он привозит форму.
        - Гениально! - подтрунил над ней Максим. - Я давно уже решил проблему. Милейший! - обратился к кучеру. - Спросишь в полку Шалфеева - его там каждый мерин знает - и передашь записку… нет, лучше передашь на словах, что поручику Рубанову требуется парадная форма и начищенные ботфорты. За три часа, думаю, обернешься?
        - Господи… Ну почему русские офицеры такие ругатели… и любители скабрезностей? Неужели нельзя оказать, что знает каждая собака? - возмутилась пани Тышкевич.
        - Именно нельзя, сударыня, даже совершенно невозможно, - взяв под руку, повел ее в дом. - Во-первых, местным собакам он абсолютно незнаком, а полковые мерины прекрасно знают его еще по Петербургу.
        Дворец губернатора чуть не перевернули - столько оказалось желающих попасть на бал. Скучающие гвардейцы и польская шляхта, хотя глядели друг на друга волками, однако, согласно этикету и правилам приличия, улыбались и обменивались любезностями.
        Дам катастрофически не хватало, поэтому даже жена Вайцмана, приехавшая в Курляндию к родственникам, пользовалась большим успехом. Можно представить, какой фурор произвело во дворце появление пани Тышкевич… Денис Волынский так и вился возле нее, но она не обращала на него внимания.
        Через час после начала празднества появился Александр. Из-за большой скученности Максим и графиня не успели вовремя отойти в сторону, чтобы уступить дорогу его императорскому величеству со свитой.
        - Э-э-э!.. - остановившись перед ними, щелкал пальцами и улыбался государь. - Ах да Рубанов! У вас, сударь, удивительно красивая женщина, - произнес он по-французски, разглядывая полячку.
        Стоявшему рядом Аракчееву комплимент его венценосного друга почему-то не понравился, и, вначале внимательно оглядев форму поручика, он искоса окинул взором свою даму - сухопарую высокую курляндку.
        - Спасибо, ваше величество! - дуэтом произнесли Максим и графиня, с удивлением воззрясь друг на друга, а затем на императора.
        Столь слаженный ответ неожиданно рассмешил Александра, следом засмеялись Рубанов и пани Тышкевич, а за ними, естественно, все окружение государя.
        - Ваше величество! - смело обратилась к царю графиня, делая книксен и приподнимая двумя пальчиками платье, конечно не так высоко, как два дня назад перед гвардейцами. - Ваш комплимент предназначается мне или поручику?
        - Обоим, сударыня, - окончательно развеселился император. - Надеюсь, ваш кавалер не станет возражать, коли я приглашу вас на полонез? - произнес он и улыбнулся даме.
        Разумеется, Рубанов не возражал.
        Пани Тышкевич на этом балу пользовалась необычайном успехом. После императора ее приглашали генералы и даже один прусский принц, надеявшийся разбогатеть у русского престола.
        «Ну вот!.. Все как всегда. - стоя у стены и сложив руки на груди, рассуждал Максим. - И эту увели…»
        Проходивший мимо Волынский злорадно улыбнулся, нагло глядя ему в глаза. С кавалергардом, однако, пани Тышкевич не танцевала ни разу.
        - Сударыня! Вы ведете себя удивительно вызывающе! - устроил Рубанов ей дома разнос. - Танцуете со всеми, кроме меня…
        - Бедненький! - чмокнула она его в щеку. - Со всеми желающими танцевать я была бы не в силах.
        - Перестаньте паясничать, сударыня, потому как говорю с вами весьма серьезно! - бушевал Рубанов.
        «Боже! Как я люблю его…» - Отчего-то ей стало тоскливо и страшно… Она почувствовала, что счастье будет недолгим… Она даже была уверена в этом. Ей сделалось грустно, и тонкая морщинка легла поперек бровей.
        - Что с вами, сударыня? - заметил перемену в ее настроении Максим. - Устали от тан… - Она закрыла его рот поцелуем, думая: «Хоть миг, да мой».

        Вильна оглохла от музыки! Балы сменялись балами. Словно предчувствуя ожидающие их испытания, трудности и даже смерть, люди стремились как можно больше получить от жизни. Гвардейцы упивались музыкой, вином и любовью. Местные дамы сходили с ума по Волынскому, а он - по пани Тышкевич. Где бы ни появлялись Рубанов с графиней, Волынский был уже там. Независимо глядя на Рубанова, он приглашал его даму на танец, но всегда получал отказ. Как отталкиваются друг от друга однополюсные стороны магнита - так красавица полячка отталкивала красавца гвардейца.
