Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Жаринова Елена: " Сын Скотьего Бога " - читать онлайн

Сохранить .
Сын скотьего Бога Елена Витальевна Жаринова

        Это история о том, что происходило на берегах Волхова до прихода Рюрика. Герои древней легенды становятся живыми людьми. Их любовь, приключения и внутренняя борьба становятся мостом из прошлого в современность.

        Елена Жаринова
        Сын скотьего Бога

        Тяжелые тучи низко ползут над Волховом. Еще сверкают купола Святой Софии, еще белеют стены Параскевы Пятницы, но скоро все поглотит мгла. Скоро прольется дождь.
        Струи побегут по бронзовым лицам на памятнике Тысячелетию России: Рюрик, Ольга, Владимир, Дмитрий Донской, Иван Грозный… Вот она, наша древняя история. Об ее истоках мы знаем со школьной скамьи: се повести временных лет, откуда есть пошла русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла русская земля…
        Повесть временных лет пристрастна. Ее автор, во-первых, христианин, пишущий о язычниках. Во-вторых, он киевлянин, то есть гражданин Киевского государства. Киев для него — отец городов русских, нулевая точка, начало всех начал.
        Но нет такой истории, древнее которой не было бы еще истории. У каждого есть не только отец, дед, прадед, но и предок в каком-нибудь сотом колене — просто мы не знаем о нем. Что происходило на волховских берегах до прихода Рюрика? Вадим, Гостомысл… Дальше — тьма. Но там, где молчит наука, говорят легенды.
        Далеко-далеко отсюда, на берегу Черного моря, которое греки называли Понт Евксинский, жило одно племя. Оно плодилось и размножалось, и в один прекрасный день ему стало тесно на своей земле. Между соплеменниками начались распри. Тогда князь Словен сказал: «Разве во вселенной только и есть та земля, что сейчас под нами? Друзья и братья! Оставим вражду и несогласие и пойдем по вселенной света в поисках новой плодородной земли».
        Словен ходил по странам вселенной. Как крылатый орел, пересекал он горы, реки и пустыни, но нигде не находил подходящего места. И лишь спустя четырнадцать лет вышел на берег огромного озера. Озеро звалось Мойско. Из него вытекала великая река, зовомая Мутной. Волхвы повелели Словену быть насельником этих мест.
        Язык легенды сух. Нам остается только вообразить тот миг, когда все племя — несколько тысяч человек — застыло за спиной своего вождя. Стихли последние шаги. Не слышно ни звука. Впереди молчаливой стеной высится лес. Кричат кулики на болотах. На юг и на север текут безымянные реки, которые еще предстоит назвать.
        В этот удивительный миг каждый чувствовал, что вернулся домой. Путь был долгим, но обещанная князем и колдунами земля наконец под ногами.
        Правда, новую родину надо еще обрести. Поладить с чужаками — чудью, весью и мерей. Выжечь под пашни лес. Огородиться укрепленным валом. Поставить идолы богов — Велеса и Мокоши. И скоро тишину взбудоражил стук топоров, взволнованные и деловитые голоса.
        Город, построенный князем, назвали по имени основателя — Словенск. Именем его жены Шелони назвали речку, впадающую в озеро Мойско. Самому озеру дали имя сестры князя — Илмерь, или Ильмень. А великой реке, из него вытекающей,  — имя старшего княжьего сына Волха. И стала она зваться Волхов…
        Но был ли город? Словенск так же легендарен, как гомеровская Троя. Трою все-таки нашли, а Словенск пока нет. Если он когда-то и существовал на свете, то теперь глубоко ушел под землю, как Китеж-град — под воды озера Светлояр. Сверху — многочисленные исторические пласты Великого Новгорода. Возможно, Словенск еще ждет своего Шлимана…
        Легенда о Волхе принадлежит седой древности. Она запутанна, как все древние легенды. Ее досочиняли еще в XVII веке, а корни ее уходят в первобытную мифологию.
        В представлении о давних временах есть две крайности. Одна — чрезмерное сюсюканье с прошлым. Предки, дескать, были лучше нас, чище нас, жили в гармонии с миром, были неиспорченны цивилизацией и особенно деньгами.
        Другая крайность — это взгляд свысока. Темные, дескать, были люди. Теории Дарвина не знали, пороха еще не изобрели, селились в землянках и жили в вечном страхе перед своими выдуманными богами.
        Но наши предки смотрели на мир такими же, как у нас, глазами. В их груди бились такие же сердца. А значит, мы похожи больше, чем можем себе представить…
        Вот драма человеческой жизни, разыгранная на волховских берегах. Это всего в четырех часах езды на автобусе от Питера — и почти полторы тысячи лет назад. Следы этой драмы зашифрованы в легендах, былинах и сказаниях.
        Историк! Если эта книга случайно попадет тебе в руки, будь к ней снисходителен. А лучше и вовсе не читай. Автор не ест твой хлеб. Менее всего автор претендует на историческую достоверность. История в нашем изображении — это метафора. Все условно: образ города, и образ героя, и образ эпохи. Условны декорации. Условно время.
        Дождь прошел. Вода в Волхове сделалась голубой. Солнце золотит стволы реликтовых сосен на Перыни. Река несет свои воды сквозь время, и странные тени мелькают по берегам… Приглядимся к ним повнимательней.

        Часть первая Исход

        Каждый день на пологом пляже у Реки происходило занятное действо: подростки бились на мечах. Мечи были настоящие, не деревянные, их звон далеко разносился над Рекой. Все парни были богато одеты, с надменными балованными лицами — золотая молодежь города Словенска.
        Сегодня сражалась странная пара: плечистый богатырь и щуплый, но жилистый мальчишка. Первый сосредоточенно пыхтел, отражая удары. Второй наступал, применяя коварные уловки. Его лицо было необычайно подвижно. Он то по-волчьи скалился, то щурился, то грозно сдвигал брови, подымая над головой разящий меч. Его тонкие руки в этот миг твердели, как мореное дерево.
        — Ну что, княжич, железная рубаха не жмет?  — весело крикнули сверху. На краю речного обрыва сидела большая компания ребят от двенадцати до семнадцати лет. Все — еще гладколицые, лишь у кричавшего, красивого синеглазого парня, уже пробивалась темная бороденка.
        — Она… называется… кольчугой…  — ответил княжич, не сводя глаз с противника: по удару — на каждое слово.  — У греков теперь все такие носят.
        — Ты в ней на пугало похож,  — не унимался сверху бородатый шутник.  — Звенишь, колокольцами трясешь, ворон пугаешь.
        Княжич на мгновение повернулся и погрозил кулаком. В этот момент неуклюжий противник сделал выпад и задел его мечом чуть ниже плеча. Тот вскрикнул от неожиданности и со злостью швырнул меч на песок.
        — Все, хватит!
        — Волх, прости. Я нечаянно!  — испуганно пролепетал злосчастный победитель.
        — Меч подбери,  — велел княжич. Он ловко вскарабкался на обрыв и гордо показал Клянче плечо. На кольчуге были разрублены два звена.
        — На, полюбуйся! Ни царапины. Синяк будет, и все. А если б не эта, как ты выражаешься, железная рубаха, быть мне калекой.
        — Пф!  — презрительно скорчился Клянча.  — Алахарь бы тебе и голой руки не отрубил. Ты его насмерть загонял. Вон, еле тащится,  — и они посмотрели вниз, на краснощекого Алахаря, который лез на обрыв, помогая себе двумя мечами.  — А ты стань в такой рубашонке против Хавра.
        — Дурак,  — холодно сказал княжич.  — Сам стань.
        Клянча загоготал. Волх раздраженно прикрыл глаза. Он теребил деревянный оберег на шее — солнечное колесо, коловрат, материнский подарок. Ему было скучно. Это от скуки он затеял бой с Алахарем, от скуки напялил новенькую, подаренную отцом византийскую кольчугу, от скуки каждый день затевал с приятелями разные проделки. Порой от этих проделок стонал весь город, но «малой дружине» все сходило с рук. Малой дружиной компанию Волха называли в отличие от настоящей, княжеской дружины, которая тоже сложилась из бывших товарищей по детским играм.
        — Пошли в город,  — сказал Волх, забирая у Алахаря меч.  — Чудь что ли попугаем.
        Парни с готовностью поднялись, отряхивая парчовые штаны.
        Дозор у ворот подтянулся при виде княжича, но он не удостоил их взглядом. Клянча же показал язык:
        — У, рожи заспанные.
        В преддверии первых холодов по всему городу топили печи. Дымили низенькие, словно в землю вросшие срубы. Дымили избы. Дымили редкие деревянные терема и самый высокий — в княжеских хоромах. Дымили убогие чудские землянки у самого городского вала.
        Племя чудь жило здесь задолго до прихода Словена со своими людьми. Словен покорил их без боя и обложил данью, а взамен разрешил нескольким родам поселиться в городе. Оставшиеся в лесах соплеменники презрительно ехидничали над новоиспеченными горожанами, которые, переняв многие привычки словен, все равно оставались для тех дикарями и «чудью белоглазой». Но самое главное — чудь была связана с лесом и лесными духами. Город и лес, разделенные рекой, стояли друг против друга как два разных мира. Чудь чувствовала себя как дома в лесу и потому оставалась для словен народом чужим и жутковатым.
        Волх терпеть не мог чудь. Упрямый, тупой, трусливый народец. В глаза кланяется, а потом плюет вслед и бормочет гадости на своем птичьем языке. Он частенько развлекался, задирая чудских парней. При виде малой дружины улицы пустели, мамаши квохча загоняли домой детвору, а отцы — любопытных девок.
        Вот и сейчас под старой ивой не на шутку всполошилась парочка. Парень схватил девушку за руку и потащил прочь. Девушка оглядывалась. Она еще никогда не видела вблизи княжича, о котором ходили зловещие сплетни.
        Девушку звали Сайми. Глядясь по утрам в медное зеркальце, она отнюдь не воображала себя красавицей. И ростом маловата, и щеки пухлые, как у ребенка. Сайми завидовала статным словенкам — их свободным повадкам, их косам, под тяжестью которых голова горделиво запрокидывалась немного назад. Подражая им, она тайком от матери чернила углем и без того темные брови и ресницы, но так выходило еще хуже.
        А вот соседу Вейко она приглянулась. Сегодня он нашел наконец пару неуклюжих слов, чтобы рассказать о своих чувствах. Сайми пока ему не ответила. Сердце ее безмятежно молчало. Но что может знать о своем сердце пятнадцатилетняя девушка? Зато женское тщеславие уже рисовало вышитые ею мужнины рубашки и голенького первенца на руках.
        — Идем скорей,  — тянул ее за собой Вейко. Пятеро парней свернули на их улицу. Первым шел невысокий, худой парень с волосами не темными и не светлыми — цвета ольховой коры. Рядом — богатырь с глуповатым, совсем детским лицом и статный молодец с бородкой. Было что-то жуткое в этом напористом марше.
        — Эй, белоглазый!
        — Ты посмотри, Волх, как твой отец их избаловал! Девка гладкая, как поросенок. Я тоже такую хочу. А ну стой, лешачий сын, когда с тобой княжич говорит!
        Вейко, не оборачиваясь, перешел на бег. И тут же, споткнувшись о корень, растянулся на земле, а Сайми схватили под руки двое. Вейко хотел было вскочить, но удар ногой в грудь повалил его обратно.
        — Не дергайся, белоглазый,  — сказал Волх, презрительно сморщив нос.  — Клянча! Она твоя.
        Богатырь подошел к Сайми, грубо обнял ее за пояс и попытался поцеловать. Сайми слабо уворачивалась. Она боялась, что ее сопротивление дорого обойдется Вейко. Ну, пусть этот медведь ее поцелует, от нее не убудет, а потом княжичьим приспешникам надоест забава и они оставят их в покое…
        Вейко считал иначе. Он опять привстал с земли, а получив новый удар сапогом, завизжал:
        — Ублюдок! Змееныш! Тебя мать от гада прижила!
        Сайми не поняла, о чем речь. Но, видно, Вейко сказал что-то страшное, потому что Клянча отпустил ее, и вся дружина сбилась в кучу, как напуганные псы перед грозой.
        Волх побелел. Выхватив меч, тяжело дыша, он замахнулся на Вейко, распростертого у его ног. Сайми закричала, Клянча осторожно протянул руку к княжичу.
        — Волх Словенич, ты бы это… Не надо, князь не похвалит…
        Меч, качаясь, висел над головой Вейко. Потом опустился к его горлу.
        — Ты глупый, вонючий червяк,  — процедил Волх.  — Ты не понимаешь, что несешь. Целуй ее!  — хрипло крикнул он Клянче.
        Тот за косу притянул к себе Сайми и впился ей в губы. Но девушка этого не почувствовала. Она глаз не сводила с Волха. Тот смотрел на Вейко, словно еще раздумывал, убить его или отпустить. Но Сайми казалось, что видит он сквозь него, сквозь землю — в самую мертвую глубь.
        Наконец Клянча отшвырнул девушку от себя, словно обглоданную кость. Волх убрал меч и скомандовал дружине: «Пошли!» Вейко вскочил и долго зверем смотрел им вслед. Сайми стояла ни жива ни мертва, и старая ива сорила листьями ей на плечи.

        Волх с дружиной брели по улицам.
        — Ну что ты так взбеленился, Волх Словенич?  — удивлялся Клянча.  — Я думал — все, убьешь парня. Он, конечно, наглая чудская рожа, но все-таки лежачий, да без оружия…
        — И главное, что он такого сказал?  — поддакнул толстый Алахарь.  — Назвал тебя Змеевым сыном. А Змей — это кто? Это сам великий Велес. Тебе что, не хочется быть сыном бога?
        — Боги здесь не при чем,  — поморщился Клянча.  — Просто твоя мать из рода Змея. Прародители и раньше сходились с женщинами своего племени, и от этих браков рождались необычные дети. Может, ты и в самом деле Змеев сын и великий волшебник, Волх Словенич!
        — Бред это все,  — отрезал Волх.  — Женщина не может родить от Змея. А вы, оба, не смейте повторять глупые сплетни. Из-за них отец на мать смотреть не хочет и пригрел на груди настоящую змею. Будь она проклята!
        Клянча и Алахарь понурились и не решились больше говорить на эту тему. Попытка обернуть ходившие в городе слухи Волху на пользу в очередной раз не удалась. А слухи, между прочим, были прелюбопытные…
        Шелонь, жена князя Словена, действительно была из рода Змея.
        Когда-то это имело для словен большое значение. Но за годы скитаний их картина мира сильно изменилась. В пути важно было сохранить не родовое, а племенное единство — порой от этого зависела жизнь. И слово племенного вождя, князя, стало весить больше, чем слова родовых старейшин. Родовые границы стерлись. Но не придавать значения — не значит забыть. Старики помнили, и в головах молодых родовые обычаи поселились обрывками легенд о звере-прародителе.
        И в городе словене поселились вперемешку, лишь по привычке отмечая чурами старые родовые межи. Старики ворчали… Ну, да если бы всегда жить по указке стариков, то словене и по сей день грызлись бы из-за земли на берегах далекого Евскинского Понта… Наступали иные времена.
        Потомков Змея всегда считали людьми странными и старались их сторониться. Бабка Шелони была знахаркой, заговаривавшей змеиные укусы. Мать княгини служила великой Мокоши, грозной покровительнице колдовства. И когда Словен выбирал жену, родня старалась всячески отвратить его от Шелони. Но Словен настоял на своем.
        Тогда и пошли слухи. Что якобы Шелонь шла за Словена уже брюхатой. Что ее первенец не похож ни на мать ни на отца (что было чистой правдой, так как ни у кого в роду не было таких болотно-зеленых глаз, как у Волха). Вот младший сын, девятилетний Волховец,  — вылитый Словен.
        Словен всегда строго пресекал эти толки. Но вода камень точит. Сам того не замечая, после рождения Волха князь стал сторониться жены. И хотя на людях он всегда обращался к ней подчеркнуто любовно и уважительно, все замечали и обсуждали эту холодность.
        То же самое получилось с Волхом. Отец всегда старался выказать сыну свою любовь. Он баловал его подарками, брал с собой на охоту, сажал рядом, совещаясь со старейшинами. Но Волх с самого раннего детства чувствовал горькую истину: отец его не любит. Отец боится его и брезгует им. Так он и рос — балованным, но нелюбимым.
        А в этом году стало еще хуже. Причиной тому был Хавр.
        С тех пор как словене поселились на берегу Мутной, прошло всего пять лет. Они по-прежнему чувствовали себя чужаками. Лес таил опасность, каждую ночь с другого берега на молодой город смотрели жадные, враждебные глаза. Словена раздражала эта уязвимость. Поэтому когда в Словенске появились русы, князь не торгуясь принял их на военную службу.
        Русы приплыли на стройных кораблях, откуда-то с севера,  — красивый, но заносчивый народ. Их было триста человек, и они быстро почувствовали себя в Словенске как дома. А их воевода Хавр стал правой рукой Словена. В городе ворчливо поговаривали, что именно он, а не размякший от оседлой жизни Словен и есть настоящий князь.
        Хавр был не только воеводой, но и жрецом у русов. Он служил Перуну — небесному покровителю воинов. При Хавре состояло восемь русов, посвященных в особые таинства, о которых словене старались не вспоминать к ночи. Их называли Безымянными.
        На левом берегу реки Мутной, на холме, было святилище. Там стояли деревянные идолы богов — Велеса и Мокоши, у которых словене служили свои незамысловатые требы. Хавр установил там огромную фигуру Перуна — из дубового ствола, со страшными рогами. Восемь костров окружали божество и жертвенный камень, быстро покрасневший от петушиной крови… Вслед за русами и словенская дружина стала оказывать почести Перуну.
        Волх не знал, за что Хавр так люто ненавидит его и мать, но кожей чувствовал эту ненависть, как только они встречались. Волх был уверен, что именно Хавр посоветовал отцу взять себе вторую жену. Наверняка рус даже советовал, на кого именно стоит обратить внимание. Но Словен снова поступил по-своему и выбрал жену по своему вкусу.
        Семь лет назад словене провели зиму на берегу великой реки Ра, которую греки все чаще называли Атиль. Тогда брат Словена Рус женился на сарматке Алкаре. В далекое путешествие на север за ней последовала сестренка Илмера. Ее-то и взял в жены Словен.
        — Вот кто змея,  — Волх злобно сплюнул.
        — Что поделать?  — вздохнул Клянча.  — Княгиня Ильмерь молода, красива, а твой отец нестарый еще мужчина. Не суди его строго.
        — А я не его, я ее, гадюку, ненавижу! Это из-за нее мать выплакала все глаза. Я бы дорого дал, чтобы и моя вторая матушка пролила хоть слезинку.
        — Так это легко устроить!  — подмигнул Клянча.  — Помнишь баню, которую велел выстроить твой отец на берегу реки? Молодая княгиня часто ходит туда мыться. Моя Мурава у нее в подругах. Хочешь, разузнаю, когда у Ильмери банный день? Повеселимся. Если, конечно, отца не побоишься…
        Волх надменно прищурил зеленые глаза.
        — Боюсь?! Вот еще. Разузнай. Непременно повеселимся. И пошли-ка своих парней по чудским домам за рубахами. То-то будет потеха!
        На лице княжича появилась злорадная улыбка.

        Зябким сентябрьским утром из города к реке направилась тихая процессия. Впереди шла молодая княгиня Ильмерь. Она была невысока ростом, но богатая соболья шуба до полу, покрытая розовым шелком, делала ее выше. Замужний повой Ильмерь носила на восточный лад — заматывая чалмой на голове. Собираясь в баню, она не надела никаких украшений — только золотые обручья, схватывающие на запястьях широкие рукава рубахи.
        За княгиней семенили подруги, а за ними — девки-служанки с вениками, мочалками, притирками, полотенцами, чистой одеждой и прочим банным инвентарем.
        Ильмерь шагала упруго — только что не танцевала. Ей было радостно: чудесное солнечное утро, первые холода, предстоящая парная, новая льняная рубаха, которую собиралась надеть… Она то и дело останавливалась, чтобы сладко, по-кошачьи потянуться или погладить жемчужную от росы траву.
        Баня была протоплена еще затемно. Над низким срубом, наполовину уходящим в землю, столбом вставал дым. Княгиня, скинув в сенях одежду, пошла мыться первой. Она долго, до прозрачности терла кожу мочалкой и собралась уже звать служанку, чтобы та попарила ее веником, как вдруг…
        Вокруг бани поднялся отчаянный визг.
        — Чудь! Чудь!
        Ильмерь забралась на скамейку и открыла деревянные ставни. Из окна в парную дохнуло холодом. Почти на уровне ее глаз мелькнули босые ноги кого-то из служанок. Крики раздавались уже вдали. Вот дуры,  — разозлилась Ильмерь. Их кто-то напугал, они разбежались, а ей что делать? Одеваться и идти домой — в одиночестве и не солоно хлебавши? А спину ей кто потрет?
        Дверь распахнулась. В парную вошел человек в чудской рубахе с причудливыми узорами на груди. Бледный, как мертвец. Нет, это просто маска из бересты скрывает лицо. Чтобы никто не догадался, кто осмелился напасть на жену князя… Конечно, хмыкнула Ильмерь. Где уж тут догадаться…
        — Пошел вон, змееныш,  — с убийственным презрением произнесла она.
        Волх в ярости сорвал маску. Она его узнала. И говорила с ним, как с холопом! Глаза слезились от густого пара. Волх ничего не видел и наугад размахнулся веником. Березовые прутья просвистели сквозь пустоту.
        — Ничего. Куда ты теперь денешься,  — процедил он, глотая горячий воздух. И вдруг что-то хлопнуло, сквозняком прохватило промокшие волосы… Ушла! Эта ловкая, скользкая тварь ушла через окно!
        Снаружи послышалось улюлюканье дружины. Волх выбежал наружу, завертел головой.
        — Она к реке побежала,  — подоспел Клянча.
        — А ты где был?  — рявкнул Волх.
        — Да тут стоял! Полно, Волх, что ты задумал? Пошутили и будет. Хватит с нее и того, что пришлось нагишом по холодку побегать. Нельзя же травить княгиню, как лосиху!
        — Какая она княгиня,  — прошипел Волх и, оттолкнув приятеля, пустился бежать вдоль берега. Ничего. Она не уйдет. Змея, заползшая на брачное ложе родителей, сегодня получит свое. Что именно получит Ильмерь, когда он ее догонит, Волх не знал. Он загонял ее вниз по оврагу к реке, отрезая любой путь к отступлению.
        Но на берегу его ждал только шумный всплеск. Темноволосая голова Ильмери вынырнула недалеко от берега. Вот сумасшедшая,  — опешил Волх. Вода-то ледяная! Ничего, зато долго она там не просидит.
        Ильмерь сносило по течению. Волх, похлопывая себя веником по колену, прогуливался вдоль берега.
        — Ну что, тепло ли тебе, матушка? Хороша ли парная?  — поинтересовался он.  — Вылезай, а то застудишь себе что-нибудь!
        — Змееныш,  — отфыркиваясь, отвечала Ильмерь.  — Да в воде и то теплее, чем там, где ты ползаешь, приблудень!
        — Ну да, тебе к холоду не привыкать! Стариково ложе небось не греет!
        — Ты-то что в этом понимаешь, недопесок.
        Ильмерь все-таки не выдержала. Она пошла к берегу, разводя руками темные воды реки. Серо-зеленые глаза ее светились ярче на порозовевшем лице. Желтый лист запутался в кольцах волос и блестел, как золотая подвеска.
        Волх вдруг оцепенел, и язык у него приклеился к небу. Колдунья, чары наложила,  — мелькнула мысль и пропала. Пропали все мысли до одной. Он просто стоял и смотрел, и глаз не сводил с ее груди — неестественно тяжелой для такого тонкого тела.
        Ильмерь победоносно усмехнулась. Она прекрасно видела, что происходит с мальчишкой.
        — Ну что, язык проглотил? Ступай к мамочке, дурень!
        Она не глядя прошла мимо него. Пахнуло речными травами — как от русалки. На берег высыпали служанки и подружки. Испуганно косясь на Волха в чудской одежде, они запричитали, закутали княгиню в полотенца.
        — Дуры трусливые,  — обругала их Ильмерь. Она оттолкнула служанку с шубой и в одной рубахе пошла к городу. Волх смотрел ей вслед. Ему казалось, что следы ее маленьких ног светятся на опавшей листве…
        А потом он долго один сидел на берегу. Он прогнал приятелей, рискнувших сунуться к княжичу с вопросами. Вокруг царствовала осень. Она набросила пестрые лохмотья на лес и сплавляла по реке листья, словно золотые ладьи. Волх встречал осень в пятнадцатый раз, но никогда еще не видел ее такой.
        Тысячи смутных образов проносились в его голове. Они были стыдными и страшными, а иногда — ослепительно красивыми. Они мучили — и вместе с тем казались несметным богатством. От реки пахло дурманом, и ветки лозняка вились, как кольца темных волос.
        Волх с силой потянул за оберег. В кулаке что-то хрустнуло. Волх с удивлением разжал руку — у него на ладони остался деревянный обломок. У солнечного колеса — четыре конца, загнутых посолонь. Утро, день, вечер, ночь. Четыре времени года… Один конец откололся. Нервы у княжича звенели — сейчас его взволновала бы и меньшая неприятность. Чувствуя ком в горле, он вскочил и опрометью помчался к городу. Так в детстве он бежал, разбив коленку, чтобы уткнуться в материнский подол. Домой.

        Княгиня Шелонь сидела за пяльцами у раскрытого окна. Алый стежок, желтый стежок, золотая нить… На небеленом льняном полотне расцветали волшебные сады, расправляли крылья диковинные птицы…
        — Что это будет?  — спросил Волх.
        — Вырей. Заоблачная страна. Видишь дерево? На одной ветке висит солнце, на другой — луна. Когда мы умрем, хозяйка Мокошь пошлет нам ласточку. У ласточки будет ключ от заоблачной страны. Она отопрет ворота, и тогда наши души совьют здесь гнезда.
        Мать наклонилась к сыну, прижавшемуся к ее ногам, и серебряные кольца на ее висках тихо зазвенели. Ее большие, сильные руки растрепали Волху волосы, поправили ворот рубашки. Потянув за ремешок, Шелонь вытащила пострадавший оберег и долго внимательно рассматривала. Потом ласково взяла сына за подбородок. Под пристальным взглядом матери Волх опустил глаза.
        — Что с тобой случилось?  — спросила Шелонь.
        — Ничего,  — буркнул Волх. Он вдруг пожалел, что пришел. Знал ведь, что мать — колдунья, от нее ничего не укроется. А он умрет от стыда, если кто-то заглянет сейчас в его сердце…
        Шелонь лукаво улыбнулась.
        — Так-таки и ничего? А почему оберег сломался? Ты смотри, его по-прежнему не снимай. Четыре конца — это четыре мгновения в твоей жизни. Важнее них ничего нет. Вот, одно уже миновало. Как ее зовут?
        — Мама!  — возмущенно воскликнул Волх. Он вскочил, бросился к дверям, но на выходе обернулся.
        Мать все так же ласково смотрела ему вслед. Осеннее солнце падало ей на лицо. По-прежнему — самое прекрасное на свете. Но Волх с горечью разглядел вдруг, что мать постарела. Стала суше, бледнее, и золото волос потускнело. Словно та, другая, выпила у нее всю молодость. И при мысли о той, другой, Волху гадко и страшно себя.
        Он снова виновато припал к материнским коленям.
        — Расскажи мне еще про заоблачную страну,  — попросил он.
        — Да ты и так все знаешь наизусть!  — засмеялась Шелонь.  — Ну, еще в Вырее живут две птицы. Одну зовут Алконост. У нее лицо прекрасной девы и такой голос — кто его услышит, забудет все на свете. Когда Алконост кладет яйца в море, то на семь дней все ветра стихают. А другая птица — Гамаюн. Когда она летит с востока — то жди страшной бури. Гамаюн — великий сказочник и пророк. Тот, кто его услышит, будет знать все на свете…
        — А вот это дерево…  — Волх осторожно погладил вышивку.  — Оно так и растет в облаках?
        — Нет. Корни его на земле, в самых чистых колодцах, а пути туда никто не знает. И живут у него в корнях бобры… и змеи…
        — Змеи?  — вздрогнул Волх.  — Зачем там змеи?
        — Змеи скоро уползут зимовать в Вырей. Вот наступит Вырьев день — и мы их больше до весны не увидим.
        — Мама…  — смущенно начал Волх и запнулся.  — А то, что говорят про тебя и Змея,  — это неправда?
        Он никогда еще не задавал матери такого вопроса. Спросить — значило наполовину признать, что такое возможно…
        Взгляд Шелони оставался голубым и ясным.
        — А что говорят-то?  — усмехнулась она.
        — Ну… Что я… Что я — сын Змея.
        — Так это не про меня говорят, а про тебя. А ты сам как считаешь?
        — Я считаю, что женщина не может родить от Змея!  — с горячностью ответил Волх.  — Это все бабкины сказки. Кто сейчас в них верит? Разве что отец… Мама, он не должен так поступать с тобой!
        Шелонь легонько шлепнула его по плечу.
        — Не смей судить отца. Он умен, он образованный человек, он прочел много книг. А с тобой учитель Спиридон без толку бьется уже который год. Сколько греческих букв ты выучил?
        — Мама…
        — Твой отец — великий князь,  — продолжала Шелонь.  — Легенды о нем надолго переживут нас с тобой. Но в одном ты прав. Боги не ложатся в постель с земными женщинами. Их отцовство приходит по-другому.
        Выговор про учителей Волх пропустил мимо ушей. Кому они нужны, эти греческие книжки? А про богов слушал жадно. Неужели наконец он узнает от матери правду?
        Но ему не повезло.
        — Мама, мама!
        В горницу, не по-детски громко топая, вбежал его младший брат Волховец. А за ним — целый рой нянек, у которых, как известно, дитя без глазу.
        Завидев старшего брата, Волховец заробел. Волх потерся щекой о материно колено, смерил братишку хмурым взглядом и вышел за дверь. Служанка, которой он нарочно наступил на ногу, испуганно пискнула.

        На левом берегу реки Мутной, на пологом холме, горел высокий костер. Восемь костров поменьше, зажженные вокруг него, казались лепестками огромного огненного цветка. Восемь Безымянных жрецов служили требу Перуну в присутствии словенской и русской дружины.
        День был ветреный и холодный. Дым то взвивался вверх, то стелился между священных камней. Князь Словен запахнул поплотнее корзно — тяжелый плащ с меховой опушкой. Ветер бесцеремонно трепал его светлую бороду.
        Словен едва разменял пятый десяток и был высок и могуч — как и двадцать лет назад, когда сумел целое племя увести за собой в опасный поход. Оседлая жизнь его не изменила. Раньше он был великим вождем — теперь энергичным строителем. Город, его творение, его сокровище и гордость, лежал у его ног…
        Но Словен озабоченно косился на реку. Вверх по течению шли корабли.
        В те времена северные мореплаватели только осваивали путь на юг: через Свейское море, через озеро Нево, по Мутной, по Ловати, дальше — волоком до Борисфена и наконец — в сам Понт Евксинский, в царство греков.
        И вот однажды весной, когда только что началась навигация, у истока Мутной на караван обрушились стрелы. Затем на берег вышли лучники. Их предводитель объявил, что эта земля и вода отныне принадлежат словенам. А те, кто хочет плавать по Мутной, должны платить пошлину.
        Мирным торговцам еще только предстояло превратиться в хищных викингов. Пока они предпочитали конфликтов избегать. Тем более что словене при близком знакомстве оказались народом радушным и предприимчивым, пошлину брали посильную — в основном товарами, а в княжеских хоромах знатных купцов принимали с почестями.
        — Свеи…  — проворчал Словен, приглядываясь к рисунку на парусах.  — Надеюсь, это последний караван в этом году. Хавр, не помнишь, кого мы принимали месяц назад? Данов? У меня потом неделю голова трещала. И как в них столько медовухи лезет?
        Хавр стоял рядом с князем. В свете ритуальных костров лицо руса было исполнено мрачного величия. Седина в темных косматых волосах серебрилась, как волчья шерсть зимой.
        — Месяц назад мы встречали корабль моего шурина,  — подтвердил он.  — Тебе тогда приглянулась царьградская кольчуга. Та, что теперь на княжиче. Кстати, Волх с дружиной сегодня опять на мечах рубился,  — заметил он как бы невзначай.  — Ты бы пригляделся к их игрищам.
        Словен поморщился. Опять Хавр затевает этот разговор…
        — Чего я там не видел?  — как можно равнодушнее ответил он.  — Дело молодое. Себя в их годы вспомни: сила есть — ума не надо.
        — А тебя не беспокоит, что у тебя под боком выросла настоящая боевая дружина? Ты думаешь, он все еще ребенок? Он гораздо более взрослый, чем ты можешь себе представить,  — сказал Хавр с двусмысленной ухмылкой.
        — Я просил тебя: оставь моего сына в покое. Мне некогда слушать эту чушь. Пора возвращаться в город и готовиться к пиру,  — резко прервал его Словен. Но все-таки недостаточно резко. Не таким тоном приказывают заткнуться раз и навсегда. И Хавр замолчал, зная, что слова его упали на благодатную почву.
        Княжеский пир по случаю прибытия иноземных гостей был событием для всего города. Многие были приглашены. Другие рассчитывали пробраться без приглашения и урвать если не место на скамье, то хотя бы гусиную ножку или хвост жареной щуки. А медом обещали напоить всех желающих. Из княжеского ледника уже выкатили несколько здоровенных бочек.

        Княгиня Ильмерь наряжалась в своей светлице.
        Среди ее украшений были доставшиеся по наследству тяжелые золотые браслеты с изображением львов и оленей. Да и Словен баловал молодую жену: за одно кольцо с индийским сапфиром он отдал трех рабов и туркменского жеребца.
        Конечно, сарматке Ильмери следовало предпочесть побрякушкам коня. В древности сарматы славились как воинственное, свободное, непокорное племя. Так считали римляне, а уж они умели ценить воинскую доблесть. У сарматов даже женщины сражались наравне с мужчинами. И сарматская девушка не выходила замуж до тех пор, пока не убивала своего первого врага. Но эти времена миновали. Карта мира многократно сменила свое лицо. Прежние герои и владыки уступили свое место новым, а сами остались доживать, лелея воспоминания о былых победах. Так произошло и с сарматами. Княгиня Ильмерь не была воином. Ее никто не учил боевым приемам. Ее маленький охотничий нож с рукояткой в виде головы барана был скорее красивой игрушкой, чем оружием. И все-таки в ее жилах текла сарматская кровь.
        — Привет, матушка.
        Ильмерь обернулась, вдевая сережку. На пороге стоял Волх. Он нагло подбоченился, прислонившись к дверному косяку.
        — Что ты здесь забыл?  — холодно спросила Ильмерь.
        — Пришел тебя повидать.
        — Ну, повидал — и проваливай.
        — А я еще не насмотрелся.
        Ильмерь промолчала, только глаза у нее посветлели от бешенства.
        — Странное дело: ты и в одежде хороша, матушка,  — прищурившись, сказал Волх. Ильмерь вскочила.
        — Ты, змееныш,  — процедила она, подходя к Волху вплотную.  — Не смей звать меня матушкой. Не смей приходить сюда. Убирайся! Прочь!
        Волх засмеялся, запрокинув голову. А потом одним рывком привлек Ильмерь к себе и прижался губами к ее губам.
        Ильмерь опешила от неожиданности. Но — только на мгновение. Затем Волх ощутил острый укол у себя под ребрами. Он выпустил женщину и даже отступил на шаг. Ильмерь тяжело дышала, поводя тонкими ноздрями. В руке она сжимала нож. Другой рукой она демонстративно с отвращением вытерла губы. Она хотела подобрать самые обидные, самые убийственные слова, но не могла: гнев мешал ее мысли. Волх снова рассмеялся — удивленно, недоверчиво и немного грустно. Когда он ушел, Ильмерь в досаде метнула нож в стену. Тонкое лезвие легко вошло в дерево.
        Волх шел, шатаясь, как пьяный. Он тоже пытался стереть вкус теплых и твердых губ. В его душе все смешалось. Ты покусился на мать, преступил древнейший запрет — обвинял один голос. Какая она мне мать?  — огрызался другой.  — Она просто отцова наложница. Отчего бы отцу не подарить ее мне, когда надоест? Волху кружила голову опасная смесь: стыд, обида, надежда…
        А вслед ему смотрели два незамеченных свидетеля этой сцены.
        — Что скажешь, княгиня?  — спросил Хавр.
        Шелонь поднесла руки к горящим щекам. Какой срам… Так вот к чему откололся конец коловрата… Нет, она, конечно, сразу поняла, что сын влюблен. В хорошую ясноглазую девушку, которую она через год-другой с радостью назовет дочерью. Но не в эту, не в эту!
        — Теперь ты запросто вернешь князя,  — вкрадчиво шепнул Хавр.  — стоит только рассказать…
        Шелонь гордо подняла голову, опустила веки. Высокая, она была почти вровень с русским воеводой.
        — Я не собираюсь наговорами портить чужое счастье, как сделали со мной,  — твердо сказала она.  — И ты, если друг князю, не рассказывай ему об этом.
        Волх не мог больше находиться в отцовских хоромах. Его преследовал удушливый запах жарева, от которого тошнило. Хотелось холодного ветра в грудь. Он рванул ворот рубахи и выбежал на крыльцо.
        — Эй, полегче! Разве ты слепой как крот?
        Незнакомый рыжий парень, которого он толкнул, сердито уставился на него. Он говорил со странным акцентом, но Волху сейчас было не до таких мелочей. У него внутри все дрожало, как струна на гуслях,  — только тронь.
        — Я тебе сейчас покажу крота,  — тихо сказал он незнакомцу. Какая удача: живой, реальный враг, которого можно бить, бить и бить! Он вцепился противнику в горло руками, тот спиной назад полетел с крыльца, Волх — на него, в осеннюю размокшую грязь. Они дрались, как две дворняги. Ни о каком воинском этикете Волх не вспоминал. Бить, бить и бить! Но соперник его тоже не растерялся. Меткий удар в челюсть, искры из глаз — и Волх сквозь туман увидел, как враг заносит над ним руку с булыжником.
        — Хорошо, что ты там собирался показать мне?  — усмехнулся он, сплевывая кровь. Волх инстинктивно заслонился от удара.
        — Хорошо, я прощаю тебя,  — заявил рыжий. Отбросив камень, он встал, кое-как отряхнулся от грязи и куда-то ушел. Волх, заскрежетав зубами, закрыл разбитое лицо. Скулодробительный удар выбил все мысли об Ильмери из его головы. Надежное оказалось средство от любовной тоски… Сейчас Волх мечтал только о том, как расквитаться с обидчиком. Пусть не думает, что княжича можно безнаказанно валять в грязи! Поединок. На мечах. Насмерть. И пусть победит сильнейший! Кто это будет, Волх не сомневался.
        — Княжич!  — раздался укоризненный голос.  — Ты что, на пир в таком виде собрался? Отец тебя ждет, рассчитывает на тебя, ему принимать важных гостей, а ты… Бедный, бедный Словен! Его старший сын валяется в грязи, точно свинья!
        Хавр смотрел сверху вниз на распростертого Волха, и зрелище это очевидно доставляло ему удовольствие. Волх зажмурился. Сейчас он так зол, что может сразиться с целым миром. Но он не самоубийца, чтобы драться с Хавром. Не сказав ни слова, Волх поднялся и отправился переодеваться.