        Делая вид, что ничего не случилось, бледный от злости и от этого еще более красивый, Волынский приглашал первую попавшуюся даму, абсолютно не обращая внимания на эмоции ее кавалера.
        Офицеры хмурились, когда высокий стройный кавалергард в своем белоснежном колете и лосинах, гремя шпорами, входил в танцевальную залу. Дамы трепетали и томились, словно степные кобылицы рядом с породистым жеребцом. Глаза и мысли всех без исключения девиц и женщин были обращены на него. Забывая о своих кавалерах, они досадливо обмахивались веерами, завидуя и ревнуя к счастливой сопернице, кружащейся с ним в танце.
        Уже не один Рубанов думал вызвать его на дуэль.
        Все расставил по своим местам князь Оболенский. Кавалергарда он спас от неминуемой смерти, а офицеров - от холостой жизни.
        - Кого я вижу! Друг Волынский! - похлопал его по плечу князь. - А не выпить ли нам пуншику?
        Влюбленный поручик согласился, забыв: то, что для Оболенского  - разминка, для него - смертельная доза. Любовь дам тут же остыла, и они отворачивались от недавно желанного кавалера.
        В довершение всего Волынский чуть не опрокинул старого пехотного полковника, отдавив ему любимую, заслуженную в суворовских походах мозоль.
        - Вы наступили мне на ногу, - топорщил усы и пыхтел полковник.
        Вместо того чтобы извиниться и уйти, Волынский вступил в дискуссию и поинтересовался, глупо при этом ухмыляясь:
        - Кому?
        Ветеран подпрыгнул, словно его ужалила оса, и, брызгая слюной, заверещал:
        - Мне!.. Мне!.. Полковнику вы наступили на ногу…
        - Мы все здесь полковники! - заявил поручик, с трудом сосредотачивая взгляд на своем оппоненте.
        После такого заявления старый офицер, раскрывая словно пойманная рыба рот, пробежал толстыми, короткими пальцами по карманам и ухватился за плечо.
        - Ружье ищет! - объяснил Оболенский заинтригованным конногвардейцам, столпившимся вокруг спорящих.
        Так ничего и не сумев ответить, полковник куда-то убежал.
        Через некоторое время двое седоусых солдат под руки вывели его противника из зала, и несколько последующих балов он провел на гауптвахте. Кажется, даже кавалергарды остались довольны и не особо переживали о своем товарище.

        30

        Как всегда, русские и их вожди были наивны и верили в заключенные с врагом договоры о мире. Верили даже тогда, когда полчища Наполеона, не таясь, концентрировались у Немана. Верили даже тогда, когда он, красуясь на коне перед войсками, изрек:
        - Россия увлекается роком! Она не избежит судьбы своей… Вперед! Перейдем через Неман, внесем оружие в пределы России!
        И через два дня французская армия перешла Неман, к немалому своему удивлению, не получив отпора и не встретив на своем пути каре русских войск.
        Когда, танцуя на балу, Александр узнал о переправе неприятеля, он не запаниковал, оставался спокоен и даже не остановил бал, а лишь произнес, всматриваясь близорукими глазами в сторону реки и где-то там собирающейся угрозы:
        - Я не положу оружия до тех пор, пока останется хоть один неприятель в моем государстве!
        Чуть позже он подписал приказ по армиям, заканчивающийся следующими словами: «Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и войскам нашим об их долге и храбрости.
        В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество и свободу.
        Я с вами. На зачинающего Бог».
        Ни на одну нацию так вдохновляюще не действует вовремя сказанное слово, как на русскую.
        Между тем переправа продолжалась… И хотя поливший как из ведра дождь испортил дороги и перешедшим через Неман войскам трудно было взбираться в гору - особенно артиллерии и обозам, 12 июня они заняли Ковно.
        Разъезды лейб-гвардии Казачьего полка первыми заметили врага и доложили по команде, но им было велено отступать, на стрельбу не отвечать и не поддаваться на провокации - с французами у нас договор…
        У Наполеона даже в голове не укладывалось, что при явном нападении русские еще могут верить в царственные закорючки, поставленные на бумаге в Тильзите. Тем не менее, это было так.
        Проскакав три версты за взятый без боя город, он не нашел и следа русской армии. «Здесь кроется какая-то азиатская хитрость!» - решил император французов. Гигантскую русскую простоту и доверчивость прожженные лжецы, интриганы и завоеватели всегда называли «азиатской хитростью» и ломали над ней голову.
        В дальнейшем, стараясь разгадать, где ему подложили свинью, Наполеон три недели сидел в Вильне.
        Три недели!!!
        И эти золотые деньки во многом решили исход войны. Бонапарт не сумел справиться с Россией до зимы!.. Вот она. Свинина по-татарски!..
        К тому же, жалея Вильну, Александр приказал отдать город без боя, хотя на подступах к нему французы убедились в храбрости русских и их умении воевать.
        С таким же подъемом, с каким недавно встречали императора Александра, горожане встретили императора Бонапарта.
        Городской голова выбрал самый здоровенный ключ - им он запирал свою «целомудренную» молодую супругу - и с большим апломбом, в окружении именитых сограждан, преподнес его Наполеону как ключ от города Вильны.
        Взвесив в руке ключ и прикинув, какой к нему нужен замок, Наполеон весьма благосклонно отнесся к городской депутации, но въехал в город лишь после того, как балконы обвешали коврами, а окна домов убрали цветами и венками. Поляки приветствовали императора восторженными воплями и приготовили ему дворец, из которого три дня назад выехал Александр.
        Когда, русский государь услышал об этом от министра полиции генерала Балашова, посланного им с письмом к Наполеону, то весьма огорчился.
        - Да не обращайте внимания на этих поляков, ваше величество. Когда мы возьмем город обратно, они восторженно станут лизать ваши сапоги, тут же забыв про французские.
        - Вечные наши враги! - вставил Аракчеев, недовольный, что остался в тени. - И сколько бы они не пыжились, Россия всегда будет держать верх!
        Пропустив патриотический выпад своего любимца мимо ушей, государь спросил у Балашова:
        - Значит, Наполеон наотрез отказался вывести свои войска за Неман, велев передать на словах, что у него в три раза больше солдат, причем дал почувствовать, что Польша и Литва за него?
        Ну что ж! Больше переговоров не будет… Значит, война!
        В основе гениальности и везения императора французов лежала гигантская работоспособность, аналитический склад ума и талант быстро принять решение, которое становилось единственно верным на данный момент. А некоторая доля артистизма и широкое афиширование своих успехов и делали его гениальным в глазах окружающих.
        К походу в Россию он начал готовиться сразу после подписания Тильзитского договора в 1807 году. За год до открытия боевых действий Наполеон писал маршалу Даву: «Никогда еще до сих пор не делал я столь обширные приготовления».
        Он внимательно вчитывался в документы, начиная с эпохи Ивана Грозного. Лучше любого профессора Московского университета разбирался в войнах, которые вел Петр I. Досконально изучил топографию будущего театра боевых действий. Знал русскую артиллерию не хуже фельдцейхмейстера Аракчеева. Знал, что в русской кавалерии 6 гвардейских полков, 8 кирасирских, 36 драгунских, 11 гусарских и 5 уланских… то есть около 70 тысяч человек и более 100 тысяч казаков.
        Помнил, что в русской армии еще сохранялись павловские нововведения, согласно которым армия делилась на четырнадцать инспекций, а высшей тактической единицей был полк.
        Характеристики русских генералов знал так же хорошо, как и своих. Учел даже интриги иноземцев в свите Александра и в русской армии. Уверен был, что окружающие русского царя генералы: Армфельд, Фуль, Вольцоген, Бенигсен - лишь затруднят действия армии.
        А старательные и честные иностранные генералы, такие как Барклай де Толли, не популярны у солдат.
        Да и как быть популярным Барклаю, если он не умел говорить с солдатом и окружил себя адъютантами с фамилиями Рейд, Клингер, Келлер, Бок. Хотя бы для приличия взял одного русского…
        Наполеон знал даже о том, что острый на язык генерал Ермолов, когда царь спросил, какую награду он желает, ответил:
        - Ваше величество. Назначьте меня немцем…
        Казалось, учтено было буквально все. И это сказывалось в первые дни войны. Разобщенные армии отступали.
        План Наполеона был прост как картошка, - разбить русские армии поодиночке, тем более что перевес в силах был у него.