        Нежилую часть княжьих хором называли столовой избой — потому что там находился стол, княжье почетное место. Столовая изба заслоняла собой покоевые, жилые хоромы и была двухэтажной. На первом этаже Словен собирал свою дружину на пиры и советы, там же он принимал гостей. На втором этаже собирались старейшины. Если бы в Словенске чудом появился гость из будущего, он обязательно пошутил бы насчет верхней и нижней палаты.
        Сегодня гуляли внизу. Гусляры негромко щипали струны. На столах дымилась еда. Начиналась торжественная часть праздника.
        Князь Словен восседал на престоле. За спиной, облокотившись на спинку кресла, стоял Хавр. По правую руку от отца переминался с ноги на ногу Волх — умытый, одетый в чистое, но с ссадиной на щеке. По левую руку, на резном креслице сидела Шелонь. Она то и дело ловила за руку Волховца, который норовил стянуть вкусненькое со стола. Ильмерь стояла на пару шагов позади нее.
        Громко топая, в палаты вошли даны. Купцов возглавлял Хрут Большой Карман — здоровенный, косматый, с пузом, как у беременной женщины, и раскатистым хохотом.
        Среди спутников Хрута Волх узнал своего недавнего обидчика. Рыжий парень тоже увидел Волха. От только сейчас понял, на кого нарвался, но глаз не опустил и посмотрел на княжича с вызовом. Волх был рад. Пусть Хрут хоть трижды гость отца, к рыжему это не относится. Он явно здесь сбоку припеку. Сегодня же, после пира…
        — Долгих тебе лет, князь!  — проревел Хрут.  — Спасибо, что не побрезговал нашими дарами. А за то, что ты добр к моему брату, я привез тебе особый подарок. Бельд!
        Рыжий встрепенулся, как пес, услышавший свою кличку. Он передал Хруту какой-то сверток, который дан торжественно возложил к ногам князя. Словен развернул подношение, и гости ахнули: это оказалась шкура диковинного зверя. Густой белый мех расчерчивали ярко-коричневые полосы. Словен восхищенно погладил шкуру, потом показал Шелони. Та провела по нему ладонью и вежливо улыбнулась Хруту.
        — Очень красиво! Что это за зверь?
        — Белый тигр, княгиня!  — довольно оскалился дан.  — Зверь лютый и редкий даже в той далекой стране, откуда мне привезли эту шкуру. А это мой раб, Бельд,  — кивнул он в сторону рыжего.  — Сын кёрла из Сассекса. Мои люди сожгли его деревню. Он гонористый, как лис, но служит мне исправно. Я много его бил.
        Хрут простер огромную волосатую лапищу. Бельд привычно наклонился, хозяин потрепал его по голове, как пса, и оттолкнул. Бельд снова встретился взглядом с Волхом. Ну что, ты рад моему унижению?  — спрашивали его глаза.
        Нет, Волх был не рад. Он был ошарашен и разочарован. И как он сразу не заметил рабского ошейника на рыжем? Поединок отменялся. Он не мог драться с рабом. За обиду, причиненную ему Бельдом, он мог требовать удовлетворения от Хрута. Но Волх никакого желания не имел драться с даном, от которого воняло, как от медведя. Он должен драться с этим рыжим — и точка!
        Князь Словен беседовал еще какое-то время с Хрутом — о ценах на заморские товары, о планах на будущий год, а потом объявил начало долгожданного пира. Гости радостно загудели, набрасываясь на еду и питье. Челядь сбивалась с ног, разнося меды.
        Волх ничего не пил. Он ненавидел пиры, ненавидел сальные, красные рожи, пьяный гогот, женские визги. Ненавидел хвастливых существ, в которых превращались дружинники его отца — обычно такие скупые на жест и слово. Его друзья вели себя не лучше: корчили из себя великих воинов, даже когда еле стояли на ногах. А сегодня ему было особенно тошно. Он вообще никого не хотел видеть.
        А чего бы он хотел? Выйти на берег реки. Чтобы городские огни — за спиной. Впереди — темная бездна, пахнущая водой и лесом. Тьма подхватывает его, возносит к беззвездному небу… Он захлебывается одиночеством и тоской. И вдруг на берег выходит она. Ей тоже захотелось прогуляться. И никаких разговоров. Она просто пройдет мимо. Один великий миг, который сделает их ближе… А потом ей вдогонку побегут заполошные подружки и рабыни. Дуры.
        С трудом выждав час для приличия, Волх попытался улизнуть. Но на плечо опустилась тяжелая рука Словена.
        — Куда? А ну сядь, посиди с отцом. Видал, Хрут, какой сын у меня вырос!
        Хрут икнул, кивнул и опорожнил свой кубок.
        — Мёду!  — проревел он.
        Хавр сделал слугам едва заметный жест, чтобы налили добавки шурину и князю. Сам русский воевода был вызывающе трезв.
        Глядя в поплывшее лицо отца, Волх испытал неописуемый стыд. Он повел плечом, скидывая отцовскую руку, но встать с места не посмел. И тут он снова поймал на себе взгляд рыжего Бельда. Раб сидел на полу, за спиной у Хрута, и грыз брошенную ему гусиную ногу. И при этом смотрел на княжича с любопытством, пониманием и сочувствием. Волха передернуло. Нет, он теперь не сможет заснуть, пока не увидит крови этого рыжего!
        — Отец, я хочу этого раба!  — капризно заявил Волх. Словен недоуменно нахмурил брови.
        — Сынок… Так ведь это раб нашего гостя!
        — А ты его купи. Подари мне этого раба, отец!
        Словен пожал плечами и предложил Хруту обычную цену молодого раба. Потом увеличил ее вдвое. Но дан упрямо мотал головой и твердил:
        — Нет, князь. И не думай, что я торгуюсь. Этот парень — отличный боец, а еще он смышленый и забавный. Я не намерен его продавать.
        Словен был смущен. Он не привык отказывать сыну, тем более что и просьба-то была пустяковая. Но ссориться с гостем он вовсе не хотел.
        — Видишь,  — развел он руками.  — Придется тебе выбрать другой подарок…
        — Может быть, уважаемый Хрут согласится на эту цену?  — звонким голосом перебила его Ильмерь. Все ахнули: она сняла с пальца сапфировый перстень и протянула его купцу. Свет факелов алой искрой вспыхнул в сердце синего камня.
        Шелонь опустила глаза и поджала губы. Словен покраснел от гнева. Его подарок!! Но при гостях он не мог устраивать семейных сцен и лишь сказал сквозь зубы:
        — Да уж, поистине высокая цена.
        Ильмерь была очень довольна собой. Ей хотелось досадить мужу в отместку за вечное небрежение, которое Словен выказывал ей на людях. Вот и сегодня он дал погладить тигровую шкуру Шелони, пока Ильмерь стояла за ее креслом, как рабыня! И ей хотелось бросить эту подачку Волху, который так мерзко с ней поступил.
        — Разве я не могу сделать подарок своему дорогому… сыну?  — улыбнулась она.  — Соглашайся, Хрут. Это колечко стоит в пять раз дороже твоего раба.
        Оторопевший Хрут не сводил с кольца глаз. Потом махнул рукой.
        — Э-эх! Хитрый вы народ, словене! Все равно своего добьетесь. Ладно. Не могу отказать хозяйке. Он теперь твой, княжич!
        Бельд торопливо вытер руки о штаны и исподлобья уставился на нового хозяина. Волх тоже был озадачен поступком Ильмери и ел ее глазами так откровенно, что Шелонь с досадой покачала головой.
        — Эй, мёду!  — крикнул Словен.  — Давай, Волх, выпей с Хрутом. Надо обмыть сделку.
        Волху сунули в руки посудину. Он, как положено, сказал здравницу данскому купцу и сделал глоток.
        — Нет-нет! Мужчины так не пьют!  — послышалось со всех сторон, и кажется его приятель Клянча орал громче всех.
        — Пей, сынок. Не обижай гостя,  — пробасил отец.
        — Не заставляй его, Словен. Он же еще ребенок,  — сказала Ильмерь. Глаза у нее были веселые и злые.
        Руки Волха немного дрогнули, так что медовуха пролилась на грудь. Не глядя ни на кого, он медленно выпил чашу до дна. Вокруг одобрительно загудели. Волх почувствовал, как внутри разгорелся приятный жар. Все сложное вдруг показалось простым. Хрут — молодец, не пожадничал, отдал рыжего… А Ильмерь, какая она…
        — Ты понимаешь, какая она…  — твердил он уже вслух, привалившись на плечо Клянче. И когда только он успел пересесть к своей дружине?  — Это же три раба… Три — понимаешь?.. и туркменский конь. Кстати, кто они такие — туркмены?
        — Туркмены живут в Туркмении,  — сообщил Клянча и поник буйной головой. Волх оглядел палаты. Странно: голоса то оглушительно громкие, то проваливаются куда-то, так что слов не разберешь. И все плывет… все в тумане… И последний глоток тошнотворно плещется у самого горла… Падая, Волх почувствовал, как чьи-то руки ловко подхватили его и потащили прочь.
        Когда Словен полез обниматься с дружинниками и гостями, Ильмерь незаметно вышла из палат. Она задыхалась. В такие моменты она начинала тосковать по степным просторам своего детства и ненавидела город. Там, где слишком много людей живут так близко друг от друга, непременно начинается свинство.
        Из открытого окна ей в лицо дохнуло холодом. Как хорошо! Мужчины теперь не разойдутся до утра — или пока не выхлебают всю медовуху. Можно идти спать.
        Ильмерь уже шла к себе, когда ее окликнули:
        — Чего ты добиваешься, княгиня?
        Старшая жена Словена с взволнованным лицом стояла у окна.
        За все время замужества Ильмери Шелонь едва ли перемолвилась с ней двумя словами. И уж ни разу этого не случилось наедине. Она что, сегодня перепила и решила выяснить отношения?!
        — Не понимаю тебя, княгиня,  — холодно отозвалась Ильмерь.
        — Зачем ты дразнишь моего сына? И не притворяйся дурочкой. Я видела…  — Шелонь страдальчески сморщилась,  — Мне противно об этом говорить. Запомни: я не держу на тебя зла. Словен сам вправе решать, какую женщину любить. Но если ты будешь морочить голову моему сыну… Клянусь великой Мокошью, я сживу тебя со свету!
        Ильмерь покосилась на шерстяной передник Шелони. На нем в окружении двух лосих была вышита Мокошь, страшная и могущественная богиня, хозяйка Жизни и Смерти, повелительница леса, покровительница колдовства. Если правду говорят про Шелонь, что она колдунья… Ильмерь, как за соломинку, схватилась за серебряный оберег под рубахой. Но обида от несправедливых обвинений была гораздо сильнее страха.
        — Так это я кому-то морочу голову?  — маленькая Ильмерь решительно вздернула подбородок.  — А вовсе не он преследует меня и доводит до слез? Что ты видела княгиня? Как твой сын оскорбил меня, насильно поцеловав?
        — Думай, что говоришь,  — Шелонь досадливо покачала головой.  — Волх тебя преследует? Он еще ребенок, а ты — взрослая женщина. Ты играешь с ним от скуки, ты проверяешь силу своих чар… Быть может, это все по глупости, не со зла, но я повторяю: это опасные игры, княгиня.
        — Ребенок!  — горько воскликнула Ильмерь. Она поняла, что оправдываться бесполезно. Для матери даже сорокалетний бородатый детина остается ребенком. Она сказала примирительно:
        — И все же я буду тебе благодарна, княгиня, если ты убедишь своего сына держаться от меня подальше. Можешь мне не верить, но его внимание мне неприятно. Я могла бы пожаловаться Словену, но не хочу его беспокоить. А ты… расскажешь князю?
        — Разумеется, нет,  — холодно сказала Шелонь. Потом повернулась и пошла обратно в палаты.
        А Волху в это время снился странный сон. Как будто бы он попал на большое лесное болото. В таких местах растет много грибов-подберезовиков — бледных, чахоточных, тонконогих, по самую шляпку утонувших в мягком мхе. Пасмурно. Безветренно. И вроде бы тепло, но стынут руки. Очень тихо: птицы не щебечут, комары не жужжат.
        И будто бы выходит ему навстречу человек в красной рубахе. Высокий, ладный. Волосы длинные, как у женщины, неопределенного цвета, как у самого Волха, да еще с проседью. Лицо выбритое, но уже чуть-чуть пробивается щетина. Нос с горбинкой, губы полные, глаза слегка на выкате. Человек видит Волха, улыбается и широко раскидывает руки.
        — Ну, здравствуй, сын!
        И во сне Волх совсем этому не удивляется. Он только дичится и не идет в объятия.
        — Значит это правда, что люди говорят?  — спрашивает он, морщась от сердечной боли. Человек притворяется, что не понял вопроса.
        — А что такого люди говорят?
        — Про мою мать и тебя…
        — Если про твою мать — то она верная жена. А если про тебя…  — человек улыбается, и в уголках глаз залегают лукавые морщинки.  — То ты и вправду мой сын.
        — А как?
        — А вот так. Потом поймешь. А сейчас ступай на опушку. Там увидимся еще раз…
        — Эй, хозяин! Ты живой?  — кто-то резко похлопал Волха по щекам.  — Хорошо, я знаю как тебе помочь.
        Сон слетел, осталась только муть в голове. Не в силах шевельнуть разбитым телом, Волх лежал, раскинув руки, на холодной и влажной земле. Над его головой безнадежно темнело небо. Блеснет из-за тучи одинокая звездочка — и снова мгла. Реки было не видно, но она угадывалась по плеску, по запаху. За рекой вставал лес, полный неведомой жути. Мир, в котором человеку нет места… Который сопротивляется вторжению, топит в гнусных болотах, травит зверями, сбивает с дороги… Но запах дыма — знак близкого жилья — ограждал и успокаивал, как курения в святых местах отгоняли злых духов.
        Что ждало его на опушке?..
        Холодная вода пролилась на лицо, попала за шиворот, обожгла плечи и грудь… Волх заорал и вскочил. Перед ним на корточках сидел Бельд. Пустая посудина валялась рядом.
        Волх долго хлопал глазами, пытаясь вспомнить недавние события. Бельд — раб Хрута… Он хотел его купить. Зачем? Ах, да. Чтобы драться с ним и убить. Хрут уперся, но Ильмерь отдала перстень… Теперь этот парень — его собственность.
        — Подойди ближе,  — хрипло велел он Бельду. Непослушными руками он ухватился за железный ошейник. Тот, к счастью, был не запаян, а лишь закреплен болтом. Повозившись немного, Волх вытолкнул болт, сорвал ошейник и отбросил его в траву.
        — Все, отныне ты свободный человек,  — объявил Волх.  — А теперь…
        Но договорить вызов на поединок он не успел. Сначала на лице рыжего парня появилась неверящая, безумная улыбка, потом он как подкошенный упал на колени. Он не мог ничего говорить, потому что боролся со слезами. И у Волха самого вдруг почему-то защипало в носу.
        — Хорошо, теперь я должен тебе больше, чем жизнь,  — хрипло вымолвил Бельд.  — Стоит тебе напомнить…
        — О таких вещах не напоминают,  — смущенно буркнул Волх.  — Ты сыт? Пошли, очень спать охота. Поживешь пока у меня, а потом что-нибудь придумаем. В дружину тебя возьму… если захочешь. Надеюсь, наши там уже перестали куролесить.
        Пир действительно закончился. Кто смог — ушел спать, кто не смог — уснул прямо на лавках или под столом. Словен, тяжелым взглядом оглядывая опустевшие сумрачные палаты, пролил мед мимо кубка на стол. Хавр смотрел на пьяного холодно и презрительно. Он попробовал еще раз начать разговор:
        — Да ты понял ли, что я говорю, князь! Волх целовал твою жену.
        — И что с того?  — с трудом выговорил Словен.  — Она его мать.
        Хавр досадливо дернулся. Тупое животное, он ничего не понимает…
        — Не Шелонь,  — терпеливо пояснил он.  — Ильмерь. Волх целовал Ильмерь. Я сам видел.
        Словен вздрогнул и поставил кувшин на стол. В глазах у него словно бы прояснилось.
        — Сам?.. Мой сын?..
        — Он тебе не сын.
        — Ты что придумываешь?
        Словен угрожающе сдвинул брови. Хавр знал, что он ступил на опасную почву. Но княжеского гнева он не боялся.
        — Это не я придумал, это люди говорят… А дыма без огня, как известно, не бывает. Если он и впрямь сын Велеса… Он украдет у тебя жену, как скотий бог украл у великого Перуна прекрасную Мокошь… Ты так это и оставишь? Накажи его! Вспомни, как Перун пронзил Велеса, ползучего гада, копьем!
        — Копьем?  — задумчиво спросил Словен.
        — Копьем,  — подтвердил Хавр. Ну что, наконец зацепило?
        И тут могучий удар в грудь снес его со скамьи. Словен, шатаясь, нагнулся над ним. От него разило, как из бочки, и лицо было страшным.
        — Ты что, сволочь,  — проревел князь,  — ты что, меня подбиваешь собственного сына убить? Пошел вон! Никогда этого не будет! Никогда!
        Хавр понял, что перестарался. Он быстро пошел на попятную. Сменил тему, подлил Словену еще медовухи, чтобы завтра ни слова не вспомнил из этого разговора. Видно, эта ведьма Шелонь приколдовала князя к себе, раз он так дорожит ее ублюдком… Ничего, твердил про себя рус, помогая князю встать и провожая его в спальню. Как словене говорят? Вода камень точит.

        Первый снег… Словно стаи белых птиц рассыпали перья… Отяжелевшее небо наконец разродилось. Земля черными жадными губами впитывала его молоко. Это была еще не настоящая зима — с метелями, скрипучими тропинками и пушистыми сугробами. Снег исчезал, как призрак, едва касаясь травы.
        Сайми подняла лицо к небу, и холодные льдинки растаяли на ее щеках. Никем не замеченная, с обрыва она смотрела, как рубится на мечах молодая дружина Волха. Все больше и больше азартных, сильных парней принимали участие в этих ежедневных играх. Но Сайми видела одного… Всегда — одного.
        Она любовалась каждым его движением, поворотом головы, взмахом мягких волос, с которых разлетались снежинки. Это было ее маленькое счастье…
        Раньше душа Сайми была по-детски цельной. Теперь она раздвоилась. Стало как бы две Сайми, и они спорили между собой.
        Одна половинка была очень разумной. Она понимала: сын словенского князя никогда к ней не посватается. Он ее не замечает, он даже не помнит о ее существовании. А Вейко заждался ответа. Скажи Сайми «да» — и свадьбу можно сыграть этой зимой.
        А если она откажет Вейко из-за нелепых фантазий, то навсегда останется служанкой в доме старшего брата. Золовка будет помыкать ею и заставлять нянчить своих детей, а молодость проходит так быстро… И как же горько будет умирать, оглядываясь на бестолковую, бесполезную жизнь…
        В ответ на это вторая половинка Сайми поджимала губы и гордо вскидывала голову. В последнее время она чувствовала себя владелицей редчайшей драгоценности. В ее душе, знавшей до сих пор лишь детские радости и печали, зажегся дивный свет. В его сиянии меркли и становились мелкими разумные доводы. Этим сокровищем нельзя поступиться ни за какие посулы и ни перед какими угрозами. Вейко, родня, сундук с приданым — все это принадлежало одному миру. А ее любовь — другому, высшему и важнейшему.
        Эта часть Сайми жаждала подвига. Простить ему любое преступление, пойти за ним в самый трудный путь, прождать его всю жизнь…
        Волх бился сейчас со своим новым другом — нескладным, рыжим иноземцем. Он был на голову выше княжича, но тот теснил его, атакуя. Его мечом словно владел неутомимый и верткий дух. Он будет страшен в настоящем бою,  — с ужасом думала Сайми. Она ничего не знала о Волхе. Она ни разу не говорила с ним, и ей не с кем было говорить о нем. Но сердце подсказывало, что он тоскует. И это со своей тоской он так яростно рубится каждый день на мечах.
        — Шевелись! Шевели копытами, саксонская рожа!  — прикрикнул Клянча. Бельд ухмыльнулся, занося двумя руками меч. И снова Волх каким-то немыслимым финтом ушел из-под удара, а дружина одобрительно загоготала.
        — Пора кончать,  — зевая, заявил княжич.  — Меня отцов грек заждался.
        Резкий выпад — и острие меча задрожало у сердца Бельда. Тот развел руками, бросая оружие.
        В боевую позицию встала следующая пара — Клянча и Алахарь. Бельд и Волх, тяжело дыша, отошли в сторону и уселись на перевернутую рыбачью лодку. Бельд набросил на спину меховой плащ и протянул такой же Волху:
        — Одень, а то простудишься.
        — Что ты как нянька!  — тут же взвился княжич.  — Ты больше не раб, неужели трудно привыкнуть? И ничего меня опекать!
        — Хорошо,  — пожал плечами сакс.  — Ветер потную спину живо застудит, будешь кашлять кровью и умрешь. Но это дело твое.
        — Мне жарко,  — огрызнулся Волх. Но в плащ все-таки закутался. Снег тут же густо усыпал его плечи и волосы. Он смотрел на сражающихся. Могучий Алахарь крепко держал оборону, а Клянча крался вокруг него, как рысь перед прыжком. Хорошая у меня дружина,  — с гордостью подумал Волх. В ней самому старшему семнадцать, а младшему — двенадцать лет, но мечом все владеют не хуже, чем в отцовой дружине.
        — Что отец, не велел тебе распустить дружину?  — спросил Бельд. Волх вздрогнул: сакс словно прочел его мысли.
        — С какой это стати?  — пожал он плечами.  — Я старший сын и рано или поздно стану князем. Почему у меня не должно быть дружины?
        — Хорошо, ты так ему и сказал?
        — А откуда ты знаешь, что он со мной об этом разговаривал?
        Бельд улыбнулся краем рта.
        — Догадался.
        — Почему?
        — Потому что отцу на тебя наговаривают.
        — Кто?
        Бельд не ответил. Волх и сам знал ответ. Хавр. Этот сукин сын следит за каждым его шагом. Он с радостью принес бы его на заклание его же кровожадному Перуну. А отец стареет, глупеет и потому слушает наветы.
        — Твой отец слишком близко допускает этого руса,  — снова повторил его мысли Бельд. И Волх уже не удивился. Он лишь поёжился, лишний раз ощутив, какие крепкие узы связали его с рыжим саксом.
        Волх не привык иметь друзей. И Бельда отталкивал, все время напоминая: ты мне не раб. Ты свободен. Ты мне ничем не обязан. А Бельд молча давал понять: за то, что ты сделал, моя жизнь принадлежит тебе. Это душило ответственностью и в то же время ложилось теплой грелкой на сердце…
        Бельд никогда не провоцировал его на откровенность. В то же время Волх чувствовал, что сакс понимает его мысли и поступки едва ли не лучше его самого.
        О себе Бельд рассказывал без утайки, но скупо, сдержанно, сообщая лишь факты. И Волх только догадываться мог, что чувствовал молодой сакс, сын знатных и свободных родителей, когда на него надели рабский ошейник. Только раз Бельд проговорился, что не освободи его Волх, он на обратном пути сиганул бы с корабля вниз головой. Есть много свободных людей, кто втайне не прочь вести сытую жизнь раба. У Бельда в характере ничего рабского не было и в помине. И только добровольно он мог отдаться в новое, дружеское рабство.
        Поединок Алахаря и Клянчи закончился изматывающей ничьей. Оба еле волочили ноги, когда подошли к княжичу.
        Клянча согнулся, уперев руки в колени, и выдохнул белый пар.
        — Фу-у-у… Как после медвежьей охоты.
        Он выпрямился и стряхнул снег с бороды. Потом вдруг прищурился:
        — Глянь-ка, Волх Словенич! Что это? Кажется, девка за холмом прячется. Слушай… Да это же та, белоглазая, помнишь? Мы еще парня ее до мокрых штанов напугали. Вот потеха была! Чего это она здесь вьется? Никак мой поцелуй забыть не может? Тупая курица.
        Теперь и Волх заметил за снежной завесой маленькую неуклюжую фигурку.
        — Прогони ее, Клянча,  — велел он.  — Терпеть не могу, когда кто-то подглядывает.
        — Волх Словенич!  — взмолился Клянча.  — Дай отдышаться! Этот бычара совсем меня загонял!
        — Хорошо, я схожу,  — поднялся Бельд.
        Когда Сайми увидела идущего к ней княжичьего дружинника, у нее сердце ухнуло в пятки. Стыд какой… Ее заметили. Но бежать было еще позорней, и она вышла из своего укрытия, торопливо придумывая оправдание. Как назло, ничего толкового в голову не приходило. Прогонят теперь, как собаку…
        Но рыжий сакс шел к ней, дружелюбно улыбаясь.
        — Как твое имя, красотка?
        Сайми покраснела. Ага, красотка… Замотана, как куль, глаз не видно… Квашня квашней.
        — Хорошо, что торчишь здесь, на морозе?  — допытывался сакс.
        — На потешные бои посмотреть хотела,  — прошептала Сайми. Это было почти правдой, и все-таки она залилась краской еще ярче.
        Сакс посмотрел на нее, склонив голову набок. Сайми вдруг вспомнила пса со своего двора. Он так же наклоняет голову, когда слушает. И такой же рыжий. Она тихонько хихикнула в рукавицу. Сакс нахмурился и сам покраснел еще пуще нее. Сдвинул брови.
        — Княжич не любит, когда за ним подсматривают. И парни в дружине озорные есть. Обидеть могут. Иди отсюда.
        Сайми встрепенулась как птица, только сейчас поняв, что, возможно, ее навсегда лишают маленького счастья… Сакс что-то прочел по ее глазам и покачал головой.
        — Хорошо. В другой раз, как захочешь бои посмотреть, прячься получше. Во-он из того оврага тебя никто не заметит. Поняла, красотка?
        Сайми торопливо закивала, подобрала подол и бегом припустила к городу.

        Грек Спиридон, кутаясь в дареную княжескую шубу, зажег в библиотеке несколько свечей. На стол он водрузил масляный светильник. И все равно темень такая, что читать — только зрение портить. И холод. Какие жуткие здесь зимы…
        Спиридон был родом из Эфеса — города некогда славного, но в составе Византийской империи превратившегося в захолустье. Величественные руины — и нищета жилых домов. Жители Эфеса гордились своим прошлым, но стыдились настоящего.
        Семнадцати лет от роду Спиридон нанялся матросом на торговый корабль, ходивший по Борисфену в славянские земли. Ему обещали хорошо заплатить. Но бес попутал Спиридона… Однажды он увидел, как капитан пересчитывает золотые монеты у себя в каюте, и лишился покоя.
        По утру на берегу показался большой варварский город. Киев-град — называли его бывалые моряки. Бросив якорь, капитан отпустил экипаж размять ноги на твердой земле. К ночи все матросы были на месте. Все, кроме Спиридона. А уже по пути в Эфес капитан обнаружил пропажу одного из мешочков с золотом.
        Так, уступив искушению, Спиридон стал вором. Он осел в Киеве, но все время трясся от страха. Когда он видел на горизонте греческий парус, то готов был зарыться с головой под землю. А если это капитан из Эфеса решил вернуться, чтобы его покарать?
        Наступила зима, река стала, и Спиридон вздохнул с облегчением. Он провел в Киеве развеселую зиму, направо и налево швыряя золотые кружочки. Но с приближением весны вернулся страх. Ледоход лишил его сна. В чужих шагах за дверью ему чудилась грозная поступь капитана…
        В это время в Киеве гостил Словен — вождь варварского кочевого племени. Он был доверчив и любопытен. Беседуя с ним, Спиридон важничал. Он видел, что молодой князь считает его очень образованным человеком. Словен показал греку свою гордость — коллекцию из тридцати семи греческих свитков и тринадцати кодексов, то есть сшитых книг. Все это он купил по дешевке у волжских булгар.
        — Неплохая библиотека, князь,  — снисходительно одобрил его Спиридон.  — Тебе нужен человек, который бы разбирался в книгах.
        Словен, конечно, не надеялся, что ученый грек согласится последовать за ним в дикие северные земли. И Спиридон для видимости поломался. Но недолго. На самом деле, он ликовал. Отличный способ убраться из Киева, пока сюда не нагрянули его земляки. Словене, конечно, дикое племя, но князь у них вполне приличный и щедрый человек.
        Так Спиридон присоединился к великому походу Словена. Он разделил со словенами все тяготы. Причем хуже всего были первые годы строительства города, когда Спиридону пришлось жить в землянке, как кроту. Он спал прямо на сундуке с князевой библиотекой и застудил себе поясницу. Сейчас ему едва за тридцать, а он хромает, как старик.
        Спиридон был несчастен. Во-первых, он страдал вдали от своей солнечной родины. Во-вторых, если раньше он боялся кары за воровство, то теперь — разоблачения своего невежества. Потому что только в диких славянских лесах Спиридон мог сойти за ученого. Да, он знал греческую и латинскую грамоту и прочел несколько религиозных сочинений. В зависимости от темы разговора мог сослаться на Аристотеля или Геродота. Цитировал их, безбожно перевирая, благо проверить его никто не мог. Но на вопросы десятилетнего Волха о том, какие народы населяют Ойкумену, смог назвать только греков, франков и славян. Волх сам перечислил ему с десяток племен, через земли которых словенам пришлось пройти.
        Злой мальчишка! Он быстро понял, что его наставник — отнюдь не кладезь премудростей. Он будет молчать до поры до времени, но нет ничего хуже затаившегося врага… Но в остальном — совершенно тупой. До сих пор не выучился читать. Заниматься с ним — Сизифов труд, хотя и щедро оплаченный. Перед каждым уроком у Спиридона сводило скулы. Он втайне надеялся: а вдруг не придет?
        Сегодня Волх сильно опоздал. Он вошел, пахнущий потом и снегом, весь красный после боя. Ему вовсе не хотелось запихивать себя в душную темень отцовской библиотеки. Сухопарый грек тенью поднялся ему навстречу. На вытянутом лице — укоризненные рыбьи глаза. На шее — крест. Волх знал, что это какой-то религиозный символ, но в подробности не вдавался. Словене были веротерпимым народом. Когда столько лет странствуешь среди чужих племен, поневоле учишься уважать и их богов. И даже молиться им наравне со своими — просто на всякий случай…
        И для чего только отец держит этого крота?  — поморщился Волх. Наверно, чтобы перед иностранцами хвастаться. Как редким зверьком. Смотрите, мол, и мы не дикари, и мы наук не чураемся…
        Побубнив по поводу опоздания, Спиридон раскрыл перед Волхом первую попавшуюся книгу и ткнул пальцем: от сих до сих.
        — Та ремата… мою… эно… энотисай…
        Хлоп. Спиридон ударил ладонью по столу.
        — Энотисау!
        — Сау,  — безжизненно повторил Волх.  — курие сунес… тэс кра… краугес… Язык сломаешь! Мою…
        Хлоп.
        — Моу,  — рявкнул грек.  — Краткий звук на конце, ты можешь это понять?
        Волх поднял на него посветлевшие от злости глаза. Лещ сушеный,  — думал он. Он же нарочно меня унижает. Издевается, дураком хочет выставить.
        От раздражения буквы спутались на странице, как черные мерзкие букашки. Волх вспомнил, как однажды он наловил клопов и раздавил их между страницами книги. Как орал тогда Спиридон! Правда, и от отца досталось. Но все равно, вспомнив об этом, Волх злорадно улыбнулся.
        Какой вообще смысл в чтении книг? Волх видел, как читал отец — шевелил губами, на лбу появлялась напряженная складка… Чтение — это тяжелый труд. Жизнь и так непроста, на тебя валится много дел и обязанностей — зачем ее усложнять еще?
        Волха, кстати, удивило, что Бельд неплохо знал латынь. Он много рассказывал Волху о римлянах. Чертил карту Европы и показывал, какими землями владела Римская империя. Вот тут жили дикари, но пришли римляне, проложили дороги и построили города. И не такие, как Словенск, а каменные, с красивыми колоннами и статуями на площадях. Как Царьград, в котором Волх никогда не бывал, но о котором много слышал от старших.
        Рассказы Бельда Волх слушал с интересом — как материны сказки. Но как-то спросил:
        — А что стало с римлянами теперь?
        — Их больше нет.
        — Значит, не такие уж они были могущественные. Победитель всегда тот, кто выжил.
        Бельд тогда подумал, пожал плечами.
        — Хорошо, это ты так думаешь. На самом деле победитель тот, о ком дольше будут вспоминать.
        Уроки Спиридона не были связаны с римлянами. Они ничего не давали ни уму ни сердцу. Пустая трата времени. Надо собраться с духом и заявить отцу…
        — Тэс краугэс моу…
        Топот ног заставил учителя и ученика поднять головы. Тяжело дыша, на пороге библиотеки возник один из молодых дружинников.
        — Чего тебе?  — весело спросил Волх, чувствуя близкое освобождение.
        — Княжич! Беда стряслась. Булыня умер. Клянча меня за тобой послал.
        — Я пойду,  — тут же заявил Волх Спиридону.  — Видишь, какие дела.
        Он никогда не называл грека по имени, а за глаза презрительно звал «отцов грек». Выйдя из библиотеки, Волх слышал, как Спиридон с треском захлопывает книгу. Уф… Свобода!
        Потом Волху стало стыдно. Нашел, чему радоваться. Булыня — отец Клянчи, один из самых близких к отцу дружинников. Придав лицу соответствующее скорбное выражение, Волх пошел искать товарища.

        На берегу реки, неподалеку от жертвенника Перуну, была сложена крада — погребальный костер.
        Дружина и домочадцы собрались, проводить Булыню.
        Словен стоял с каменным лицом, только ходили под кожей желваки. Под сдержанный вой Булыниных жен и наложниц он глубоко ушел в свои думы. Он вспоминал, как двадцать лет назад заявил старейшинам, что уведет свой народ на север. И Булыня был рядом, и не давал противникам заткнуть молодого князя. Славные, лихие времена! Словен и его дружина были так молоды, немногим старше сегодняшнего Волха. Им казалось, что нет ничего невозможного. Никто и не подозревал, каким трудом, какими лишениями, потерями, изменами дастся им новая родина. Булыня — один из тех, с кем пройдены огонь и вода. И вот сейчас вместе с дымом отлетит в Вырей его душа… Друзья юности уходят один за другим. Дружина стареет. И молодая дружина вот-вот займет ее место. Ишь, выстроились, как перед боем, плечом к плечу…
        — Что-то колода маловата,  — заявил Клянча.  — Эх, князь, для дорогого товарища дров пожалел!
        Волх покосился на друга с тревогой и любопытством. Тот вел себя как обычно, говорил громко, отпускал шутки, но при этом у него был совершенно опрокинутый вид. Волх знал, что у Клянчи тоже были сложные отношения с отцом. Он вспомнил, как не раз думал про Словена: чтоб ты сдох! Интересно, что чувствуешь, когда потом твой отец умирает? Оторопь и жуть?
        Рабы покрыли тело Булыни дорогими коврами. Кто-то из плакальщиц полез поправлять растрепавшуюся бороду. В ноги постелили медвежью шкуру, набросали благовонных трав.
        — Куда? Куда?  — глумился Клянча.  — Да отцу столько не допереть!
        И он вдруг засмеялся сорванным голосом.
        Появился Хавр с одним из Безымянных. Каждый из них в одной руке держал за ноги петуха, а в другой — нож. Птицы беспомощно трепыхали крыльями.
        — Во славу Перуна!
        Быстрый взмах ножа — и петушиное горло толчками выплеснуло кровь. Красное пятно растеклось на затоптанном грязном снегу. Хавр бросил жертву на помост.
        Громче, жалобнее стал женский плач. К краде подошли женщины. Две молоденькие девушки поддерживали под руки вдову Булыни, Блискаву. Она была одета в дорогие греческие шелка. Тяжелое жемчужное украшение почти скрывало лицо, на пальцах — перстни, на шее бусы в несколько рядов.
        — Вырядили мать как на свадьбу,  — сипло сказал Клянча. И вдруг вцепился Волху в руку. Волх сжал его ледяные пальцы. Он не знал… но догадывался… что сейчас произойдет… Это Бельд ничего не подозревал, удивленно ворочая рыжей головой…
        Блискава ступала тяжело, опираясь на помощниц, как больная. Она остановилась у помоста с телом мужа и прислонилась к краде.
        — Женщина, любишь ли ты своего мужа?  — спросил ее Хавр. Блискава что-то тихо ответила — наверно, сказала «да».
        — Хочешь ли ты облегчить ему дорогу?
        Снова тихий ответ.
        — Тогда скажи ему… громко скажи, чтобы слышали все: я делаю это из любви к тебе.
        — Я делаю это из любви к тебе!  — резким, птичьим голосом выкрикнула Блискава. Хавр оглянулся на Словена. Тот опустил веки.
        Вдова безвольно протянула девушкам руки. Те раскинули их в разные стороны, прижав к колоде. Хавр сделал приглашающий жест, и Безымянный подошел вплотную к Блискаве. Женский плач почти стих, перейдя в бормотание.
        — Во славу Перуна!
        Клянча дернулся всем телом, но Волх его не отпустил. Он не мог отвести глаз от крады, от спины Безымянного… Вот рус отходит, и нож в его руках сочится свежей кровью. От петуха было много крови, но от человека должно быть еще больше?
        Там, где только что стояла Блискава, теперь лежал ворох праздничных одежд. И крови на них почти не было. Только одна из девушек испуганно вытирала рукав.
        Хавр поднял безжизненное тело и с видимым усилием поднял его на помост. Плакальщицы заголосили громче. Словену подали зажженный факел. Он обошел краду кругом, и просмоленные дрова весело затрещали. Пламя охватило помост, скрывая тело Булыни и его жены. В небо взвились ошметки черной гари.
        Бельд схватился за горло и бросился в сторону.
        — Что, животом ослаб, саксонская рожа?  — крикнул ему вслед Клянча. И криво улыбнулся. Засмеялся. Забился от смеха на плече у Волха. Тот не знал, что делать, и только отступал под навалившейся тяжестью. Он попытался похлопать Клянчу по плечу:
        — Эй… ну ты чего так… Она же сама решила… Она ведь могла этого не делать…
        — Сама решила!  — передразнил Клянча.  — Я посмотрю, Волх Словенич, когда твою мать вот так… как козу…
        Его трясло. Друзья повели его прочь. Волх смотрел, как огонь над крадой становится все ниже и ниже. Сыпал колючий снег. Он словно закрашивал всю эту жуткую сцену, запорошил пятно на земле… Неподалеку уже начиналась тризна. Женщины, утерев слезы, носили еду и кувшины с медом.
        Мимо Волха, стеля по снегу плащом, прошла Ильмерь. Она была очень бледна. Только губы яркие — словно их целовали и целовали… И Волх не удержался.
        — А ты так сделаешь для отца, когда придет время?
        Ильмерь на мгновение застыла как вкопанная. Стрела прямо в цель… Значит, думала об этом, на себя прикидывала…
        — Это дикий обычай!  — заявила она, вздернув подбородок.  — У моего народа на похоронах режут лошадей и рабов, а не женщин. А твой отец проживет еще очень долго. Ты устанешь ждать.
        Она ушла, очень довольная ответом. Плащ заметал на снегу следы ее маленьких ног. Она так старалась его обидеть! Волх этого даже не заметил. Он не расслышал смысла слов. Ее голос просто звенел в ушах, как зимний ветер в лесу.
        — Ну, поговорили?  — усмехнулся Бельд. Волх и не заметил, как он подошел. Все еще бледно-зеленый, и в сторону крады старается не смотреть, но уже готов залезть в душу.
        — Полегчало?  — ответил Волх вопросом на вопрос.
        — Не особенно. Хорошо, а у вас так всех хоронят? Или эта бедная женщина провинилась в чем-то ужасном?
        — Нет. Просто она решила сопровождать мужа. Считается, что об руку с женщиной мужчина легче достигнет Вырея. Хавр… он просто помог ей отправиться вслед за Булыней.
        — Хорошо. С такими помощниками врагов не надо. Дикий обычай.
        Волх удивленно вздрогнул, услышав от друга слова, которые только что сказала Ильмерь. Из духа противоречия спросил:
        — А что ты так переживаешь? Можно подумать, никогда не видел, как убивают.
        Бельд дернулся, как будто собирался ударить Волха. Потом сказал очень медленно и спокойно:
        — На моих глазах даны зарезали моего отца, мою мать, беременную вдову моего брата. А мою сестру убивал совсем молодой воин, он не умел этого делать, он вонзал в нее меч снова и снова, она кричала, как раненый заяц, я видел, как дергалось ее тело, пока даны вязали мне руки за спиной. А потом я защищал Хрутово добро от грабителей и убивал сам. Но чем ближе видишь смерть, тем отвратительнее кажется ее лицо. Это только издалека смерть похожа на фею, уводящую в мир снов. А ты? Ты видел много смертей?
        — Достаточно,  — соврал Волх. На самом деле он не раз присутствовал на погребении, но никогда еще при нем никого не убивали. Бельд догадался об этом.
        — Зря ты хорохоришься,  — покачал он головой.  — Не надо строить из себя железное сердце. Лучше сейчас, наяву, бояться в полную меру. Иначе потом мертвые станут приходить по ночам. Ладно. Пойдем. Сейчас самое время выпить этой вашей медовухи.
        Из-за Перунова холма уже доносились громкие голоса. Словене справляли пышную тризну по умершему и его жене. И кто-то уже позабыл, по какому поводу собрались, разражаясь громким хохотом. Горели костры, людские тени причудливо двигались на снегу. И никто не заметил, как с противоположного берега по неверному льду двинулись темные фигуры.