        Не учел он одного - что Россия нелогичная страна!

        Петербург пока жил обычной жизнью.
        Как и прежде по улицам сновали кареты и коляски. По Неве белые ночи напролет плавали богато устланные коврами и убранные цветами и бумажными фонариками огромные лодки с духовыми оркестрами из крепостных или хорами. Между ними шныряли простые челноки с полупьяными мастеровыми, приказчиками, купцами или мелкими чиновниками.
        Здесь сами гребли, пели, пили, целовались и бренчали на балалайках. Единственно, чего не хватало на бульварах и проспектах столицы, так это стройных гвардейцев в блестящих мундирах. Но именно от этого дамам было грустно.
        Мари Ромашова одна скучала в большом петербургском доме. Отец уехал к дивизии, оставив дочь на попечение немки-гувернантки и домоправительницы. Все знакомые давно разъехались по деревням.
        Было скучно и одиноко…
        Сидя за столом перед чистым листом бумаги, она мучительно выискивала в своей душе нежные слова, которые как можно полнее выразили бы ее чувство к Денису Волынскому.
        Макнув гусиное перо в чернильницу, Мари написала:
        «Милый друг! Мне так скучно без Вас… - И задумалась, щекоча губы пушистым кончиком перышка… - Можете себе представить - весь Петербург в отъезде».
        - Кар-р-р-раул! - раздались под окном крики подгулявшей черни. - Режут! Убива-а-ют! Помоги-и-тя-а!
        «Господи! Скорее бы уж его…» - В раздражении подошла к окну и задернула гардины, продолжив затем писать письмо.
        «…Надеюсь, вы не скучаете? Буду Вам очень признательна, коли напишите о себе. Как служите и чем занимаетесь? Не встречаете ли общих знакомых по Петербургу?..» - Отвлеклась на шум в этот раз рядом с дверью. «Дадут мне сегодня покою или нет? - прислушалась она. - Гувернантка с домоправительницей и прислугой болтают, другого места найти не могли», - бросила на стол перо, посадив кляксу на письмо, и услышала:
        - А вы знаете, сударыня, что чулки цвета трубочиста уже считаются вульгарными?.. Мне одна белошвейка сказала, а она слышала от великосветской барышни, что в моде теперь чулочки телесного цвета…
        - Ага! Цвета отмывшегося трубочиста! - подкрался к ним лакей с пушистыми бакенбардами.
        - Накурился махры… Как от козлищи несет! - забурчала сорокалетняя пышная домоправительница.
        Пригладив бакенбарды, лакей тут же ухватил ее за талию.
        - Значит, чулочки цвета свалившегося в нечистоты золотаря в моде?.. Посмотрим!.. - задирал он ей юбку.
        «Совсем без папеньки обнаглели!» - распахнула дверь Ромашова и увидела, что гувернантка с подвизгиванием лупит кулачком лакея по спине, а тот увлеченно возится с домоправительницей.
        - Бессовестные! Как вам не стыдно!..
        - На обед «счи», «каклеты» и компот! - оставив в покое тетку, доложил лакей.
        - Вон отсюда! - крикнула Мари и, хлопнув дверью, ничком бросилась на диван. «Ну почему, почему мне так плохо?»

        1-я Западная армия отступала к городишке Дриссы.
        Отступала, как волк, - огрызаясь и кусая французов. Где находилась 2-я армия, никто не знал.
        - У нас всегда так! Готовимся, готовимся к большой войне, а как начнется - наступает неразбериха, - тяжело вздыхал командир конногвардейцев.
        Сидевшие вокруг пропыленные офицеры хмурились и молчали.
        - Но ничего, господа… вспомните шведов и поляков. Лжедмитрий даже Москву занял… и чем все кончилось? А в эту кампанию Наполеон навряд ли до Москвы дойдет. Ноги коротки! - Но офицеры не рассмеялись шутке полковника. - Не будем унывать, господа. Война только началась, а все большие войны заканчиваются у русских взятием столицы потенциального противника, - старался он подбодрить уставших командиров. - Уже входили в Берлин. Бог даст - будем и в Париже! А сейчас умойтесь, господа, и отдыхайте, хотя пыль - это пудра героев, как говорят поэты.
        На этот раз офицеры улыбнулись.
        «Лагерь, конечно, ни к черту! - оставшись один, рассуждал Арсеньев. - Никаких стратегических направлений не защищает. Отсюда мы даже не сумеем прикрыть наши две столицы… Бонапарт может, окружив нас небольшими силами, с основной армией двинуться куда угодно. Захочет - на Москву. Захочет - на Петербург.
        А мы будем сидеть в этом мешке, отрезанные от хлебных южных губерний, и питаться одними огурцами, которые насажали местные жители…»
        В первые несколько дней так и получилось.
        По причине того, что полевые кухни где-то затерялись, солдаты объелись огурцами, росшими на огородах вокруг городка в огромных количествах. Сидя после на корточках, прозвали поганый городишко Дриссеем.
        - После нас в будущем году этой зеленой отравы и вовсе завались будет, - кряхтели они.
        Во взводе Григория Оболенского появился свой Огурец и в придачу к нему - Укроп. Именно с такими фамилиями перевели к конногвардейцам в Вильне двух малороссов из Харьковского драгунского полка.
        Харьковский драгунский был сформирован в 1801 году из одноименного кирасирского полка, а Укроп с Огурцом начали службу в 1800 году, еще кирасирами.
        Лейб-гвардии Конный полк комплектовался в основном не из новобранцев, а из опытных, отличившихся по службе кавалеристов. Так в него и попали два малоросса, с радостью сменивших зеленые драгунские мундиры на белые колеты.
        «И форма здесь исправнее, и жалованье выше, чем в войсках», - учли все плюсы украинские друзья. Не учли только одного - что попадут во взвод князя Оболенского.
        - Салат! - орал он, проснувшись, и бедные хохлы со всех ног неслись к нему с рюмкой водки и соленым огурчиком.
        Из-за этого просыпаться им приходилось раньше других. Денщик поручика Егор Кузьмин в это время мирно спал. Чистить ботфорты и мундир взводного он тоже доверил малороссам.
        Умывшись и поев огурцов с хлебом, полковник Арсеньев велел седлать жеребца и отправился к своему другу, командиру стоявшей неподалеку пехотной бригады.
        - Как дела, Василий Михайлович?
        - Да какие здесь дела? - взмахивал толстыми ручками генерал. - Недавно узнал в штабе, что князь Багратион со своей армией в Несвиже… Представляете, Михаил Андреевич? Разрыв между армиями достиг трехсот верст… и это с первоначальных ста. А посмотрите на сам лагерь! - понизил он голос. - Только великому военному авторитету барону Карлу фон Фулю могло прийти в голову затащить сюда армию.
        - Неужели государь не видит? - горячо поддержал друга Арсеньев. - Пока ехал к вам, еще раз внимательно все оглядел: во-первых, конь чуть не свернул шею - весь лагерь в оврагах; во-вторых, спуски к четырем мостам через Двину до того круты, что даже повозки солдаты спускают на руках, не говоря уж об орудиях. А самое главное, вплотную к левому флангу подступает лес! Может, неприятель сейчас там? Может, ничего не видим… Поехали к великому князю Константину? - уже спокойным голосом произнес Арсеньев. - Пусть он все объяснит государю, пока этот великий стратег фон Фуль еще чего-нибудь не придумал…
        - Я плохо знаю Константина, - отказался Василий Михайлович, - а вот с Барклаем можно переговорить…
        Через два дня после этого разговора Александр распорядился уходить из лагеря на соединение с Багратионом и приказом по армии вместо фон Фуля назначил начальником штаба генерал-майора Ермолова.
        Император также послал распоряжение в Петербург к председателю государственного совета Николаю Салтыкову вывозить в глубь страны святыни Александро-Невской лавры, Сенат, Государственный совет, Синод, все архивы и департаменты, а также учебные заведения и монетный двор. После Аустерлица он понимал, что в военном плане Наполеон стоит гораздо выше его. Значит, дело государя - вдохновлять на борьбу армию и народ. Александр знал, что в ставке шушукаются: раз император сам не командует армиями, то почему не ставит единого главнокомандующего?
        Но впрямую сказать об этом приближенные не решались.
        Статс-секретарь адмирал Шишков еще в Вильне составил письмо, в котором убеждал императора покинуть армию, но вручить его не посмел. В письме говорилось: «…Нет государю славы, ни государству пользы, чтобы глава его присоединилась к одной только части войск, оставляя все прочие силы и части государственного управления другим».