        Вейко сгреб пригоршню снега и опустил в нее пылающее лицо. Только сейчас он понял, какое опасное дело замыслил. Если его участие обнаружат, легкой смерти ему не видать. Но он знал так же: если он не выполнит задуманное, то даже смерть не остудит уголь, в который превратилось его сердце. Уголь, сжигающий изнутри.
        Он снова и снова вспоминал свой позор. В дом Сайми он явился, как положено, прихватив двух старших братьев и подарки для будущей родни. Матери Сайми он с поклоном вручил отрез шерстяной ткани, отцу и братьям — охотничьи ножи, невестке — костяной гребень. Добавил десяток связок беличьих шкурок.
        Семья Сайми была ему рада. Мать поглаживала шерсть — никогда не видела такой хорошей ткани, мужчины, удовлетворенно цокая, играли ножами. И только Сайми вдруг вышла на середину комнаты и сказала тихо, но твердо:
        — Я не буду твоей женой, Вейко.
        Мать ахнула, закрыв рот руками. Вейко захлопал глазами, как дурак, и смог только выдавить:
        — Почему?
        — Я люблю другого,  — еле слышным вздохом ответила Сайми.
        Что началось! Мать ударилась в слезы, невестка злобно назвала Сайми подкидышем, братья Вейко, нахмурившись, собрали обратно дары, едва не началась драка… Вейко казалось, что он убит. Что вся эта земная суматоха его уже не касается. Он не сводил горящего взгляда с Сайми. А она стояла, опустив голову, как будто тоже была мертва. И крик и ругань проносились у нее над головой, не задевая…
        — Кто он?  — прорычал Вейко, сам не узнавая своего голоса. Сайми не ответила, только краска залила щеки. Зато невестка расхохоталась:
        — Да она по княжичу Волху сохнет! Думаешь, я не видала, как ты за ним бегаешь?
        Сайми вскрикнула, словно птица, и бросилась в свой угол. Все лица закружились у Вейко перед глазами, все крики слились в единый гул… Пошатываясь, он вышел на улицу и вытер лицо снегом. Словно тысяча иголок впилась в кожу… Комариный укус по сравнению с той болью, которая мучила жаром его грудь.
        Эта боль сводила с ума, не давала ни минуты покоя. Она гнала Вейко по кругу, как пса с чертополохом в хвосте. Она требовала действий. Сначала Вейко подкараулил брата Сайми, они подрались, их обоих разняли полуживыми. Потом он рассказал всем, кому мог, о несчастной любви Сайми. Над ней теперь смеялась вся улица. Но этого было недостаточно, чтобы заглушить боль. Вейко перестал есть и спать, он почернел лицом, превратился в тень… Дни его были бы сочтены, если бы однажды мудрые духи леса не послали ему отличную мысль. Он вдруг понял, кто во всем виноват.
        Проклятые словене! Самодовольный, ленивый, беспечный народ… Они красивы, и такие дуры, как Сайми, сохнут по ним. Они привыкли брать чужое. Они выжигают леса под свои пашни. Но однажды лес вернет себе свое…
        Замысел сложился как-то сразу.
        Чудские охотники, отправляясь на другой берег, встречались там иногда со своими лесными сородичами. От них они слышали о большом чудском городище всего в нескольких днях пути от берега. Городище это было так укрыто в лесу, что даже охотники не знали, как туда добраться. По слухам, княжил там грозный и жадный Тумантай. Он не платил Словену дань и, не будь в Словенске русской дружины, непременно собрался бы на город с набегом.
        Вейко сам отправился на другой берег и поговорил с лесовиками. К разговору он присоединил кое-какое городское добро и пообещал еще. Может, лесовики, соблазнившись наградой, сами отправились к Тумантаю, а может, рассказали о замысле Вейко кому следовало: даже в лесу вести быстро достигают ушей того, кому они предназначены. И вот однажды Вейко снова отправился на другой берег и получил положительный ответ.
        Все складывалось как нельзя лучше. От одного только предвкушения нестерпимая боль давала Вейко временную передышку. Но сейчас, когда ждать осталось считанные мгновения, он боялся каждого шороха. Вспорхнула ли птица над головой, уронив за шиворот снег, хрустнула ли ветка, плеснула ли вода…
        Но вот над рекой трижды прокричала сорока. Вейко вцепился замерзшими пальцами в ворот. Сейчас или никогда, ну же… Если он попадется, легкой смерти не будет. Но любая смерть лучше, чем такая жизнь! Отчаянным, сорванным голосом Вейко трижды издал птичий крик.
        На светлом снегу мелькнули тени. Сколько их? Двадцать? Тридцать? Достаточно, чтобы напасть на захмелевший город. На тризне вместе с воинами — женщины, самые знатные словенские женщины. Не все словенам воровать чужих невест.
        Первая фигура бесшумно выступила из-за куста. Вейко приложил палец к губам и поманил за собой. Чужаки шли след в след. Впереди полыхали огни непрекращающейся тризны. Свиньи, подумал Вейко. Человек умер, а они гуляют и веселятся. Ненависть прокатилась по телу новой волной. Ничего. Сейчас там такое веселье начнется…
        — Пришли,  — одними губами шепнул он первому из чужаков. Тот кивнул и махнул рукой: дескать, можешь идти. Но Вейко не спешил, он еще не принял решение. Безопаснее всего было бы уйти вместе с лесной чудью. Тумантай дал понять, что охотно его приютит. Но если он уйдет, подозрения падут на его семью.
        Над рекой разнесся первый отчаянный крик. За ним — другой. Заголосили женщины. Заметались тени, рассыпались искрами костры… Несколько минут Вейко как завороженный слушал звуки схватки. Они звучали для него самой сладкой музыкой. Боль постепенно отпускала… Но если он уйдет с чудью в лес, он никогда не узнает, как страдали словене. Наконец, решившись, Вейко побежал домой.
        Нападение оказалось таким внезапным, что словене опомнились, только когда все уже закончилось. Не все успели даже достать оружие, и убитые по-прежнему сжимали кубки в руках. Горла у них были перерезаны охотничьими ножами. Однако двое чужаков тоже остались лежать на снегу.
        — Кто такие?  — хрипло спросил Словен, снегом вытирая окровавленный меч. Хавр брезгливо перевернул ногой один из трупов. На мертвом была звериная шкура, а под ней — расшитая рубаха.
        — Чудь. Вон, посмотри на узоры.
        — Паруша! Где Паруша?  — заполошно закричал кто-то из мужчин. И тут же в ответ раздался бабий крик:
        — Ой! Увели!
        — Мама! Мама!
        — Князь, это Тумантаевы люди. Больше никто бы не рискнул,  — понуро сказал Хавр.
        — Плохо службу служишь!  — рявкнул на него Словен, отчаянно озираясь.
        Шелонь он увидел сразу. Бледная, но собранная, она стояла, прижимая к себе Волховца. В правой руке княгиня держала слишком тяжелый для женской руки меч. Словен облегченно вздохнул. На мгновение он даже забыл о страшном оскорблении, нанесенном его городу лесными чужаками.
        — Отец!  — перед ним вырос Волх, растрепанный, с безумными глазами.  — Отец! Они увели Ильмерь!
        Страшная новость не сразу дошла до Словена. Сначала его неприятно задел взволнованный вид сына. С чего это он так распереживался, вон, даже губы дрожат? Смутно всплыли намеки Хавра.
        — Отец, вели послать погоню! Я тоже пойду! По свежим следам мы запросто их найдем!
        Усталый, как-то в одночасье состарившийся Словен смотрел на Волха, нетерпеливо сжимающего кулак.
        — Князь, чудь в лесу как дома,  — с сомнением в голосе сказал один из дружинников.  — Они на лыжах, уйдут легко и следов не оставят. А нас всех перережут, если мы сунемся на тот берег. У нас с чудью договор…
        — Они его первые нарушили!  — воскликнул Волх. Князь смерил его хмурым взглядом.
        — Никакой погони, пока не рассветет. Утром посоветуемся со старейшинами и решим, что делать.
        — Пока ты будешь трепаться со стариками, наших жен…
        — Прекрати испытывать мое терпение, сын!  — взревел Словен так, что последнее слово прозвучало ругательством. А Хавр добавил язвительно:
        — Можно подумать, это твою жену увели.
        Волх вспыхнул и дерзко заявил:
        — Если бы увели мою жену, я не ждал бы утра, чтобы ее спасти!
        У Словена задергались скулы. Раздражение, которое копилось годами, превратилось в ярость. Будь на месте Волха любой другой, он поплатился бы смертью за такие слова. Но сын… Не биться же с ним на мечах на потеху всему городу…
        Волх повернулся и пошел прочь. Он не видел, как мать тревожно смотрит ему вслед. Ждать до утра? Ну уж нет. Это для стариков, у которых здешние зимы выстудили кровь.
        — Зажигайте факелы,  — сказал он следовавшей за ним молодой дружине.  — Сейчас мы пройдемся по всем домам белоглазых. Мы заставим их назвать предателя.
        — Хорошо, ты что задумал?  — обеспокоено спросил Бельд, забежав вперед.  — Ночную резню?
        — Я никого не собираюсь убивать,  — огрызнулся Волх.  — Пусть только скажут, кто это сделал.
        — Но если они не знают?
        — Так пусть узнают, леший их побери,  — если хотят жить!
        — Но у нас с чудью договор…  — робко вставил Алахарь.
        — Чушь! Мой отец просто не хочет понять, что он давно не у стен Царьграда. Белоглазые — это не греки, с которыми можно заключить договор. Это лесные звери. Разве можно заключать договоры со зверями? Некоторые из них поселились в городе, под защитой наших стен. Они исправно платят нам дань, но все равно исподтишка плюют нам в спину. Они враги нам. Они будут выгораживать своих, но я заставлю их говорить, клянусь Велесом!
        Имя древнего бога случайно сорвалось с уст Волха. Он осекся, пораженный. Как будто кто-то подсказал ему эти слова… Кто-то могущественный и страшный, но добрый к нему — по праву родства… И от этих пришедших извне слов Волх ощутил свою силу и правоту.
        — Я никого не принуждаю. Решайте сами, кто со мной!
        Подняв горящий факел и выхватив меч, он свернул на чудскую улицу.
        Страшным было боевое крещение молодой дружины. Сонные чудские жилища охватила паника. По стенам вдруг заметались огненные сполохи, злые духи ворвались в дома, потащили на холод растрепанных, растерянных спросонья людей:
        — Кто навел врага на город? Назовите предателя, иначе все умрете!
        Как недавно словенки, заголосили чудские женщины. Ревели дети. Никто не понимал, в чем дело…
        Клянча за шиворот вытащил на улицу Вейко и бросил его к ногам Волха.
        — Вот, княжич! Охотники на него показали. Расспроси-ка его хорошенько!
        Волх вцепился в ворот Вейко и потряс его, словно выколачивал пыль.
        — Ты знаешь, кто привел в город людей Тумантая?
        Вейко поднял разбитое лицо и посмотрел в расширившиеся зрачки Волха. Похоже, все прошло лучше, чем он рассчитывал. Духи направили его руку прямо в цель. Даже этот сумасшедший не стал бы так лютовать без личной причины. Кто-то из похищенных женщин был особенно дорог Волху. Но чтобы месть удалась сполна, чтобы боль напоследок сменилась торжеством, Волх должен знать, кто его так наказал.
        Вейко сплюнул кровь и улыбнулся.
        — Мне ли не знать, княжич! Это сделал… Это сделал…  — он хитро прищурился подбитым глазом.  — Это сделал… я!
        Пьяный Клянча с размаху ударил его кулаком в лицо.
        — Волх Словенич, да он над тобой издевается!
        Но Вейко уже ничего не боялся.
        — Надеюсь, вашим бабам понравятся ласки Тумантая. А вы никогда не отыщете пропажу. Дорогу к Тумантаеву городищу не знает никто.
        — И ты не знаешь?  — мертвым голосом спросил Волх.
        — И я.
        Вейко замолчал, обреченно свесив голову.
        — Волх Словенич, да врет он!  — беленился Клянча.  — Дай-ка я его расспрошу!
        — Зачем?  — так же бесцветно возразил Волх.  — Не знает — значит он нам больше не нужен. Он заслужил смерть и сейчас умрет.
        — Ну так позволь я!  — от нетерпения Клянча даже приплясывал на месте.  — Мне сейчас, честное слово, все равно кого убивать!
        Волх не сводил взгляда с белоглазого. Больше всего ему хотелось отдать приказ Клянче, повернуться и уйти прочь. Но на него смотрела дружина. Он не мог позволить себе чистоплюйство. Он должен сам…
        Волх медленно вынул меч из ножен. Предатель сверлил его отчаянным взглядом, от которого делалось не по себе.
        — Почему ты это сделал?  — спросил Волх.
        В глазах Вейко мелькнуло облегчение, как будто он давно ждал этого вопроса. Он показал в толпу испуганных женщин.
        — Из-за нее.
        Волх, нахмурившись, проследил за его взглядом, но ничего не понял. Да и не важно все это… Лишь бы руки не тряслись…
        Меч взлетел вверх, отражая блеск зимних звезд. Он, казалось бы, небрежно чиркнул по горлу жертвы, оставляя за собой тонкую красную линию. Но тут же заклокотала кровь, на губах выступили красные пузыри… Как завороженный, Волх смотрел на эту агонию. Его притягивал гаснущий взгляд убитого и то, как темное пятно заливает снег вокруг его головы. Горько взвыл кто-то из женщин, но ни одна не рискнула приблизиться к телу. Когда все закончилось, Волх холодно бросил толпе:
        — Он ваш. Похороните его, как там у вас принято.
        На ватных ногах он вошел прочь, а за ним — притихшая дружина.

        Бледное зарево рассвета поднималось из-за черных верхушек леса. Глубокая ночная синь, звонкая от холода и звездного света, размывалась утренним туманом.
        Словен мерил шагами палаты. Он запрещал себе в упор смотреть на совещающихся старцев, но то и дело косил в их сторону. Да и не он один. Вся дружина, вытянув шеи, прислушивалась к сухому шелесту их беседы.
        Наконец самый седой и длиннобородый кашлянул, привлекая внимание.
        — Слушай наше решение, князь,  — продребезжал он.  — Мы постановили…
        Но что постановили старцы, Словен узнать не успел. Сначала послышались торопливые шаги, а потом в палату вошли двое мужчин в чудской одежде. Один постарше, другой помоложе, с лицом в крови. Старший сказал:
        — Князь, мы пришли жить в твой город, потому что рассчитывали на защиту и безопасность. Но кто защитит нас от тебя самого, когда твой сын устраивает погромы на нашей улице? Убит мой сын. Мой престарелый тесть умер от страха. Мы слишком слабы, чтобы мстить тебе. Но теперь мой род уходит из Словенска.
        Младший сплюнул кровь, сорвал с шеи оберег — знак союза, заключенного со словенами,  — и швырнул его под ноги князю. После чего оба вышли.
        Словен с минуту хватал ртом воздух. Никто не осмелился прервать паузу — ни старейшины, ни дружина. Даже Хавр молчал, хотя на лице его ясно было написано: «А я тебя предупреждал».
        Без оглядки Словен выбежал на крыльцо. Утренний ветер обдал его холодом, но не отрезвил его ярости. Князь с тоской посмотрел на реку и на встающий за нею черный лес. Загадочный, чужой словенам мир… Но раньше его хотя бы населяли дружелюбные соседи. Что, если теперь они станут врагами? Мир, взращиваемый годами, треснул в одночасье. И кто теперь за это ответит?
        А вот и преступник. Словен с ненавистью, которую он уже не старался подавить, увидел, как к терему идет молодая дружина. Впереди — Волх. Лица у всех серые и сосредоточенные. Ни тени сомнения или раскаяния. Только усталость и сознание собственной правоты. Люди, только что выполнившие неприятный долг.
        — Доброе утро, отец,  — как ни в чем не бывало приветствовал Волх.  — Пока вы совещались, мы не теряли времени даром. Предатель наказан. Он…
        — Кто дал тебе право…  — низко прорычал князь.  — Кто дал тебе право, безмозглый и подлый щенок, вершить самосуд на моей земле?!
        — Отец…
        — Не смей называть меня отцом! Ты, мерзкий ублюдок! У меня один сын — Волховец, и он станет княжить в городе после меня! А ты… Схватить его, запереть!
        Отцовы дружинники, ворча что-то про возомнившую о себе молодежь, нехотя выдвинулись вперед. Но путь им преградила молодая дружина — кто-то сразу и решительно, кто-то скрепя сердце. Дети стали против отцов и обнажили мечи. Волх улыбался. Никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Первый глоток настоящей власти вскружил ему голову сильнее меда, сильнее любви.
        — Мы уходим, князь,  — заявил он.  — Пойдем по следу воров. Когда я заберу у Тумантая Ильмерь, что передать ей от тебя? Прежде чем она станет моей женой?
        Молодая дружина, не опуская мечей, промаршировала к выходу из города.
        — Задержать их?  — спросил кто-то.
        — И не думай, князь,  — быстро сказал Хавр.  — Все к лучшему: ты наконец избавился от него. Не марая рук, не поднимая оружия. Из леса он никогда не вернется. Ты свободен, наконец свободен…
        Словен посмотрел на советчика безумным взглядом. Потом, стыдясь себя самого, заорал нечеловеческим голосом. А под самой крышей терема стояла Шелонь — не чувствуя холода, простоволосая, в одной рубахе. Когда страшный крик мужа пронесся над городом, она закрыла руками лицо.
        Волх с дружиной собрались на берегу реки Мутной — там, где они столько раз бились на мечах. Дружина вместе с рабами и слугами насчитывала около трехсот человек. Многовато для мобильного отряда и очень мало для войска. Но никто пока не задумывался об этом. Бунт опьянил всех. Даже мямля Алахарь воинственно поправлял пояс.
        — Дружина!  — крикнул Волх.  — Вы вольны следовать за мной или остаться дома. Тех, кто пойдет со мной через лес, ждут страшные испытания. Но оставаться тоже небезопасно. Князь гневается на меня, но отыграться может на вас. Выбор невелик, и все же надо выбирать.
        Дружина вразнобой загорланила.
        — Тихо!  — оборвал Клянча нестройный гомон. И выкрикнул торжественно:
        — Мы с тобой, князь!
        — Мы с тобой, князь! Мы с тобой, князь!  — вторили ему взволнованные голоса — сильные и ломкие, высокие и басовитые.
        Князь! Волха распирало от обожания к этим парням, готовым идти за ним в огонь и в воду. Он вглядывался в их лица… Не все хорошо знакомы, не всех он пока знает по именам… Но это сейчас для него самые близкие и дорогие люди. Он с трудом заставил себя принять важный и суровый вид, как положено настоящему князю. И с трудом сдержал торжествующую улыбку, увидев Бельда. Пришел-таки!
        — Ты не обязан идти с нами,  — сказал Волх.  — Это очень опасно. А в городе тебе ничего не грозит. Тебя не было с нами на чудской улице.
        — Хорошо,  — дернул плечом Бельд.  — Вы там чудили на чудской улице. Но это правильно — идти выручать женщин. Я иду с тобой, Волх.
        Князем не назвал… Что ж, он близкий друг, ему можно. Волх похлопал рыжего сакса по плечу и объявил:
        — Выступаем завтра на рассвете! Во имя Велеса! Да будут милостивы к нам боги!
        Дружина с одобрительным криком вскинула вверх мечи.
        Они провели на берегу еще один день и ночь. Надо было собрать еды в дорогу, снарядить сани-волокуши. Последние часы у стен Словенска Волх провел один. Он отослал и Клянчу, и Бельда и вышел на перекресток — туда, где стояли, оберегая границы рода, древние чуры.
        — Чур меня храни,  — машинально прошептал Волх, опасливо косясь на деревянные столбики. На них стояли горшки с прахом предков. Когда-то, на берегах Евксинского Понта, словене жили замкнутыми родами, и чуры хранили между ними межи. Но за время пути словене забыли, в каком пыльном горшке чей прах. Однако на новом месте чуры поставили — так, что теперь они могли хранить весь город.
        И в самом деле, Волх кожей чувствовал границу, очерченную чурами. Вот здесь еще безопасно, здесь дом, свое. А там — чужое, там кончается охранительная сила предков. Ему казалось, что спиной он чувствует теплое дыхание города. И напротив, от реки и угрюмого леса за ней шел холод. Невидимые нити держали крепко, и надо было собраться с силами, чтобы их разорвать.
        Шел снег. Волх закрывал глаза и вспоминал свой сон. «Ну, здравствуй, сын!» — говорил ему незнакомец в красной рубахе. Отец… Кому теперь он скажет это слово? Теперь, когда он осиротел?
        — Отец,  — прошептал Волх.  — Только ты теперь мой отец. Почему больше не снишься? У меня впереди трудный путь. Могу ли я рассчитывать на твою поддержку? Или…  — Волх даже зажмурился от ужасного предположения,  — или все это мой бред? И ты такой же чужой и далекий, как другие боги?
        Он упал на колени, разрыл снег и впился ногтями в мерзлую землю — обиталище Змея. На зиму змеи уходят в Вырей и спят меж корней мирового древа…
        Вдруг хрустнул под чьей-то ногой сучок. Волх быстро встал, отряхиваясь. Не хватало еще, чтобы его застали в такой дурацкой позе. Перед глазами мелькнули чудские одежды, и он схватился за меч. Нет, это девчонка. Волх узнал ее — Клянча еще хвалился, что она за ним бегает. Маленькая, невзрачная, белоглазая мышь. Неуклюжая, как утка, из-под платка выбились волосы, зареванная, с распухшим носом. Это, наверно, из-за того, что Клянча уходит.
        И точно.
        — Княжич! Ты собрался на тот берег?  — нагло спросила девчонка. Голос у нее был звонкий и прерывистый. Волх высокомерно нахмурился.
        — Чего тебе надо?
        — Ты вернешься в Словенск?
        — Надеюсь, что нет,  — усмехнулся Волх.  — Разве во вселенной только и есть та земля, что сейчас под нами?
        — Тогда… Княжич, возьми меня с собой!
        — Что?!
        От неожиданности Волх попятился, потеряв дар речи. Его молчание придало девчонке решимости.
        — Я тебе пригожусь. Я буду готовить еду, штопать рубашки, перевязывать раны. Женщина очень полезна в походе… Я знаю лес! Я в детстве жила за рекой! А если надо, я могу сражаться. У меня сильные руки. Я научусь управляться с мечом! Я буду тебя защищать!
        Что за чушь… Волх смахнул волосы со лба, отгоняя и пустую болтовню чудской девчонки. Клянча прав. Она влюблена, как кошка. Штопать рубашки, перевязывать раны… Обхохочешься! Не считая нужным отвечать этой дурочке, Волх пошел вниз к реке. Все равно вот-вот рассветет. Надо собирать дружину.
        — Княжич! Волх!
        Волх сам не знал, что удивило его больше: что она назвала его по имени или тоскливое отчаяние в голосе. Он обернулся, посмотрев на нее молча и вопросительно. По лицу девчонки текли слезы, делая ее совсем некрасивой. Она смахнула их детским жестом руки.
        — Я люблю тебя! Я умру в разлуке! Возьми меня с собой!
        Вот те раз… Волх не знал, злиться ему или смеяться. Так эта дуреха сохнет не по Клянче, а по нему! Борясь с неловкостью, Волх искал слова для подобающей отповеди, но, к счастью, ему ничего не пришлось говорить.
        — Волх! Эй! Все готово, только тебя ждем!
        На холм карабкался Бельд — по колено в рыхлом снегу. Увидев Сайми, он замер.  — Хорошо, извини, я не знал, что ты занят.
        — Ничем я не занят!  — взорвался Волх. Кинув последний сердитый взгляд на Сайми, он буркнул:
        — Скажи этой, чтобы за нами не таскалась. Увижу поблизости — пусть пеняет на себя.
        С холма хорошо был виден берег, там шли последние приготовления к походу. Дружинники снаряжали волокуши, привязывали к ним запасное оружие, одежду и еду. Еды решено было брать немного, чтобы идти налегке, а потом лес прокормит. Опытных охотников в молодой дружине не было, но это никого не смущало.
        Волх смотрел с холма на свою дружину, и ему вдруг показалось, что все они — просто дети. Они затеяли игру во взрослую жизнь, как девочки пеленают соломенных кукол, а мальчики машут деревянными мечами. Но лица у всех были взрослые, утренние, хмурые, невыспавшиеся.
        Без речей, без напутственных слов они покидали город. Лед на реке был еще неуверенный и кое-где под снегом проступал мокрыми пятнами. Волх шел впереди своего отряда. Темная громада леса приближалась — как будто раскрывалась бездна. Сейчас, между двух берегов, он чувствовал себя не живым и не мертвым.
        Я не обернусь, думал Волх. Пусть проклинает отец, пусть мать льет слезы в светелке — чтобы глядеть ему вслед, ей не надо стоять на городской стене. И все-таки его мучило страстное желание обернуться. Как будто этим можно перечеркнуть сделанное и сказанное, снова стать ребенком, избавиться от ответственности, искупить вину…
        Пролетел порыв ветра, и лес зашумел. Закачались верхушки елей, скрипнуло где-то старое дерево, с граем взметнулись птицы. Дружина стояла, задрав головы и не зная, что сулит им это странное приветствие. Наконец Бельд потрогал Волха за плечо — словно будил спящего.
        — Хорошо, мы идем или нет? Холодно, и ноги у меня уже промокли.
        Отряд пришел в движение — сначала хаотичное, потом упорядоченное. Волокуши тяжело потянулись по снегу. Лес расступился перед незваными гостями, а потом опять сомкнулся. Снег обильно запорошил следы.

        Стая тощих волков трусила вслед за человечьим отрядом. Волки выслеживали людей так же, как пасли бы оленье стадо: а вдруг самый слабый или больной отстанет? Люди чувствовали присутствие волков. Днем между деревьями мелькали легкие тени, а ночью нет-нет, да и вспыхивали зеленые огоньки глаз. И волки знали, что их присутствие обнаружено вооруженными людьми. Но голод гнал их вслед за добычей.
        Третий день отряд Волха плутал в лесу. Они не встретили ни одной приметы Тумантаева городища и, что еще хуже, потеряли представление, в какой стороне осталась река. А что было совсем плохо — кончалась еда.
        Лес прокормит… Но в лесу в эту пору оказалось с избытком своих голодных ртов. К тому же, чтобы охотиться, надо знать звериные тропы и повадки, уметь ставить силки… Короче говоря, надо было быть лесным человеком, а среди словен таких не было.
        Впрочем, голод пока ощущался несильно — из-за страшной усталости. Мало того что приходилось передвигать ноги по колено, а то и по пояс в снегу. Мало того что мокрая одежда повисла на плечах бесполезным грузом. Из-за постоянного снегопада казалось, что несешь на себе все это рыхлое, беспросветное небо.
        Волх не знал, откуда у него берутся силы идти. Он чувствовал за спиной волчьи взгляды — и такие же, голодные, своих дружинников. И если он упадет, на него набросятся либо те, либо другие. Неожиданно обретенная власть расползалась по швам, словно отсырев.
        Каждый в отряде выживал как умел. На привале, которые становились все чаще, дружинники жгли костры и собирались вокруг по двое — по трое. Удачливые жарили дичь — тощих зайцев, не брезговали и белкой. Неудачники зло косились на них, сглатывая слюну от запаха жаркого.
        — Хорошо, Алахарь, ты сам будешь лопать эту крысу,  — Бельд брезгливо отшвырнул беличью тушку, которую Алахарь гордо выложил перед ним. Добытчик обиженно пробасил:
        — Почему крыса? Хорошая белка, жирная.
        — Да она дохлая три дня под снегом валялась, а ты ее откопал,  — хохотнул Клянча. Его лицо совсем поросло черной бородой.
        — Чего откопал-то?  — гундосил Алахарь.  — Я ее поймал! Свежевать будете?
        — Нет. Так сожрем,  — рявкнул Клянча, подбирая тушку.
        — Вот, князь.
        К костру подошел невысокий парень с круглым румяным лицом. Из-под шапки выбивались криво остриженные черные волосы. Волху он был незнаком — наверно, слуга кого-то из дружинников. Впрочем, тяжелая дорога давно всех уравняла. Мальчишка держал за уши здорового русака. Из заячьей шеи торчала стрела, и по белой шерсти сочилась кровь.
        Под недоуменными взглядами парнишка смутился.
        — Это тебе, князь… и твоим друзьям,  — быстро проговорил он, бросил свое подношение и убежал.
        Клянча, присев на корточки, с удовольствием пощупал тушку.
        — Ну вот, другой разговор! Тут хоть есть что свежевать.
        — Чего это он решил делиться?  — взревновал Алахарь.
        — Честный парень, вот и поделился,  — пожал плечами Бельд.  — Он понимает, что князь не должен голодать. Всем бы так поступать. А может, он такой охотник, что этих зайцев табунами валит. Хорошо, ужинать-то…
        — А-а! Отдай! Отдай! Убью!  — рыком пронеслось над поляной.
        — Опять задрались…  — вздохнул Алахарь.
        — Хорошо, Волх, ты должен это прекратить,  — покачал головой Бельд.
        — Мне лучше знать, что я должен. Поучи еще!  — огрызнулся Волх. Вставать не хотелось. Гори оно все синим пламенем… Все равно сгинем в лесу…
        — Они перебьют друг друга,  — не унимался Бельд. Вот привязался! Волх сердито посмотрел на него, вскочил на ноги и пошел на крики.
        Он подоспел к развязке. Растолкав любопытных, он застал одного из своих дружинников уже мертвым. Ничком он лежал в сугробе, а из спины торчал нож. Рядом валялась жареная нога косули. Над жертвой стоял убийца — один из самых старших дружинников, семнадцатилетний Будай. Он по-волчьи, исподлобья смотрел на остальных: ну, давай, подойди, отними! Никто и не собирался. Все пятились, наступая на пятки стоящим позади. Но Волх был слишком упрям и зол, чтобы отойти. И слишком мало человеческого было в этой сцене, чтобы ее стерпеть.
        — Ты убил?  — сквозь зубы спросил Волх. Убийца сплюнул и оскалился.
        — Зачем?
        Помолчав, Будай вдруг взвизгнул по-бабьи:
        — А чтоб другим не повадно было! Эта сволочь мою добычу украла и возвращать не хотела. Я что, из-за него должен с голоду дохнуть?
        — Плохо, когда в дружине одни голодные, а другие сытые.
        Волх раздраженно поморщился. Опять Бельд умничает, лезет не в свое дело. Да кто он такой — бывший раб, а туда же… Иногда Волху ужасно хотелось указать Бельду его место. Но он сдерживался, так как понимал: на этом их дружба кончится.
        — Научись охотиться — не будешь голодать,  — снова окрысился Будай.
        — Хорошо, мы здесь все не охотники,  — возразил Бельд,  — мы воины. Голодный воин — обуза для всего отряда. Надо всю добычу складывать вместе и потом делить на всех.
        Убийца криво усмехнулся.
        — Хочешь, чтобы я с тобой поделился? Попробуй, возьми!  — и он выхватил из спины убитого нож.
        — Ты сам должен отдать,  — сказал Бельд. И добавил, поворачиваясь к Волху за поддержкой: — Вот и князь так считает, верно?
        Волх совсем озлился. Я что, немой? Или словенского языка не знаю? Мне толмач не нужен. Все, что я считаю, я скажу, когда надо…
        Но произнести гневную отповедь Волх не успел. Будай расхохотался ему в лицо.
        — Кня-язь? Да он такой же князь, как я во-он та береза! Он не наследует отцу своему, он ублюдок, он не сын Словена! И нас в этот окаянный поход он втравил из-за сарматской бля…
        Недоговорив, Будай вдруг схватился за горло.
        Волх отступил на шаг, все еще держа свой меч поднятым. На острие лезвия медленно скапливалась кровавая капля, потом она оторвалась и разбилась о снег… От этого тошнотворного зрелища никак нельзя было отвести глаз. Будай осел тяжелым мешком, дернулся и замер. В наступившей тишине кто-то громко икнул.
        — Кто-нибудь еще сомневается, что я князь?  — спросил Волх странным голосом, лишенным всякого выражения.
        Он с вызовом смотрел на свою дружину и видел в их глазах, что сомневаются многие. И если придется мечом доказывать свое право на власть, то поединка не будет. На него набросятся волчьей стаей, подбадривая один другого. Ну и пусть. Внезапно Волх почувствовал облегчение при мысли, что так быстро все кончится. Чего они медлят?
        — Князь, кажется, задал вопрос,  — сквозь зубы сказал Клянча. Он подошел к Волху и встал чуть впереди, загораживая его правым плечом. С другой стороны так же, только молча, встал Алахарь. Ну, а Бельд — он никуда не девался, он и так был рядом…
        И напряжение сразу спало. Стая на стаю — это совсем не то, что стая на одного. Не тот соблазн. Видно было, как обмякли руки, сжимавшие ножи и мечи.
        Волх мягко подвинул Клянчу и вышел вперед.
        — Значит, усомнившихся больше нет,  — усмехнулся он.  — Тогда ладно. Впредь всю добычу будем делить поровну. Тех, кто крысятничает или жрет втихомолку, убью не задумываясь,  — Волх сделал неопределенный жест окровавленным мечом.  — Алахарь! Собери, у кого что осталось из еды. Сейчас трогаемся с места, а следующую стоянку разобьем на закате, тогда и поедим. Собирайтесь.
        Алахарь с мешком прошелся между гаснущими кострами. Еду отдали — кто с готовностью, кто недовольно бубня себе под нос. Открыто возражать не решился никто.

        Новая «продовольственная политика» возымела успех, и дружина повеселела. Это было похоже на игру: сначала все охотятся и добычу сдают Алахарю. Потом еду жарят на костре, делят поровну, и Волх оделяет каждого куском. Куски получались маленькие, но это не портило настроение. К тому же, Бельд подсказал молодому князю, что особо отличившихся охотников можно награждать лишними кусками. И все стремились побольше принести в общий котел, чтобы получить честно заработанную награду.
        Волху очень понравилось раздавать еду. В такие минуты он чувствовал себя не больше не меньше, чем богом. Ярилой, дарящим животворное тепло. И так же, как солнечный бог, он очень любил своих людей, всех, даже самых младших, слабеньких исхудалых мальчишек. И он был благодарен Бельду, подавшему такую замечательную идею.
        Посылать разведчиков на каждом привале искать следы чуди тоже придумал толковый сакс. Теперь дружина действительно становилась боевым отрядом, а не сборищем озлобленных, озверевших от голода парней. Установились ночные дежурства, и можно было спать, не боясь волков.
        Но дни шли, а словене по-прежнему бессмысленно блуждали по лесу. Разведка, сначала полная энтузиазма, скисла. Разведчики уходили недалеко, с заранее безнадежными лицами. И еды становилось все меньше и меньше. Три белки на весь отряд? Волх не знал, как такое и разделить…
        Следом за голодом подкрался мороз. Недавняя снежная каша под ногами захрустела настом. По ночам стужа доставала ледяными руками до самого сердца. Парни постоянно терли обмороженные носы и уши. А как-то утром не проснулся один из младших мальчиков. Он тихо замерз насмерть. И волки становились все смелее, подходили все ближе и ближе… А лес пугал однообразием и отсутствием жизни.
        Но вот однажды, на закате, разведчики обнаружили наконец нечто интересное. Они привели весь отряд к лесной избе.
        — Вроде похожа на чудскую?  — с надеждой спросил Клянча.
        — На нашу тоже похожа,  — возразил кто-то.
        — У моего народа крестьяне похожие строили,  — удивленно заметил Бельд.
        Волху изба напомнила баньку на берегу реки Мутной, но он промолчал.
        Изба действительно странным образом походила на все человеческие жилища сразу. При этом она не обладала ни одной чертой, которая выдала бы происхождение ее строителей. Она казалась очень древней — как будто выросла вместе с лесом.
        Обветшалая дверь рассыпалась посередине, ее обломки сверху и снизу торчали, как клыки в звериной пасти. И вид у этого входа был жуткий.
        — Отличное место для ночлега,  — с преувеличенной бодростью сказал Бельд. Остальные переглянулись.
        — Я ни за что там спать не буду,  — заявил Клянча.  — Лучше замерзнуть.
        — Ну и мерзни,  — пожал плечами Волх. Ему тоже было страшно, но он зачем-то хорохорился.  — Все равно места на всех не хватит. Я лягу в избе. Может, удастся огонь развести.
        Волх решительно шагнул через порог, в кромешную тьму. Внутри все сжалось — как будто он и в самом деле угодил к зверю в пасть. Но он не подал виду и высунулся наружу:
        — Эй, кто со мной?
        Бельд молча нагнул голову и последовал за князем.
        — Можно я?  — пискнул круглолицый мальчишка — тот, который так отличился с зайцем.
        Больше никто не отважился. Отряд зажег костры и расположился вокруг избы. А Волх с Бельдом развели огонь в старом очаге и с наслаждением вытянулись возле него. Мальчишка робко забился в угол. Несмотря на зияющую дыру в двери, стены берегли тепло. Так хорошо им давно не было. Впервые за время похода Волх заснул настоящим крепким сном.
        Ему приснилось молоко. Молоко от тучных коров, гулявших за городом над рекой. Сладкое молоко с лесной ягодой — черникой и земляникой. Молоко с горячим хлебом. Холодное молоко в жаркий день… Молоко, туманной полосой разбрызганное по синему небу.
        И вот он, Волх, идет по этой полосе. Но только почему-то не вверх, а вниз, под землю. Ему становится все теплее. Вокруг — светлая горница, трещат в печи дрова, пышут жаром в лицо. Навстречу выходит мать и с улыбкой протягивает крынку молока. Волх пьет — но молоко не кончается. Уже и в животе становится тяжело, но никак не оторваться, так это вкусно… Волх поднимает глаза и видит перед собой не мать, а давнего знакомца в красной рубахе.
        — Ты сыт, сын?  — спрашивает тот и щурится, усмехаясь.
        Волх кивает и все-таки делает еще глоток.
        — Где мы?  — спрашивает он, вытирая рот.
        — Дома, дома,  — отец хлопает его по плечу.  — Молодец, что рискнул войти в мои ворота. А теперь пойдем.
        Они выходят в сени и куда-то идут так долго, что у Волха начинают ныть ноги. Но потом они словно отрываются от земли. Боль проходит, остается невесомость и покой…
        Вот только потолок становится все ниже. И стены сужаются, пока терем не превращается в темный лаз.
        И тут отец падает на пол и начинает извиваться. Тело его сокращается кольцами, вытягивается… Огромный змей поворачивает рогатую голову:
        — Пойдем.
        Хвост змея с тяжелым шорохом исчезает в лазе. Волх в отчаянии. Ему очень надо идти за отцом. Но как? Человеку в такую дыру не пролезть.
        И Волх тоже падает наземь. Он ждет удара — но ничего не чувствует. Только тело вдруг становится гибким и без труда льется в лаз. Волх понимает, что он стал змеем, как и его отец, но совершенно этого не боится.
        И правильно делает! Скоро лаз кончается, ослепительный свет снова бьет в глаза, и Волх поднимается на ноги в огромной палате, где стены, кажется, выложены драгоценными камнями, каждый ценой в трех туркменских жеребцов. Его отец — он снова человек — сидит на престоле. На голове у него золотой обруч, на теле кольчуга не то из серебра, не то из змеиной чешуи. На плечах — волчий седоватый мех. Он говорит, и голос его эхом разносится по палате.
        — Раз в тысячу лет на земле рождаются мои сыновья. Ты — один из них. Приди в мои объятия, прими мой дар!
        Отец раскидывает руки и ждет. Как завороженный, Волх делает несколько шагов навстречу… Но останавливается. Ему вдруг становится ясно, что в дар ему предлагают не безделушку. Произойдет что-то страшное и бесповоротное. Еще не поздно убежать…
        Отец не торопит. На его лице — понимающая усмешка: мол, делай выбор, сын. Но Волх обреченно понимает, что выбора у него нет. Он никому не даст повода считать себя трусом. И хоть ему вовсе не хочется принимать неведомый дар, он идет навстречу своей судьбе. Шаг, другой…
        Свет резко гаснет. Тело сдавливают тиски — или змеиные кольца? В лицо зловонно дышит какой-то зверь. И не его ли это когти дерут спину, а тысячи муравьев вгрызаются в ноги… Бьют по щекам ветви деревьев. Глаза заливает кровь… В ушах — шепот:
        — Прими мой дар и помни: на этом берегу ты можешь все — помни об этом, когда снова перейдешь реку, князь!
        Шепот становился все громче и наконец перешел в крик.
        — Князь! Князь!
        Тяжело подниматься из-под земли. Сердце бухало, отдаваясь эхом в ногах и в голове. Волх с трудом поднял веки.
        В избу через дыру в двери падал свет. Огонь в очаге погас.
        — Просыпайся, князь, ну пожалуйста!  — круглолицый мальчишка отчаянно тряс его за плечо.  — Ночью лютый мороз ударил. Все уснули, костры погасли… Нельзя спать! Ты руки-ноги чувствуешь? Сейчас, сейчас…
        Не в силах сопротивляться, еще ничего не понимая, Волх позволил стащить с себя сапоги и размотать онучи. Странное дело: босые ноги лежали на холодном земляном полу, но холода не чувствовали. Но вот по ним прошлись шершавой теркой. С этой болью укусы муравьев, которые приснились Волху, не шли ни в какое сравнение. Он заорал и окончательно проснулся.
        Мальчик, положив ногу Волха себе на колени, яростно тер ее шерстяной варежкой.
        — А ну оставь!  — рявкнул Волх. Но мальчишка и не подумал послушаться, только скорчил страдальческую рожу.
        — Потерпи, князь. Больно — это хорошо, значит, кровь пошла. Ты ноги отморозил, кровь в них стала, как река зимой. Если не отогреть, они сгниют.
        — Что стряслось? Хорошо… Во дела!
        Взъерошенный спросонья Бельд вскочил и тоже склонился над Волхом.
        — Дай, я сам.
        Волх снова чуть не заорал, но быстро взял себя в руки и только морщился и щурился от боли. Ноги постепенно становились горячими, тяжелели…
        Мальчик не отходил. Он на корточках сидел рядом с Волхом, время от времени, когда у того совсем перекашивалось лицо, легонько касался его плеча. Бельд смерил наглеца взглядом. Снова нахмурился — теперь удивленно.
        — Хорошо…  — протянул он. И вдруг заткнулся, только с удвоенной силой начал драть кожу с княжьих ног.
        — А ведь этот… мальчик спас тебя, Волх,  — сказал сакс.  — Если бы он тебя не разбудил, ты и вовсе бы не проснулся.
        Волх вовсе не был благодарным ни за свое внезапное пробуждение, ни за пытку, которую устроили его ногам. Но он понимал, что Бельд, как всегда, прав.
        — Как тебя зовут?  — буркнул он.
        — Третьяк,  — сипло ответил мальчишка и схватился за горло. Осмелев, он достал из-за пазухи что-то, больше всего напоминающее кусок бурого льда.
        — Вот, князь… Тебе сейчас надо…
        — Что это?  — отпрянул Волх.
        — Бельчатина. Жареная. Ты не подумай,  — испуганно добавил мальчик.  — Я не украл. Это то, чем ты наделил, а я сразу не съел, не хотелось… Бери же!
        Кусочек окаменевшего от холода мяса, без запаха и наверняка без вкуса, совсем не радовал глаз. Но желудок считал иначе. Волх почувствовал, что умрет, если сейчас же не вцепится зубами, не почувствует, как тает на языке… М-м… кажется, он ничего не пробовал вкуснее этого кусочка. Слезы выступили из глаз. Даже боль в обмороженных ногах отступила.
        — Хорошо, подымайся, походи, попробуй.
        Бельд помог Волху встать. Тот покачнулся, хватаясь за друга. Где-то совсем неподалеку протяжно завыл волк. Ему вторила стая…
        — Надо остальных разбудить,  — велел Волх.  — А то перемерзнем здесь все к лешему.
        — Я сейчас,  — кивнул Третьяк, кинувшись выполнять приказ.
        — Шустрый,  — улыбнулся Бельд.  — Повезло тебе, князь.
        Волх, хромая, выбрался из избы. Походя он отметил, что Бельд впервые назвал его князем. Что ж, пустячок, а приятно…
        Утреннее солнце ударило ему в глаза. А когда он огляделся, то в глазах у него снова потемнело от жути.
        Вокруг избы спал его отряд — дружинники вперемешку со своими рабами и слугами. Темнели потухшие кострища. Большинство из них даже не дымили. Над лагерем стояла мертвая тишина.
        Третьяк, всхлипывая, тряс спящих. Волх с Бельдом бросились ему на помощь.
        — Вставайте, вставайте, дурачье,  — Волх с ожесточением пинал сонных парней. Наконец в снегу началось копошение. Бледные до синевы, истощавшие, простуженные, путники один за другим просыпали, вставали на четвереньки, садились. Они терли друг другу ноги, руки, щеки и уши, стонали, но постепенно оттаивали, оживали — словно возвращались с того света.
        И все-таки эта страшная ночь убила десятерых — тихо и незаметно, подарив напоследок глубокий сон.
        — Если бы не он,  — снова кивнул Бельд на Третьяка,  — все бы здесь остались.
        Мальчик услышал и покраснел.
        — Надо идти дальше,  — буркнул Волх.
        — Ну еще минуточку!  — заканючил кто-то.
        — Князь, воля твоя, а я идти не могу,  — заявил еще один.  — Не будь зверем, дай полежать часок.
        Волх сверху вниз посмотрел в глаза лежащего, полные отчаяния и упрямства.
        — Ты прав, воля моя,  — сказал он.  — Мы сейчас уходим. Силой тебя поднимать я не стану. Но и волкам на съедение живым не оставлю. Или ты идешь с нами, или я тебя убью.
        Эта угроза в последнее время слишком легко слетала у него с языка. Но никто не считал ее пустой — Волх уже доказал, что не шутит и не пугает. Несчастный парень сделал над собой усилие. Убедившись, что тот встал, Волх удовлетворенно кивнул и скомандовал отправление.
        Но через два часа стало ясно, что никакими угрозами людей не заставишь идти дальше. У них не было сил переставлять ноги по глубокому снегу, они проваливались и падали. Когда наконец разожгли стояночные костры, все в изнеможении рухнули вокруг. Люди совали замерзшие руки прямо в пламя, наслаждаясь его обжигающим жаром.
        Но голод не тетка. Четверо самых удачливых охотников угрюмо встали и исчезли в пустом лесу. Встал вопрос: кого послать на разведку?
        Волх переводил взгляд с одного на другого, но все отводили глаза. Он понял, что не имеет права настаивать.
        — Сам пойду,  — объявил он.
        — Хорошо, я с тобой,  — тут же кивнул Бельд.
        — Ладно. Тогда за старшего остается Клянча. Ждите нас до следующего рассвета. Если мы не вернемся — уводи дружину.
        — Куда?  — опешил Клянча.
        — Вперед!  — рявкнул Волх.
        — Разреши и мне с вами, князь,  — снова попросился Третьяк. Волх оценивающе посмотрел на него. Надо же, такой маленький, а такой живучий. Наверно, ему еды надо совсем мало, вот он и делится со всеми подряд. Ишь: румяный, глаза блестят, будто с горки катался.
        — Еще чего не хватало,  — запротестовал почему-то Бельд.  — Сдохнешь в лесу, возись с тобой потом.
        — Пусть идет,  — решил Волх, проверяя нож на поясе и подтягивая сапоги. Меч он оставлял под присмотром Клянчи: в разведке лишняя тяжесть ни к чему.

        Предки словен жили в степях. На широких просторах, обдуваемых ветрами с близкого моря. Поселившись на север, в лесные земли, словене потихоньку начали осваивать лес. Они даже научились приспосабливать его к своим нуждам. Но все равно природа брала свое, и словене старались превратить лес в степь, выжигая его под пашни. Как-то оно спокойнее, когда деревья не скрывают горизонт…
        Ты можешь плавать в воде, но никогда не станешь рыбой. Так и в лесу — сюда можно ходить по грибы и по ягоды, можно охотиться, но если ты не родился лесным человеком, то ты им никогда не станешь. И всей твоей дружбе с лесом грош цена, в любой миг он приготовит тебе подвох…
        Об этом думал Волх, тупо меряя шагами лесную тропу, ведущую на восток. Почему именно на восток? Да потому что с тем же успехом можно было идти и на запад, и на юг, и на север. Везде деревья растут одинаково, и нигде никакого признака человеческого жилья.
        Тонкие сосны качались над головами. Слабенькое зимнее солнце путалось в их кронах, падали редкие снежинки. Мороз не лютовал и не щипал лицо, ветер стих. Чудесная погода для прогулок…
        — Князь! Посмотри, что я нашел,  — позвал Третьяк. Вот этот шустрый парень, кстати, в лесу как дома. Пропадает куда-то, рыскает, как охотничий пес, выскакивает белкой из-за деревьев…
        Правда, находка была неказистой: поваленный ольховый ствол.
        — Да ты приглядись, князь,  — настаивал Третьяк.  — Оно же топором срублено!
        Присев на корточки, Волх долго изучал древесный слом. Может, и топором… А может, ветром.
        — Точно топором,  — горячился Третьяк.  — Причем не с одного раза. Видишь: зазубрины! А! Вот и следы.
        — Может, это мы здесь проходили,  — буркнул Волх.  — Кружим-то сколько!
        — Да нет же! Приглядись. В какой обуви, как ты думаешь, шли?
        Волх недоверчиво оглянулся на Бельда. Тот молчал, но на лице у него обозначилось торжествующее нетерпение. Он, конечно, все схватывает на лету и уже понял, что мальчишка имеет в виду.
        Но тут дошло и до Волха. Лапти! След прекрасно сохранился, благодаря морозу и бесснежью. Его оставил человек в плетеной обуви, а ни у кого в дружине такой не было! Словене вообще предпочитали кожаную обувь, и только немногие учились у чуди искусству плетения лаптей. Срубивший ольху был чудского племени, это точно!
        Горячая радость ударила в голову Волху. Он схватил Третьяка за плечи и крепко сжал их. От неожиданности мальчишка изменился в лице и отступил назад.
        — Здесь есть еще следы? Давай, ищи, родной! Приведешь меня к чудскому городищу — проси, чего хочешь!
        — Погоди радоваться,  — остудил его Бельд.  — Может, это наши, из города охотники.
        Волх мотнул головой. В этот момент он ощущал свою судьбу, как клубок из множества нитей. Здесь все переплелось, здесь ничего не бывает случайно… И если им суждено было вынести столько лишений, зато теперь заслуженная награда близка. Судьба не обманет!
        И Волх оказался прав. Медленно, но верно Третьяк отыскивал новые следы. Вскоре выяснилось, что белоглазых было трое. Что им улыбнулась удача на охоте — не меньше взрослой косули. Теперь даже Волх ясно видел застывшую на снегу кровь и след от туши, которую тащили волоком. На миг предстало видение этой туши на вертеле, и воображаемый аромат жаркого вызвал в желудке болезненный спазм. Но цель была так близка, что теперь разведчикам нипочем были холод, голод и усталость. Они резво скакали вслед за Третьяком, трещал под ногами валежник, слепило глаза усталое солнце, клонившееся к закату…
        — Т-с-с!  — остановил их Третьяк.  — Кажется, мы пришли.
        И тут же в ноздри ударил запах жилья и человеческие голоса.
        Волх жадно вгляделся вперед. На расстоянии полполета стрелы высилась заснеженная стена. Из-за нее поднимались столбики дыма. Дымили сотни землянок, большое городище! Сердце забилось гулко и безошибочно: она там!
        Разведчики затаились за сугробом и шептались, сблизив головы.
        — Ты найдешь дорогу назад? И сможешь привести сюда весь отряд?  — дергался Волх. Третьяк кивнул обиженно и удивленно, словно сомневались в его способности ходить.
        — Хорошо, городище мы нашли. Что теперь?  — рассуждал Бельд.  — Наши парни чуть живы, какие из них сейчас бойцы. А здесь одних часовых не меньше ста человек.
        Действительно, над стеной то и дело возникали фигуры в меховых балахонах. Разведчики тогда вжимались всем телом в снег.
        Волху сомнения его друга были непонятны. Никакая усталость не остановит его войско теперь, когда до цели рукой подать. Они сметут это городище, сровняют его с землей. Да каждый его дружинник стоит десятка белоглазых!
        — Возвращаемся,  — приказал он.
        Волх помнил наказ данный Клянче: уходить, если они не вернутся на рассвете. Разминуться сейчас было бы глупо, хотя Третьяк клялся, что запросто отыщет отряд по следам. Поэтому разведчики очень спешили. И все-таки ранняя темнота застала их в пути.
        Какое-то время Третьяк еще умудрился отыскивать дорогу. Потом сдался:
        — Все, князь. Надо ночевать. Если заблудимся сейчас — еще больше времени потеряем.
        Собрали кучу хвороста для костра. Бельд полез за пазуху и вдруг побледнел, как снег.
        — Какой же я дурак… Огниво потерял…
        Разведчики мрачно переглянулись. Оплошность Бельда грозила ночью без огня, которая в зимнем лесу могла стать последней… Сакс чуть не плакал, не в силах поднять глаза. Он сам себя так казнил, что упрекать его еще больше было бессмысленно.
        — Ладно, как-нибудь,  — пробормотал Волх.  — Мы же будем караулить по очереди…
        — Я буду караулить всю ночь,  — покаянно заявил сакс.
        — По очереди,  — возвысил голос Волх.  — А то ты уснешь, а нас волки сожрут. И не вешайте нос! Нам наконец-то повезло. Еще немного, и мы вернемся домой с победой…
        — А ты рассчитываешь вернуться домой?  — спросил Бельд. Волх осекся. Он действительно не думал о том, как поступит, когда освободит Ильмерь и других женщин. Сказка, которую он себе сочинил, обрывалась именно на этом месте. А ведь и правда, что дальше? В Словенск возвращаться нельзя… Там отрезаны все концы, и над ним висит отцово проклятие… К счастью, Бельд, задав вопрос, не требовал на него ответа.
        Разумеется, сакс вызвался дежурить первым. Третьяк вырыл ямку в снегу и свернулся в ней калачиком. Волх попросту прислонился спиной к дереву.
        Которую ночь от голода, усталости и постоянного напряжения сил Волху снились сны, больше похожие на бред. Сегодня это был настоящий кошмар: ему явился убитый дружинник. Будай стоял иссиня-белый, косматый, с безумным взглядом, а из горла у него сочилась кровь. Волх вскочил, едва не заорав. Его прошиб пот, нижняя рубаха прилипла к спине.
        Сколько он спал? Долго ли до рассвета? Рядом тихо сопел Третьяк, между деревьями мелькнул силуэт Бельда. Надо бы его сменить, но нет сил выпутаться из сетей ночного морока…
        С чего вдруг ему приснился этот урод? Волху казалось, он совсем не переживал из-за двух совершенных им убийств. Совесть его не мучила. Белоглазый вообще не в счет: он гнусный предатель. А этот — поднимал бунт. И того и другого пришлось убить, чтобы доказать свою силу. Тот, кто не умеет быть сильным, никогда не станет князем. Боги видели это, они поймут…
        Так разум убалтывал сам себя. Но сны приходят из глубин, куда не заглядывает свет разума. Там таятся изначальные истины. На этом уровне Волх всегда знал, что, впервые подняв оружие на себе подобного, он преступил великий запрет. Он перешел некую грань, и переход этот изменил его до неузнаваемости.
        — А-а!  — раздался короткий, хриплый крик. Возня, урчание. Бельд заорал что-то на своем языке. Волки!
        Не задумываясь, с ножом в руке Волх бросился на помощь. Ночь была беззвездная, но Волх видел все не хуже, чем в пасмурный день. Удивляться этому было некогда. Он с остервенением, без разбора ударил ножом серое, подвижное тело. Раненый волк взвизгнул, развернулся в прыжке и оскалился. Поваленный на снег Бельд стряхнул с себя второго волка — убитого. Сакса порядком подрали. Запах свежей крови будоражил ноздри. Бельд попытался встать, хватаясь за березу, но, глухо охнув, осел обратно. За деревьями мигали зеленые огоньки: волки не собирались уступать.
        Хоть бы искру огня! К костру волки никогда бы не осмелились приблизиться. Сейчас ночные охотники были хозяевами положения, а люди, затерявшиеся посреди темного леса,  — их законной и доступной добычей. Поделом Бельду, растяпе,  — подумал Волх, и ему стало стыдно.
        — Может, на дерево залезть? Утром они уйдут.
        Третьяк вынырнул у Волха из-под руки. Его только не хватало. Затаился бы где-нибудь, не пришлось бы двоих защищать. А на дерево Бельд не залезет, он и так, похоже, теряет сознание. Отодвинув маленького Третьяка за спину, Волх заслонил обоих товарищей собой.
        Впрочем, жест это был чисто символический. Волки зажали людей в кольцо. Их было голов пятнадцать, и каждый мечтал о клочке горячего мяса. И все-таки они медлили, ожидая сигнала вожака.
        Вот и смерть пришла… Мысль эта не вызвала у Волха никаких чувств. Он был молод и не верил в смерть. Но сейчас смерть была слишком близка, слишком осязаема. От нее разило звериным духом, она зловонно выдыхала пар, скулила и урчала, нетерпеливо перебирая лапами. Волх заглянул в самое лицо смерти, и его едва не стошнило от отвращения.
        Ну уж нет, как коза на убой он не пойдет.
        — Нет! Не надо!  — пискнул сзади Третьяк, но Волх оттолкнул его. Оскалившись, он шагнул вперед.
        — Эй ты, тупая тварь!  — крикнул он невидимому вожаку.  — Где ты видишь тут легкую добычу? Ты растеряешь полстаи, прежде чем доберешься до нас. Убирайся, вонючее отродье!
        Сорванный, осипший от холода голос разлетелся по лесу эхом. Испуганно вспорхнули птицы. Темнота вспыхивала зелеными огнями. Волху вдруг показалось, что он сам становится этой темнотой. Странное, сводящее с ума ощущение: мир распался на тысячи тысяч звуков и запахов. Это было страшно — как потерять себя. Но это длилось всего одно мгновение.
        Затем Волх явственно услышал из тьмы:
        — Кто ты?
        Голос был низким, как рычание, но слова — разборчивы. Волх ошалело завертел головой. Вокруг по-прежнему качались зеленые огни.
        — Я — Волх, князь словен, сын великого Велеса!  — проорал он, заглушая собственный страх.
        — Зачем ты кричишь? Я хорошо тебя слышу. Не такая уж я тупая тварь. Просто от голода мы потеряли голову, иначе сразу бы поняли, кто перед нами. Не бойся, сын скотьего бога. Никто из моих сородичей не тронет тебя и твоих людей. Если нужна будет помощь — ты знаешь, как меня позвать.
        Зеленые огни выстроились в цепочку, а потом исчезли. Волки уходили почти бесшумно, только снег прошуршал под мягкими лапами.
        Позади прокряхтел Бельд. Третьяк спрашивал о чем-то, дергая за рукав. Волх стоял, словно во сне.
        — Как ты это сделал? Почему они ушли?  — допытывался Третьяк.
        — Хорошо, что непонятного? О-о-ох,  — простонал Бельд.  — Князь завыл по-волчьи, волк ему и ответил.
        Без тебя знаю, хотел огрызнуться Волх, но не стал обижать раненого. Он действительно все понял. Так вот что за дар достался ему от отца! На душе стало холодно от жути и щекотно от азартного любопытства. Задрав голову, Волх крикнул:
        — Эй! Вороны! Скоро ли рассвет?
        Снова — удивительный миг погружения в чужую суетливую жизнь.
        — Петухов у себя в деревне спрашивай,  — сварливо ответили ему.  — Иди своей дорогой, сын скотьего бога. Не мешай спать.
        Волх расхохотался, как безумный. Третьяк смотрел на него со страхом, а может быть, с восхищением. Бельд морщился и тревожно качал головой. Небо над лесом стало серым, начинался рассвет.
        Сакс отделался синяками и ссадинами и уверял, что готов идти. Поэтому решено было не тратить времени. Третьяк, как охотничья собака, занял свое место впереди, безошибочно выискивая только ему очевидные приметы пути.
        Волх злился на своих спутников. Ему казалось, что они недостаточно придают значения случившемуся. А ведь Велесов дар делал его несказанно счастливым. Когда он жмурился и думал об этом, его окатывали горячие волны блаженства.
        Волх еще не осознал, какое могущество он получил в подарок. Если честно, искусство говорить со зверями и птицами казалось ему курьезным баловством — не более. Дело было в другом. Он получил неоспоримое, железное доказательство связи между ним и Велесом.
        Волх никогда не сомневался в существовании богов. Он вообще не задумывался над этим, слишком отвлеченным для него вопросом. Но у него сложилось ощущение, что в нынешнее время боги слишком отдалились от людей. Быть может, в легендарной древности, в дедовское время оно, боги ходили по земле, вступали в брак с земными женщинами и всячески участвовали в людской жизни. Но теперь они где-то заперлись и оттуда вершат свою волю. Волх не знал, что у его дедов и прадедов тоже было подобное ощущение…
        Боги недоступны для большинства людей. Но он — особенный, по праву рождения. Велес говорил с ним — пускай во сне, но этот сон обернулся явью! Явью! Острый приступ счастья обрушился на Волха.
        — Эй, мышь!  — заорал он, увидев ржавую спинку полевки.  — Ты что там делаешь?
        Полевка вскинула на него недовольную мордочку.
        — Желудь свой ищу. Точно помню, положила вот сюда. И где он теперь? Ну, попадись мне, ворюга!
        Волх радостно расхохотался.
        — Слушай, а как это выглядит со стороны?  — спросил он Бельда.  — Я пищал по-мышиному? Как тогда, ночью, по-волчьи завыл? А мне кажется, я просто задаю вопрос…
        Сакс покачал рыжей головой.
        — Я пошутил про вой, Волх. На самом деле ты молчишь. Смотришь в одну точку и молчишь. Говорят только звери, но я их не понимаю…
        Волх недоверчиво фыркнул. Он тут же окликнул прошмыгнувшую по снегу ласку. Он был уверен, что произносит слова, но губы его при этом действительно не шевелились. На миг Волху стало жутко. Чур меня защити,  — мысленно заслонился он формулой-оберегом.
        Но размышлять Волх не привык. В конце концов, чего он боится? Волшебство — оно и есть волшебство, а вреда отец ему причинить не может. В этом Волх не сомневался. Он снова не мог сдержать улыбки.
        — Ты бы, князь, чем попусту со зверьем болтать,  — проворчал Бельд,  — узнал у них, далеко ли до стоянки. Вон, хоть у той синицы.
        Желтопузая птичка, распушившая на морозе перья, с любопытством глянула на людей черным блестящим глазком. Волх спросил ее про стоянку.
        — Правильно идете,  — чирикнула синица.  — Как минуете во-вон тот ельник, сразу их увидите.
        — Так они еще не ушли?  — обрадовался Волх.
        — Да они только глаза продрали!  — в голосе синицы послышался смех.
        — А они…  — Волх запнулся,  — они все пережили ночь?
        — Этого я не знаю, сын скотьего бога,  — серьезно ответила птица.  — Я не подлетала близко. Голодные люди очень опасны.
        Волх возбужденно пересказал товарищам свой разговор с синицей. До него начало доходить, что дар его — это не просто забава.
        — Смотрите, заяц!  — вдруг пискнул Третьяк.
        Действительно, меньше чем в полете стрелы, от березы к березе прыгал заяц. Луков у разведчиков не было, оставалось стоять и облизываться. А заяц, словно сознавая свою неуязвимость, не спешил убегать, дразнил своим толстым телом.
        — Эй, заяц!  — крикнул вдруг Волх.  — Подойди сюда. Приказываю тебе именем Велеса.
        Волх совсем не рассчитывал на успех. Не дурак же заяц, чтобы сдаться прямо в руки охотникам? Но зверек медленно двинулся к людям. Ноги как будто сами несли его, помимо его воли.
        Заяц остановился в шаге от людей. Он вжался в снег и зажмурился, бока его вздымались часто-часто. И он ничего не говорил. Волх сжал покрепче нож и сглотнул слюну. И вдруг заорал:
        — Уходи! Прочь!
        Подскочив на месте, заяц белой стрелой метнулся по снегу — и только его и видели.
        Волх вытер лоб. Надо было что-то объяснить молчащим спутникам.
        — Не могу я так,  — буркнул он.  — Он подошел, потому что я приказал. Это не охота. Вот умирать с голоду буду, тогда… не знаю… может быть…
        Третьяк вдруг улыбнулся по-девичьи светло, кивнул, смутился и зашагал к ельнику. Бельд осторожно тронул друга за плечо. Это молчаливое одобрение радостью отозвалось в душе Волха.
        Последние шаги до стоянки Волх делал в лихорадочном нетерпении. Однако встреча с дружиной слегка остудила его триумфальный пыл. Дружинники уставились на вернувшуюся из лесу разведку как на оживших мертвецов. На бородатом лице Клянчи появилась растерянность, граничащая с сожалением. Их явно не ждали…
        Недоумки, думал Волх, внутренне свирепея. Решили, что мы сгинули и теперь можно побитыми щенками вернуться в Словенск. Трусливое отродье!
        Потом он оглядел свое войско, и злость его как рукой сняло. Замерзшие, несчастные мальчишки прыгали с ноги на ногу и дули в ладони. Осунувшиеся лица у многих были белее снега. И этих-то бедолаг он поведет на штурм чудского городища! Это самоубийство, они все там полягут. Так он никогда не освободит Ильмерь.
        Волх нерешительно повернулся к Бельду. Может, умный сакс что-нибудь придумает? Тот пожал плечами:
        — Хорошо, собирай военный совет.
        Вскоре у самого большого костра собралось семеро — Волх, Бельд, Клянча, Алахарь и еще трое близких Волху дружинников. Позвали и Третьяка — Бельд настоял. Мальчик сидел, сложив руки на коленях, краснел, робел и в разговары старших не вмешивался.
        Лица у советчиков были озадаченные. Молодым парням было неловко изображать из себя бывалых воинов, собравшихся на совет. Но каждый старался держать себя достойно и мысли изрекать весомые.
        — Будь мы сильны и сыты,  — сказал веснушчатый Кулёма, лучший лучник в отряде,  — понадеялись бы на неожиданность. Но половина, князь, еле ноги волочит.
        — Да какая, к лешему, неожиданность!  — фыркнул Клянча.  — Тумантай что, совсем дурак? Не понимает, что словене могли послать отряд выручать своих баб? Они ждут нападения, это точно.
        — Князь, ты только не сердись,  — Кулёма поднял на застывшего Волха прозрачно-голубые глаза.  — Может все-таки вернемся?
        — Куда?!  — Клянча ударил себя по коленям.  — Ты что думаешь, Словен с одного Волха шкуру спустит? Некуда нам идти. Да и зря что ли столько дней в лесу мерзли? Думать давайте, как нам дозорных обмануть.
        — Может, по темноте?  — робко предложил Алахарь.  — Подойдем тихо, незаметно…
        — Особенно ты — тихо и незаметно,  — гоготнул Клянча.
        Почти столкнувшись головами над слепленным из снега игрушечным городищем, советники пытались то так то этак найти его слабое место. В конце концов Клянча в бешенстве растоптал снежную насыпь.
        — И вперед нельзя, и назад некуда,  — подвел итог Алахарь.
        Волх хмурился. Совсем у дружины боевого запала не осталось… Ну, хоть понимают, что убежать домой под мамкино крыло не получится,  — и то хлеб. И Бельд пока молчит, а рожа у него чем дальше тем становится хитрее и довольнее. Неужели что-то придумал?
        — Тогда нам поможет только чудо,  — вздохнул Кулёма. И словно дождавшись нужных слов, Бельд ухмыльнулся.
        — Хорошо, как скажешь. Чудо вам князь запросто устроит.
        Волх сначала не понял, о чем речь, хотел возмутиться — что, мол, за шутки? А потом… Ну дурак… Как же он сам не догадался…
        — Бельд прав, будет вам чудо,  — сказал он, сдерживая торжествующую улыбку.  — Если, конечно, не побоитесь.

        В этот солнечный, безветренный полдень чудские дозорные были в превосходном настроении. Неделю назад Тумантай им спуску не давал, велел докладывать о каждой прошмыгнувшей белке. Но прошло уже много времени, а словене не спешили за своими женщинами. Поняли: искать чудь в лесу — все равно что иголку в стогу сена. И князь успокоился, перестал постоянно посылать проверяющего, не спит ли дозор.
        Дозор не спал. Но устав безотрывно пялиться в пустой лес, воины закутались поплотнее в меховые одежды и принялись за обед, который принесли им заботливые жены.
        — Вороны что-то раскаркались,  — сказал один, залезая пальцами в кринку меда.
        — Подрались,  — с набитым ртом сказал другой.
        А вороны действительно вели себя странно. Они кружили над лесом, собираясь в огромную стаю, от которой чернело небо. Со всех концов к ним летели новые вороны. Дозорные начали уже опасливо коситься на птичьи маневры. И вдруг вся туча тронулась с места — так стремительно, что люди не успели опомниться, не успели закрыть лицо руками… Сотня обезумевших ворон пронеслась над валом. Кто-то из дозорных запоздало схватился за лук, несколько подстреленных птиц упали вниз… Залаяли псы, поднимая в городе тревогу.
        На помощь дозорным бежало чудское войско. Но с кем сражаться, с воронами? Люди били птиц в воздухе, но те не сдавались и клевали людей в лицо. Они вели себя, как будто ими двигала разумная могущественная сила, и от этого было еще страшнее…
        Серые тени мелькнули по снегу. Десятки волков набросились на людей. Они действовали слаженно, целеустремленно, как будто получили приказ… И гибнущие люди знали, что стали жертвами жестокого колдовства. Потому что волки не нападают на город средь бела дня…
        А потом перед городом появился молодой парень с гладким лицом. Он стоял, глядя прямо перед собой, и больше ничего не делал. Но ни у кого не возникло сомнения, что это он посылает лесной народ атаковать город.
        На людей, перебравшихся через вал, в сумятице не сразу обратили внимания. А были это мальчишки не старше семнадцати лет, вооруженные мечами и ножами, ловкие и отчаянные. Своим оружием они владели не по-детски мастерски, а чудь с мечами была не в ладу. Еще среди нападавших было несколько хороших лучников — из тех, кто попадает белке в глаз. Вслед за ними последовал и сам колдун, и он рубил мечом направо и налево, и поразительной была убийственная сила его худых рук.
        — Послушай, сын скотьего бога,  — взмолился, подлетая к Волху, старый ворон.  — Я потерял уже двадцатерых. Мы сделали для тебя все, что могли. Отпусти нас!
        — Летите,  — Волх отбросил со лба налипшие волосы.  — Мы справимся. Прости, что я заставил тебя сделать это.
        Ворон ничего не ответил, хрипло каркнул своим, и вороны черным смерчем взмыли в небо.
        — А вы мне еще нужны!  — окрикнул Волх пробежавшего мимо волка. Тот оскалился.
        — Здесь живут охотники. Они наши враги. Мы рады помочь тебе в этой битве, Волх, сын Велеса. Осторожно, сзади!
        Волх резко обернулся, как будто следуя за мечом. Коротко вскрикнув, чудской воин упал на колени. В глазах его был ужас. Он видел перед собой страшного колдуна, говорящего с волками, и это зрелище было страшнее смерти…
        Не видя лиц, не чувствуя усталости, Волх наносил удары. Он не замечал, что стал главной целью обороняющейся чуди. Убить колдуна — и волки перестанут драть людей, а подожмут хвосты и убегут в лес… И если к нему, бешеному, не подобраться с ножом, то стрела справится с ним на расстоянии…
        — Волх!
        Раскинув руки, Алахарь бросился выручать князя. Он сам не знал, что хотел сделать, чтобы тот не попал под прицел чудского лучника. А вышло так, что он заслонил его собой. Волх с удивлением обернулся и увидел, как Алахарь со стрелой в груди тихо ткнулся лицом в снег. Надо же, такого богатыря сразить с одного выстрела…
        Перепрыгивая через убитых, к нему подбежал Клянча. Он был всклокочен, из плеча текла кровь, размазанная по всей рубахе. Набросившись на Алахаря, он начал его отчаянно трясти, но тот был уже мертв. И Клянча зарычал сквозь сжатые зубы — чтобы не заплакать.
        Волх тупо глядел на павшего товарища. Он не чувствовал ничего, кроме ярости. Смерть Алахаря он воспринял как личное оскорбление. До сих пор он думал только о том, чтобы освободить Ильмерь. Но увалень Алахарь был не просто другом детства. Он был дружинником — одним из тех, кто вверил свою судьбу молодому князю. Чудь заплатит за эту смерть.
        — Убейте всех,  — велел он волчьему вожаку. Тот только стриганул ушами по-волчьи и коротко отдал приказ своим. Волх жадно втянул ноздрями воздух — это был запах близкой победы.
        Дружина тоже почуяла этот запах. Слабость и усталость остались позади. Открылось второе, третье, бессчетное дыхание. Как будто не было холодов и мучительных ночевок под открытым небом, одного тощего зайца на десятерых. Как будто снова — учебный бой на берегу реки Мутной. Лесные люди отчаянно защищались, но Волх хорошо натаскал свою дружину. Мечом отлично владели все.
        Ну, почти все. Краем глаза Волх видел, как маленький Третьяк неумело машет мечом в разные стороны. Волх уже мысленно попрощался с неумехой, которого атаковали трое косматых чудянина, но Бельд пришел на помощь мальчишке, оттеснив его в более безопасное место.
        Тела белоглазых лежали на снегу — навзничь и ничком, с разорванным горлом и ножевыми ранами. У многих воронье уже беззастенчиво выклевало глаза — то была законная дань крылатых союзников Волха. А сверху падали, падали новые тела.
        Землянку чудского князя Волх заметил издалека. Она притягивала его магнитом. Перед ней, прикованный к стволу старой ели, висел уродливый деревянный идол. Его жрецы были уже мертвы.
        Ударом ноги Волх вышиб деревянную дверь. Изнутри тяжело пахнуло спертым воздухом, звериными шкурами. На мгновение Волху показалось, что он ослеп — такой мрак встретил его после яркого солнца. Только слышалось в глубине чье-то затаившееся сопение.
        Когда глаза привыкли к темноте, Волх увидел, что землянка большая, поистине княжеская, богато застеленная и коврами, и шкурами. По стенам были сооружены постели, и на них сидело несколько перепуганных женщин. Словенок среди них не было.
        — Где Ильмерь?  — рявкнул на них Волх. Кто-то тихо ойкнул в ответ.
        — Я спрашиваю, где женщины из Словенска? Где княгиня Ильмерь?
        Женщины вжимали головы в плечи, украдкой переглядываясь. Они его не понимали. Волху были отвратительны эти дикарки, не разбирающие человеческой речи. Он продолжал на них орать, пока одна, видимо, самая сообразительная, не ткнула пальцем на висевшую на стене огромную медвежью шкуру.
        Волх полоснул по шкуре мечом, потом рванул на себя, едва не упав под ее тяжестью. За пологом оказалось еще одно помещение. Свет с улицы падал туда широкой полосой.
        Ильмерь сидела, забившись в самый дальний угол и натянув подол рубахи на озябшие колени. Увидев ее худые, покрытые синяками руки и спутанные волосы, Волх почувствовал, как пелена ярости снова застит ему глаза.
        Ильмерь прищурилась, пытаясь понять, кто вошел. Но едва узнав Волха, она подскочила и с визгом бросилась ему на шею. Чувствуя, как слабеют ноги, Волх прислонился к стене, меч выпал из рук, и руки сами гладили темные кудри, горячие плечи… Он был в плену ее глаз и улыбок, ее быстрого шепота, прерывистого дыхания ее груди… За это стоило идти через лес, мерзнуть, голодать, проливать свою и чужую кровь.
        — Тумантай, сволочь, мерзкая тварь,  — ругалась Ильмерь,  — он запер меня одну, он держал меня впроголодь, и эти сучьи дочери, его жены, потешались надо мной… А где Словен?  — неожиданно спросила меня.
        — Дома,  — растерянно ответил Волх.
        — Ах, так ты сам пришел за мной…  — в голосе Ильмери прозвучало что-то странное, и она чуть отстранилась от Волха.  — Хоть мы с тобой и ссорились, но ты все-таки милый, храбрый мальчик. Так ты отвезешь меня домой? К Словену?
        Смысл ее просьбы не сразу дошел до Волха, и некоторое время он продолжал машинально гладить ее волосы. А потом он понял, что все было напрасно. И лес, и холод, и победа над чудью, и его геройское появление. Она его не любит.
        Волх оттолкнул Ильмерь так, что та едва удержалась на ногах. Пленница обиженно вскрикнула и смолкла, видя, как изменилось лицо Волха. Так вот на что он рассчитывал, заявившись сюда избавителем! Она вскинула голову и поправила сползшую с плеча рубаху. Несмотря на жалкий вид — грязная рванина, сизые от холода босые ноги — она все равно выглядела царицей. Волху одинаково хотелось пасть перед ней на колени — и полоснуть ей по горлу охотничьим ножом.
        Он сказал, и голос его был глухим, как будто его что-то душило:
        — Словен не захотел идти тебя выручать. Он отказался от тебя. Я отнял тебя у Тумантая, и теперь ты моя. Что я скажу, то и будешь делать.
        Ильмерь что-то возмущенно возражала, но он не слушал. Подобрав меч, он вышел в помещение, где затаились чудские женщины. Ему страшно хотелось снова выбраться на свет и воздух. Ильмерь, растерянная и притихшая, бесшумно последовала за ним.
        И вдруг… Волх не успел понять, что это было… Позади послышался какой-то шорох, короткий мужской вскрик, глухой удар… Волх обернулся. У его ног распластался здоровенный мужик с черными, заплетенными в косы волосами. Он стонал и пытался встать. А за ним стоял с мечом в руках Третьяк. Губы у мальчика дрожали, с лезвия капала кровь… Женщины у стены жалобно завыли, но ни одна не тронулась с места.
        В землянку, отталкивая друг друга, вбежали Бельд и Клянча.
        — Вот молодчага!  — Клянча потрепал Третьяка по плечу.  — Все-таки поспел. Он тебя спас, Волх Словенич. Да не хнычь ты! Так этой твари белоглазой и надо. Кто это?  — он пнул черноволосого в бок.
        — Это Тумантай,  — глухо сказала Ильмерь.
        — О, здравствуй, княгиня,  — Клянча довольно небрежно поклонился.  — Что велишь сделать с твоим обидчиком?
        — Мой муж, Словен,  — заявила Ильмерь звенящим голосом,  — сумел бы за меня отомстить.
        Волх судорожно дернул коловрат на груди. Потом двумя руками занес меч над поверженным Тумантаем и ударил изо всех сил. Обезглавленное тело мешком завалилось на бок, голова тихо стукнулась об пол. Кто-то из женщин по-звериному взвыл. Третьяк побледнел и бросился наружу, за ним — Ильмерь. Не глядя на пораженных друзей, Волх поднял за волосы голову Тумантая и вышел на порог.
        Солнечный свет ударил ему в лицо — вместе со свежим морозным воздухом, в котором без следа растворился запах битвы. Усталые дружинники и волки бродили по городищу, шарахаясь друг от друга. Увидев Волха и его страшный трофей, и те и другие замерли.
        Волх потряс косматой головой чудского князя.
        — Все видели? Я убил Тумантая. Теперь этот город мой. Чуди он больше не принадлежит. Братья, мы с вами не можем вернуться в Словенск, но мы завоевали себе собственный город,  — эти слова Волха дружина встретила одобрительным гулом.  — Освободите его до конца. Убейте всех, кто еще жив. Раненых, стариков, женщин, детей — всех. Но если понравится кто-то из чудских девок — можете взять их себе. Вам понадобятся жены, чтобы род наш был продолжен и город наш существовал во веки веков.
        Вторая часть речи — молчаливая для людей — предназначалась волкам. Волх благодарил их за помощь и велел так же не щадить никого в побежденном городе.
        И началась расправа. Яркое солнце, чудесный безветренный день стали сценой для жуткой резни. Волх стоял на пороге, хмурый и бледный, не слыша ни воплей жертв, ни вопросов своих товарищей. Он все крепче сжимал коловрат — пока дерево не хрустнуло под его пальцами. Еще один конец материнского оберега отломился. Мать сказала: «Четыре конца — это четыре мгновения в твоей жизни. Важнее них ничего нет». Один отломился, когда Волх впервые узнал любовь. Сегодня — второй…
        Плачущие, дрожащие чудские девушки сбились в кучу у дерева с идолом. Они с ужасом косились на словенского князя, вырезавшего все их племя, и ждали решения своей участи. Из княжьей землянки Клянча вытолкал воющих женщин, а одну за косы проволок по снегу.
        — Тумантаевы жены,  — объявил он.  — Старые, толстые свиньи. Зарезать их — и дело с концом.
        — Хорошо, стоит ли делать Тумантаю такой подарок?  — пожал плечами Бельд.  — Если мы их убьем, все они достанутся ему.
        — Пусть подавится,  — хищно осклабился Клянча.
        Женщины, не понимая слов, почуяли недоброе и завыли еще громче, а та, что валялась на снегу, вдруг встала на колени и ловко-ловко подобралась к Волху. Она лопотала по-чудски, умоляюще протягивая руки. Ее черные волосы рассыпались по богатой лисьей шубе. Женщине было лет двадцать пять, она была дородна, но очень красива, с чувственным, румяным лицом. Волху нравилось, что он один решает, жить ей или умереть. Он даже нарочно тянул с решением, глядя на унижения Тумантаевой жены.
        — Как тебя зовут?  — спросил он по-чудски.
        — Ялгава, князь. Не убивай меня, я буду тебе хорошей женой!
        — Красивая баба,  — пощелкал языком Клянча.  — Если тебе не надо, Волх Словенич, отдай ее мне.
        — Не зови меня Словеничем,  — буркнул Волх.  — Словен мне не отец.
        Он перевел взгляд с Ялгавы на Ильмерь. Та стояла босиком на снегу. На молчаливый вопрос Волха она надменно помотала головой. Волх стиснул острый еще край обломанного оберега.
        — Тумантаевых жен мы отправим в последний путь не с Тумантаем, а с нашими погибшими товарищами. Ялгава, так ты будешь моей княгиней?
        — Да, да!  — страстно закивала женщина.
        — Вот и хорошо. Тогда прими мой свадебный подарок. Вот твоя рабыня!
        Он схватил обомлевшую Ильмерь за руку и рывком заставил опуститься на снег. Ялгава же поднялась. Она отряхнула подол, пригладила волосы и, опустив голову, встала позади Волха. На губах ее появилась сытая, довольная улыбка.
        — Остальные женщины и чудское добро — это все ваше,  — объявил Волх дружине.  — Эй, Третьяк!
        Дружинники вытолкнули вперед растерянного мальчика. Тот шмыгал носом и поглубже натянул на уши меховой треух.
        — Этот парень спас меня,  — сказал Волх.  — Пусть возьмет самую красивую. Выбирай, Третьяк, что ты жмешься? Как тебе нравится вот эта?
        Волх вытащил из толпы девиц одну — стройную и очень молоденькую. Третьяк покраснел так, что слезы выступили из глаз. По дружине вдруг пробежал гогот. Волх непонимающе нахмурился. Потом оглянулся в поисках Бельда — что, к лешему, происходит?
        Сакс стоял почти такой же красный, как Третьяк. Встретив возмущенный взгляд Волха, он сдавленно фыркнул.
        — В чем дело? Что вы ржете?  — сердито спросил Волх.
        — Да ты что, князь, так и не понял за весь поход?  — гоготнул Клянча.  — Это ж девка!
        И он грубо сорвал с Третьяка шапку.
        Круглое, курносое лицо в обрамлении растрепанных черных волос было несомненно девичьим и причем очень знакомым. Да это та чудская девка, которая призналась ему в любви перед походом! Возьми меня с собой, я тебе пригожусь… Значит, она все-таки потащилась за отрядом.
        Волх был растерян и зол. Дружина зубоскалила над ним в открытую. Девушка плакала и терла варежкой красный нос.
        — Хорошо, какая разница, парень она или девка,  — вступился за Сайми Бельд.  — Она дважды тебя спасла — сегодня и еще в лесу, когда мы все едва не замерзли насмерть.
        Это было справедливо. А еще она в облике Третьяка ходила с ним и Бельдом в разведку и была им верным товарищем.
        — Проси, чего хочешь,  — буркнул Волх. Довольно опрометчиво: Сайми, поморгав мокрыми ресницами, высказала неожиданную просьбу:
        — Князь, не убивай больше в городе никого. Их вот,  — она кивнула на трясущихся Тумантаевых жен,  — не убивай.
        — Хорошо, князь, ты обещал, надо сделать,  — сказал опешившему Волху Бельд.
        — Да пускай,  — пожал плечами Волх.  — Небось наши парни и без баб до Вырея доберутся. Бельд! А ты, раз такой добрый, присмотри за ней. Чтобы мне глаз не мозолила. Выбери ей землянку посуше, натаскай платьев там, шуб — у княжьих жен этого добра целые сундуки.
        — Мне ничего не надо,  — прошептала Сайми.
        — Что, так и будешь в мальчишечьем платье ходить?  — возразил Бельд.
        Дележ добычи затянулся до самого вечера. Досталась награда и волкам. Волх пообещал серому вожаку семь лет не охотиться на его сородичей в окрестностях города. Когда стемнело, волки трусцой убрели в лес, а дружина собралась на тризну. Прощались с Алахарем и четырьмя другими дружинниками, погибшими в бою. Жарко пылал огонь, трещали сложенные в краду дрова… Мед, найденный в чудских закромах, казался горьким.
        Поздно ночью Волх вошел в землянку Тумантая, которой предстояло теперь стать его домом. Ялгава с поклоном вынесла ему чарку меда. Сквозь опущенные черные ресницы обжигали светлые глаза. В углу, коптя, горел очаг. Рядом, сжавшись в комочек, сидела Ильмерь с рабьим обручем на шее.
        — Пошла прочь,  — велела ей по-чудски Ялгава. Ильмерь легко вскочила на ноги и, расправив плечи, ушла в свою конуру. Новоиспеченная княгиня смотрела на Волха, улыбаясь, и от этой улыбки ему стало почему-то не по себе. Он смутился. Ялгава усмехнулась и сбросила лисью шубу с плеч. В темноте землянки забелело ее красивое, крупное тело. Дыханье у Волха ушло в пятки, сердце колотилось — и желание тут было не при чем. Он понял, что боится этой могучей женской силы. Но сегодня он князь-победитель и через это тоже должен пройти. Путаясь в рукавах, он стянул рубаху и неловко обхватил жену за широкие бедра. Ялгава засмеялась. Она взяла одну руку Волха и с силой провела ею по грудям. Потом опустилась на шкуру, увлекая молодого мужа за собой.