        Осмотрительный Шишков предложил подписать послание Аракчееву и Балашову.
        - Мне дороже всего жизнь государя, - упрямился и не ставил подпись Аракчеев. - Скажите, будет ли в опасности государь, ежели и дальше останется при армии?
        - Ну конечно же, будет! - воскликнул Шишков. - Вдруг Наполеон окружит лагерь? Что станется с государем?..
        Взяв письмо, Аракчеев сам пошел с ним к Александру.
        Пришел он очень вовремя. Его венценосный друг был умным человеком и прекрасно понимал положение вещей: коли свита просит уехать и поднять на борьбу с врагом всю Россию, он сделает это, хотя и не хочется покидать армию. Но государство превыше всего!.. «Даже царь Петр покинул армию перед Нарвским сражением и потом разгромил Карла ХII», - вспоминал император.
        Из ставки у Полоцка с помощью статс-секретаря Шишкова он составил воззвание не к Петербургу, а к «первопрестольной столице нашей Москве».
        Получив распоряжение государя вывозить все самое ценное, Петербург заволновался. Его жители с тревогой посматривали на запад, прикидывая, сумеет ли защитить город единственный корпус под командой генерала Витгенштейна.
        Сопровождаемая лакеем, Мари Ромашова гуляла по городу, с тревогой наблюдая, как в учреждениях упаковывают горы папок, а сторожа, заколотив ящики со связками дел, волокут их на подводы. Остановившись, в раскрытых окнах она наблюдала переставших сутулиться и громко говоривших чиновников, разбирающих и сортирующих какие-то бумаги, вытащенные из распахнутых шкафов. Кипы папок с делами громоздились на столах и даже на пыльном паркетном полу по углам комнаты.
        «Господи! Что же с нами будет?» - думала она, глядя на баржи, приткнувшиеся у пристани напротив здания Сената, в которые грузили архивы и имущество. Затем она подходила к толпе, облепившей приклеенный к столбу листок с царским воззванием, и в который раз слушала, как какой-нибудь мастеровой или приказчик по слогам громко читал:
        - Неприятель вошел в пределы России. Он идет разорять любимое наше отечество…
        При этих словах многие женщины принимались креститься и плакать, а Мари думала, как там ее мужчины? Живы ли? Исподтишка мелко крестилась, обзывая себя дурой. «Ну конечно, живы! Они ведь слишком молоды и красивы, чтобы умереть!»
        Рубанова, к своему удивлению, Ромашова перестала отделять от графа Волынского. «Не может того быть, чтобы я любила двоих! Так не бывает… однако не переставала думать и о Максиме. - Надо еще одно письмо Денису Петровичу написать… Хотя отвечать ему и некогда», - оправдывала она графа, медленно проходя по Невскому и вновь останавливаясь у группы людей послушать воззвание:
        …Да обратится погибель, в которую он мнит низринуть нас, на голову его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России!..
        - Все как один пойдем! - шумели мужики. - Не дадим порушить могилы наших отцов!.. Умрем за Родину, за единственную нашу Россию…
        Кроме воззвания, император выпустил манифест об организации народного ополчения: «Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина»  - написано было в нем.
        Руководствуясь воззванием и манифестом, синод отправил по церквам молитву о спасении России от вражеского нашествия, и священники зачитывали ее народу, вдохновляя на битву с врагом:
        «Се враг смущаяй землю твою и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны. Хотят погубити достояние твое, возлюбленную тебе Россию. Владыко Господи! Услыши нас, молящихся Тебе», - гремели с амвонов басы священников, пробуждая православный народ и вдохновляя граждан своих.
        И бывало, прямо из церкви шли люди записываться в ополчение, чтобы постоять за Родину и окропить кровушкой землю Русскую.

        В мае 1812 года турки ратифицировали договор, и Кутузов, попрощавшись с армией, отправился в Петербург.
        Однако долго без дела генерал не оставался - в июле он стал не только начальником ополчения, но и был назначен командующим Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии. За два дня до этого Кутузова возвели за мир с Оттоманской Портой в княжеское достоинство с титулом «светлости».
        Почувствовав себя вновь нужным государству человеком, Михаил Илларионович приободрился и, казалось, помолодел, энергично принявшись за дела.