        Часть вторая Город

        Спустя пять лет, солнечным летним днем, двое чудских охотников — старый и молодой — забрели в окрестности бывшего Тумантаева городища. Старик, в молодости знавший здесь каждое дерево, остановился, остолбенев. Там, где веками стоял непроходимый лес, теперь была выжжена пашня. На ней зрела рожь, красиво выстилая по ветру еще зеленоватые колосья. За городской стеной поднимались коньки деревянных изб, а выше всех — какое-то кособокое сооружение.
        — Ну, что я говорил?  — торжествующе прошептал молодой.  — Эти места теперь не узнать. Новый город! Так его и зовут. А на месте Тумантаевой землянки теперь хоромы ихнего князя,  — он показал на возвышающуюся крышу.
        — Вот так так…  — старик наконец обрел дар речи.  — Вот так так… Давненько я здесь не бывал. Слухи слышал, но пока своими глазами не увидел, все не верилось…
        — А еще говорят,  — озираясь, сказал молодой охотник,  — что молодой князь — большой колдун. Все лесные звери у него на службе. А волчья стая сторожит город и порвет любого, кто придет сюда не с добром.
        Молодой настороженно огляделся. Ему стало страшно от собственных слов.
        — А глянь-ка, там, в поле, не сам ли князь?  — спросил подслеповатый старик.
        — Точно он!  — вздрогнул молодой.  — Видишь — ворожить вышел. Небось дождь заговаривает или там недород.
        — Совсем мальчишка,  — с сомнением покачал головой старик.
        — Ну да! Это он так выглядит, а самому сто лет. Говорят еще,  — тут молодой совсем понизил голос и даже сам пригнулся,  — что он сын страшного подземного бога…
        — Не болтай!  — строго оборвал его старик.  — Нехорошее это место,  — подытожил он.  — Давай-ка пойдем отсюда.
        Молодой не заставил себя уговаривать. Чудяне потихоньку скрылись в лесу. И пока они удалялись от Нового города, им казалось, что лесная чаща провожает их сотнями глаз.
        А Волх посреди ржаного поля ворожил вовсе не дождь — этого он делать не умел. Но в поле расплодились грызуны, и в прошлом году они попортили весь урожай. А это уже было по его части.
        Ветер ласково касался его дымчатых волос и редкой юношеской бороды, надувал рукава льняной рубахи. Волх глядел прямо перед собой, и со стороны казалось, что он застыл в глубокой задумчивости. Но те, к кому он пришел, слышали и понимали обращенную к ним речь.
        Крупная полевка шмыгнула меж колосьев к ногам молодого князя. Зверек поднялся на задних лапах и скорчил крайне недовольную мордочку.
        — Ты меня звал, сын скотьего бога?  — пискнул он.
        — Звал, звал. Сам не догадываешься, зачем? Собирай свое племя, свои пожитки, своих мышат и проваливай с нашего поля.
        Полевка всплеснула лапками.
        — Да как же это… Смилуйся! Куда ж мы пойдем? У нас детишки только народились!
        Волх закатил глаза, представив себе количество этих детишек и погрызенной ими ржи.
        — Мне что за дело?  — строго сказал он.  — Лес большой, найдете, чем прокормиться. Уходите — это приказ. А еще раз увижу кого из ваших на своем поле — разведу костер и велю вам самим туда прыгать. Ты же знаешь, мое слово для вас закон.
        Полевка в ужасе прижала круглые уши, еще раз пискнула и скрылась во ржи. А вскоре по всему полю пошел шорох и шевеление. Грызуны уходили. Князь удовлетворенно кивнул и пошел к городу.
        А на опушке, спрятавшись за березой, вслед ему смотрела девушка. Невысокая, полненькая, с растрепанной ветром черной косой. Она все время приглаживала волосы за уши, но те все равно разлетались и щекотали лицо.
        — У!  — ухнуло где-то сзади. Ойкнув, девушка повернулась. Изображая дикого зверя, к ней крался рыжий парень.
        — Напугал, Бельд,  — держась за сердце, с укоризной сказала девушка.
        — Хорошо, ты снова за князем следишь?  — оскалился тот. Девушка покраснела, но тут же сама накинулась с обвинениями:
        — А ты, значит, за мной следишь?
        Бельд посмотрел на нее сверху вниз — из-под рыжих бровей, снисходительно и добродушно.
        — Ты же знаешь, Сайми, я твои тайны не выдаю. Разве тогда, в лесу, я кому-нибудь рассказал, что ты не парень?
        Сайми не ответила. Она погасла лицом, ушла в себя. Бельд говорил ей что-то ободряющее, но она его не слышала, мысленно переносясь в ту небывалую зиму пять лет назад.
        Бельд хороший. Но даже ему она не могла признаться, что хотела бы туда вернуться. Снова идти рядом с ним — и со смертью рука об руку… Да тогда она была почти счастливой! Отчаянный побег с отрядом Волха навсегда вырвал ее из пут обычной женской судьбы. Но Сайми это совсем не страшило. Тогда, в лесу, она ни о чем не жалела — ведь она еще смела надеяться.
        Но за пять лет надежда выцвела, как старое тряпье. Сайми так и не смогла связать свою жизнь в осмысленный узор. Она слишком была погружена в свои чувства, чтобы легко сходиться с людьми. И бывшие спутники по опасному походу, и их чудские жены считали ее странной. Сайми жила на самой окраине города, как отшельница. И только рыжий сакс вел себя по отношению к ней как друг. И может быть, даже мечтал о большем.
        За эти годы Сайми многое поняла — какая злая блажь толкнула Волха жениться и кто на самом деле был ее соперницей. Не понимала она только одного — что ей теперь делать.
        Сайми и Бельд шли через поле к городу. Сайми гладила пушистые колосья, которые, как живые, тыкались в ладонь. Бельд грыз стебель, украдкой взглядывая на нее. Но едва они вошли в городские ворота, как сакс позабыл про свою спутницу.
        — Хорошо, парни, какого лешего вы тут делаете?  — накинулся он на двух дружинников, волоком тянущих деревянное корыто с зерном.
        — Так это… Кулёма сказал, это перемолоть надо,  — опешили парни.
        Бельд с досадой мотнул головой.
        — Какое перемолоть! Муки что ли мало? А если дожди пойдут? Рожь опять сгниет? Что на будущий год сеять будем? Тащите обратно.
        И парни послушно потянули свой груз обратно в закрома.
        — Ф-фу-у,  — выдохнул Бельд, вытирая лоб.  — Ну ни на миг оставить нельзя,  — пожаловался он Сайми.  — Хорошо, пойду разыщу Кулёму. Чего это он тут распоряжается?
        Сайми улыбнулась. Она знала, что у Волха нет советчика надежнее, чем рыжий сакс. И как-то само собой получилось так, что все хозяйство в бывшем Тумантаевом городище оказалось под управлением Бельда. Если бы не он, Волх ни за что бы не справился с плодами своей победы.
        Когда пять лет назад мальчишки оказались хозяевами целого города, они с неделю покуролесили, а потом растерялись. Они с детства воспитывались как дружина, боевые сподвижники князя. Их слуги и рабы были балованными и не привыкли к черной работе. Но в Словенске еще жили крестьяне и ремесленники, которые умели выращивать хлеб и делать одежду и обувь. В Новом городе — Новгороде — никого не осталось, кроме дружины Волха, пленных словенок да чудских женщин, которые уцелели после резни. И при этом все так же хотелось есть, надо было одеваться, строить дома…
        — Хорошо, все будем делать сами,  — объявил Бельд. Пользуясь полномочиями, данными Волхом, он распределил насущные обязанности между дружинниками и их женами. Когда ему в ответ огрызались: «Я это не умею!» — Бельд спокойно говорил: «Захочешь кушать — жизнь научит». Учились управляться с иглой, прилаживать друг к другу бревна… Многим даже нравились новые занятия.
        Обитатели Новгорода ходили в косо пошитых рубахах из грубого полотна, крыши их изб порой протекали, а княжий терем сколочен был сикось-накось. Но это была свобода. Эту свободу завоевали в крови, вырвали зубами у судьбы и теперь несли всю ее тяжесть с гордо поднятой головой. С каждым днем, с каждым месяцем самостоятельной жизни взрослеющие мальчишки все больше ощущали себя новгородцами.
        Сайми вздохнула. У всех в этом городе было дело, кроме нее. Выйти вот украдкой вслед за Волхом — и снова к себе в землянку, как в звериную нору… Она напоследок взглянула на княжьи хоромы. И вдруг увидела Волха, стоящего под собственными окнами. У него был такой же одинокий и неприкаянный вид.
        Бельд тоже заметил князя. Они с Сайми обменялись понимающими взглядами. Иногда Сайми казалось, что сакс давно заключил с ней молчаливый союз за спиной у своего друга. Их одинаково беспокоила его судьба. Но и Бельд не рискнул подойти к Волху, только досадливо дернул головой и пошел по своим делам. Сайми тоже побрела восвояси. Вокруг стоял чудесный летний день, но она, как обычно, этого не заметила.
        А Волх действительно не спешил домой. Из окон доносился истошный детский плач и сварливые бабьи крики. И то и другое раздражало и вызывало недоумение. Его семья? Эта толстая, глупая, злая женщина — его жена?
        В хоромах хозяйничала Ялгава. Волх умел быть властным, но заключенной в жене животной силы боялся и предпочитал с ней не связываться. Он не мешал Ялгаве тиранить служанок. С особым удовольствием та изводила Ильмерь. С самого начала Ялгава решила, что унижения гордой пленницы приятны Волху,  — вот и старалась, дура, изо всех сил. Волх ей не мешал. Он тоже думал пять лет назад, что будет упиваться властью над Ильмерью.
        И что же? Она принадлежала ему — но совсем не так, как он мечтал. Конечно, любой ночью он мог войти к своей рабыне и заставить ее подчиниться. Он так и собирался вначале сделать — еще тогда, когда они втроем жили в землянке Тумантая, и Ильмерь была невольной свидетельницей его ночей с Ялгавой. Пусть поняла бы, что она — всего лишь одна из многих доступных ему женщин!
        Но Волх заранее знал, с каким лицом Ильмерь вытерпит насилие. Она состроит такую брезгливую, холодную и отрешенную гримасу, как будто к ней прикоснулся паук, а не мужчина. И как после этого жить?
        Любил ли он ее? Хотел ли он ее — спустя пять лет жизни под одной крышей? Таких вопросов Волх себе не задавал. Но чувство сидело в нем занозой — неопределенное, невысказанное и оттого вдвойне мучительное. Оно разъедало желчью, отравляло кровь, точило изнутри.
        Как глупо он выглядел сейчас, торча попрошайкой у крыльца своего дома! Вот и Бельд с Сайми кидают на него сочувственные взгляды. Как ненавистна ему эта жалость! Чувствуя себя загнанным в тупик, Волх пошел на крики.
        Ребенок — чернявая четырехлетняя девочка — билась в истерике на полу. Ялгава, красная и растрепанная, как лесная ведьма, визжала, путая словенские и чудские слова. У стены стояла Ильмерь.
        Если бы она хоть подурнела, годами вынося помои! Но эти пять лет она словно проспала, а не прожила. И годы пронеслись мимо, и ей по-прежнему восемнадцать.
        — Что ты голосишь?  — сквозь зубы спросил Волх у жены.
        — Да как же! Эта сука! Она всех, всех нас извести хочет! Ребенку твоему смерти желает! Тварь, тварь!
        — Сама тварь, сама ребенка изводишь,  — вяло огрызнулась Ильмерь.
        — Не дерзи княгине,  — так же вяло ответил Волх. Как же достали его эти домашние склоки!  — Что она сделала?  — со вздохом спросил он Ялгаву.
        — Да ничего она не сделала! Рубахи в корыте скисли! В углах паутина! А она только жрет и спит, бока отъела!
        Волх не сдержался и фыркнул. Кто из двух женщин отъел бока, было видно невооруженным глазом.
        — Сама жирная свинья,  — вставила Ильмерь, словно почувствовав его поддержку. Тогда Волх подошел к ней и дал пощечину. Несильную, только чтобы поставить на место. Как обычно. И Ильмерь, как обычно, презрительно скривилась. Волх начал злиться по-настоящему.
        — Я же сказал, не смей дерзить княгине!
        — А если буду?  — прищурилась Ильмерь.  — Тогда что? Убьешь? Ну, убей.
        Волх почувствовал себя совершенно беспомощным и чтобы скрыть это, набросился на жену.
        — И тебя прибью, если не прекратишь орать!
        Та возмущенно раскрыла рот и тоже бы за словом в карман не полезла. Но тут за дверью раздались крики:
        — Волх Словенич!
        В горницу ворвался Клянча.
        Спустя пять лет ближайший друг детства стал совсем взрослым — крепко сколоченным, плечистым мужчиной с курчавой каштановой бородой. Он женился на чудянке, и та родила ему троих детей, которых Клянча обожал. Но синие глаза по-прежнему смотрели по-мальчишески весело и бесшабашно. И никакими силами нельзя было отучить его звать князя ненавистным отчеством.
        — Волх Словенич, ты стоишь? Так ты сядь! В городе гости! Прибыло посольство из Словенска!
        Это прозвучало как обухом по голове. Волх и Ильмерь одинаково побледнели и впервые за пять лет посмотрели друг другу прямо в глаза. Он — упрямо, она — с вызовом. Ничего не понимающая, но чующая тревогу Ялгава подхватила на руки ребенка.
        — Где они?  — спросил Волх, нервно сжимая кулак.
        — У ворот! Просят разрешения войти.
        — А кто в посольстве? Ты их знаешь?
        — Почти всех. Сокол, Мичура, Доброжён…
        Волх кивнул. Клянча называл дружинников Словена. Мичура — отец Алахаря. У других тоже дети ушли с Волхом. И теперь эти взрослые, бородатые дядьки ждут у ворот, пока им разрешат войти… Это была как бы очередная победа над Словеном.
        — Пусть ждут меня в передних хоромах,  — велел Волх. Ты,  — сказал он, не глядя на жену,  — чтоб из горницы ни шагу. А ты,  — он взглянул на Ильмерь, и его осенила злая мысль,  — когда позову, принесешь нам выпить.
        Передние хоромы были нежилыми. Они были построены специально для советов и пиров. Так было заведено и в Словенске, но у новгородцев не было ни терпения, ни умения обустроить все так же красиво и удобно. Поэтому усталые гости оказались в довольно темном помещении, где не было даже лавок. Пришлось переминаться с ноги на ногу, ожидая Волха.
        Наконец тот явился в сопровождении Клянчи и Бельда. На плечах Волха красовался богатый меховой плащ из Тумантаевых сундуков.
        — Здорово, словене!
        Послы не спешили кланяться.
        — Здравствуй и ты, Волх Словенич,  — сказал Мичура. Лицо у него было скорбное: кто-то уже сообщил ему о смерти сына.
        Волх промолчал, за него ответил Клянча:
        — Почему ты зовешь нашего князя Словеничем? Перед тобой, старик,  — победитель Тумантая, сын великого Велеса, новгородский князь Волх!
        Послы едва не фыркнули — слишком выспренне это прозвучало. А «старик» — и вовсе обидно для сорокалетнего Мичуры. Но у того хватило ума не задирать мальчишек. К тому же послов было всего семеро, и находились они на чужой земле…
        — Привет тебе, новгородский князь,  — покладисто сказал Мичура.
        — С чем пожаловали?  — нарочито грубо спросил Волх. Послы переглянулись.
        — Твой… Князь Словен,  — поправился Мичура,  — долго думал, что ты с дружиной сгинул в лесу. И вдруг, прошлой осенью, чудь донесла о новом хозяине в Тумантаевом городище. Вот князь и послал нас посмотреть, что да как. Да и самим нам стало любопытно, как живут наши сыновья, которых мы давно оплакали.
        Голос Мичуры дрогнул. Волху захотелось сказать ему что-нибудь доброе, например, каким хорошим другом был Алахарь. Но выйти из выбранной роли он не мог.
        — Живем — не тужим,  — пожал он плечами.  — Хлеб едим, мед пьем. И вас угостим, если не побрезгуете. Эй, меду гостям!
        Волх позвал — а сам испугался. Ильмерь запросто может не подчиниться. А на все угрозы ответит, как обычно: «Ну, убей». И что, убить ее в самом деле?
        Но Ильмерь не подвела. В сенях прозвучали легкие шаги, она вошла с деревянной ендовой в тонких руках и вручила ее Волху.
        Послы все как один поклонились.
        — Здравствуй, княгиня!  — сказал Мичура.
        Ильмерь взглянула на него удивленно, будто не узнала. Волх тоже ничего не сказал, глотнув из ендовы и передавая ее по кругу.
        — Хороший мед! Сладкий мед!  — одобрили послы, отведав.
        — Чудской, лесной мед,  — пробормотал Волх, возвращая недопитую ендову Ильмери.
        Что с ней сегодня? С чего вдруг такая смирная? Стоит, не поднимая глаз, и даже плечи согнула, будто родилась рабыней.
        — Волх… э… князь!  — опять запнулся Мичура.  — Князь Словен хотел бы вернуть свою жену. Ты отпустишь княгиню Ильмерь с нами?
        Волх с трудом сдержал торжествующий возглас. Вот оно! Так он и думал! Вот зачем они явились! Но по роли ему полагалось молчать. Он незаметно пихнул Клянчу в бок.
        — Ты опять ошибся, старик,  — заявил тот.  — Где ты видишь княгиню? Жену князя зовут Ялгава, а эта женщина — ее рабыня.
        — Рабыня?!  — ахнул кто-то из послов. У Ильмери даже ресницы не дрогнули, казалось, она перестала дышать. А Волх торжествовал. Жаль, что до Словенска не один день пути! И Словен еще не сегодня узнает, что его красавица жена — жалкая рабыня в доме его проклятого сына.
        — Рабами мы не торгуем,  — вмешался Бельд.  — У самих людей мало. Но в городе есть, что предложить на продажу. Лес вокруг очень богат!
        Послы снова переглянулись. Их явно не уполномочивали заводить торговлю с Новгородом. Ловкий Бельд тут же иначе поставил вопрос:
        — И вас, послы, новгородский князь не отпустит без даров.
        Не принять дары было нельзя. К тому же послы поняли, что аудиенция окончена. Они поклонились неопределенно — не то Волху, не то Ильмери,  — и Бельд увел их хвастаться своими закромами.
        — Я все правильно сказал, князь?  — спросил довольный собой Клянча.
        — Ну еще бы! Как же! Выслужился!  — заявила Ильмерь. У нее все лицо дрожало от ненависти.  — Но ничего. Отольются кошке мышкины слезки. Неужели ты,  — она с вызовом уставилась на Клянчу,  — так уверен, что никогда не встретишься с князем Словеном? Ты слышал — он не забыл меня, он хочет меня вернуть! Так берегись же его гнева!
        Клянча смутился. Ильмерь ударила наверняка — по больному месту, потайным страхам перед местью Словена. Но Волх смотрел на него с хмурой усмешкой. Словен оставался в Словенске. А Волх, который запросто говорил с волками, был здесь и сейчас. Клянча недолго размышлял над выбором.
        — У моей жены служанки не такие болтливые, князь,  — хорохористо сказал он.  — Ты бы научил свою обращаться с прислугой. А то…
        — Ступай!  — оборвал его Волх.  — И ты пошла прочь.
        Оставшись один в палате, Волх прижался лбом к теплому дереву. Почему-то так было легче.
        Ильмерь собирается мутить и запугивать его дружинников? Ну и леший с ними со всеми. Волх еще не понял, что князя без дружины не бывает. Для этого он был слишком молод, самоуверен, слишком убежден в своей исключительности. Ему не важно было, что Клянча взял его сторону. Важно — почему. И Волх не собирался себя обманывать. Просто Клянча боится его больше, чем Словена. Вот и вся преданность. И все они так.
        Будь Волх примерным учеником грека Спиридона, он прочел бы в отцовской библиотеке парочку сочинений о властителях прежних времен. И убедился бы, что удел всех князей и королей — одиночество и недоверие. И смирился бы с одиночеством как неизбежным спутником власти.
        Но Волх ничего не читал. Свое одиночество он переживал мучительно, хотя не признался бы в этом и самому себе. Дружина и друзья — это не одно и то же. Все служат ему по какой-то причине — выгода, страх или что-нибудь более причудливое.
        Вот, например, Бельд. Он вбил себе в голову, что обязан отплатить Волху за подаренную свободу,  — вот и лезет из кожи вон. В юности, когда они каждый день сходились в потешных боях на берегу реки, все было иначе — но теперь об этом бессмысленно вспоминать.
        Даже звери служили сыну скотьего бога из страха. Обидно: ведь Волх был честен с ними. Он соблюдал договор, заключенный с волками в день победы над Тумантаем, и никогда не использовал свой дар для охоты.
        Чьи-то шаги заставили его очнуться от раздумий. Волх, как всегда, испугался, что его застали в минуту слабости, и свирепо уставился на вошедшего Мичуру.
        — Можно с тобой поговорить наедине, князь?  — спросил тот с порога.
        Волх хотел ответить резко — мол, все уже переговорено. Но это было глупо. Мичура все равно скажет, что ему надо, а разрешения спрашивает из вежливости.
        — Ну?  — спросил Волх как можно суше.
        — Князя Словена ты больше не считаешь отцом,  — с легким укором сказал Мичура. Это не был вопрос, и Волх промолчал.  — А княгиня Шелонь по-прежнему для тебя мать?
        Волх изменился в лице.
        — Что с мамой?
        — С ней все хорошо,  — подобревшим голосом ответил Мичура.  — Она шлет тебе поклон.
        Мичура полез за пазуху и вытащил свернутую тряпицу.
        — Вот, это она велела тебе передать.
        Волх взял подарок. Его лицо окаменело от старательно изображаемого равнодушия, а сердце прыгало у самого горла. И в глазах защипало. Только слез не хватало…
        — Это все?  — Волх закрылся грубостью, как щитом.
        — Все,  — кивнул Мичура.  — Я вот только еще про Алахаря хотел спросить… Ну, тебя беспокоить не стану, с ребятами поговорю…
        — Что про Алахаря?  — спросил Волх совсем другим тоном. Ему полегчало, когда он переключился на чужое горе.
        — Как он умер-то?
        — Твой сын погиб, защищая своего князя,  — выспренно заявил Волх. И добавил, словно извиняясь: — Алахарь был очень хороший друг. Он спас мне жизнь.
        Мичура сдержанно улыбнулся. Повинуясь внезапной мысли, Волх сказал:
        — Большая честь для меня и для всего города принимать у себя послов из Словенска. Сегодня вечером я прошу вас разделить трапезу со мной и моей дружиной. Но на рассвете вы должны покинуть Новгород.
        Мичура ушел, и Волх, наконец, развернул материнский подарок. Это была льняное полотенце с яркой вышивкой. Рисунок Волх узнал сразу. Вырей. Вот Мировое древо, вот райские птицы в его ветвях — Алконост и Гамаюн. А вот, в корнях, копошатся змеи…
        Шелковые нити были разными на ощупь. Красные и золотые — горячи, как камни на солнцепеке. Голубые — прохладны, как брызги воды. Лесной свежестью веяло от зеленых. Волх прижался к вышивке щекой. Он больше не мог терпеть. Слезы прорвались мучительно, царапая горло. Есть один человек во всем свете, который любит его просто так. Но к матери уже не вернуться, между ними пропасть, и это навсегда…
        Сев прямо на пол, Волх скорчился и крепко-крепко обхватил себя за плечи. Вот так его могли бы обнимать любящие руки. Но нет никого, никого…
        Вечером состоялся пир. Бельд очень одобрил решение Волха так попрощаться с послами и приложил все усилия, чтобы пир удался. Конечно, в Словенске подавали угощение и побогаче, да и повара там были искуснее. Но молодые хозяева Словенска тоже не ударили в грязь лицом.
        Отцы и сыновья на пиру наконец встретились лицом к лицу. Встреча была очень сдержанной. Дружинники Волха скупо спросили о здоровье матерей и сестер. Послы так же скупо похвалили порядки, которые дружина завела в городе. О похищенных чудью словенках послы не спрашивали — к счастью, их жен среди этих женщин не было. Назад в Словенск никого не звали, и многие снова с досадой и грустью почувствовали себя отрезанным ломтем. Распрощались на ночлег миролюбиво, но прохладно. Послы должны были уйти еще затемно, не потревожив никого, кроме дозора.
        Волх лег спать, подложив под голову подарок Шелони. Он по-детски надеялся, что так ему приснится мать. Но сон пришел бессмысленный и тревожный. Такие, наверно, снятся собакам, когда они тихонько тявкают и дрыгают лапами.
        Он гнался за кем-то, мелькали березовые стволы, и ноги вязли в болоте. А потом оказалось, что это кто-то гонится за ним, тяжело дышит в спину, зовет ненавистным голосом…
        Чей-то голос действительно разбудил его. Волх вскочил, нащупав у постели нож. Ялгава, подбоченившись, загородила тучным телом дверной проем.
        — Просыпайся, князь, беда!  — провозгласила она.  — Послы-то каковы! Ты не отдал им мою рабыню, так они увести задумали!
        — Что?!
        — Эта сука Ильмерь сбежала с послами, вот что!
        Волх вдруг ощутил облегчение. Пусть все решится без него. Пусть Ильмерь убирается куда хочет и наконец освободит его…
        Но не тут-то было.
        — Сейчас их, должно быть, воротили,  — продолжала Ялгава.  — Хорошо, что я не спала! Я всех на ноги поставила: и Клянчу, и твоего верного пса, Бельда… Представляешь, лежу, слышу, она тихой мышкой — мимо. Ну, мало ли, думаю, по нужде или чего. Но сердце екнуло. Лежу — а ее все нет. Дай, думаю, проверю: нет ли обмана…
        — Замолчи!  — рявкнул Волх. Голос жены сводил его с ума. Иногда он ненавидел ее так, что готов был убить.
        Натянув рубаху, он вышел на улицу. Ялгава с праведным гневом на лице поспешала за ним.
        На дворе начиналось ясное утро. Пробовали голос птицы. На земле еще царила сумрачная прохлада, а небо сияло чистейшей синью.
        Понурых послов окружали растерянные новгородцы. Кулема с мечом в руке не осмеливался поднять глаз на Доброжена, своего отца, и на Ильмерь.
        Для побега Ильмерь переоделась в мужские портки и рубаху, а волосы спрятала под каким-то дурацким треухом, который теперь сжимала в руке. Дозорные ее не узнали и беспрепятственно выпустили послов из города. Но дружина, поднятая по тревоге Ялгавой, без труда их догнала. Послы не сопротивлялись, послушно представ перед Волхом.
        — Князь, ты только не бесись,  — шепнул ему Бельд. Волх поморщился и капризно сказал:
        — Вы меня обманули,  — вздохнул он. Послы опустили головы еще ниже.
        — Это она, она их уговорила, подлая!  — встряла Ялгава. На солнечном свете ее лицо показалось Волху особенно старым и помятым. Таким непохожим на лицо Ильмери… Волх посмотрел на беглянку. Она стояла, совершенно равнодушная к своей участи. Темные кудри были откинуты назад, потухшие глаза прикрыты, грудь лениво вздымалась под грубым льном.
        — Вели ее наказать! Выдрать как следует!  — не унималась Ялгава.  — Воровка! Я с тебя семь шкур спущу! Живой не останешься!
        — Ты бы отпустил ее, Волх,  — снова шепнул Бельд. И вопреки обыкновению Волх не отмахнулся. Задумался.
        Нет, отпустить Ильмерь он не мог. Дать ей уйти — мог, уже готов был… Но сам, по доброй воле, навсегда отдать ее Словену…
        Волх хмуро помотал головой.
        — Иди к себе,  — спокойно сказал он Ильмери. И послам сказал: — Идите с миром. Я позабочусь, чтобы вас проводили через лес. Вам повезло, что вы добрались сюда без приключений. В лесу, знаете ли, небезопасно.
        — Кто это нас проводит?  — настороженно спросил Доброжен.
        — Мои союзники,  — усмехнулся Волх.  — Они и сюда вас провожали, да только вы не заметили.
        Послы переглянулись. По их вытянувшимся лицам было видно, что они уже слышали краем уха о «союзниках» новгородского князя.
        Привычная ко всему дружина и то поморщилась, увидев знакомое, отрешенное выражение на лице своего князя. Волх молчал, но где-то вдалеке послышался волчий вой. Послы побледнели.
        — Ну вот,  — удовлетворенно кивнул Волх.  — Все в порядке, я договорился с вашими провожатыми. Вы благополучно вернетесь в Словенск. Но передайте своему князю, что больше послов от него мы не примем.
        Послы в смутных чувствах, со страхом и облегчением, скрылись за воротами.

        Над рекой Мутной садилось солнце. Брызги заката раскатились по воде, вспыхнули рыжим пламенем на сосновых стволах. Вокруг города на полях волновалась рожь. Близилась жатва, начинался месяц серпень. Колдовской месяц, когда в самую силу вступает богиня Мокошь.
        Словен в простой рубахе, перехваченной дорогим кожаным поясом с золотой пряжкой, сидел у окна в библиотеке. Издалека доносились крики, смех и брань. Опять русы безобразничают… В последнее время присутствие в городе Хавровой дружины стало тяготить Словена. Триста вооруженных мужчин бесились от безделья — слишком уж легкой оказалась служба у словенского князя.
        Душно сегодня… Или это сердце снова шалит? Словен поморщился. Ему еще не хотелось стареть.
        Грек Спиридон, подобострастно согнувшись, забирал из-под локтя князя одни свитки, подкладывал другие. Князь досадливо их отодвигал. Новых книг давно не появлялось в библиотеке, а все имеющиеся Словен знал наизусть. Такая долгая была позади жизнь…
        Но при взгляде на стол напротив на душе светлело: там сидел Волховец. Он старательно выводил на пергаменте греческие буквы.
        Волховцу исполнилось четырнадцать лет. Уже не ребенок — юноша. В его лице легко угадывались прекрасные черты Шелони и мужественные — самого Словена. Он будет красивым и сильным мужчиной. Он сын своего отца — не то что тот, другой… Словену вдруг страшно захотелось узнать, что делает сейчас его старший сын.
        Пять лет назад он практически выгнал Волха из города. Это было не просто изгнание — это была смерть. Молодая дружина ушла на другой берег. Она пересекла реку, словно границу между миром живых и миром мертвых, и за ее спиной сомкнулся враждебный, безжалостный зимний лес. В тот день из Словенска ушло будущее, и потеря казалась невосполнимой. Боясь княжьего гнева, матери выли по своим сыновьям украдкой, и этот сдавленный плач долго метался по городу.
        Но вот — живет город. Рана затянулась. Подрастают в нем новые дети. И Волховец с приятелями так же ходит на реку биться на мечах, как когда-то его старший брат…
        Удивительно, что Шелонь ни разу не упрекнула мужа за то, как он поступил с их сыном. И дело не в том, что она молчала. Словен чувствовал: она рада, что Волх ушел из Словенска. Будто в городе ему угрожала большая опасность, чем в лесу.
        Шелонь… В глубине души Словен боялся жены. Нет, он не слушал досужих сплетен о том, как она его сначала присушила, а потом навела порчу. Но в самом деле, о чем она говорит с богами, когда все чаще и чаще уединяется на Перыни? Какие тайны ей открывает грядущее?
        Волховец вдруг поднял над писаниной кудрявую голову.
        — Отец, а я совсем забыл! Мама хочет с тобой поговорить. Сказала, будет ждать тебя у себя в светлице.
        Словен вздрогнул, и сердце снова заныло. Словно Шелонь подслушала его мысли… А почему нет? Чего ей стоит…
        На женской половине княжьих хором стояла удивительная тишина. Слышно, как мухи жужжат, да шуршит где-то прялка. Раньше, при Ильмери, здесь был дым коромыслом: смех, песни, суета, служанки, нагруженные платьями, сбивались с ног. Шелонь затворилась от этого шума в своей светлице. Тишина и суета противостояли друг другу, как две женщины-соперницы, которые прикидываются лучшими подругами.
        Словен никогда не стоял перед выбором. Настоящей, страстной мужской любви он не испытывал ни к одной из своих двух жен и множества сменявших друг друга наложниц. В этом он был обделен. Он взял Шелонь согласно обычаям, совсем молодым. Восхищенный ее особенной красотой, он не слушал сплетен и советов родни. Но эта женщина, даже родив ему двух сыновей, оставалась холодной, недоступной, блуждающей в неведомых Словену далях.
        Сарматка Ильмерь ворвалась в его жизнь яркой жар-птицей, наобещала с три короба чего-то, чего он не сумел и не успел оценить — и исчезла. Словен переживал исчезновение, как переживают пропажу любимой вещи. Как только он прослышал про Новгород, то сразу загорелся надеждой ее вернуть. Любимые вещи должны быть надежно заперты в сундуки!
        Остановившись у двери в светлицу, Словен прикрыл глаза от света, падающего из окна. Почему на закате солнце светит особенно ярко?
        Шелонь сидела за рукоделием. В солнечном ореоле она казалась прекрасной, какими иногда являются во сне давно состарившиеся и умершие люди. Словен оробел.
        Отложив вышивку, Шелонь встала ему навстречу и вышла из волшебного ореола. И сразу стала ниже ростом, тусклее лицом, суше статью. Словен заметил, что она очень волнуется. Ждет от него чего-то, даже шея вытянута от нетерпения. И эти проявления человеческой природы его жены смутили Словена еще больше. Как с ней говорить? За несколько лет они не обменялись ни словом. Он уже разучился, как это делается!
        Шелонь пришла ему на помощь.
        — Спасибо, что пришел. Ты расскажешь мне про посольство, которое ты отправил в город нашего сына? Я ничего не знаю, ты даже не сказал мне, что он, оказывается, жив,  — в ее голосе прозвучал легкий упрек.  — Что ты собираешься делать?
        — Пока ничего. Послы еще не вернулись, мы ждем их со дня на день. Посмотрим, что они расскажут. Может, это все слухи, и в Тумантаевом городище по-прежнему правит чудь…
        — Пять лет я не видела сына,  — тоскливо прервала его Шелонь.  — Наверно, и впредь не увижу. Но мне хотя бы знать, что он жив-здоров.
        — А что, твои боги молчат об этом?  — не удержался Словен.
        — У богов есть заботы поважнее наших семейных неурядиц,  — строго сказала Шелонь.  — Я не докучаю им вопросами. Словен! Ты обещаешь не преследовать Волха?
        — Что?!  — нахмурился князь.
        — Тебя настроили против него,  — страстно заговорила Шелонь.  — Не отпирайся, я знаю, кто это делает… Но все твои обвинения ложны и недостойны. Мальчик вырос и ушел, он нашел свое место под солнцем, как ты когда-то. Оставь его в покое! Не шли к нему больше послов!
        — Но…  — опешил Словен,  — я думал, ты хочешь, чтобы он вернулся.
        — Какая разница, чего я хочу?  — звенящим голосом воскликнула Шелонь.  — Я хочу, чтобы он снова стал ребенком, чтобы прижимался к моим коленям, и чтобы ты нас любил…  — она досадливо махнула головой.  — Что толку? Он не вернется. Как и ты никогда не вернешься в приморские степи, откуда вывел свой народ. Поклянись, что оставишь его в покое, Словен!
        И Шелонь требовательно топнула ногой. Словен окончательно растерялся. Шелонь никогда себя так не вела. Что она так беспокоится? Да у него и в мыслях не было силком тащить Волха в Словенск. И даже если мальчишки будут проситься назад — он не пустит. Поздно. Город сомкнулся над своей потерей, и возвращение молодой дружины стало бы теперь чужеродным наростом на его теле. Так почему он должен клясться? В чем тут подвох? Что сказали ей боги?
        — Поклянись!  — настаивала Шелонь.
        — Хорошо, хорошо. Клянусь Перуном и матерью Мокошью, что не стану вмешиваться в дела Волха.
        Призывая в свидетели двух могущественных богов — силы неба и земли — Словен сознательно не упомянул Велеса, как требовала того древняя формула. Шелонь, конечно, заметила это, но сказала только:
        — Смотри, князь. Мать Мокошь сейчас в особой силе, ты должен сдержать свое слово.
        Словен раздраженно махнул рукой. Мол, подавитесь вы своим Волхом, он на дух мне не нужен, пусть спокойно сидит в своем городище, только к нам носу не кажет…
        — Послы, послы возвращаются!  — раздался на улице крик.
        Шелонь и Словен встрепенулись. Но вслед за криком послышался бабий плач, какой-то гомон… Что там случилось?
        — Выйди, князь.
        На пороге светлицы, тяжело дыша, стоял Хавр. Он покосился на Шелонь, как бы не понимая, почему эта женщина все еще живет здесь. Конечно, он ничего не собирался при ней говорить.
        Но отталкивая руса, забыв о всяком этикете, в светлицу ввалился один из послов — Доброжен. Борода его была всклокочена, одежда порвана, рукав в крови.
        — Беда, князь!  — взревел он, бухаясь на колени.  — Твой сын потравил волками все посольство.
        — Неправда!  — ожесточенно прошептала Шелонь. Но ее никто не услышал. Гвалт и вопли на улице становились все громче.
        — Вставай!  — Хавр потряс Доброжена за плечи.  — Идем в княжьи палаты, расскажешь, что случилось.
        Доброжен затряс головой, тяжело поднялся и, пошатываясь, вышел в сени. За ним — Словен, а следом решительно шагнула Шелонь. Хавр заступил ей дорогу.
        — А ты куда, княгиня? Это мужские дела.
        — У меня есть муж, чтобы указывать, куда мне ходить, а куда — нет,  — заявила Шелонь. Хавр обернулся, ища поддержки у Словена. Но князь предпочел ничего не заметить. Шелонь торжествующе вскинула голову и прошла мимо руса.
        В присутствии дружины, старейшин и замершей в уголке княгини Доброжен собрался с духом и рассказал страшную историю. О том, как сначала их любезно приняли в Новгороде. О том, какой им закатили пир и какие собрали богатые дары.
        — А княгиня Ильмерь там служит у Тумантаевой вдовы Ялгавы. Волх взял вдову в жены, а нашу княгиню подарил ей, как рабыню,  — сообщил он, смущенно косясь на Словена.
        — Продолжай,  — сказал Словен, угрожающе двигая скулами.
        — По-хорошему Волх отпустить ее с нами отказался. И тогда она, бедняжка, упросила Мичуру помочь ей бежать. Мы дали ей мужскую одежду, никто бы не догадался… Но эта баба, Ялгава, подняла тревогу. Нас воротили. Срам-то какой, мой собственный сын Кулёма, грозил мне мечом, как вору! Но Волх сделал вид, что все прощает. Он даже пообещал, что в лесу никто нас не тронет. Знаешь, князь, твой сын стал колдуном, он разговаривает со зверями!
        — Он мне не сын,  — тихо сказал Словен.
        — Что? Ну, так вот. Он говорил о чем-то с волками, а кто ж его знает, о чем? Мы думали, он просит их не трогать нас, когда пойдем обратно через лес. Да они бы и так не тронули, всем известно, волки летом сыты и на людей не нападают. Но только вышло-то по-другому…
        Доброжен, то дрожа голосом, то подпуская в него былинного пафоса, рассказал, как расстоянии пяти полетов стрелы от Новгорода на них набросилась волчья стая. Волки вели себя не как обычные звери, они совсем не боялись людей. Они действовали, как будто у них был приказ — убить всех до одного.
        — Они были, как люди в волчьей шкуре, как оборотни,  — понизив голос, сказал Доброжен.  — Как если бы твой сын сам догнал нас и отомстил за то, что мы попытались увести его рабыню. Никто из наших меча не успел поднять. Волки прыгали прямо на горло, рвали и душили… Я сообразил прикинуться мертвым, и мертвых они трогать не стали. Когда они ушли…  — Доброжен сглотнул и вдруг истерично заорал: — Да выведите же княгиню! Я не могу при ней говорить такие вещи! Князь, твой сын…
        — Он мне не сын!  — взревел Словен.  — Уведите ее,  — велел он дружинникам.
        Те нерешительно подступились к Шелони и начали теснить ее из палаты.
        — Все правильно, князь, ты же все понимаешь,  — Хавр возник у Словена за спиной, как злой дух.  — Твой сын Волх был вздорным мальчишкой, он не уважал отца. Но он был всего лишь человеком! Он не повелевал волками. А этот — оборотень. Он не твой сын, он страшный и злой колдун. Но не сомневайся, и на него найдется управа. Ты выйди на улицу, послушай, чего хотят люди.
        Дико озираясь, Словен зашагал к выходу. Шелонь оттолкнула дружинников и бросилась за мужем. Но тот, угрожающе подняв руку, прорычал:
        — Уйди!
        Воздуха, воздуха…В груди вдруг стало тесно и жарко. Словен вел рукой по стене, словно нащупывал дорогу вслепую. Наконец он вышел на крыльцо.
        Море людских голов колыхалось у княжьих хором. Здесь были жены, братья, отцы, матери и дети пропавших послов, их свойственники, соседи и друзья — весь город, повязанный узами кровного и некровного родства. Женский плач мешался с мужским ропотом. Они сливались в одно и то же слово: месть! Месть! Этот гул кровью бился в висках…
        — Твои лучшие, ближайшие дружинники погибли лютой смертью,  — твердил Хавр.  — И это только начало. Разве город может чувствовать себя в безопасности, когда рядом завелось такое зло?
        — И что ты предлагаешь?  — раздраженно спросил Словен. Ему было очень плохо.  — Собрать ополчение? Лишиться еще людей? Оставить город без защиты?
        — Зачем?  — возразил Хавр.  — Есть отличный выход. Моим парням давно пора проветриться. Их поведет Альв — он самый толковый воевода. А твой Доброжен покажет дорогу к логову оборотня. Решайся, князь. Нельзя оставлять в лесу это осиное гнездо.
        — А ну, пустите меня!
        Дружинники не решились силой удерживать княгиню, которая протолкалась к мужу. Она была бледна, растрепанна, и голос у нее дрожал слезами.
        — Словен, ты же обещал! Ты клялся Перуном и Мокошью!
        — В чем ты клялся, князь?  — голос Хавра звучал зловещим спокойствием.
        — Я обещал, что оставлю Волха в покое.
        — Волха!  — торжествующе улыбнулся Хавр.  — Но Волха больше нет. Княгиня не хочет этого понять, мне жаль ее, она мать… Но ты мужчина, ты должен рассуждать здраво. Твой сын сгинул где-то в лесу. Злой оборотень-колдун занял его тело. Вели послать русов, ты не нарушишь никакой клятвы…
        — Сам ты колдун и оборотень!  — крикнула Шелонь.  — Ты и твои Безымянные вершите страшные, жестокие обряды! Наши предки никогда не занимались ничем подобным! Словен! Опомнись, не слушай его! Этот человек желает тебе зла. Знаешь, почему он так ненавидит Волха?
        Шелонь внезапно осеклась. Хавр посмотрел на нее с недоброй усмешкой и ответил голосом уверенного в своей правоте, но все же обиженного недоверием человека:
        — Не стану спорить с тобой, княгиня. Надеюсь, князь сам разберется, кто ему настоящий друг, а кто предал его еще до рождения этого несчастного погибшего мальчика.
        Словен затравленно переводил взгляд с бледного лица Шелони на сосредоточенную физиономию Хавра. Он хотел мести, хотел уважения горожан. Идея осуществить эту месть руками русов, не вмешивая словен в убийство своих соплеменников, отметала почти все сомнения. Но он боялся гнева Мокоши, который сулил ему остановившийся взгляд жены. В голове гудело, и сердце бухало, как чугунный пест в ступке. Лица людей мешались в пестротканое полотно.
        — Помогите князю! Держите, держите его!
        Дружинники едва успели подхватить грузное тело Словена, осевшее на пол. Шелонь, давясь бессильными слезами, молча теребила его руку. Хавр сочувственно покачал головой и махнул рукой одному из своих русов.
        — Безымянные вернулись?
        Получив утвердительный ответ, он велел:
        — Через час собираемся на Перыни!

        Этой ночью разразилась гроза. Молнии резали черное небо над лесом, голоса богов-громовержцев раскатисто ворчали в сомкнутых тучах. На Перыни собралась русская дружина. Ветер трепал бороды наемников и косматые гривы их коней.
        Безымянные окружили огненный восьмилистник Перуна. Восемь фигур в черных, косматых плащах из шкуры дикого быка вытянули к огню руки со скрюченными пальцами. Между воем ветра и грохотом грозы слышались какие-то заклинания.
        Появился Хавр. Он внимательно оглядел Безымянных и тихо спросил:
        — Готовы?
        — Да,  — в один голос сумрачно ответили те.
        Хавр кивнул.
        — Альв!  — крикнул он.  — Веди людей на корабли! А нам еще надо немного пошептаться.
        Воевода Альв отдал приказ, и русская дружина погнала лошадей к берегу. Ветер бил в лицо.
        — Ну и ночка сегодня!  — Альв попытался перекричать стихию.
        — Да уж…  — его племянник Мар закутался в плащ.  — Никогда не видел такой страшной грозы. Но эти — еще страшнее,  — он хмуро оглянулся на Хавра и восьмерых Безымянных, окруживших Перуновы костры.
        Альв расхохотался.
        — Не трусь, малыш! Знаешь,  — он вдруг подмигнул,  — Хавр запретил об этом говорить, но придет время, и ты сам увидишь: эти парни умеют не только бубнить молитвы. Клянусь Перуновой бородой, мы и не заметим, как сотрем с лица земли город князева пащенка! Никогда не видал таких легких денег! Но если тебе дорог здоровый сон и рассудок, не вздумай подсматривать их тайны, малыш!
        Альв снова захохотал и пришпорил коня. Мар последовал за ним, пригнувшись от ветра к лошадиной шее. Он не оглядывался, но спиной чувствовал, как что-то темное и жуткое, совсем не похожее на обычный дым, поднимается от Перуновых костров.

        Утренний лес пах грибной сыростью. Солнце пригревало мшистые кочки, влажные от постоянных дождей, выпаривало накопившийся за ночь туман. Стояли лучшие дни для «тихой охоты», и женщины из Новгорода бесстрашно забредали глубоко в лес, а обратно возвращались с корзинами, доверху набитыми грибами и ягодами.
        Две ягодницы лениво брели по тропинке — черноволосая чудянка и высокая, крупная словенка. У чудянки за плечами был берестяной короб на ремнях, у словенки в руке — лукошко с черникой.
        Вдруг словенка схватила подругу за плечо.
        — Слышишь?
        — Как будто стонет кто-то,  — испуганно прошептала та.
        Женщины говорили на смеси словенского и чудского языков.
        Подбадривая друг друга, они пошли на стоны, которые становились все громче, громче. Вот за деревьями открывается поляна… А на ней — такое жуткое зрелище, что туески у женщин дружно выпали из рук. Отборная черника рассыпалась по траве…
        По всей поляне лежали растерзанные человеческие тела. Тел было восемь, но казалось, здесь полегло целое войско. И то, что издалека можно было принять за окровавленные клочки одежды, на самом деле было кусками плоти. Гудение мух сводило с ума. Но женщины, всплеснув руками, бросились к живому человеку, который из последних сил пытался уползти с поляны. Приподнявшись на локтях, он волочил ногу, превратившуюся в кровавые лохмотья, но быстро ослаб, застонал устало и жалобно и без чувств уткнулся лицом в траву.
        Женщины присели перед ним на корточки.
        — Что делать? Вдвоем нам его не утащить,  — сказала чудянка.  — Ты поняла, кто это?
        Словенка кивнула. Потом задумчиво прибавила, приподымая голову раненого:
        — Попробуем докричаться охотников. Кто-нибудь да есть неподалеку.
        Тут раненый зашевелился. Он повернул голову и темными от боли глазами уставился на склоненных над ним женщин.
        — Паруша?  — с удивлением прошептал он.
        — Я, я это,  — успокоила его словенка.  — Ты лежи, Мичура. Мы сейчас…
        Она поднялась, отряхивая подол рубахи, и звонко закричала на весь лес.
        Охотники действительно оказались неподалеку. Вскоре на поляну вышел отряд во главе с Кулемой. Вышел — и остолбенел, увидев ужасную картину. Женщины растерянно развели руками — вот, мол.
        Узнав раненого, Кулема побледнел.
        — Мичура? Какого лешего… Что здесь случилось? Где Доброжен? Это…  — он содрогнулся, оглядываясь,  — это… все посольство?
        — Ушел… Доброжен… кажется…  — еле слышно прошептал Мичура.  — А больше никто…
        — Да что произошло?
        — Волки…
        — Волки?!
        Мичура застонал, закатив глаза. Кулема хмуро смотрел на него, о чем-то задумавшись.
        — Надо отнести его в город,  — тихо сказала Паруша.
        — Да, да,  — кивнул он.
        — А с остальными как быть?  — спросила чудянка, брезгливо косясь на мертвецов.
        — Можно потом вернуться и собрать прямо здесь погребальный костер,  — предложил один из охотников.  — Какая жуткая смерть! И очень странно: волки-то в эту пору на людей не нападают.
        — Вот я тоже так думаю,  — сквозь зубы сказал Кулема.  — Все, хватит рассуждать, идем в город.
        Новгород только просыпался, когда охотники в мрачном молчании вынесли носилки с Мичурой на главную площадь. Но весть о страшной гибели словенского посольства разнеслась очень быстро.
        Кулема стиснул зубы, когда увидел бегущего навстречу друга — Соколика. Его отец, Сокол, был среди погибших. Одно дело — сообщить товарищу о смерти отца. И совсем другое — рассказать в подробностях, что ты видел: о телах, превратившихся в сплошную рану, о залитой кровью траве и кусках непогребенной плоти, на которую слетелись мухи…
        — Что с отцом?
        Соколик бросился к носилкам и отшатнулся, увидев Мичуру. Его круглое лицо с большими глазами и пушистыми ресницами сделалось совсем детским, обиженным. Паруша тихо всхлипнула, прикрыв ладонью рот. Кулема опустил голову, у него так и не хватило духу ответить. Но Соколик сам все понял. Губы у него скривились и задрожали, и он, никого не стыдясь, заплакал навзрыд.
        — Как… Как это случилось?  — выговорил он, яростно смахивая слезы. Кулема велел женщинам:
        — Помогите раненому.
        Когда бесчувственного Мичуру унесли, Кулема начал рассказ. И скоро его слушал весь город. Все стояли в угрюмом молчании — его лишь иногда прерывали жалостливые бабьи всхлипы.
        А когда Кулема закончил, тишина сделалась грозной. И в это время на крыльцо терема вышел Волх.
        Волх проснулся сегодня в блаженной невесомости. Он был как новорожденный. В голове — ни одного воспоминания о ночных снах или дневных делах. Кто он? Что он? Где он? Ответы могли быть совершенно любыми, какими только пожелаешь. Это была настоящая свобода… А потом бременем наваливалось осознание себя.
        Душа спросонья была еще теплой и не закованной в кольчугу. Таким Волх и вышел на улицу.
        — Что стряслось?  — спросил он. Толпа поколебалась и расступилась, образовав в круг. А в круге остался Кулема, обнимавший за плечи ослабшего от горя Соколика.
        — Это ты, князь, должен нам объяснить, что случилось,  — заявил он.  — Как вышло, что посольство, которое мы встретили и проводили с миром, растерзано волками?
        — Волками?  — недоуменно повторил Волх. Он еще ничего не понимал. Но сердце уже заколотилось в груди, предупреждая о чем-то страшном и неизбежном…
        — Да, волками, с которыми ты договаривался,  — повысил голос Кулема.  — А о чем — никто кроме тебя не знает.
        Это было открытое обвинение.
        — Я… я…  — пробормотал Волх и сам устыдился своего невнятного мычания.
        — Когда я нес в город Мичуру, у меня было время подумать,  — продолжал Кулема.  — И я спрашивал себя: мог ли мой князь, пользуясь тем, что никто из нас не понимает язык волков, приказать им убить послов? А нам и нашим отцам солгать, что велел волкам охранять путников? И я ответил: да, мог. Потому что ты злой и мстительный человек. Ты ненавидишь своего отца Словена…
        — Он мне не отец,  — машинально возразил Волх. Кулема этого словно не заметил.
        — И ты на все пойдешь, через всех переступишь, чтобы ему досадить. Что для тебя другие люди? Ты отнял у Словена жену и сделал ее своей челядью. Ради твоей мести все мы оказались вне закона, обреченные на жизнь посреди дикого леса, вдали от родных. Ты не думал о нас, ты ни о чем не думал, кроме своей мести, и сейчас ты поступил так же! Но только мы уже не те бессловесные дети, которых пять лет назад ты увел из Словенска! Посмотри!  — Кулема вытолкнул вперед Соколика.  — Тело его отца разорвано на десятки кусков. А мой отец пропал, и неизвестно, удалось ли ему спастись.
        Толпа глухо заворчала, с готовностью отзываясь на призыв к бунту. Любая хворостинка, брошенная на этот костер, распалила бы пламя до небес. Волх вцепился в перила крыльца. Он понятия не имел, что делать.
        Легкий шорох послышался у него за спиной. Он посмотрел вполоборота, боясь отвести взгляд от толпы. В дверях стояла Ильмерь. Скрестив руки на груди, с невозмутимым лицом она внимательно слушала Кулему. Волху показалось, что ее взгляд прожигает ему спину. Растерянность тут же сменилась злостью. Явилась, чтобы позлорадствовать над его унижением? Не дождется, она не увидит его мямлей и трусом!
        — Ты бросаешь мне вызов?  — холодно спросил Волх Кулему.  — Клянусь Велесом, я не виноват в смерти послов и готов доказать это с мечом в руке.
        Взгляд у молодого князя был тяжелый. Но Кулема его выдержал, ответив в том же тоне:
        — Я бы дрался с тобой, если бы ты обидел только меня. И если бы речь шла только о моих осиротевших товарищах, вопрос можно было бы решить поединком. Но ты обидел весь город. Так ведь?  — потребовал он поддержки у толпы, и та охотно поддакнула: «Так! Так!» — Значит, ты преступник. Тебя надо судить. И ты не выйдешь из своих хором, пока наш совет не решит твою участь.
        — Пошел к лешему! Я выйду, куда и когда захочу!  — заявил Волх, хватаясь за правое бедро. Но меч остался в покоях, у постели. Идти за ним сейчас нельзя. Если он уйдет с крыльца, все решат, что он послушался этого краснобая Кулему.
        — Послушайте! Да послушайте же!  — охрипший девичий голос заглушил ропот толпы. На первую ступеньку крыльца выскочила Сайми — красная, сердитая, запыхавшаяся. Заслонила, как курица цыплят от коршуна, неожиданно подумал Волх.
        — Кулема, у тебя что, отвалились уши?  — уперев руки в боки, поинтересовалась Сайми.  — Ты не слышал, как твой князь клялся тебе, что он ни в чем не виноват?
        — Тебя-то кто спрашивает, белоглазая?  — презрительно выкрикнула Паруша.  — Княжья подстилка, всем известно, что ты в него влюблена. Потащилась за ним, бесстыдница, из самого Словенска. А пока ты перед ним хвостом вертишь, мы тут сидим соломенными вдовами. У нас, между прочим, мужья в Словенске, ты подумал об этом, князь?
        — Да, я люблю князя Волха!  — звонко выкрикнула Сайми, и ее щеки стали совсем пунцовыми.  — Когда он убил моего жениха, мне было жаль несчастного Вейко. Но Вейко был виноват, он предал город, который его приютил. И Волх покарал его своей рукой, ни от кого не прячась. Если бы в этот раз он захотел наказать послов за то, что они увели его челядь, он сделал бы это без всяких волков!
        Толпа снова загудела, но в гуле этом не было единства. Слова Сайми многим показались разумными.
        — Надо же, какая у тебя заступница,  — тихо сказала Ильмерь. Ее голос был серьезен, но Волх все равно решил, что она издевается.
        — Уходи отсюда,  — заявил он Сайми.  — Я же велел тебе пореже попадаться мне на глаза. Я не нуждаюсь ни в чьей защите. Я снова — в последний раз!  — клянусь отцом моим Велесом перед вами всеми, что велел волкам проводить посольство через лес.
        — Так как же вышло, что мой отец мертв?  — спросил Соколик.
        — Не знаю,  — сквозь зубы признался Волх. И снова поднялся ропот — ответ князя не понравился толпе. Раздались оскорбительные выкрики в адрес Сайми, а потом ком грязи пролетел у самого ее лица. Следующий ком, побольше, разбился о крыльцо.
        — Хорошо, только давайте без глупостей.
        Между Сайми, Волхом и толпой вырос Бельд.
        — Если вы такого мнения о своем князе, почему не боитесь, что прямо сейчас, в этот самый миг он зовет волков себе на помощь? А волки быстро разберутся, чьей рукой это брошено!  — носком сапога он скинул грязь с крыльца.
        Толпа притихла. Как дети!  — подумал Волх. Но Кулема огрызнулся:
        — Не надо нас запугивать, Бельд! Всем известно, что ты — верный пес Волха. Ты ему веришь — это твое право. А нам нужны ответы и доказательства.
        — Будут вам ответы и доказательства!  — сакс взбежал на крыльцо.  — Князь пойдет и поговорит с волками. А я расспрошу Мичуру, как только он придет в себя. Так мы узнаем правду.
        — Никуда я не пойду!  — упрямо прошипел Волх.  — Я не обязан ни перед кем оправдываться!
        — Хорошо, не заводись,  — Бельд теснил его к двери.  — Не надо сейчас их злить, они просто в ужасе от случившегося, и Кулема тоже, а ведь он тебе не враг… И потом, разве сам ты не хочешь знать, кто убил послов? Только ты можешь это выяснить.
        Волх хмуро ссутулился. Он повернулся к Ильмери:
        — А ты чего молчала? Почему упустила случай бросить в меня камень?  — с вызовом спросил он. Ильмерь пожала плечами.
        — Никто от меня этого и не ждал. Весь город уверен, что я твоя наложница.
        — Вот как,  — прищурился Волх.  — А тебя это, конечно, позорит? Так я могу пойти объявить им, что это не так.
        — Не трудись,  — холодно сказала Ильмерь.  — Мне все равно.
        Бельд между тем спустился вниз. Он схватил Сайми за руку и не отпускал от себя, пока толпа не начала расходиться. Последним с площади ушел Кулема.
        — Разговор не окончен, сакс,  — заявил он.  — Завтра с утра мы снова потребуем от князя ответа. Сторожить его никто не будет. Если он сбежит — это тоже будет ответ. Пусть попытает правды, мы все хотим ее знать.
        — Ты мог все то же самое сказать, не баламутя людей, Кулема,  — укорил его Бельд. Тот посмотрел на него в упор.
        — Ты просто не был на этой поляне, Бельд. Завтра утром!  — сказал он и быстро пошел прочь.
        — Сумасшедшая!  — накинулся Бельд на Сайми.  — Чего вылезла? Тебя могли убить!
        Сайми не обратила внимания на выговор. Она смотрела на Бельда с благоговением.
        — Какой ты умный, какой ты молодец, Бельд! Ты же спас его!
        — Это ты его опять спасала,  — буркнул сакс. И почему-то покраснел.

        Тонкоствольные сосны со скрипом качались в вышине. Казалось, это они своими жидкими верхушками сгоняют тучи, словно огромные метлы. Погода портилась. Там, где смыкался мрачный ельник, становилось темно, как ночью.
        На поляну, где погибли послы, Волх не пошел. Он и так прекрасно представлял картину, от которой переворачивался желудок и темнело в глазах. Волх не раз видел мертвых, но к виду смерти невозможно привыкнуть, она меняет маски — одна страшнее другой.
        Просто уйдя подальше от города, Волх сел на мшистую кочку спиной к сосне и закрыл лицо руками. Так плохо, так страшно и одиноко ему еще не было никогда.
        — Отец!  — жалобно прошептал он. Ответа, как обычно, не было.
        Поговорить с волками… Все — даже самые близкие, даже Бельд,  — свыклись с необычным даром князя. Теперь, когда первое изумление прошло, они принимали как должное его умение говорить со зверями и птицами. Никто не знал, сколько раз Волх проклинал свой дар. Подарки богов — тяжкая ноша…
        Как объяснить, что как только между тобой и зверем устанавливается мысленная связь, ты проваливаешься во тьму звериного сознания. Твои чувства обостряются во сто раз — почти непереносимо для человеческого тела. Сердце бьется со скоростью мышиного, образы мелькают в глазах, нос задыхается от запахов. Но ты не зверь, ты не умеешь всем этим пользоваться. Просто на это время ты перестаешь быть человеком. Страшно… Но еще страшнее — и в то же время так соблазнительно — потерять дорогу назад, остаться в этой тьме навсегда.
        Волки уже были здесь. Волх видел серые тени, мелькнувшие за деревьями. Но первыми заговорить они не могли — таковы правила. Не отнимая рук от лица, Волх позвал вожака.
        Плечистый, серый с рыжими подпалинами самец бесшумно вышел из-за деревьев. Вид у него был как у нашкодившей собаки.
        — Ты звал меня, сын скотьего бога?  — волк старательно изобразил удивление. Это очень разозлило Волха. Захотелось схватить вожака за шкирку, вытащить на злополучную поляну и тыкать носом в человечьи останки: кто это сделал? Кто это сделал?
        — Кто это сделал?  — спросил Волх. Вот только спроси — что? Под его тяжелым взглядом волк опустил голову так, что шерсть встала дыбом на холке. Но он был неглупым зверем и не стал испытывать терпение Волха.
        — Прости, сын скотьего бога!  — проскулил вожак.  — Ты приказал охранять людей, но мы… Понимаешь, его воля оказалась сильнее… Сильнее твоей.
        — Не болтай ерунды!  — заорал Волх, прекрасно понимая, что звери ерунды не болтают.  — Чья, к лешему, воля? Я спрашиваю: это вы убили послов?!
        — Нет, нет!  — волк даже попятился, поджимая хвост.  — Но мы не могли им помешать… Огромным черным волкам — я никогда таких не видел в наших лесах. У них были страшные глаза — совсем не звериные, скорее, человечьи. Их вожак только посмотрел на мою стаю, как все поджали хвосты и кинулись врассыпную. Поверь, я ничего не мог сделать! Я и сам…
        — Врешь!
        — Да не могу я тебе врать!  — с отчаянием сказал волк. И рассудительно добавил: — Если б мог, то сказал, что мы благополучно довели людей до большой реки и понятия не имеем, что случилось с ними потом.
        Волх яростно стряхнул с колена большого муравья.
        — Тебя здесь только не хватало.
        Муравей что-то пискнул в ответ, но слов Волх не разобрал. Он понимал: волки действительно не могут ему солгать. Вот только как он вернется в город с историей про огромных черных волков? Ему уж точно никто не поверит…
        Волк вдруг заискивающе улыбнулся.
        — А ты знаешь, сын скотьего бога, что за тобой от самого города шел человек? Он и сейчас здесь…
        — Не заговаривай мне зубы!  — прервал его Волх. А сам вздрогнул. Но тут же догадался: наверно, это Бельд. Никак не может выйти из роли опекуна.
        — Выходи!  — крикнул Волх.
        Мохнатые лапы ельника закачались, но фигура, показавшаяся среди них, была женской.
        В сиюмгновенном ослеплении Волху показалось, что это Ильмерь. И тут же как пелена упала с глаз: Сайми. Девушка робко застыла на краю поляны. Она не боялась ощерившегося волка. Она боялась, что Волх ее прогонит.
        Но у Волха не было на это сил. Пусть хоть кто-то сейчас побудет рядом — хотя бы эта влюбленная и навязчивая девица…
        Ободренная молчаливым разрешением, Сайми бочком проскользнула мимо взволнованно дышащего волка. Зверю было не по себе рядом с людьми. Волх это видел, но не спешил его отпускать.
        — Ну что? Ты узнал что-нибудь? Чем я могу помочь?
        Сайми смотрела на него с собачьей преданностью, от которой делалось неловко. Волх рассказал ей, что узнал от вожака.
        — Ты думаешь, в городе мне поверят?  — хмуро спросил он. Сайми смущенно опустила голову и шмыгнула носом.
        — Ну, и что мне теперь делать?  — воскликнул Волх. Дрожь в собственном голосе приводила его в ярость.  — Самому удавиться или дождаться, пока Кулема с Соколиком меня убьют?
        Сайми страдальчески сдвинула брови. А подумав, твердо сказала:
        — Пойдем на поляну, князь. Может, увидим чего. Надо доказать, что послов убили не твои волки.
        На поляну?! Волха прошибло холодом. Но Сайми с суровым лицом ждала — и он поднялся, с силой оторвав прилипшую к смоле рубаху.
        — Пойдем, пойдем!
        Сайми решительно двинулась туда, куда даже смотреть было страшно. Волх велел вожаку следовать за ними.
        Ровное гудение мух висело над поляной, словно плач по убитым. У Сайми побелело лицо, Волх оперся плечом на осину, и даже волк, прижав уши, сел у его ног.
        Первой опомнилась девушка.
        — Здесь обязательно должны оставаться следы,  — заявила она преувеличенно бодрым голосом. Волх смотрел, как она, подобрав подол, бродит среди останков, но заставить себя присоединиться к ней не мог.
        — Куда ушли черные волки?  — спросил он вожака.
        — Они не ушли, они исчезли!  — сказал тот. И вдруг тоскливо завыл.
        — Я нашла!  — звонко воскликнула Сайми.  — Князь, иди сюда.
        — Хорошая мысль,  — проворчал Волх. Преодолев тошноту, он подошел к Сайми и уставился на землю. Ничего, кроме бурой от крови травы он не видел.
        — Да вот же!
        Действительно… Ну и глазастая эта Сайми! Это чудская кровь ей подсказывает, как читать лес. Вот и пять лет назад она первой заметила следы Тумантаевых охотников…
        — Волчьи следы… Их здесь полно,  — задумчиво говорила Сайми.  — А вот — человеческие. Человек, хромая, уходил с этой поляны.
        — Мичура, наверно,  — хрипло сказал Волх.
        — Но вот это — смотри! Осторожнее, ты сейчас все затопчешь! Видишь? Волчьи следы ведут к опушке леса, а потом превращаются в человеческие. Оборотень! Понимаешь? Это оборотни, не обычные волки, уж точно не твои!
        Услышав про оборотней, Волх не удивился. Словене верили в оборотней — как и все народы, чья жизнь тесно переплеталась с жизнью звериного мира. Только стало немного не по себе — как будто услышал о товарищах по несчастью. Но волновало Волха другое: поверят ли новгородцы этому сомнительному следу? И еще: если вожак сказал правду, то что за злая сила вмешалась в его дела? И какими будут ее следующие действия?
        Пока шли до города, Сайми без умолку убеждала Волха, что все образуется.
        — Утро вечера мудренее. К утру Кулема сам поймет, что был не прав, возводя на тебя напраслину. Они скоро пойдут собирать для послов погребальный костер, и я пойду с ними, покажу Кулеме следы. Тут-то все и прояснится.
        Говоря все это, Сайми чувствовала странную раздвоенность. Неужели это она запросто идет рядом с Волхом по лесной тропе? Как долго она этого ждала… Ей вдруг показалось, что ноги ее не касаются земли, а душа парит где-то выше сосновых крон…
        Волх молчал. Только у самой городской стены, уставившись в землю, спросил:
        — А что будет, если мне не поверят?
        Сайми тут же стало стыдно своей радости. Сердце ей скрутили тяжкие предчувствия. Ясное дело, если Кулему и других убедить не удастся, ничего хорошего Волха не ждет. И может, самым правильным было бы прямо сейчас, не возвращаясь в город, исчезнуть в лесу. Поселиться вдвоем, вырыть землянку, как испокон веков делали предки Сайми. Он будет ходить на охоту, она — костяной иглой шить одежду из шкур…
        — Даже не бери в голову,  — покраснев, решительно заявила Сайми.  — Следы — это доказательство. Кулема не дурак, он поверит своим глазам. Но в любом случае, у тебя есть друзья, которые не дадут тебя в обиду.
        Город встретил князя напряженным молчанием. Все либо мрачно на него косились, либо шарахались, как от прокаженного. Такая же тишина стояла в хоромах. Ялгава забилась к себе, на женскую половину, и только зыркала оттуда испуганными глазами, прижимая к себе дочку. Волх понимал: если завтра новгородцев не удастся убедить в своей непричастности к убийству послов, то расправа не минует и его жену с ребенком. Но их судьбы мало его волновали.
        Ильмерь тоже сидела у себя. Она жгла лучину, склоняясь над каким-то шитьем. Волх с бьющимся сердцем проскользнул мимо. Он боялся взглянуть Ильмери в глаза и увидеть там торжество.
        — Хорошо, доживем до утра,  — ободряюще сказал ему Бельд при встрече. Волх видел: сакс о чем-то договаривался с Клянчей. Но это все пустое. Если дело дойдет до расправы, то горстка верных людей его не спасет. И все-таки надо дожить до утра.
        Ночь тянулась мучительно долго. Волх бродил у себя в покоях, как зверь взаперти. Он то комкал в руках льняную вышивку — материн подарок, то хватался за меч. За окном он слышал шаги. Бельду и Клянче удалось-таки собрать семь человек, готовых любой ценой защищать князя. Но эти приготовления только злили и раздражали Волха. Он был уверен, что не сомкнет глаз всю ночь, а потом все же уснул. Сидя на полу, прислонившись к лавке спиной, с рукой на рукоятке меча.
        Крадущиеся шаги оглушительно ворвались в его сон. Еще до конца не проснувшись, Волх вскочил, выставив перед собой клинок.
        — Тише, тише,  — усмехнулся знакомый голос.
        Ночь скрывала силуэт Ильмери. Но даже в кромешной тьме Волх узнал бы ее дыхание, ее запах…
        — Сейчас ко мне приходил Кулема,  — без обиняков сообщила она.  — Сказал, что останки послов преданы огню. Со всеми почестями и жертвоприношениями. А еще сказал, что твоя подружка Сайми собиралась показать ему какие-то следы, якобы важное доказательство. Но так и не сумела их найти. Бежать тебе надо.
        Волх вглядывался в темное пятно, которое должно было быть лицом Ильмери. Он не понял и половины из ее слов — кроме того, что она пришла ему помочь. Больше всего ему хотелось сейчас упасть к ее ногам, прижаться щекой к ее коленям, стать мальчишкой, беспомощным в первой любви… Но на такой смелый поступок решиться он не мог.
        — Ценю твою преданность,  — сказал он очень надменно.  — Впрочем, челядь должна быть благодарна своему господину. Я кормлю тебя, даю тебе кров. Боги карают неблагодарных.
        Ильмерь издала звук, похожий на рычание. Она уже проклинала себя за то, что пришла.
        — Завтра Кулема будет требовать для тебя смерти,  — не без злорадства сказала она.  — Он просил меня его поддержать. Любой голос может стать решающим, даже голос челяди.
        — И как же ты поступишь?  — ровным голосом спросил Волх.
        — Кары богов я давно не боюсь,  — заявила Ильмерь.
        — Понятно. Значит, я все-таки угадал, сделав тебя из княгини челядью. Тут тебе самое место. Душа-то у тебя подленькая, холопья.
        От Ильмери словно полыхнуло жаром.
        — Ты…  — прошипела она.  — Я хотела помочь тебе, потому что не хочу видеть, как толпа разорвет в клочья сына моего мужа…  — моего навсегда любимого мужа,  — добавила она с вызовом.  — Но ты ему действительно не сын. Ты выродок! Надеюсь, завтра мне удастся плюнуть в твои мертвые глаза раньше, чем их выклюют вороны!
        — Пошла прочь!  — процедил Волх. Его начинала душить холодная ярость. Ильмерь хлестко взметнула волосами и вылетела за дверь. Едва не сбив на пороге Сайми.
        Увидев чудянку, Волх не удивился. Мелькнула только ленивая мысль: совсем его уже за князя не считают, если даже эта не постеснялась заявиться к нему посреди ночи.
        — Ну, а ты,  — усмехнулся Волх,  — за что отдашь свой бесценный голос? За жизнь мою или за смерть?
        Сайми не поняла его иронии. Растерянным, дрожащим голосом она прошептала:
        — Я не знаю, куда делись следы. Я сама с факелом облазила всю поляну, но их не было! Прости меня, пожалуйста…
        Волху вдруг стало все равно. Пусть приходит утро, пусть они кричат: Смерть! Смерть ему! Пусть хохочет Ильмерь, пусть друзья погибают в тщетной попытке его защитить. Только бы сейчас его оставили в покое. Дали подремать еще пару часов.
        — Пошла прочь,  — велел он Сайми.  — С чего ты вообще взяла, что можешь врываться сюда, как к себе домой?
        — Ты что, не понял?  — всхлипнула Сайми.  — Тебе надо бежать из города. Тебя убьют!
        — Хорошо, красавица, только не надо плакать,  — рядом с Сайми появился Бельд.  — Иди домой, князю нужно отдохнутль.
        — Но…
        — Идем, идем…
        Волх удивился, что Бельд ничего ему не сказал — просто увел Сайми. Похоже, его не то что за князя — за живого здесь уже не считают. Но обида быстро сменилась прежней апатией. Волх снова опустился на пол и задремал.

        — Смерть! Смерть ему! Обманщик! Убийца! Колдун!
        Новгородцы, высыпавшие на площадь, взорвались, когда Волх закончил свой рассказ.
        — Вот что сообщили мне волки и вот что я видел своими глазами.
        — Ложь! Не было там никаких следов!
        Под десятками злых взглядов Волх чувствовал себя голым на снегу. Словен никогда не устраивал народного судилища. Все решал сам князь, старшие дружинники, а совещательный голос оставался за старейшинами. Но в Новгороде обстоятельства сложились иначе. Испытания, выпавшие на долю отряда Волха по дороге и в бою за город, уравняли дружинников с их слугами. Теперь все они были новгородцы, ровесники, жители города молодых. Новгород возник вне закона — и потому создавал свои законы. Именно по этим законам вершился сейчас суд над Волхом.
        — Хватит орать! Слушайте меня!  — гаркнул Кулема. Волх с ненавистью вгляделся в его веснушчатое лицо с белесыми ресницами и подумал, что парень этот сам метит на княжеское место. Добиться бы права на поединок! Пара ударов мечом доказала бы всем, кто здесь князь.
        — Пусть те, кто согласен со мной и желает обманщику Волху смерти, встанут по мою правую руку,  — распоряжался Кулема.  — А те, кто против,  — по левую.
        Толпа загудела, но разделяться не спешила. В душе Волха родилась надежда — но такая жалкая, что самому стало за нее стыдно.
        — Кулема, как-то это… все не так…  — выразил кто-то общее сомнение.  — Волх наш князь. Мы не можем его судить.
        Кулема набрал в грудь побольше воздуху, как будто только и ждал этого вопроса.
        — А почему именно он наш князь?
        — Ну как же… Сами же его назвали…
        — А почему мы его назвали князем? По какому праву?
        — По праву крови,  — неуверенно ответил кто-то.
        — Верно!  — торжествовал Кулема.  — Мы считали его княжичем — сыном князя Словена. Но Волх сам сто раз повторял, что Словен ему не отец. И это правда: от человека, даже от князя, не может родиться колдун. Так что Волх правил нами, пока мы сами этого хотели. Но хотим ли мы этого теперь, когда знаем о его преступлении? Решайте!
        Кулема поднял правую руку. И толпа дрогнула. На правую сторону от Кулемы сначала перетекли самые решительные, с суровыми лицами, сжатыми в гневном укоре губами. Их пример придал храбрости сомневающимся. Опуская глаза, они тоже встали по правую руку от Кулемы. Толпа редела, пока слева не остались только Бельд, Клянча и верные семеро. К ним с гордо поднятым подбородком присоединилась Сайми. Посреди площади, как бы в раздумье, остались две женщины — Ялгава и Ильмерь.
        Ялгава, прижимая хнычущую девочку к груди, озиралась на свой высокий терем. Еще недавно он казался ей таким надежным… Но если эти звереныши готовы убить своего князя, то чего ожидать ей, чудянке, бывшей жене Тумантая? Ее единственный шанс — снова сдаться на милость победителя. И Ялгава быстро засеменила поближе к Кулеме.
        — Ну, а ты, княгиня?  — спросил он Ильмерь.  — Чего задумалась?
        Та пожала плечами:
        — Была княгиня, а стала челядь… Не мне решать, где мое место…
        И она тихо отошла в левую сторону — к крыльцу. Волх с вызовом посмотрел на нее: мол, на мою благодарность не рассчитывай. Она в ответ зло полыхнула глазами: мол, только спроси, почему я так сделала! Вот только спроси!
        — Хе! Почти три сотни, не считая баб, против десятерых,  — сказал Клянча, поглаживая бороду.  — Да еще со своими же ребятами рубиться… Вот непруха!
        — Нас не десять, а одиннадцать!  — обиделась Сайми.
        Волх смерил ее уничтожающим взглядом, а Клянче свирепо заявил:
        — Тебя не просят ни с кем рубиться! Убирайтесь вы к лешему, дурачье! Мне защитники не нужны! Жил один — и умирать буду один! Прочь пошли!
        — Ну, молодец, Волх Словенич,  — обиженно пробасил Клянча.  — Бей своих, значит, чтобы чужие боялись.
        А Волх действительно готов был броситься и на своих, и на чужих — сам, первым, грудью попереть на мечи. От него волнами била бешеная ярость. Дружина знала, что их князь, невысокий и худой, в бою стоит трех богатырей. Они боялись именно его, а не его защитников, и потому не спешили делать первый, непоправимый шаг.
        — Погоди, не горячись,  — Бельд положил ему руку на плечо и едва не отдернул: так били током напряженные нервы.  — Смотри: разговор еще не закончен.
        На площадь, опираясь на палку, приковылял Мичура. За ним, причитая, шла Паруша. Мичура досадливо отстранил ее и поклонился Волху. Тот тоже холодно наклонил голову.
        — Хорошо, вот и свидетель,  — удовлетворенно объявил Бельд.  — Кулема, надо выслушать Мичуру. Он лучше нас всех знает, что произошло на той поляне.
        Кулема промолчал. У него на лице застыло упрямое, совершенно бычье выражение. «Этому уже хоть кол на голове теши,  — подумал Бельд.  — Да и пес с ним. Главное, ребят убедить».
        — Так что случилось в лесу, Мичура?  — громко спросил он. Толпа напряженно затихла.
        — Не кудахтай,  — заворчал Мичура на Парушу.  — Помоги лучше.
        С ее помощью, с трудом заводя на ступеньку больную ногу, он поднялся на крыльцо.
        — Когда мы еще шли сюда,  — начал Мичура,  — мы оставляли метки, чтобы не заблудиться. Вот и обратно мы пошли той же дорогой. Волки следовали за нами по пятам. Но вдалеке, так что мы только чувствовали их присутствие. Сначала было страшновато. Но они нас не трогали, даже не собирались, словно и в самом деле охраняли. А потом… Только мы вышли на эту поляну, как на нас набросились какие-то черные твари. Их и волками-то не назовешь. Я никогда таких огромных не видел! А вожак у них — ростом с теленка, и глаза жуткие, человечьи. Черный, с проседью на загривке. Его волки,  — Мичура обернулся на Волха, который слушал с окаменевшим лицом,  — сбежали, поджав хвосты, как щенята. И я их понимаю. Такой страх! Эти твари рвали людей на части, в клочья! От боли я потерял сознание, и это меня спасло. Наверно, меня приняли за мертвого и не тронули.
        — А что стало с Доброженом?  — срывающимся голосом спросил Кулема.
        Мичура поморщился — то ли от боли, то ли от чего-то другого. Он тяжело опустился на ступеньку.
        — Доброжен ушел. Когда я очнулся, черных уже не было. А из наших остались в живых только мы с Доброженом. Он посмотрел, как я барахтаюсь,  — да и припустил с поляны бегом. А что с ним дальше было — не знаю.
        Волх с удовольствием увидел, как вытянулось лицо Кулемы, узнавшего о трусливом поступке отца.
        — Ты видел, как их вожак превращается в человека?  — взволнованно спросила Сайми. Мичура помотал головой.
        — Нет. Но я какое-то время лежал без памяти. Но тут и видеть не надо, достаточно ему в глаза посмотреть. Оборотень, ясное дело.
        — Хорошо, теперь ты убедился, что князь говорил правду?  — спросил Кулему Бельд. А сам внимательно следил за толпой: все ли прониклись рассказом Мичуры?
        Тот снова упрямо набычился.
        — А что нового я услышал? Послов убили какие-то черные волки. А кто сказал, что эти волки не подчинялись Волху? А может, сам он и есть — оборотень?
        — Тогда зачем бы он вам про оборотня рассказывал?  — возмутилась Сайми.  — А ты, Кулема, зря за отца переживаешь. Ясное дело, он жив. Он ведь так спешил спастись, что бросил раненого товарища!
        — Заткнись, дура!  — Кулема изменился в лице.
        — Кто теперь верит князю — подойди к крыльцу!  — во весь голос крикнул Бельд.
        И многие так и сделали.
        — Ну вот, почти поровну,  — удовлетворился подсчетом Клянча.  — Теперь посмотрим, кто кого! Ну, парни! Кому мало слов своего князя? За доказательствами — ко мне.
        Волх ничего не сказал. Сжимая меч, он спрыгнул с крыльца. Сайми горестно охнула.
        — Да погодите вы!  — с досадой воскликнул Бельд.  — Мы же все здесь как братья, мы столько пережили вместе…
        — Не болтай, сакс!  — ощерился Клянча.  — Этот что ли сын хорька,  — он кивнул на Кулему,  — мне брат?
        — Ты…  — зарычал Кулема, бросаясь на Клянчу с мечом. Но того заслонил Волх. Мечи скрестились с первым звоном.
        Бельд выругался, сплюнул и тоже схватился за меч.
        — Молодые… Горячие…  — пробормотал Мичура, прислоняясь к Парушиным коленям.
        Из гудящей толпы, как ужаленная выскочила Ялгава. Ребенок вопил у нее на руках. Дико озираясь, чудянка метнулась к хоромам.
        — Куда?  — сузив глаза, прошипела Ильмерь.  — Ты свой выбор сделала, верная жена.
        — Уйди, челядь.
        Ялгава толкнула ее плечом и шмыгнула в сени, как в нору.
        Другие женщины тоже спешно покидали площадь. Мужчины, поделившиеся почти пополам, встали друг против друга, готовые к схватке.
        И вдруг… Коротко и тревожно прокричал дозорный, но тут же придушенно смолк. На площадь выбежали волки. Серой стеной они заслонили Волха и его сторонников. Шерсть на холках у волков стояла дыбом, пасти скалились, лапы пружинисто замерли перед прыжком.
        — Один… два… три…  — начал считать их Кулема.  — Ого! Тридцать восемь! Это мне уже нравится! Молодец, Волх Словенич, что их позвал!
        — Но я не звал,  — сказал Волх немного растерянно. Он не спешил вступать с волками в разговор, боялся отвлечься, отвести глаза от Кулемы, который не преминет этим воспользоваться. Но все, как завороженные, пялились на волков, и Волх рискнул. Он бросил сознание в знакомую, отстраненную от реального мира тьму.
        — Почему вы пришли?  — спросил он вожака.
        — Мы виноваты перед тобой, сын скотьего бога,  — отвечал тот.  — Мы не выполнили твой приказ. Но ты можешь располагать нами. Мы будем драться за тебя до последнего, мы любому глотку перегрызем! Но пришли мы не только за этим. Ты должен знать: еще ночью из города на наш берег переправился отряд всадников. Их около трех сотен человек, и скачут они прямо сюда!
        У Волха сделалось такое лицо, что даже Кулема, не опуская, правда, меча, нетерпеливо спросил:
        — Что? Что они тебе сказали?
        — Сюда из Словенска скачет отряд,  — ответил Волх.  — Всадники — значит, это русы. Словен их послал, потому что…
        — Потому что чей-то папаша благополучно добрался до Словенска и нагородил там на нас напраслину,  — вставила Сайми.
        — Постой,  — осадил ее Бельд.  — Сейчас не время ругаться. А когда они высадились?
        — Ночью.
        — Это волки тебе сказали?  — запальчиво спросил Кулема.  — Или ты сам придумал? Как мы можем это знать? Может…
        — Узнаем, когда русские стрелы нас за уши пригвоздят к городской стене,  — прервал его Бельд.  — Русов послали к нам не лясы точить. Они всех убьют. Надо готовиться к обороне. Ты!  — гаркнул он на первого подвернувшегося дружинника.  — Бегом на стену! А ты, ты и ты — к оружию. Надо проверить, чем мы располагаем. Живо! Живо!
        Кулема попытался что-то еще возразить. Но остальные дружинники так привыкли повиноваться спокойным и уверенным приказам Бельда, что сами не заметили, как кинулись их исполнять.