        Кутузов сам сидел на приеме ратников, ездил смотреть, как на Измайловском плацу учили ополченцев. Прятал улыбку, когда слышал, как кадровые унтера поучали ополченцев-петербуржцев:
        - Нагулялись вчера с тросточкой по прешпекту, так нонче с ружьем погуляйте!
        После Петербурга и Москвы ополчения создавались по всей России. Война всколыхнула всю страну.

        Русские армии по-прежнему отступали.
        1-я армия от Полоцка, где государь написал воззвание, двинулась к Витебску. Положение 2-й армии оказалось более тяжелым.
        Даву раньше Багратиона занял Минск, и 2-й армии пришлось круто повернуть на юг, к Бобруйску.
        Как ни скудны были сведения, получаемые о 2-й армии, однако до Оболенского и других офицеров и солдат дошли рассказы о героическом сражении 7-го корпуса генерала Раевского с французами у деревни Салтановки.
        Григорий Оболенский, сидя в кругу офицеров, с гордостью слушал, как на плотину у Салтановки Раевский вывел двоих сыновей, чтоб ободрить своих солдат и повести их в атаку на врага. Шестнадцатилетний Александр и одиннадцатилетний Николай вместе со своим отцом возглавили колону русских войск, которые опрокинули французов и обратили их в бегство.
        Дончаки атамана Платова являлись своеобразной завесой русской армии. Это были ее глаза и уши. Находясь в постоянном движении, они нападали на вражеские отряды и обозы. Неожиданно возникали, атаковали и так же неожиданно исчезали.
        Так, 27 июня под местечком Мир завязался бой между казаками и польскими уланами генерала Рожнецкого. Казаки применили свой излюбленный прием «вентарь» - заманивание противника с последующим его окружением.
        «Поляки были смяты и опрокинуты. К совершеннейшему поражению их способствовал также неожиданный случай: появление генерал-майора Кутейникова. Возвращаясь с бригадой из дальней командировки, он пришел во время дела на поле сражения в тыл неприятелю и тотчас пустился в атаку.
        Рассеянные остатки полков Рожнецкого спаслись бегством, оставив в наших руках много пленных».
        Слушая подобные рассказы участников сражения, Оболенский скрипел зубами от желания самому вступить в дело с неприятелем.
        Особенно отличался лейб-гвардии Казачий полк под командой генерал-майора Орлова-Денисова.
        В 1796 году на основе Донской команды императорского конвоя был создан лейб-гвардии Гусарский Казачий полк, разделенный в 1798 году на лейб-гвардии Гусарский и Казачий полки.
        Гвардейские казаки первыми встретили французов у Немана под Ковно и последними покинули Вильну.
        Ранним летним утром под Витебском казак-малоросс разбудил князя Григория, проскакав рядом с его палаткой. Выбравшись на воздух и почесав грудь под белой рубахой, князь оценил состояние погоды, отчего его пухлые, резко очерченные губы растянулись в улыбке, а крылья его носа с небольшой горбинкой довольно затрепетали, внюхиваясь в запахи просыпавшегося лагеря.
        Князь залюбовался восходящим солнцем и, откашлявшись, а затем зевнув, он во все горло гаркнул:
        - Окро-о-шка!
        Однако на его зов из палатки малороссов никто не выбежал.
        «Куда, интересно, подевались эти отпрыски гетмана Мазепы? Наверное, где-нибудь в закутке сало жрут».
        Не успел додумать, как из-за палаток выскочили хохлы. Огурец нес огурцы, а Укроп бежал налегке.
        «Где он их всегда достает?»
        - Здоровеньки булы! - поприветствовал их Оболенский. - Господин Сельдерей, - обратился к Укропу, - а как там поживает утренняя рюмка?
        - Нэма мабудь! Щас спроворю.
        - Ежели к французу в плен попадете, они вмиг фамилии вам изменят… Ты будешь Артишок, - указал на Огурца, - а ты - Спаржа, - заржал князь. - А шо? Звучит! Иван Спаржа, - совсем развеселился поручик.
        Укроп сморщился, представив, как бы к этому отнеслось многочисленное семейство Укропов.
        - Вон казачки дают французу прикурить! - перешел на нравоучительный тон Оболенский. - А вы всю ночь напролет сало с огурцами жрете и моей водочкой запиваете…
        Что - «никак нет»? Так я и поверил. Живо тащите ботфорты и колет, бисовы дети, - снова улыбнулся князь.
        К обеду из ставки главного командования пришел приказ - отступать.