        Кони тяжелыми копытами били лесную землю. Наемники сдерживали их бег — не растратить бы по пути боевой задор и благословение богов. Конские гривы и хвосты смахивали паутину с кустов, всадники сосредоточенно молчали.
        Доброжен ехал рядом с Альвом. Он боялся этих воинственных северных людей, боялся их злых, могучих коней. Как и все словене, привыкшие к долгим пешим переходам, он неуверенно чувствовал себя в седле. Доброжена отправили с руссами, чтобы он нашел дорогу к Новгороду по посольским меткам. А ему казалось, что он попал в заложники. И если он ошибется, пропустит хоть одну метку, его тут же зарубят и кинут на съедение лесным зверям. Или еще хуже — отдадут этим жутким Безымянным, а они зарежут его во славу безжалостного Перуна. Вот он и лез из кожи вон.
        — На березе! На березе зарубка!
        Альв косился на него с нескрываемым презрением.
        Безымянные ехали сразу за воеводой — восемь фигур в косматых плащах. Со своими конями, тоже косматыми, они казались одним целым, эдакой страшной лесной химерой. Остальные русы не сговариваясь старались держаться от них подальше — хотя бы на лошадиный корпус.
        Вдруг кони Альва и Мара с яростным ржанием взвились на дыбы. Прямо перед ними рухнуло дерево — старая, в два обхвата сосна, срубленная под корень. Она перегородила дорогу и смешала ряды наемников.
        — Засада! Засада!  — раздались крики. Свистнули стрелы. Двое русов одинаковым жестом схватились за шеи. Один мешком рухнул к конским ногам, другой повис, запутавшись ногами в стременах. Испуганная лошадь поволокла его в лес.
        Видавшие виды русские кони вообще вели себя странно. Они бешено косили глазами, рвали из рук поводья. Казалось, еще чуть-чуть — и они вовсе выйдут из повиновения.
        Но русы по властному жесту воеводы восстановили нарушенный строй. Новые стрелы уже отскочили от щитов.
        — Пошел,  — тихо скомандовал Альв, и первый всадник погнал коня в объезд препятствия. Но не успел он вернуться на прежнюю дорогу, как серой тенью ему на плечи бросился волк. Лошадь дико метнулась в сторону, раздался рык, рус неуклюже взмахнул мечом — и, захрипев, упал на землю. Он был мертв, а волк исчез в лесу. Лошади снова взбесились, и всадники были близки к панике. О новгородских делах слышали всякое, но одно дело слушать, а другое — видеть своими глазами, как волки несут дозор на подступах к городу.
        Отряд наемников превратился в перепуганную толпу. Стрелы из засады свистели у них над головами. Еще четверо русов упали к ногам своих коней. А лес, казалось, кишел хищниками.
        — Трусы! Бабы!  — орал Альв.  — Вперед!
        — Сам поезжай, дядюшка!  — возмущенно заявил ему Мар, с трудом удерживая рвущегося в безумии коня.  — Я готов за деньги биться с людьми, но чтобы звери меня порвали… Нет, это без меня.
        Безымянные с бесстрастными лицами наблюдали эту позорную суету. Никто не заметил, как они пустили коней рысью в объезд дерева. Но потом все заметили, как их окутал густой черный морок.
        Черный морок клубился, меняя форму. Потом он разорвался на восемь частей, и каждая обернулась огромным черным волком. Вздрогнули и замерли еловые лапы, невиданные звери бесшумно скрылись в лесу. Послышался отчаянный визг и скулеж, потом и он начал стихать.
        Русы, оцепеневшие от ужаса, переглянулись.
        — Ну, я так понимаю, волки нас больше не побеспокоят,  — преувеличенно бодро объявил Альв.  — А с людьми, с новгородскими мальчишками мы справимся легко. Вперед, парни! Нас ждут богатые закрома Новгорода!
        Отряд снова поскакал по дороге.
        Вслед им беспомощно свистнули стрелы. К поваленной сосне выбежали новгородские лучники во главе с Соколиком.
        — Только семеро!  — негодовал тот.  — Да мы могли положить здесь пол-отряда! негодовал он.
        — Так ты первый и промазал,  — буркнул один из парней.  — И я промазал. Как увидел этот страх, так в глазах помутилось.
        — Ты тоже видел?  — хмуро спросил другой.  — А то я надеялся, мне померещилось.
        — Не померещилось,  — подтвердил Соколик.  — Все мы видели, как девять черных огромных волков разогнали наших серых друзей, как щенячью свору.
        — Так эти волки твоего отца и убили?  — ахнул кто-то.
        У Соколика дернулась щека.
        А в это время в Новгороде князь Волх самолично шел по стене с дозором. Поддавшись на уговоры Бельда, он надел кольчугу — ту самую, греческую, подаренную Словеном. Пять лет назад она болталась на мальчишеских плечах, а теперь сидела ладно и надежно.
        То здесь, то там мелькали за деревьями серые спины. Волки тоже несли дозор. Их ушам, нюху и зрению Волх доверял больше, чем собственным.
        Рядом с Волхом, прихрамывая, шел Мичура. Навстречу им двигалась другая пара дозорных, а внизу, в городе шли приготовления к осаде. Хотя, возможно, до нее дело и не дойдет. Идея с засадой — принадлежавшая, конечно, Бельду,  — была очень хороша.
        Среди дозорных волков послышалась возня. Мелькнула серо-рыжая спина. Это вожак, разве он не должен быть в засаде? Нехорошее предчувствие сразу кольнуло сердце. Привынм усилием Волх бросил свой разум во тьму и строго крикнул:
        — Эй! Что стряслось?
        Серый с рыжим волк заскочил к нему на стену. Морда у него была виноватая.
        — Прости, сын скотьего бога, твои враги прорвались,  — сообщил он.  — Твои лучники убили шестерых, а мы — всего одного. Потом появились они…
        — Они?!
        — Страшные черные волки.
        Вот так — безупречный план лопнул… Не веря своим ушам, Волх оскалился на своего серого собеседника совершенно по-волчьи.
        — Вы что же, испугались их больше, чем меня?!
        Волк попятился назад. Он явно умирал со стыда. Волх жег его взглядом.
        — И что теперь?  — надменно спросил он.  — Вы оставите меня?
        — Мы будем драться за тебя, сын скотьего бога!  — почти не задумываясь, объявил вожак.  — Мы струсили, но мы сумеем взять себя в лапы. А еще с нами придут медведи и росомахи. Никому не нравится, что такая мразь топчет наш лес.
        Волк спрыгнул со стены и исчез. А Волх обескуражено взглянул на Мичуру.
        — Засада провалилась,  — сообщил он.  — Убиты только семеро, потом… Потом появились оборотни.
        При упоминании оборотней Мичура потемнел лицом. Но злободневные беды тут же отвлекли его от пережитого ужаса.
        — Итак,  — сказал он, почесывая бороду,  — около трех сотен русов, включая оборотней, по-прежнему скачут сюда. И по нашим меткам легко найдут город.
        Рядом с Мичурой как по волшебству нарисовался Бельд.
        — Значит, все-таки осада,  — деловито нахмурился он.  — Хорошо, у нас есть еще пара часов, чтобы их встретить. А вы тут глаз с леса не спускайте!
        Бельд неуклюже сполз со стены.
        Волх посмотрел на лес. Он стоял, неприступный, торжественный, равнодушный. Только по самым макушкам прохаживал ветер. Небо стало бледно-голубым, напоминая о близкой осени. Лесу ведь все равно, кто победит. Он вырастит из костей погибших новые деревья, накормит их плотью зверей и птиц…
        Потом Волх посмотрел на город. Там, напротив, кипела суета, слышались взволнованные, возбужденные разговоры. Дружина не боялась осады. Перед боем всех одолела мальчишеская удаль. Волху поверили, когда они с Бельдом в один голос твердили, что русов удастся разбить без труда. Как иначе, ведь мы — это мы! Над городом повисла пьяная, бесшабашная уверенность.
        Но сам Волх как будто начал трезветь. Он представил себе битву между опытными наемниками и юнцами, чудом и нахрапом выигравшими одно-единственное сражение. Равны ли силы? У нас медведи с волками. А у них — оборотни. Нет, нельзя поручиться, что город удастся отстоять.
        А если наемники возьмут город… Они ведь никого не пощадят — он сам так поступил с людьми Тумантая. Они перебьют и женщин, оставив только самых молодых и красивых… которых ждет участь пострашнее…
        — Тебе надо уходить,  — хмуро сказал Волх Мичуре.  — Ты не наш, зачем тебе из-за нас рисковать? Тебя русы искать не будут. Словен послал их по мою душу.
        — Алахарь бы остался с тобой,  — пожал плечами Мичура.  — И я останусь. И хоть я служу твоему отцу…
        — Словен мне не отец,  — привычно заметил Волх.
        — Ну, это ваши с ним дела, семейные,  — усмехнулся Мичура.  — Только я вот что скажу, Волх Словенич. Мужчины порой ссорятся из-за баб, но кровь не вода. Отец сына всегда простит…
        Мичура прервался, удивленный странным взглядом Волха. Тот смотрел куда-то мимо, не слушая его. Сначала его лицо приняло страдальческое выражение, а потом на нем словно зажегся свет…
        — Мичура,  — быстро сказал Волх.  — Уходи сейчас же. Это приказ, такова моя воля. Только с собой ты возьмешь Ильмерь. Отведи ее к Словену!
        От неожиданности Мичура поперхнулся. Но он не успел ничего сказать. Условным сигналом перекликнулась разведка.
        — Волх Словенич! Они вот-вот покажутся!  — доложил дозорный. Голос его дрожал от возбуждения.
        — Сделаешь, как я сказал,  — бросил Волх и спрыгнул со стены.
        В тереме висела напряженная тишина. Ялгава сидела у себя, забившись в угол. У Волха зачесались руки врезать ей как следует за предательство. Глупая, подлая баба… Но на это просто не было времени.
        Волх по-хозяйски отдернул полог с закутка, где жила Ильмерь, и споткнулся об ее отрешенное лицо. Она посмотрела на него — и в тоже время куда-то мимо, словно молилась про себя своим сарматским богам.
        — Русы идут на приступ,  — сказал Волх моментально охрипшим голосом.  — Я не знаю, чем кончится сегодняшний день. Возможно, нас всех убьют. Так что собирайся, Мичура выведет тебя из города. Отсидитесь в лесу, а когда все кончится, вернетесь в Словенск. Надеюсь, Словен тебя примет. Да не сиди сиднем!  — заорал он, напуганный ее оцепенелым спокойствием.
        — Я никуда не пойду,  — глухо сказала Ильмерь. Ее несвоевременное упрямство разозлило Волха.
        — Ты что, не поняла, дура? Я отпускаю тебя!  — с высокомерным пафосом сказал он.  — Мичура о тебе позаботится. Собирайся, живо!
        — Я никуда не пойду,  — спокойно повторила Ильмерь. Она смотрела на Волха серьезно и прямо, а потом ресницы дрогнули, она опустила глаза… Он ничего не понимал и не верил, только губы дрогнули в еще не высказанном вопросе…
        Но тут десяток ног затопотал по ступеням крыльца.
        — Князь! Волх Словенич! Скачут!
        Волх судорожно сглотнул и пообещал:
        — Сюда они не войдут.
        Он ушел, задернув за собой полог. Ильмерь сползла на пол и вцепилась руками в лавку. В детстве ее научили молиться Апутаре, Афродите-Обманщице, и сейчас она страстно шептала имя великой богини. Ильмерь молила о спасении. Но не от плена и не от русских мечей — от смуты, бушующей в голове и в сердце…
        Волх вернулся на стену и сразу же увидел русов. Они скакали, растянувшись в шеренгу.
        В их уверенности было что-то жуткое, от чего у самого смелого воина зашевелилась бы мысль об отступлении. Но отступать новгородцам было некуда.
        — Целься,  — тихо командовал лучникам Соколик. Руки дрожали, удерживая в напряжении тетивы. Потом у кого-то сдали нервы, и несколько стрел взмыли в воздух. Не долетев до строя врагов, они беспомощно осыпались вниз.
        — Я сказал, держать на прицеле, сукины дети!  — рявкнул Соколик.  — Без приказа не стрелять!
        Но русы так и не подъехали к городу на расстояние выстрела. Словно напоровшись на невидимое препятствие, они резко остановили коней. Часть наемников спешилась, стреножила коней и громкими окриками погнала их в лес. Другая часть осталась в седле. Пешие и конные неторопливо растянулись цепью, окружая город.
        — Они что-то задумали,  — прошептал Волх Бельду.  — Ты понимаешь, что?
        — Пока нет…  — задумчиво протянул тот, щурясь и вглядываясь в лес. Волх разочарованно мотнул головой. Когда не надо — этот сакс знает все, а когда надо…
        Его ладонь ощутила что-то холодное и влажное — это ткнулся носом вожак волков. После долгого бега он дышал часто-часто и весь дрожал от нетерпения: ну, давай, спрашивай!
        — Медведи идут,  — сообщил он, как только Волх к нему обратился.  — Они будут сражаться за тебя, сын скотьего бога. И росомахи тоже. Твои враги даже не смогут подойти к городу!
        — Твои товарищи снова чего-то испугались,  — нахмурился Волх.  — Уж не тех ли черных волков, о которых ты говорил?
        Волк прижал уши. Потом вздыбил холку, как будто сердясь на собственную трусость.
        — Кто бы ни угрожал тебе, сын скотьего бога, я буду рядом с тобой,  — пообещал он. Волх сердито хмыкнул. Звучит, конечно, благородно. Но лучше бы иметь гарантии, что все серое войско не разбежится при появлении неведомого противника.
        — Князь! Клянча!  — истошно закричали с другой стороны стены. Отпихнув волка, Волх бросился туда.
        По узкому коридору между земляных стен, ведущему к воротам, наемники гнали коней на приступ. Их щиты были утыканы стрелами, как ежи, и лучники на стене не успевали класть на тетивы новые стрелы.
        Одновременно русы вскинули на плечо короткие метательные копья.
        — Пригнись, дурачье!  — крикнул Клянча.
        Короткий свист — и двое парней безжизненно повисли на частоколе. Один еще дергал ногами, вцепившись в пробившее горло копье. Но когда товарищи стащили его вниз, он был уже мертв.
        А русы, осадив коней, развернулись и поскакали обратно. И тут кто-то из дружинников закричал девичьим голосом:
        — Сюда! Они лезут на стену!
        Волх узнал Сайми. Она снова облачилась в мужские штаны и раздобыла где-то короткий меч — как раз по руке. Вот неуемная девка!
        Железные крюки впились в землю и в бревна частокола. Прикрываясь щитами, русы ловко карабкались по веревкам. Вот над забором показалась маковка шлема… Дождавшись, пока появится голова, Волх взмахнул мечом. Смешно ловя руками воздух, мертвый рус рухнул вниз. Но наемники упорно продолжали ползти на стену, как муравьи.
        — К воротам! К воротам!  — срывал кто-то голос.
        Конники шли в новую атаку. Слаженно стучали копыта, смертоносные копья легли на плечо…
        — По лошадям! По лошадям стреляйте!  — заорал лучникам подбегающий Соколик. Волх отметил, что ребята из засады благополучно вернулись в город. Но вид русов, с мрачной решимостью гнавших коней под пули, прямо под словенские стрелы, пугал молодых дружинников, и те в панике мазали, попусту тратя стрелы. Только одна лошадь упала на всем скаку, подминая под себя всадника. Остальные успели остановиться и, как ни в чем не бывало, повернули назад.
        Вот тут их ждал сюрприз.
        Из леса им наперерез вышли два огромных медведя. Они заревели, встав на задние лапы. Кони, беснуясь, заржали.
        Но с западной стороны городища уже кричали:
        — Лезут! Лезут!
        Лесное войско не подвело. Волки бросались на спины ползущим по стене наемникам, и беспощадно грызли их, опрокидывая на землю.
        Альв хмурился. Только теперь он начал понимать, насколько недооценил новгородцев. Он был уверен — молокососы разбегутся, лишь только завидят настоящих воинов. План молниеносного штурма с треском провалился. Но отступать поздно и позорно. Тем более что у русов припрятаны кое-какие силы про запас.
        — Вперед!
        Альв махнул рукой, и конники снова понеслись на приступ. Расчет был простой. Лучники у новгородцев плохие, атакующие почти не рискуют. Пусть мальчишки отвлекутся, пусть тратят стрелы, а в это время с северной стороны наемники еще раз попытаются прорваться в город.
        Но не тут-то было. Скача во весь опор, потрясая копьями, русы не заметили, что лучники не толпятся на стенах, как при первых атаках. Как только конники оказались под стеной, на плечи им, растопырив когтистые лапы, прыгнули росомахи.
        Альв изменился в лице. Вызвав из лесу подмогу, он поскакал на помощь гибнущим у новгородских стен русам. Но с полдороги они повернули назад: с их товарищами все было кончено, и росомахи, жадно урча, уже лакомились человеческой плотью.
        — Отступают! Отступают!  — в восторге завизжала Сайми. Казалось, она в жизни не видала ничего лучше этого кровавого зрелища.
        — Поделом им, Волх Словенич!  — ликовал Клянча. У него был рассечен висок, кровь залила пол-лица, и в этой крови, косматый, он сам походил на росомаху.
        Волх мельком улыбнулся — и бросился на помощь Кулеме, который ни одному русу не позволил перемахнуть через стену. Отложив на время лук, он выхватил у убитого руса копье и орудовал им, как дубиной. Русы падали вниз — живые и мертвые. Волки брезгливо нюхали мертвецов и скалились на живых.
        Теперь уже все наемники поняли, что их противник — реальная сила.
        — Альв! Мы теряем людей!  — кричал Мар.  — Проклятое зверье не подпустит нас к городу! Что думаешь делать!
        — Сейчас увидишь,  — ухмыльнулся Альв и свистнул условным сигналом.
        — Ох, только не это… не эти…  — простонал Мар.
        Но восемь Безымянных на косматых конях уже выехали из леса. Так же, как их погибшие соратники, они гнали коней к воротам.
        — Что это, мало мы им наваляли?  — удивился Клянча, наблюдая за новой атакой русов.  — Э… Что это?.. Мамочки, что это?
        — Леший их дери, опять…  — Соколик с досадой рассек рукой воздух. Он уже видел такое: черный морок окутал всадников, превращая их в единое целое — огромную тучу, которая стремительно перла к воротам. Потом туча распалась на восемь частей…
        Кое-кто из защитников ворот малодушно бросился бежать. И немудрено: вместо всадников к воротам скакали гигантские звери. Они были похожи на быков, но больше, косматее, рога казались стенобойными таранами, а морды скалились хищными зубами.
        Первыми сбежали медведи. Волки держались. Сбившись в кучу всей стаей, ощеряясь, они заслонили собой ворота в город.
        На морде переднего быка явно обозначилась ухмылка. Нагнув голову, он поддел одного из волков на рога и зашвырнул его в лес. Затем все восемь тварей одним прыжком перемахнули через ворота.
        У волков сдали нервы. Истошно взвыв, поджав хвосты, они бросились врассыпную. Будь у них руки, они закрывали бы ими от ужаса глаза. Остался только вожак, его волчица и двое их старших сыновей. Вслед за врагом они тоже бросились в город.
        Первыми жертвами черных тварей стали росомахи. Те-то не отступали — они были прирожденные убийцы, лишенные воображения, не знавшие страха. Быки топтали их, били рогами и рвали зубами в клочья. Их собственные шкуры оставались неуязвимыми. На помощь Волху явилось пятнадцать росомах — и все они лежали растерзанными кто на площади, кто у стены.
        А с северной стороны, наконец воспользовавшись сумятицей и страхом, русы пошли на штурм. Лучники Кулемы и Соколика не смогли их остановить, наемники прорвались в город.
        — Вперед, парни!  — крикнул Альв.  — Еще немного, и город наш! Убейте всех, кто встанет у вас на пути!
        Ворота пали. Русские кони топтали мертвых и раненых. Русские мечи безжалостно обрывали короткие мальчишечьи жизни. Быки-оборотни бросались на все, что движется. Их хвосты вспыхивали факелами, от которых запылали дома. В них заживо горели женщины и дети.
        Бельд забыл, где находится. Он словно снова был на берегу родной реки, и снова даны жгли его родную деревню, и страшно кричала сестра, а он ничем не мог ей помочь. Он ожесточенно орудовал мечом и топором — как будто не людей убивал, а пахал в огороде.
        Клянча упал на глазах у Волха. А он не успел помочь другу, сражаясь сразу с четырьмя русами. Четырьмя уцелевшими из семи, кто решил взять новгородского князя в кольцо. Он и вправду колдун, решили они, спотыкаясь о тела убитых товарищей. Иначе откуда в мальчишке такая сила? Меч словно сам управлял рукой, угадывая, куда придется удар.
        Быстро мотнув головой, Волх увидел, как четверка волков заслонила тело Клянчи. Волх не знал, жив или мертв его товарищ. Какая разница? Все мы уйдем из этого мира — не сейчас, так часом позже.
        Когда звериный народ предал его, Волх понял, как рассчитывал на их помощь. А без них — они просто мальчишки против оборотней и безжалостных наемников. Шансов нет. И грош цена отцовскому подарку. Оказалось — одно баловство…
        Волха охватила такая уверенность в близкой неминуемой смерти, что всякий страх перед ней пропал. Он не защищался, он нападал. Пусть души убитых врагов ступенями лягут под ноги ему, поднимающемуся в Вырей!
        — Терем! Княжий терем горит!  — завопила чья-то сорванная глотка. Волх увидел, как из хором вовсю повалил дым. Ялгава с ребенком неловко вылезла из окна. Она подвернула ногу, но все равно пыталась бежать. Кто-то из конных русов сначала потешался над ее ковыляющим шагом, а потом лениво взмахнул копьем. Ялгава упала на колени, цепляясь за пронзившее ее древко. Другой рукой она притянула к себе малышку. От страха девочка даже не кричала, только икала и прижималась к горячему материному животу.
        Два черных зверя неторопливо подошли к умирающей женщине. Она их уже не интересовала, но рядом с ней притаилась жизнь, которую надо было истребить…
        — Прочь, твари!
        Сайми неумело, но яростно взмахнула мечом перед носом у черных быков. Те недовольно попятились. Они не хотели связываться с вооруженным противником ради такого крохотного кусочка живой плоти. К тому же на помощь Сайми уже бежал Бельд.
        — Дура, я же тебя просил! Почему ты не ушла? Ох, дура…
        Сайми возмущенно посмотрела на него. Ее глаза вспыхнули, словно лед на солнце, а черные косы разметались по плечам.
        — Не дай им подойти,  — резко бросила она. И как только Бельд загородил ее от оборотней, она потянула к себе ребенка. Девочка наконец заплакала, хватаясь за мать. Ялгава из последних сил подтолкнула дочку к Сайми.
        — Ее Туйя зовут… А то князь не вспомнит… Темно…  — прохрипела она. В горле что-то ужасно клокотало.
        Не дожидаясь конца агонии, Сайми прижала девочку к себе и огляделась. Кругом полыхали дома. Княжий терем выплевывал из окон кровавые сгустки пламени. Бежать было некуда. Это понимал и Бельд, заслонивший Сайми от наступавших русов. Но Сайми знала одно: она не даст погибнуть его ребенку.
        А Волх, перемахивая через ступеньки, ворвался в сени.
        — Ильмерь!  — закричал он, теряя голос. Но если кто и отозвался, то в треске и шипении пожара расслышать ничего было нельзя.
        — Ильмерь!  — надрывался Волх, как безумный. Сейчас ему стало по-настоящему страшно. Он вдруг своей кожей ощутил то, что могла чувствовать она, погибая в огне — и жгучую боль, и нестерпимый жар. Только не ее — взмолился Волх. Пусть город падет, пусть всех до одного прирежут русы, растопчут оборотни — только не ее!
        — Ильмерь!
        На втором этаже глаза резало от дыма. Волх закашлялся, но, закрыв нос ладонью, бросился в ядовитый туман. Он шел в нем на ощупь, уже почти не помня, где выход, срывая тлеющие пологи.
        Ильмерь лежала у окна. Наверно, она хотела вылезти вслед за Ялгавой, но наглоталась дыма. Волх подхватил ее под мышки и поволок к лестнице. Руки слабели, ноги отказывались слушаться, в голове мутилось от дыма. Зато Ильмерь слабо застонала. Жива! У Волха словно прибавилось сил. Последним рывком он вытащил Ильмерь на крыльцо. Уже теряя сознание, он освободил ее от опасно дымящегося плаща, меркнущим взглядом увидел едущего к терему русского воеводу — и уплыл в темноту.
        Альв внимательно присмотрелся к двум телам на крыльце. Женщина была еще жива, а вот парень — мертвый. Бледный, и синева окружила губы.
        — Альв, это же их князь!  — шепнул ему один из русов.  — Давай его в терем запихнем? Пусть сгорит, окаянный колдун.
        Альв покачал головой.
        — Словене, как и мы, с помощью огня поднимаются в небесную страну. Не будет колдуну огненного погребения. Отдай его Безымянным!
        Рус за ногу стащил Волха с крыльца. Руки князя болтались беспомощными плетьми.
        — Новгородский колдун мертв!  — проорал во всеуслышание рус. Эта новость ввергла новгородцев в отчаяние. Русы, напротив, ответили диким воплем — они почуяли близкую победу.
        Ильмерь продышалась и попыталась поднять голову. Последнее, что она видела перед беспамятством,  — это квадрат окна, почему-то совершенно черный на фоне обесцветившейся стены. А сейчас над ней нависал с нехорошей улыбкой огромный, седой рус. От него пахло потом и кровью, но этот мужской запах не возбуждал, а только отталкивал.
        Рус наклонился еще ниже, обдав тяжелым звериным дыханием. Его губы скомкали ее рот, а руки-лапы зашарили по голым ногам. От отвращения Ильмерь чуть не вырвало. Но Афродита-Обманщица шепнула: держись, будь спокойна и холодна. Что толку, если ты начнешь биться в его руках? Он больше и сильнее, он заставит тебя подчиниться. Притворись покорной — только так у тебя есть шанс.
        Закусив губу, Ильмерь ни одним движением не ответила на посягательства руса. А он лез на нее тупой, упрямой тушей. Альву безразлично было, кто она такая. Он видел просто молодую, красивую бабу, а запах женщины посреди битвы будил в нем животную страсть. Альв жадно присосался к ее груди, которую не скрывала разорванная рубаха. Ильмерь зажмурилась от боли, но не шелохнулась. Рус удивился. Женщина не сопротивлялась, не царапалась, не кусалась. Она была податлива, как неживая. Совсем, что ли, обмерла от страха?  — подумал он, отстранившись. И тут наткнулся на холодный, ненавидящий взгляд Ильмери. Это взгляд убийцы — подсказал воинский инстинкт. Альв шарахнулся прочь от безумной девки. Но тонкая женская рука оказалась быстрее. Маленькое лезвие блеснуло у самого горла, перерезав жилу. Давясь собственной кровью, рус попытался встать. Наемники бросились к своему предводителю.
        — Она его убила! Сука!  — раздались крики. Илмерь не пыталась бежать. Она была очень довольна собой — умудрилась вытащить привязанный к бедру кинжал прежде, чем рус до него добрался. Эта гадина получила по заслугам. Пускай теперь убивают.
        Над Новгородом опускался вечер. В лиловое небо летела гарь, красиво рассыпались искры над крышами подожженных домов. Черные быки, задрав окровавленные морды, приветствовали уже заметную полную луну жутким ревом.

        И та же луна в этот вечер висела над Словенском. Она отражалась в воде ровной мерцающей дорожкой. Река казалась неподвижной. Спокойная гладь скрывала быстрое течение, и только на излучине серебрилась рябь.
        Шелонь стояла напротив осинового идола Мокоши. Она держала в руках моток ниток — козью шерсть, которую она пряла весь день и всю предыдущую ночь. Большеголовый идол смотрел на нее с обычным благожелательным любопытством: с чем пришла? Но в этот раз Шелонь от волнения не находила слов.
        То, что ее мучило, и предчувствием-то не назовешь. Шелонь была уверена: ее сын в беде. Но он далеко, а она не птица, чтобы прилететь ему на помощь. От этого бессилия охватывало отчаяние.
        Словен, похоже, сам был не рад, что послушал Хавра и собственную злость и натравил наемников на Новгород. Но он скорее бы умер, чем признался в этом. И уж тем более он не собирался ронять лицо и посылать кого-то, чтобы отменить приказ. Тем более… Он догадывался, что русы, почуявшие добычу, вряд ли согласятся вернуться. А значит, лучше оставить все как есть.
        При этом князь ходил мрачный, серый лицом, срывал зло на челяди, а с Шелонью боялся встретиться взглядом. Он явно был нездоров, но всякие попытки позаботиться о себе пресекал. Все чаще Словен уединялся в Перыни, на капище. Теперь там днем и ночью горели костры во славу Перуна.
        Шелонь видела: просить мужа о помощи и о снисхождении к сыну бесполезно. Он спустил псов с цепи — но был не в состоянии загнать их обратно в конуру. Судьба Волха висела на волоске — и только Мокошь свяжет воедино порванные концы. Для этого и нужна нить, сплетенная бессонной ночью,  — нехитрое колдовство, усиленное материнской любовью. Шелонь забормотала слова молитвы.
        — Смилуйся… Помоги… Упроси сестер своих Долю и Недолю…
        Слова подбирались трудно, и трудно было дышать. Слезы были так близко, что Шелонь уже чувствовала их соленый вкус.
        — Помоги моему мальчику… Все возьми, Хозяйка судеб, ничего не пожалею, никого… Только не его!
        Идол равнодушно пялился на нее деревянными глазами. Чего-то не хватало в молитве…
        Подумав, Шелонь вскинула голову, как будто решилась на какой-то отчаянный поступок.
        — Муж клялся твоим именем — и нарушил клятву. Накажи его, мать Мокошь, я не стану за него просить, у него своя судьба… Возьми его — а мальчику моему помоги…
        Шелонь холодела от своих предательских слов. Ей казалось, что выражение лица идола изменилось, как будто его оживили капли жертвенной крови. Мокошь приняла подношение. Когда заключаешь сделку с богами — принеси им в дар самое дорогое. Только это — настоящая жертва. Только так тебя услышат…
        Бледная, обессиленная своим выбором Шелонь опустилась на землю, на поляну мягкого клевера. Но ее разговор с богами был еще не закончен. Ей показалось, что земля гудит и пульсирует под ее ладонями — а может, наоборот, ее сердце посылало сигналы земным недрам. Сильнее и сильнее, стать частью земли, ее устами, ее глазами…Пустить ее ток по своим жилам…
        У основания идола послышался шорох. Огромная — толщиной в мужскую руку — гадюка обвилась вокруг столба. Она свивалась кольцами, положив на них маленькую треугольную голову. Бессмысленные глаза подземной твари смотрели прямо на княгиню.
        Шелонь не удивилась, но все равно холодок пробежал у нее по спине. Она узнала этот взгляд, хотя видела его много лет назад и далеко от берегов реки Мутной…
        Впереди лежали бескрайние степи. Словене шли на север, оставляя за спиной берега Понта Евксинского. На греческие монеты они выменивали у местных племен кумыс в сосудах, покрытых странной росписью. Шелонь тогда только-только стала женой Словена. Синее небо отражалось в ее глазах, и ослепительно сияло степное солнце, и пламенели весенние маки. Это было время безудержных молодых сил, которых хватало и на дневные многочасовые переходы, и на ночи любви под звездным пологом.
        Одной такой ночью Шелони нестерпимо захотелось пить. Она вылезла из-под овечьей шкуры, которую делила со Словеном, и пошла к сосудам с молоком.
        Ярко светили звезды над степью. Влажно блестели бока сосудов. Шелонь потянула к себе один, сняла с него крышку — и отпрянула.
        Сосуд был пуст. А на дне его, свернувшись кольцами, лежала толстая серая змея. Капли молока скатывались с ее чешуи.
        Скованная любопытством и страхом, Шелонь не могла оторвать глаз от желтоватых зрачков змеи. Род Шелони происходил от Змея, но ощущение этого родства за сотни, а может, и тысячи лет утратило остроту. И все-таки Шелонь ощутила некое родственное чувство. Она протянула руку и осторожно погладила змею по голове.
        Змея поступила по-змеиному. Неуловимым движением она вонзила зубы в руку молодой женщины. И тут же отпрянула, оставив на руке едва заметный след от укуса. Шелонь в ужасе схватилась за запястье. А змея, словно выполнив важное дело, ртутной струей вылилась из сосуда и скрылась в сухой траве.
        Странное дело: любой бы на месте Шелони начал бы бить тревогу, искать знахаря, потеть от страха. Но молодую княгиню словно парализовало. Ей не хотелось никому рассказывать. Вроде как пока она молчит, ничего и не случилось. Поэтому она забралась обратно под одеяло, прижавшись к Словену спина к спине, и лежала так до рассвета, жалея себя и баюкая ноющую руку.
        А утром — другая странность. Рука оказалась совершенно здорова. Только две точки — след укуса — напоминали о ночном происшествии.
        А еще этим утром Шелонь поняла, что ждет ребенка. Знахарка смогла это подтвердить лишь спустя пару месяцев, но Шелонь сразу почувствовала в себе перемены. Иным стал казаться вкус пищи, иначе читались краски…
        Шелонь никому не говорила о змее. Она понятия не имела, откуда пошла эта сплетня о ней и боге-Змее, из-за которой она навсегда потеряла Словена. Уж она точно знала: отец ее ребенка — Словен. Но что-то вошло в ее плоть и кровь с укусом змеи. И это что-то передалось сыну.
        Шелонь протянула руку. Змея сползла с идола, зашуршала по траве. Треугольная голова молниеносно ткнулась в протянутую ладонь. Шелонь слабо вскрикнула, от боли у нее сжалось сердце. Голова закружилась, а когда она пришла в себя, змеи уже не было.
        Рука горела. Из раны сочилась кровь. Пошатываясь, дрожа от лихорадки, Шелонь подошла к идолу и с силой провела ладонью по животу Мокоши. На дереве остался кровавый след.

        В это время в Новгороде каждую минуту вспыхивали новые пожары. Огненный смерч прорывался сквозь крыши, с треском рушились потолочные балки, в темном небе рассыпались искры.
        — Альв убит!
        Страшная новость ненадолго обескуражила наемников.
        — Мар, теперь ты над нами главный,  — заявили они племяннику Альва. Рукояткой вперед ему протянули дядин меч. Мар попятился.
        — Но я не могу… я не знаю… Безымянные,  — добавил он, оглядываясь.  — Альв знал, откуда они и как с ними обращаться. А я не сумею.
        Но деваться Мару было некуда, и он принял меч.
        — Вперед, смелые русы! Победитель получает все!  — неуверенно провозгласил он.
        — А с этой что делать?
        — С этой…
        Мар оглянулся на Ильмерь. Она по-прежнему сидела на крыльце с видом полного равнодушия к своей участи. На мгновение в сердце молодого наемника шевельнулась жалость. Но русы жаждали крови.
        — Ты умрешь,  — заявил Мар.  — И смерть твоя будет долгой.
        — Зато твоя будет быстрой. Прочь от нее!
        На крыльцо рушащегося терема вскочил Волх, встав между женщиной и наемниками. Ильмерь уставилась на него, как на ожившего мертвеца. Да так оно, наверно, и было.
        Волх сам не знал, какая сила его подняла. Только что он умирал, его легкие корчились от ядовитого дыма. Мир уплывал. Впереди смутно маячила череда друзей, восходящих в Вырей. И Волх спешил присоединиться к ним. Ему ничуть не было страшно, даже интересно: что дальше? А затем мир вернулся — с гарью пожара и криками ожесточенной битвы. Это возвращение сначала огорчило Волха. Ему так понравилось ощущение, что все плохое уже позади. Но потом он вспомнил:
        — Ильмерь!
        Волх вскочил на ноги. Вокруг все горело и дымилось, не видно было ни своих ни чужих. Рядом лежал убитый дружинник, так и не выпустивший из рук меча. Мысленно извинившись перед товарищем, Волх подобрал оружие и бросился к хоромам.
        Ильмерь была на крыльце, а вокруг — семеро русов. Да хоть семьдесят! Услышав, как этот белобрысый сопляк угрожает Ильмери смертью, Волх потерял голову. В такие минуты он был очень опасен. Русы шарахнулись от худенького юноши с редкой бородкой, который, казалось, сам превратился в разящий меч.
        Русам пришлось брать крыльцо приступом. Волх заслонял собой Ильмерь. Вот первые наемники скатились со ступенек, потому что рискнули подойти к Волху слишком близко. Послышался шепот: колдун! Заговоренный! и меч непростой! Мар недолго колебался. Связываться из-за бабы с этим безумным — увольте! Город еще не взят, их мечам найдется лучшее применение. Он тихо отдал приказ, и русы отступили.
        — Вставай,  — Волх протянул Ильмери руку. Та послушно вцепилась в нее и поднялась. Ее ладонь была липкой от крови.
        — Что это?  — не понял Волх.
        — Я убила их воеводу Альва,  — не без гордости сообщила Ильмерь. Волх крепче сжал ее руку.
        Едва они спустились с крыльца, как крыша терема провалилась, и пламя взвилось до небес. Волх отчаянно оглядывался, пытаясь оценить обстановку. Куда бежать? Где дружина? И остался ли хоть кто-то еще в живых?
        — Что они сделали с городом…  — выговорила вдруг Ильмерь, давясь слезами и яростью.
        Новгород перестал существовать. Русы рылись в его закромах, они тащили все подряд: связки лисьих шкур, бочки меда, вяленые окорока. Пошли в ход и Тумантаевы богатства: парчовые шубы, редкие ткани, сундуки с самоцветами. Но Волх никогда особенно не дорожил сокровищами Тумантая. По молодости он просто не представлял их цены. И сейчас ему до слез было жалко вовсе не их, а город. Все, что сделано за пять лет,  — пусть порой неумело, но своими руками,  — теперь обратилось в прах.
        Занятые грабежом, русы не узнавали Волха. Зато его наконец увидели свои.
        — Волх Словенич!
        В дыму и копоти показался Мичура. А за его спиной — Паруша и Сайми. Словенка держала на руках ребенка, чьи грязные босые ноги ударяли ее по животу. А Сайми, увидев Волха, ахнула охрипшим голосом:
        — Живой!
        — Живой, Волх Словенич!  — Мичура, хромая, подошел ближе и неловко обнял Волха.  — И тебя, княгиня, уже не чаял увидеть.
        — Она убила Альва, воеводу русов,  — похвастался Волх.
        — Поделом сволочи,  — жарко одобрила Сайми.  — Дядя Мичура, ну я же прошу, отпусти меня! Все равно ведь сбегу.
        — Цыц, дура!  — Мичура погрозил ей кулаком.  — Даже не думай. Бельд велел тебя стеречь, и никуда ты от меня не денешься. Ну что за девка, лезет в самое пекло!  — пожаловался он Волху.
        — Где Бельд?  — быстро спросил тот. Мичура покачал головой.
        — Плохи наши дела, Волх Словенич… Русам мало все вынести из города подчистую. Они пришли всех нас убить. Наши — те, кто остался,  — бьются у южной стены. И Бельд там. А еще…
        — Останься с Мичурой,  — сказал Волх Ильмери.  — Присмотришь за ней?
        — А куда я денусь?  — проворчал Мичура.  — Разве я на что еще гожусь, кроме как баб стеречь? Я только хотел сказать, Волх Словенич, что…
        Паруша вдруг дернула его за рукав и покачала головой, сморщив нос: не сейчас, мол.
        Волх этого не заметил. Он отпустил руку Ильмери — словно оторвал что-то от себя. Ему хотелось сказать что-то подобающее случаю. Например: разве ты не поцелуешь воина, идущего на смерть? Но он застеснялся и быстрым шагом, слегка сутулясь, пошел прочь.
        — Пусти меня! Пусти! Я с ним пойду!  — надрывалась позади Сайми.
        Волх перепрыгивал через мертвые тела, спотыкался о руины домов. Все, погиб город… Русы не тронули только идолов Велеса и Мокоши — просто не успели. Деревянные истуканы возвышались над горящими развалинами.
        Вдруг в неверном свете пламени Волху показалось… Он остановился, как вкопанный. Этого не может быть, но… У истукана изменилось лицо?!
        — Здравствуй, сын.
        От столба отделилась мужская фигура.
        — Что, плохи дела?  — сочувственно спросил Велес. Оторопевший Волх что-то промычал.
        — А почему ты не используешь мой подарок?  — укоризненно спросил Велес. Тут Волха прорвало.
        — Да потому что ничего не стоит твой подарок!  — заорал он на бога.  — Русы пришли со своим колдовством, и все пошло прахом! Звери, обещавшие нам помощь, разбежались! Люди потеряли веру в себя, увидев, что против них сражаются оборотни! Они ждали от меня чудес, а я не сумел! Хуже того, если бы русы не боялись колдовства, они не привели бы этих черных тварей! Все считают меня колдуном — и свои, и враги. А какой я, к лешему, колдун?
        — Хреновый ты колдун,  — согласился Велес.  — Потому что играл в игрушки с моим подарком. Ты даже не попытался понять, откуда взялась твоя сила. А сила бывает разная. Та, что привели русы,  — краденная. У неба ее украли, у ночи, у ветра. Тот, кто это сделал, своими заклинаниями надругался над природой. Такая сила держится на страхе, и часы ее сочтены. А есть истинная сила — когда мощь каждого камня, каждого глотка воздуха вливается в тебя, становится с тобой одним. И то ли ты правишь ею, то ли она тобой. Ты с миром становишься единым целым — и в этом таится могущество непобедимое. Вот чем я поделился с тобой. Почувствуй мощь леса и земли — и ты сметешь своих врагов и их жалкое колдовство.
        — Но как…
        Увы, вопросы задавать уже было некому. Деревянный истукан стоял неподвижно — как ему и положено. Волх недоверчиво потрогал струганное дерево, покачал столб. А потом снова побежал к южным воротам.

        Русы волокли добро. Они уже начали драться между собой, уже откупорили мед, чтобы выпить за победу. То и дело они останавливались у входа в погреб, но вспоминали, что отсюда уже все унесено. Остались только разорванные мешки с зерном, в котором шуршали мыши.
        — Найдут нас…  — жалобно простонала Паруша.
        — Будешь стонать — обязательно найдут,  — проворчал Мичура.  — Ну куда ты высовываешься? Куда ты высовываешься, дуреха?  — это уже Сайми.
        Сайми нервно дернулась всем телом. Мичура со своей опекой страшно раздражал ее. Он видел в ней просто девку, беспомощную клушу, которую надо защищать. Да он понятия не имеет, сколько она вынесла наравне с мужчинами! Вот мы сидим здесь, в разграбленном погребе,  — думала она. Говорим о чем-то, думаем. На самом деле мы уже обречены. Русы обязательно сунутся сюда снова, и мы умрем здесь. Мы все умрем. Так почему же нужно умирать, как крысам, под землей? Все, у кого остались силы, сражаются сейчас у южной стены. И Бельд. И… он.
        Даже сейчас, даже про себя Сайми не могла выговорить имя Волха. Она не боялась смерти. Она боялась одного: остаться жить, если он погибнет. Она ясно видела, как кучка защитников города все тает и тает… Он сильный, он словно родился с мечом в руке, он останется самым последним… Но русов много, и рано или поздно он пропустит удар. И кто тогда разрешит ей пойти за ним на погребальный костер? Кто проводит его в Вырей?
        Сайми не любила чудские представления о загробной жизни. Она считала их слишком мрачными. Она давно жила как словенка, так неужели ее не пустят в словенский рай — вслед за Волхом? Ялгаву он никогда не любил, он не обрадуется такой спутнице. А эта…  — она покосилась на Ильмерь,  — за ним не пойдет. Или пойдет?
        Ильмерь сидела, прислонившись к сырой стене погреба спиной и затылком. Ее глаза были прикрыты, лицо неподвижно. Сайми сердилась на себя за то, что все время украдкой рассматривает бывшую жену Словена. Когда она уходила с отрядом Волха, она еще не знала, что весь поход затеян ради спасения Ильмери. Но едва увидев их рядом, поняла: вот ее главная соперница. Волх тогда объявил Ялгаву княгиней, а Ильмерь сделал ее челядью. Пространство между этими двумя полыхало яростью. Сайми дорого бы отдала, чтобы к ней Волх испытывал такие же сильные чувства.
        Сегодня Волх держал Ильмерь за руку. Что это значит? Что изменилось между ними?
        От ревнивых мыслей Сайми зажмурилась и крепче сжала рукоять маленького меча. Невыносимо тут сидеть, рядом с этой!
        — Дядя Мичура!  — сердито проканючила Сайми. Но Мичура в ответ лишь головой помотал, прижал к губам палец и для внушительности даже кулаком погрозил. Сайми и сама уже слышала приближающиеся голоса русов. Они остановились у самого входа в погреб. Паруша спрятала лицо в черных волосах девочки. Ильмерь по-прежнему сидела неподвижно, но Сайми краем глаза увидела, что в руке сарматки появился маленький кинжал. Значит тоже не клуша, не даст себя зарезать, как козу,  — с неожиданной сестринской нежностью подумала Сайми.
        Русы говорили громко, перебивая друг друга и хохоча. Кто-то из наемников топнул ногой, и в погреб просыпались тяжелые земляные комья. Потом русы ушли.
        — Дядя Мичура…  — снова завела Сайми.  — Отпусти! Я сражаться хочу!
        — Ты что, совсем безголовая?!  — взорвался тот.  — Сражаться она хочет! А нас на кого бросишь? Я — калека. А ведь у нас княжна. Кто ее защитит? Паруша?
        Ильмерь встрепенулась.
        — Так эта девочка — Туйя? Дочь Волха? А где Ялгава?
        — Ялгаву убили русы,  — ответила Сайми. Она искала на лице Ильмери хотя бы след мстительного удовлетворения, но та снова откинулась к стене и замолчала — словно заснула.
        Сайми поняла, что повязана по рукам и ногам. Кроме нее, дочку Волха действительно некому защитить. Так что не геройствовать ей — придется принять смерть в этом подвале.
        И снова шаги. Наемники опять подошли к их убежищу слишком близко. Что им всем, здесь медом намазано?! Но эти русы, похоже, спешили и были чем-то встревожены. Они не собирались задерживаться у разграбленного подвала.
        — Мама?  — громко, спросонья подала голос девочка. И заплакала. Русы на полуслове прервали свой разговор. Сайми окаменела. А вот и смерть…
        Паруша, причитая, очень крепко прижала Туйю к себе. Девочке стало трудно дышать, она начала вырываться и плакать все громче. Но это уже не имело значения. В проем подвала бросили горящий факел. Следом за ним неуклюже спрыгнул первый из наемников. В кровавом свете пламени показалось его растерянное лицо.
        — Доброжен?!  — удивленно воскликнул Мичура, не опуская меча.
        Доброжен смущенно попятился. Русы швырнули его в погреб, как котенка. Они убьют его, не раздумывая, если он проявит строптивость.
        — Эй!  — крикнули сверху по-словенски.  — Кто там?
        Доброжен поднял факел.
        — Прости,  — прошептал он одними губами и заорал: — Здесь Мичура! И три женщины. Одна из них…
        Он поперхнулся на крике, испуганно глядя на меч, пронзивший его грудь, а потом упал.
        — Гнида ты,  — спокойно сказал Мичура, вынимая оружие. И покачал головой: — Княгиня, если они узнают, что ты здесь,  — беда. Они не простят тебе убийства Альва.
        — Доброжен! Доброжен, сукин сын!  — орали сверху.
        — Доброжен неудачно спрыгнул,  — крикнул Мичура.  — Он не может сейчас говорить.
        — Мичура? Кто там с тобой?  — спросил молодой голос.
        — Здравствуй, Мар,  — проворчал Мичура.  — Здесь со мной какие-то бабы. Я их не знаю.
        — А у тебя уже и здесь бабы?  — расхохотался кто-то из русов.
        — Вылезайте,  — велел Мар.
        — Нет,  — усмехнулся Мичура.  — Хотите — сами спускайтесь по одному. Только осторожно, а то как Доброжен, сломаете ногу. Или шею.
        Наверху зашептались по-русски. Потом Мар сказал:
        — Мичура, а ты ведь врешь. Там с тобой эта сарматская сука, бывшая словенская княгиня. А что за ребенок плакал? Не дочка ли новгородского князя? Мичура, тебя мы отпустим. Возвращайся в Словенск. Кто там с тобой еще — тоже можешь забирать. Оставьте нам сарматку и ребенка, а сами уходите, пока я не передумал. А то подожжем погреб, все сдохнете.
        — Иди к лешему,  — ответил Мичура.
        — Не будь дураком, Мичура,  — вдруг глухо сказала Ильмерь.  — Уходи. Бери Парушу, чудянка пусть девочку выдаст за свою. Может, правда, поверят и отпустят? А меня они живой не найдут.
        — Ты что…  — Мичура от возмущения запнулся.  — Ты что, княгиня, такое говоришь?! Тебя мне Волх Словенич доверил, а я побегу свою шкуру спасать? За кого ты меня принимаешь?
        — Так не только же о тебе речь,  — пожала плечами Ильмерь.  — Эти-то почему из-за меня гибнуть должны? Эй, русы!  — неожиданно крикнула она. Но Мичура довольно грубо заткнул ей ладонью рот.
        — Делайте, что хотите, бабоньки,  — сказал он.  — А княгиню я к ним не пущу.
        — Вот и правильно,  — спокойно сказала Сайми, хотя внутри у нее все замерло от животного ужаса. Если русы подожгут погреб… успеют они почувствовать, что горят заживо? Или все-таки сначала задохнутся в дыму?
        — Эх, заманить бы их сюда да перебить по одному,  — сказал Мичура. Так говорят о чем-то несбыточном. Он и сам понимал, что русы ни за что не полезут в погреб, где прячется вооруженный враг. Зачем, когда можно выкурить его, как лису из норы?
        В погреб упали охапки соломы. Еще и еще — целый стог. Сайми чувствовала себя, как зверь в западне, и готова была по-звериному биться в панике. Из последних сил она напоминала себе, что она — человек. Она и умереть должна достойно. Вот как Ильмерь. Она, похоже, ничего не боится. Или ей уже все равно?
        — Ой, мамочки,  — всхлипнула Паруша. А Туйя наоборот замолчала, обхватив ручками ее шею.
        — Иди, милая,  — подтолкнул ее Мичура.  — Может, они тебя и не тронут. А вот девочку им отдавать нельзя.
        — Одной идти?  — ужаснулась Паруша.  — Никуда я одна не пойду!
        В погребе запахло дымом. Уроненный Доброженом факел подпалил солому. Сайми затопала сапогами, вбивая пламя в землю, но от ее усилий оно еще больше разгоралось. А русы для надежности швырнули вниз еще один факел.
        — Выходи, Мичура, в последний раз предлагаю,  — крикнули сверху.  — Ох, как запахнет сейчас жареным!
        Сайми казалось, что уже сейчас ей нечем дышать, хотя дыма пока было немного. У нее мелькнула мысль: может, все-таки высунуться наверх? Пусть убьют — зато напоследок глотнуть свежего воздуха. И потом, может, русы ее не тронут? Кому она нужна?
        Ильмерь словно услышала ее мысли.
        — Незачем всем здесь погибать,  — снова заговорила она.  — Если, Мичура, ты так трясешься, чтобы я не досталась русам, возьми и убей меня своей рукой. А сами поднимайтесь. Уж лучше от русских мечей погибнуть, чем здесь вместе с крысами сгореть. Давай, Мичура! Я бы сама… Но чувствую — не смогу…
        Ильмерь бессильно опустила руку с кинжалом.
        Сайми поймала себя на том, что тоже мысленно советует Мичуре: давай, мол. Это выход. Пусть любая смерть — только наверху…
        — Не могу я, княгиня…  — пробормотал Мичура.
        — Так что мне, чудянку просить?  — крикнула со слезами Ильмерь.  — Эй, как там тебя? Сайми? Может, ты посмелее? Сможешь?
        Сайми в ужасе отшатнулась. Солома затрещала, и по погребу пополз густой дым. Русы что-то еще кричали сверху, но их было плохо слышно.
        — Эх ты,  — с горькой укоризной вздохнула Ильмерь. Она снова посмотрела на свой кинжальчик. Один взмах, один удар — как тогда, с Альвом. Но так трудно это сделать… Дым ел глаза, вызывал назойливый кашель…
        — А-а-а!  — закричал Мичура и бросился на нее с мечом. Сайми судорожно стиснула руки. И вдруг земля под их ногами качнулась — раз, и другой, еще сильнее. Наверху послышались испуганные крики. Погреб встряхнуло так, что все попадали кто где стоял. Посыпалась со стен и с проема земля, заваливая огонь. А русы снаружи кричали, убегая, как будто сам смертный ужас предстал перед ними.