        - Да сколько можно?! - возмущались офицеры. Старички даже больше молодежи: в них еще жил дух Суворова. Роптали даже солдаты.
        Отступления не понимал никто. За месяц оставили территорию, равную Пруссии.
        - Предательство!!! - чуть не открыто говорили в армии.
        И подозрение, конечно, падало на командующего.
        При всей своей обязательности, честности, порядочности и смелости военный министр, коим являлся командующий 1-й Западной армией Барклай де Толли, абсолютно не имел авторитета в среде военных. Более того - его ненавидели и презирали. Смеялись над педантичностью, сухостью и холодностью в обращении. Он не являлся полководцем, который, как Суворов, мог зажечь сердца и повести за собой в невероятную по опасности атаку - хоть на штурм чистилища. Уходившая все дальше на восток армия изнервничалась и нуждалась в простом и ясном объяснении событий.
        Но Барклай не мог, не умел да и не хотел снизойти до этого.

        Наполеон спешил и настиг 1-ю армию у Витебска. Радости его не было предела - наконец- то будет генеральное сражение…
        Но утром русская армия исчезла. Отошла так, что не оставила после себя никаких следов. «Мой Бог! Как я устал гоняться за ними… Надо дать их армиям соединиться! У меня хватит сил и умения разбить и объединенные русские силы, - рассуждал он, войдя в Витебск. - Я становлюсь кумиром русских провиантских чиновников. Лишь их радует отступление. Как мне доносят, они показывают в отчетности, что уничтожены тысячи пудов продовольствия, сваливают все на нас, продают и кладут барыши в карман. Правильно говорит русская пословица - кому война, кому мать родна! Торгаши эксплуатируют меня.
        Однако многие русские купцы, на самом деле, сжигают магазины и склады с мукой, крупой и фуражом или все вывозят. Это первая война, когда мои солдаты начинают голодать», - заложив руки за спину, Бонапарт ходил в полумраке небольшой комнаты генерал-губернаторского дворца.
        Наполеон жил в Витебске уже около двух недель.
        «Главный интендант Дюма пишет в записке, что за время наступления от дезертирства и болезней армия сократилась на треть, что из двадцати двух тысяч лошадей пало восемь, что войска снабжаются скверно, продовольствия в достатке хватает лишь гвардии, что вокруг Витебска все съедено и на фуражировку приходится посылать на десять, а то и пятнадцать лье».
        Наполеон придерживался мнения, что война должна кормить войну! Но Россия не Европа. Здесь складывалось все не так, как он привык. Здесь шли по опустошенным, оставленным жителями городам и селам.
        Что за нация?
        Начиная русскую кампанию, он был уверен, что продовольствие достанет на месте, как и везде в Европе.
        «Варварская страна! - злился Наполеон, поджидая стада быков, застрявшие где-то в литовских песках. - Голодный солдат - это не солдат!».
        Перестав ходить, он прислушался - по плацу процокал копытами конвой, и все затихло. Он любил ночную тишину, именно в это время в голову приходили наиболее верные решения. Вздохнув, он подошел к столу с картой, освещаемой с боков двумя канделябрами со свечами, и взгляд его задержался на городе Смоленске.
        «Русские здесь! Если напасть с фронта, они снова отступят. Надо заставить их принять бой».
        - Ужинать! - велел вошедшему ординарцу.
        Ел он отдельно за маленьким столиком. Рядом - за большим столом - сидели генералы.
        Хмуро оглядывал смеющихся и пьющих вино генералов. Неожиданно Наполеон резко поднялся и, вытерев салфеткой губы, произнес:
        - В Смоленск!.. Пора идти в Смоленск, - про себя усмехнулся, глядя, как вскочили, чуть не перевернув стол, военачальники.
        «Мюрат облил вином свой павлиний камзол! Так ему и надо…»
        - Мой план кампании - сражение, моя политика - успех! - перешел почти на крик император. - А здесь мы сидим и бездарно проигрываем войну…

        На следующий день лавина французской армии покатилась к Смоленску. Наполеон, хоть и не любил ездить верхом, все же вскарабкался на белого жеребца Евфрата и пропускал мимо себя по обсаженной березами дороге войска.
        В авангард он послал Мюрата. Авангард наткнулся на дивизию Неверовского у города Красного.
        «Слава Создателю! - обрадовался Мюрат. - Я первый