        У южной стены шла последняя битва. Новгородцы — те, кто остался в живых,  — бились уже не за город, который перестал существовать. И не за жизнь, ибо силы были неравны, и на победу никто уже не рассчитывал. Из трехсот ребят, пять лет назад ушедших с Волхом из Словенска, в живых осталось около сорока — жалкая кучка. Русы потеряли всего тридцать, не считая Альва. За них был их опыт боев и разбоев, а также помощь черных быков.
        И несмотря на это, никто из новгородцев не просил пощады. Может, кто и хотел бы — да что толку. Даже трусам было ясно, что наемники никого не пощадят. Поэтому даже трусы дрались, уже мечтая о последнем ударе, уже надеясь, что вот-вот все кончится и наступит покой… А смелые дрались, потому что не хотели умирать на коленях.
        Еще издалека бегущий Волх увидел Бельда, бьющегося спиной к спине с Соколиком и Кулемой.
        Волх остановился и крикнул:
        — Эй!
        Ни свои, ни враги не обратили на него внимания. Он одиноко стоял посреди городских руин, а битва продолжалась. Ситуация была до того нелепой, что Волх нервно рассмеялся. Потом набрал в грудь побольше воздуха и заорал что есть мочи:
        — Эй!
        Заметив своего князя, которого они уже считали погибшим, словене ответили торжествующим воплем. Теперь и умирать становилось не так бессмысленно. А русы, которые тоже не ожидали увидеть Волха живым, немного растерялись. Воодушевленные словене тут же воспользовались этим. Несколько удачных ударов мечом сократили число врагов.
        Появление новгородского князя было для русов совсем некстати. Понимая это, десять наемников развернулись и бросились на Волха.
        Самым сильным желанием Волха было схватиться с ними. Руки у него дрожали от нетерпения, душа горела, требуя боя. Но вместо этого он поднял кверху свой меч. Острие вспыхнуло, отражая не то звезды, не то зарево пожара.
        Истинная сила — когда мощь каждого камня, каждого глотка воздуха вливается в тебя, становится с тобой одним. Ты с миром становишься единым целым — и в этом таится могущество непобедимое…
        Волх понятия не имел, как призвать ту силу, которую обещал ему Велес. Он просто представил себя — песчинкой? Каплей дождя? Сосновой иголкой?  — самой крошечной частью этого мира. Которая сама по себе ничто, но может обернуться чем угодно. Он позвал дождь — и в ушах у него зашумела вода. Он позвал землю — и недра загудели у него под ногами. Небо вошло в него молнией через меч, устремленный вверх. Его кровь вскипела огнем — и вновь обратилась в воду и в воздух…
        Что-то изменилось вокруг. Сначала подул ветер. Удивительным образом минуя новгородцев, он насмешливо ударил русам прямо в лицо. Ветер не давал им и шагу ступить, прижимая к земляному валу, вдавливая в него. Потом покачнулась земля. От стены к площади побежала трещина. Волх стоял как раз на ее пути. Его глаза были закрыты, со стороны казалось, что он совершенно безучастен к происходящему. Трещина обогнула его зигзагом и потянулась дальше, располовинивая город.
        Отовсюду раздались крики. В ужасе кричали и новгородцы и русы. Но последние — отчаяннее: трещина будто охотилась на ними. Она ветвилась десятком рукавов, возникавших прямо у них под ногами. Земля, словно зверь, кусала наемников, ее жадная пасть захлопывалась над их телами, чтобы разверзнуться в другом месте. Русы гибли один за другим, их оставалась едва ли сотня…
        И тут, откуда ни возьмись, появились оборотни. На этот раз это были черные медведи. Они косолапо бежали по изувеченной земле, и трещины им были не страшны. Медленными, тягучими прыжками они проносились над ними, и лапы их не касались земли.
        Русов словно отгородило от стихии щитом. За оборотнями тянулась неподвижная, усмиренная земля, тогда как по обеим сторонам этой полосы все безумствовало.
        — Эй, Мар… Тебе не кажется, что их стало девять?  — неуверенно спросил один из русов.
        — Кажется,  — нахмурился молодой воевода.  — Мне еще у ворот показалось… А что мы стоим?  — опомнился Мар.  — За мной! Покончим со словенскими молокососами!
        Наемники, горланя боевой клич, бросились вслед за воеводой и черными медведями.
        Неожиданно Волх почувствовал, что пьянящее чувство единения с миром покидает его. Стремительная круговерть образов остановилась. Он увидел напряженные, бледные лица друзей и почувствовал холодное дыхание за спиной.
        Русы шли, выстроившись в боевом порядке. Их охраняли медведи — черные косматые звери с мокрыми от слюнявой пены мордами. Каждый из медведей был ростом выше лося. Из черных пастей разило мертвечиной.
        Волху сделалось тошно. Да у твоей силы кишка тонка против этих,  — с досадой упрекнул он сам не зная кого. И тут же почувствовал, будто чья-то сильная рука отвесила ему подзатыльник.
        Не срамись и не хнычь,  — сказали ему.  — Сила бывает разная,  — напомнили ему. Есть краденая, и часы ее сочтены. Есть истинная — и она вечна! На этом берегу ты можешь все. Помни об этом, когда снова перейдешь реку.
        Черные твари приближались. И медленно собирались за спиной у Волха новгородцы. В этот страшный миг последней битвы они не собирались оставлять своего князя одного.
        — Прости, Волх Словенич,  — с чувством сказал Кулема.  — Слов у меня нет… Как я мог подумать, что ты… и эти… как-то связаны… Бр-р!
        Бельд молчал. Но Волх точно знал, что он рядом, стоит только руку протянуть.
        Один из медведей — самый огромный — вышел вперед. Он поднялся на задние лапы, в бликах огней его глаза загорелись красным. Страшные когти расщеперились перед броском. Медведь зарычал — с явной насмешкой:
        — Ну, где твое хваленое колдовство, червячонок? Только и можешь, что крысам в амбаре зубы заговаривать? Этому научил тебя твой скотий бог?
        Ты вор!  — оскалился Волх в ответ.  — Ты пришел на мою землю воровать. Но ты украл только часть моей силы. Совсем немного, сколько смог уволочь в своей вонючей пасти. Я — эта земля. Я — этот воздух. От их имени я приказываю тебе: сгинь!
        — Сгинь!  — заорал Волх, и голос его превратился в мощный раскат грома. Небо сотряслось и рассыпалось молниями. А потом хлынул дождь. Трещины начали с удивительной скоростью наполняться водой. Она бурлила в ямах, выплескивалась через край. Казалось, посреди леса возникло бушующее море.
        А посреди моря открылась огромная воронка. Медведей несло по кругу, затягивая в ее жерло. Их смывало с берега, словно жалкие комья грязи. Беспомощно суча лапами, они уходили на дно. Скоро исчезли все восемь оборотней — но не девятый. Самый большой медведь держался на плаву. Он не сводил глаз с Волха, и тому показалось, что это взгляд ему хорошо знаком. Очертания зверя стали зыбкими, черный морок заклубился над водой, а потом исчез.
        Но воронка не угомонилась. Сначала в ее водяную пасть полетело оброненное в бою оружие. Копья, мечи, топоры, ножи — над водой обрушился железный дождь. Некоторые копья унесли в пучину насаженные на них тела убитых. Потом оставшиеся на берегу русы и словене почувствовали, что оружие рвется у них из рук. И те, кто не успел разжать руки, рухнули в воду и утонули. Остальные же в панике побросали оружие и, путаясь в застежках, поспешили освободиться от кольчуг. Просвистел последний топорик, и воронка захлопнулась. Русы и словене, обескураженные и безоружные, остались на берегу.
        И сразу же началось утро. Над макушками леса загорелась розовая полоска. Волх и его друзья стояли на обрывистом берегу озера. На его серебристо-серой глади качались прилетевшие из лесу первые желтые листья. Невозможно было поверить, что сутки тому назад здесь стоял город. И уж совсем бредом казались ночная битва, пожары, кровь и смерть, беснование земных недр.
        — Не пойму, мы победили или как?  — озадаченно сказал Соколик.
        — Мы выжили,  — удивленно отозвался Кулема.  — Вот не думал, что еще раз увижу солнце. Ну ты даешь, Волх Словенич! Ты действительно великий колдун.
        — Что, князь, не верится, что это все ты натворил?  — весело спросил Соколик. Все облегченно рассмеялись. Волх тоже улыбнулся, но довольно натянуто. Он чувствовал себя опустошенным и не понимал, на каком он свете. И что это за тихое озеро, которое светится розовой жемчужиной в окружении развалившихся городских стен?
        — Эй! Эй!  — закричал вдруг Соколик, тыча пальцем на середину озера. Там показались головы. Собачьи? Нет, волчьи. Четыре волка старательно гребли лапами и что-то волокли за собой, удерживая на воде. Это что-то оказалось человеком. Слабым, но живым, цепляющимся за волчьи холки, чтобы не захлебнуться.
        — Клянча!  — закричал Волх. Он забыл об усталости, мигом вышел из своего отрешенного состояния и бросился к воде.
        Волки вытащили Клянчу на берег, Волх помогал им. Клянча потрепал своих спасителей по мокрым бокам.
        — Спасибо, братушки! Волх Словенич, родной! Где это мы, леший меня забери?
        Новгородцы снова расхохотались. Кто-то уже сорвал с себя одежду, пропахшую потом и кровью после боя, и ласточкой сиганул в воду. Живы! Пришел новый день, а мы живы! А о будущем можно подумать потом.
        Волчий вожак сунул нос Волху в ладонь. Говорить с ним у Волха не было сил. Он просто опустился на колени и трепал большую и мокрую волчью морду, прижимался к ней щекой — словно ласкал любимую собаку. Волк смущенно поскуливал. Его волчица и двое сыновей стояли поодаль. Они оторопели, видя, что творит с их вожаком человек, но вмешиваться не смели. Наконец волк неловко ткнулся головой Волху в плечо и вместе со своей семьей побежал в лес.
        А на середину озера выплыло нечто вроде плота. То ли дверь, то ли обломок крыши… Мичура стоя греб какой-то доской. Женщины, подобрав подолы, помогали ему руками.
        — Вот, Волх Словенич! Все целы, всех сберег!  — гордо объявил Мичура, причалив.  — А думал — все, конец нам… Это что же такое произошло? Твоя работа?
        — Его, его!  — загомонила дружина, хвастаясь победой своего князя.
        — Вот твоя дочка, князь.
        Паруша поклонилась и поставила перед Волхом девочку. Тот покосился на нее с опаской, словно не узнавая. Туйя тоже попятилась от отца и захныкала.
        Сайми дышать не могла от радости. Она глаз не смела поднять на Волха. Живой! Она не видела, что Бельд пожирает ее взглядом. Саксу хотелось сделать какой-нибудь решительный шаг. Подойти, обнять эту растрепанную, строптивую дуру. Но… А ну как она пошлет его куда подальше на глазах у дружины? Ишь, выпялилась на князя… Дура, еще раз мысленно обругал ее Бельд. Дура, но живая…
        Ильмерь тоже сошла на берег. Как всегда, она была царственна и невозмутима — несмотря на разорванную рубашку, на сажу, землю и ссадины. Волх лишь на миг поймал ее настороженный взгляд. Потом все поплыло у него перед глазами. Озеро превратилось в небо и раскинулось над ним лебедиными крыльями. В ушах таяли далекие голоса:
        — Волх Словенич!
        — Что с ним?
        — Колдовство силы отнимает…
        — Воды дайте кто-нибудь!
        — Да оставьте его в покое!  — звонко и властно прозвучал очень знакомый голос. Потом умолк и он…

        Утро было особенно прекрасным. Проснувшийся лес не мог поверить в тот ужас, который творился ночью у него на глазах. Это просто сон. Такой же, как город, стоявший вот уже век, и люди, копошащиеся в нем, как муравьи. Видение. Промелькнуло — и нет его. Просто почудилось. Но таким странным и страшным был этот сон, что после него уже нельзя жить, как прежде…
        И вот птицы особенно чисто выводили свои трели. И особенно чистой была синева — когда улетели последние клочья гари. Там, где городская стена перестала существовать, к озеру сбегал лесной берег. Он отражался глубоким изумрудом ельника. Сосны уходили в воду золотистыми корнями. Их иглы тащили муравьи, чтобы восстановить муравейник, растоптанный боевым конем. Они ползли по телам сотен и сотен своих товарищей, волоча трудную ношу. И муравейник снова рос, и жизнь продолжалась…
        Ильмерь сидела, поджав ноги, на самом берегу. Она то и дело поправляла рубаху на груди, а та упорно сползала, оголяя плечо. И переодеться теперь не во что — все сгорело в тереме. Вся ветошь, которой пожаловала ее Ялгава, не тем будь помянута. Но холодная озерная вода смыла с лица копоть, а вместе с ней — и часть ночного кошмара. И теперь, оторвав от своей многострадальной рубахи кусок, Ильмерь обтирала им щеки и лоб Волха.
        — Оставьте его в покое! Отнесите его вон на тот берег и оставьте нас вдвоем,  — велела она, когда Волх потерял сознание.
        И никто не спорил. Никто не усомнился, что она имеет на то право и что так лучше для Волха.
        Сейчас он спал. Обморок перешел в глубокий сон. Его лицо было изменчивым, как у ребенка. То брови страдальчески сдвинутся, то обиженно опустятся уголки губ, то тенью пробежит улыбка…
        Ильмерь проводила влажной тканью по его лбу, отметая назад легкие волосы. Очень осторожно: она не спешила его будить. Ей еще надо было что-то объяснить себе самой. Что-то разрешить, в чем-то покаяться…
        Любила ли она Словена так, как не раз надменно заявляла Волху?
        Когда к молоденькой Ильмери посватался шурин-князь, ей это польстило. Словен был красив и властен, за таким можно и на край света! Правда, у него уже была жена, которую за глаза звали ведьмой. Но у Ильмерь были свои чары, она не сомневалась в своей юной, только что распустившейся красоте. Ничего, Афродита-обманщица научит ее таким ласкам, что Словен не то что старую жену — родную мать забудет.
        Так и вышло. В браке Ильмерь была счастлива, спокойна и самоуверенна. Муж сходил с ума по ее красоте. Обустраивая терем в Словенске, он учел малейшие ее пожелания. А Шелонь… Ильмерь смирилась с ее безгласным присутствием — так же как с ее старшинством на официальных приемах. Как безмятежно катилась жизнь, как ровно билось сердце — пока не появился Волх!
        Он, собственно, был всегда — угрюмый и злой волчонок, косящийся на нее как на врага. Ясное дело, он ненавидел ее, обвиняя в разладе между отцом и матерью. Ильмерь только равнодушно фыркала. Подумаешь — княжич. Ее совсем не заботили переживания мальчишки.
        А потом он словно ее разглядел — или просто вырос? Ильмерь помнила, как изменилось его лицо тем осенним утром… Она выходила из реки голой, нарочно медленно, хотя холодная вода сводила ноги. Этот пащенок объявил ей войну — ну так она ответит самым сильным своим оружием. И победит. Получай! Каким смешным и жалким он стоял тогда на берегу, разинув рот!
        Но Ильмерь поспешила торжествовать. Она рано записала Волха в безобидные воздыхатели. Он захотел ее совершенно по-детски — с абсолютной уверенностью в своих правах. И вот эта уверенность бесила больше всего. Потому что отзывалась на краю сознания мыслью, что есть судьба, есть воля богов и противиться им бесполезно…
        Поцелуй, который подло украл у нее Волх, стал последней каплей. Как она ненавидела этого мальчишку и его слишком взрослый взгляд! Как ненавидела себя за то, что на крошечное мгновение замерла под его настойчивыми губами! Что он возомнил о себе? Что она безвольно подчинится любому мужчине, объявившему на нее права? Пусть так поступают безмозглые, румяные, дебелые словенские бабы, она будет выбирать сама!
        Ильмерь ненавидела принуждение. Она гордилась своей сарматской кровью. И она не собиралась быть разменной монетой в склоке между отцом и сыном.
        Но вышло так, что люди Тумантая, напав на нее врасплох, связали по рукам и ногам и утащили в лес.
        Она пережила страшные дни. Балованная жена в одночасье превратилась в жалкую пленницу. Ее домогались, ее били за непокорность, ее держали впроголодь, в грязи, в темноте… Волх явился тогда как яркий свет, как спаситель! Но чтобы он опять не возомнил о себе лишнего, она остудила его пыл: ты отвезешь меня к Словену? И со странным, жестоким удовлетворением увидела, как изменилось, словно от удара, его лицо.
        Что ж, он сполна ей отомстил. Пять лет он позволял этой суке Ялгаве — опять не тем будь помянута!  — глумиться над ней. Пять лет рабства — и привыкания. Пять лет его взглядов, в которых за ледяной непрощающей злостью она узнавала все то же растерянное изумление перед ее красотой. Пять лет она отвечала ему издевательским равнодушием. И наверно рано или поздно они замучили бы друг друга до смерти — если бы не прошедшая страшная ночь.
        Волх пошевелился. Он провел ладонью по лицу, словно отгоняя тяжелый сон. У Ильмери бешено застучало сердце.
        Через бесконечно долгое мгновение тишины его ладонь накрыла ее маленькую руку. Жест был властным — и одновременно вопрошающим. Другой рукой Ильмерь стиснула ворот рубахи, чувствуя, как начинает гореть грудь.
        Его руки коснулись ее растрепанных кудрей — так, почти не дотрагиваясь, благоговейно ласкают самый дорогой шелк. Ильмерь перехватила его за запястье и заставила себя открыть глаза. Его пульс бился у нее под пальцами.
        Лицо Волха было серьезным и чистым. Все маски сброшены — после забытья он еще не успел выбрать, которую надеть. Он ждал, заранее согласный со всем, что произойдет.
        Ильмерь могла еще победить. Злой дух нашептывал ей: представляешь, как ему будет больно, если ты сейчас холодно сузишь глаза и скажешь, мол, города твоего больше нет. Теперь ты отвезешь меня к Словену? Ты будешь отомщена за эти пять лет — и на пять лет вперед, на всякий случай…
        Но Ильмерь не могла больше воевать. Гори оно все! Она схватилась за его худые, все еще мальчишечьи плечи, привлекла к себе, запуталась губами в мягких, пахнущих дымом волосах. Она, как безумная, целовала его глаза — чтобы не смотрели таким бесстыжим, таким вопрошающим взглядом.
        Это сон или явь? Тугие кольца темных волос скользили у него между пальцев. Ее лицо было мокрым от слез. Ее губы прерывисто шептали: «Прости! Прости!»
        На мгновение его сердце заледенело: слишком поздно. Его города больше нет. И его любви больше нет. Его самого — прежнего — больше нет. Волх неуверенно коснулся оберега-коловрата, почти уверенный, что найдет сломанным еще один конец. Но нет: их все еще оставалось два.
        Гори оно все! Лед схлынул с сердца теплым потоком. Лес застучал в висках пронзительным хвойным духом, утренней свежестью дунуло от воды…
        — Ты прости,  — хрипло шептал он прямо в эти зеленые, слепые от страсти глаза. Он почти не понимал, что происходит. Лишь иногда, выныривая из сладкого и опасного омута, он с гордостью вспоминал о том, что дрожит и бьется в его руках та, ради которой он готов был идти в огонь и сжигать города.
        Возвращение из полета было долгим. Он по-прежнему прижимал ее руки к земле. Ее губы лениво касались его мокрой от пота шеи. Маленькая голубая стрекоза соблазнилась их неподвижностью. Покачивая крылышками, она присела на сцепленные кисти рук.
        — Мне тяжело,  — шевельнулась она. Волх приподнялся — но недалеко. Ее улыбка была нежной и влекущей, ее руки не отпускали.
        — Волх! Эй, Волх!  — разнесся по лесу голос.
        Волх нехотя встал. Ильмерь села, натягивая на колени подол. Волх посмотрел на нее сверху вниз, а она на него снизу вверх. В этом расположении взглядов было что-то от правды, а что-то от игры. Они сами не знали, кто из них кому был теперь господином. И это было чуть-чуть смешно. Ильмерь фыркнула. Волх усмехнулся и вытащил сосновую иголку у нее из волос.
        — Волх, леший тебя побери!  — на берег вышел запыхавшийся Бельд.  — Ребята волнуются. Надо решать, что делать дальше. Возвращаемся в Словенск или… или как?
        Волх вышел к своему поредевшему отряду. Русы к тому времени уже снялись с места. Его ждали сорок человек, выживших в последнем бою, еще десяток раненых, сумевших добраться до берега, и человек пятнадцать женщин с детьми, чудом выживших в огненном аду. Слишком мало, что заново отстроить себе город.
        Возвращение в Словенск, скорее всего, не опасно ни для кого, кроме Волха. Весь гнев Словена достанется ему одному. Но Волха смущало не только это. На этом берегу ты можешь все — помни об этом, когда снова перейдешь реку!
        На том берегу он станет обычным человеком. Не сможет повелевать зверями и стихиями, перестанет слыть великим колдуном. Просто отвергнутый сын, лишенный княжеского венца… Мальчишка, отшлепанный за непослушание.
        Безрадостная перспектива.
        Но Волх уже начал понемногу взрослеть. Он если не понимал, то чувствовал, что его воля решает отнюдь не все. И если он отдаст приказ, не соответствующий ожиданиям большинства, то рискует оказаться в позорном одиночестве.
        А большинство хочет домой.
        Волх задумчиво посмотрел на озеро. Глубокое получилось. Нигде не торчит ни печного остова, ни уцелевшей крыши… Свои, враги — все похоронены под водой.
        — Мы возвращаемся в Словенск,  — объявил он.
        Решение князя застало новгородцев врасплох. С одной стороны, в глубине души каждый всегда мечтал вернуться. С другой стороны, возвращение угрожало свободе, к которой все привыкли.
        — И что, в Словенске я снова на пирах прислуживать буду?  — сдвинул брови один из бывших челядинцев.
        — Пусть Словен не ждет, что я ему в ножки поклонюсь!  — надулся Клянча.
        — Да и пустят ли нас в город?  — неуверенно сказал Соколик.  — Вот обидно будет поцеловать ворота и уйти ни с чем.
        — А то и дружину против нас выставят,  — добавил кто-то.
        — Мы не будем никому кланяться и никого бояться,  — заявил Волх.  — Словенск — наш город. Он принадлежит нам так же, как нашим отцам. Им придется подвинуться и принять нас. Мы покидали город детьми, а вернемся воинами. Словен наслал на нас наемников, но мы их победили. И пусть кто-нибудь из русов рискнет это оспорить! Словену придется с нами считаться. А если нет — мечи решат, что в городе хозяин. После всего, что случилось, я уже никого не боюсь. А вы?
        Волх потряс в воздухе своим мечом, и дружина повторила его жест, одобрительно загудев.
        — Я хочу сказать еще вот что,  — продолжал Волх. Он был очень спокоен и уверен в себе. И слова, которые раньше задушила бы застенчивость, сейчас выговаривались сами собой.  — Всех, кто выжил этой ночью, я считаю своими братьями. А всех, кто погиб,  — оплакиваю, как братьев. Кем бы вы ни были раньше — челядью или слугами,  — теперь все вы — моя дружина. Я никогда не забуду ни этой ночи, ни тех пяти лет, когда мы с вами строили свой собственный город. Я никогда не смогу относиться к каждому из вас так, будто всего этого не было.
        Дружинники смущенно замялись и заулыбались. Но никто не принял слова молодого князя за пустую болтовню. Слова стоили дорого, ими не привыкли бросаться. Они прозвучали — значит, так тому и быть.
        — Ну ты это… Волх Словенич…  — пробасил Клянча.  — Вот уж не думал я, что среди моих братьев князья объявятся!
        — Мичура, к тебе это тоже относится,  — сказал Волх, поднимая глаза на пожилого дружинника.  — Если ты хочешь…
        — Буду звать тебя братом,  — кивнул Мичура,  — и стоять как за брата.
        И Волх повел своих побратимов обратно в Словенск. Он не оглядывался. А потом и оглядываться стало не на что: деревья сомкнулись позади отряда плотной стеной.
        Странный был это путь… Никто не забыл, как пять лет назад они замерзали посреди зимнего леса. Сейчас все было иначе. Лес был полон дичи, грибов и ягод. Он предоставлял путникам для ночлега уютные поляны. Хищные звери крались вслед неслышными телохранителями. И каждая птица или белка готовы были подсказать, в какой стороне находится река.
        Тихая и молчаливая, Ильмерь с загадочной полуулыбкой шла с другими женщинами — пока Волх не поравнялся с ней и не взял ее за руку.
        — Ты вернешься к Словену?  — спросил он, когда они как-то незаметно отстали от остальных.
        Ильмерь обиженно высвободила руку.
        — Ну, если ты этого хочешь… Тебе, наверно, так будет удобнее…
        — Мне?  — вскричал Волх.  — Мне нет. Но ты всегда этого хотела…
        — Ну, а теперь не хочу,  — заявила Ильмерь. И сама взяла Волха за руку.
        — Я буду просить Словена, чтобы отпустил меня,  — серьезно сказала она.
        — Если он не согласится по-хорошему, я все равно тебя не отдам!  — упрямо насупился Волх, но тут же спохватился: — Впрочем, это тебе решать.
        — Хватит уже!  — Ильмерь сердито шлепнула его по плечу.  — Я все решила.
        И приподнявшись на цыпочки, она что-то быстро-быстро зашептала на ухо Волху.
        К ночи сделали привал на ночлег и ужин. По лесу далеко разносился запах жареной дичи, уютно потрескивали костры. Когда совсем стемнело, на небе словно кто-то опрокинул огромное лукошко с алмазной пылью — столько высыпало звезд. Костры догорели, огонь в углях еле теплился, тихие ночные разговоры смолкли, раздалось сонное сопение и храп.
        Две фигуры, явно сговорившиеся заранее, одна за другой, скрылись в лесу.
        Счастье очень трудно распознать, когда оно с тобой происходит. Это потом вспоминаешь с грустной улыбкой: эх, как же счастлив я был тогда! Так и Волх не пытался собрать свои чувства в охапку. Он пропадал в блаженном безмыслии — в нем тонули тяжелые воспоминания и тревожные думы о будущем.
        — Здесь,  — шепнула Ильмерь. Скрестив руки, она через голову стянула рубаху, и звезды тут же окутали ее тело тончайшей сияющей сетью. Она была так прекрасна, что к ней страшно было прикоснуться. Но губы, которыми Волх бредил столько лет, уже открывались в нетерпеливом вздохе, и грудь становилась невыносимо тяжелой, как яблоко, готовое сорваться с ветки…
        Волх протянул руку — и дотронулся до ее груди самыми кончиками пальцев. Я — богиня, усмехнулась Ильмерь. Он благоговеет передо мной, он боится, что я вдруг исчезну, как призрак. Он мой раб, он глупый неумелый мальчишка, ну чего же он тянет, я не могу больше ждать!
        Волх не позволил Ильмери упасть на колени. Подхватив ее, ослабевшую от желания, он еще мгновение вглядывался в бледное лицо, а потом вместе с ней опустился на сырой мох, на еловые иголки, шишки, сердитых муравьев и сухие ветки, но вся эта мелочь уже не существовала для них обоих. Только торжественные и молчаливые верхушки деревьев, только венчающие их звезды, только могучее тело земли.
        Краткий сон уже перед самым рассветом — и снова в путь. Улыбка Ильмери становилась еще загадочней, лицо бледнее, а глаза — больше. Волх спотыкался о каждый корень и не замечал, что только ленивый в отряде не потешается над ним. Ну, разве что Бельд с сомнением качал рыжей головой. Да и то потому, что заметил еще одно побледневшее за ночь лицо. Сайми шла, хмуро глядя перед собой,  — как будто тоже всю ночь не сомкнула глаз…
        Так прошло еще два дня и одна ночь. На исходе третьего дня перед отрядом блеснула река. Дружина Волха вышла на берег Мутной, где грустила одинокая русская ладья. Вряд ли русы оставили ее из благородства, чтобы противник тоже смог переправиться через реку. Скорее всего, их малочисленному отряду было не управиться с пятью кораблями.
        На другом берегу частоколом высилась городская стена, а за ней — островерхие терема. За переправой блудных сыновей ждал Словенск.

        — Я же говорил, не откроют,  — Соколик отошел от ворот в сторону и скрестил руки на груди с видом человека, которого напрасно не послушали.  — Что за позор,  — прошептал он тихо, но вполне отчетливо.  — Стоим тут, как попрошайки!
        — Да не канючь ты!  — рявкнул на него Клянча.  — Волх Словенич, дай-ка я.
        Оттолкнув друзей, которые его поддерживали, Клянча встал задом к воротам и с силой ломовой лошади несколько раз лягнул ворота. Загудело дерево, застонали петли — но изнутри никакого ответа не последовало.
        — Нет. Не откроют,  — с притворной досадой сказал Клянча. На самом деле он явно надеялся, что так оно и будет.
        Волх тоже почувствовал облегчение. Ну вот, сейчас мы развернемся и уйдем отсюда… Разве во вселенной только и есть та земля, что сейчас под нами…
        И тут тяжелые створки ворот разошлись в стороны. Дружина Волха растерянно застыла на входе в родной город.
        — Ну, Волх Словенич, пойдем, что ли?  — Клянча пригладил растрепанные кудри и слегка подтолкнул князя в плечо. Волх двинул скулами и не оглядываясь пошел по главной улице — прямо к отцовским хоромам.
        Дружина двинулась следом, плечо к плечу. Было в этом единении что-то от сбившейся в кучу птичьей стаи. Все жались друг к другу. Родной город казался чужим. Он пялился на вернувшихся с того берега с нездоровым любопытством. И если мелькали в стороне знакомые лица, то и они не спешили приветствовать тех, кого давно оплакали. Будет ли хоть что-нибудь, как раньше?  — вот о чем думали все.
        Занятые своей тревогой, дружинники не замечали, что с городом не все в порядке. Слишком тихо. И чем ближе к княжьим хоромам, тем тише. Наконец шарканье их усталых ног зазвучало в полной тишине.
        Сайми не тоже не обратила на это внимания. Ее сердце гулко стукнуло и замерло, когда дружина поравнялась с поворотом в чудскую слободу. Вот и старая ива — уже роняет сухие узкие листья. На миг Сайми провалилась в прошлое. Она увидела себя и Вейко под этой ивой, услышала грозный шаг молодой дружины. Пять лет назад этот звук навсегда изменил ее судьбу.
        Волха не тревожили воспоминания. Он шел по Словенску, как по городу, который еще только предстоит завоевать. Он был хмур и сосредоточен, и в то же время его распирало от нетерпения — совсем как перед боем. Да именно так он и представлял себе будущий разговор с отцом. Скорей бы… И все-таки, почему так тихо?
        Вот и княжьи хоромы. Стройный терем совсем не похож на тот, кособокий, который сгорел в Новгороде. А на самом верху открыто настежь окно. Волх закинул голову — и его сердце мгновенно наполнилось очень светлой, детской радостью. Разговор с отцом сразу показался неважым. Вот-вот он увидит мать!
        И вдруг на крыльцо терема выбежал незнакомый мальчишка с очень взволнованным и серьезным лицом. Выбежал — и замер. Открыв рот, он во все глаза смотрел на Волха.
        — Брат?!  — с придыханием вымолвил он.
        Да это же Волховец! Волх смутился. С младшим братом он никогда не был близок. В глубине души Волх не сомневался, что и мать и отец любят только его, а Волховец появился на свет по случайности. Волх привык братишку просто не замечать.
        Но сейчас Волховец стоял, по-хозяйски загораживая вход. Не замечать его было трудно.
        — Здравствуй, брат,  — сухо кивнул Волх.  — Дай мне войти. Я хочу поговорить с отцом.
        — Но… но…  — пролепетал мальчик. Потом всхлипнул: — Но отец умер!
        В пугающей тишине его мальчишеский голос прозвучал звонко, как удар по гуслям.
        Волх покачнулся. Не от горя — от неожиданности. Эта новость на несколько мгновений оглушила и ослепила его. Поэтому он не видел, как смертельно побледнела Ильмерь и как она до крови закусила губу.
        Дружина потихоньку загалдела.
        — А я чувствую: что-то не так…
        — Вот те на… Вот тебе и вернулись…
        — Хорошо, когда это случилось?  — протиснулся вперед Бельд.
        — Три дня назад…  — сказал Волховец, и губы его задрожали.  — Сегодня будет костер… Потом тризна…
        — А кто же теперь князь?  — с вызовом поинтересовался Клянча.
        — Отец меня называл…  — еле слышно прошептал Волховец.
        — Как же, держи карман шире,  — засмеялся Клянча.  — Да у тебя еще молоко на губах не обсохло. Волх — старший сын, он и будет Словенском править. Верно я говорю, Волх Словенич?
        Волх начал понемногу приходить в себя. И он увидел, что Волховец хоть и потрясен возвращением старшего брата, но искренне ему рад. И что права на княжение в Словенске его сейчас волнуют меньше всего. Его что-то мучает — что-то еще более страшное, чем смерть отца.
        — Что еще здесь случилось?  — спросил он, угрюмо глядя брату в глаза.
        Тот смешался до слез и очень сбивчиво пробормотал:
        — Сегодня будет костер… Потом тризна…
        — Я уже понял,  — звенящим от раздражения голоса прервал его Волх.
        — И мама решила…  — Волховец умоляюще посмотрел на брата,  — что она… уйдет вместе с отцом… Она… за ним… на костер…
        В голове у Волха ударила молния.
        — Где она?  — прорычал он.
        — У себя… ждет, когда за ней придут…
        Волх, как рысь, одним прыжком взлетел на крыльцо и, оттолкнув мальчика, ворвался в сени. Спотыкаясь, он бросился по лестнице наверх.
        Знакомые запахи ударили в нос — сухие цветы, старые благовония… И несравнимый ни с чем запах — мама… Как зверь, ведомый только обонянием, Волх выбежал к порогу в светлицу.
        Шелонь сидела у окна, и солнечный свет тысячей пылинок словно проходил сквозь нее. На ней была праздничная рубаха из белого льна, расшитая по подолу разноцветным шелком. Волх еще не видел ее лица из-за тени, он тяжело дышал, в голове стучала кровь… Он словно разучился говорить.
        Шелонь увидела его и вскочила, слабо вскрикнув. И тут Волх опрометью бросился к ней, упал на колени, проехал по скобленому полу и уткнулся головой ей в подол.
        — Мама… мама…  — шептал он, хватая ее сухие руки.
        Шелонь плакала, потом тихо смеялась — и снова всхлипывала, смахивая слезы.
        — Значит, моя ворожба тебя сберегла,  — покачала она головой.
        — Что?  — не понял Волх. Потом вскочил на ноги.
        — Мама, я вернулся,  — заявил он.  — И теперь тебя никто не заставит… Ты не умрешь! Мало ли что отец умер — зачем тебе умирать?
        — Не шуми, не шуми,  — попросила Шелонь.  — Как зачем? А кто же возьмет твоего отца за руку и поведет все выше и выше… в заоблачную страну… в светлый Вырей… Где люди как птицы поют в ветвях великого древа…
        Она говорила с ним баюкающим голосом — как с ребенком. Волх раздраженно топнул ногой.
        — Сам доберется, не маленький! Я все равно тебя не пущу.
        — Ну как ты можешь меня не пустить?  — вздохнула Шелонь.
        Волх посмотрел на нее, обиженно оттопырив губу. Он вернулся спустя пять лет. Он пять лет ждал этой встречи — уже не верил в нее, но все равно ждал. Он мог замерзнуть в зимнем лесу, мог умереть от рук наемников. Почему же мать… Нет, она ему, конечно, рада… Но смотрит на него, как будто сквозь мутное слюдяное стекло. Как будто ее восхождение в Вырей уже началось… Какое право она имеет уходить сейчас, когда он вернулся? Он ревновал ее к отцу, и к ее всепоглощающей вдовьей грусти, и к самой смерти.
        — Сядь, Волх…
        Он упрямо мотнул головой. Все в нем протестовало против ее покорности. Что за дикий обычай! Все иноземцы так говорят — и Бельд, и Ильмерь… Ему хотелось схватить мать за плечи и трясти, пока та не придет в себя.
        — Сядь…
        Нет, не мог он бунтовать против этого тихого голоса. Он снова опустился у ее ног, обнял ее колени, прижался к ним щекой. Откуда-то сверху лился ее воркующий голос.
        — Голубчик мой… Значит, услышала меня мать Мокошь… Связала твою судьбу серебряной нитью… И великий змей принял мою жертву… Теперь все у тебя будет хорошо…
        Слова падали, словно капли на воду. Уходили минуты. Солнечный свет в окне превратился в рыжее полыхание заката. Наконец Шелонь легонько оттолкнула от себя Волха.
        — А сейчас иди, сынок. Мне надо побыть одной.
        Волх судорожно сжал ее колени. Заколдованный материнским бормотанием, он позабыл о том кошмаре, который должен вот-вот случиться.
        — Ступай, ступай,  — нахмурилась Шелонь, но губы ее при этом хранили ласковую, нездешнюю улыбку.  — У нас еще будет минутка проститься. Что-то они долго не идут за мной, уже вечер…
        Она едва заметно поёжилась.
        Она ведь боится смерти!  — мгновенно понял Волх. Хочет, чтобы побыстрее, ей страшно ждать.
        — Мама!
        Покачав головой, она крепко закрыла ему ладонью рот. Волх встал и, пошатываясь, вышел из светлицы.
        В потемках сеней он прислонился к стене. Ему было плохо, тоскливо и одиноко — при этом он никого не хотел видеть. Битва еще не началась, а Словенск уже наносил ему поражение. Отец мертв, мать уходит за ним… Что же теперь делать?
        — Волх…
        Волховец робко позвал брата. Он действительно был очень рад, что Волх вернулся. Никакие мысли о соперничестве за город не смущали его детскую голову. Он тоже был совершенно потерян. Он оставался совсем один, рядом с этим страшным Хавром, которого терпеть не мог. А старшего брата Волховец любил. Издалека Волх казался ему еще более великолепным — и в потешном бою, и в жестоком противостоянии с отцом. А теперь брат еще и вернулся героем — пахнущим лесом и опасными приключениями.
        — Ты ее отговорил?  — спросил Волховец. Волх мотнул головой.
        — Нет.
        Они помолчали. Потом Волх насмешливо спросил:
        — Так ты теперь князь?
        Волховец смутился.
        — Не знаю… Хавр сказал, что это так… что все слышали, как отец меня… Но ты вернулся, значит княжить будешь ты!
        Волх холодно усмехнулся. Может быть, этот дурачок думает, что делает ему одолжение, уступая княжеский титул? Как будто если он не захочет уступить, то бедный Волх не солоно хлебавши покинет город? Не дождетесь!
        А может, мальчишка вообразил, что сможет самостоятельно управлять городом? Волх подзабыл, что сам он был всего двумя годами старше Волховца, когда ушел с дружиной в лес.
        — Слушай-ка,  — нахмурился он.  — А что Хавр? Где он сейчас?
        — У крады,  — шепотом сообщил Волховец.  — Распоряжается. Он вообще здесь всем… распоряжается. Когда вернулись наемники, он так страшно на них орал… Грозил им смертью… Волх, ты…
        Шум шагов на нижнем этаже заставил обоих братьев вздрогнуть. Глаза у Волховца расширились.
        — Это идут за мамой!  — отчаянно прошептал он. Волх уперся руками в стену. Все в нем протестовало против нелепости, на которую согласилась мать. Зачем множить смерть? Как можно добровольно лишать себя жизни? Ведь жизнь — это то, за что дерешься зубами и когтями. Но как бы Волх не бесился, он понимал, что не посмеет удерживать мать силой. Надо ее уговорить. Надо подсунуть ей Туйю. Конечно, как же он раньше не догадался? Женщины любят детей. Шелонь обязательно захочет повозиться с внучкой. Отцу придется добираться в Вырей самому!
        Волх повернулся, готовясь преградить дорогу пришедшим. Но вместо кого-то из дружинников Словена он увидел Бельда. Задыхаясь, отчаянно вращая глазами, сакс с трудом выговорил:
        — Ильмерь… Быстрее… Может, еще успеешь… Она собирается уйти за Словеном.
        — Что?  — нахмурился Волх.
        — Что ты не понял?  — закричал Бельд.  — Ильмерь хочет, чтобы ее, а не Шелонь, сожгли на погребальной краде. Она говорила об этом с Хавром… Что ты застыл, как пень? Быстрее!
        Волх заревел, как раненный лось. Едва не сбив Бельда с ног, он опрометью бросился вниз по лестнице, выбежал на пустую улицу, потом — к реке, к площадке между холмами, на которой словене предавали огненному погребению своих мертвых.
        Дура, в бешенстве думал он. Да, он словно позабыл о ней, вернувшись в Словенск. Но он считал, что должен побыть с матерью. А она тем временем вон чего надумала. Неужели она все-таки любит Словена? А с ним просто играла, как с мальчишкой? Или захотела быть первой княгиней, хоть в чем-то обойти Шелонь? Но ничего, уж эту-то он посмеет остановить.
        Спускаясь с холма, Волх поскользнулся на глиняной тропинке и упал. Сухая трава до крови впилась в ладони. В ноздри ударил запах — знакомый и мерзостный. Черный дым стелился над рекой. Нет, он успеет, успеет…
        Волх выбежал к краде, не глядя на стоящих вокруг — отцовых дружинников, русов, своих друзей, сбившихся плотной стеной. На Хавра, только что опустившего тлеющий факел. Волх изо всей силы пнул горящую поленицу, не замечая покатившихся дров. Он полез в самое пламя руками, не чувствующими боли, и столкнул с крады тело Ильмери. В голове мелькнуло: ну вот, он второй раз спасает ее из огня!
        Пламя еще не тронуло нежную кожу и богатые одежды, на которые она успела сменить рванину. Только от волос немного пахло гарью, да черная полоска сажи уродовала лицо. Губы Ильмери были алыми, как кровь. В темных кудрях запутались какие-то травинки. Огонь не успел ее убить. Почему же она не открывает глаза?
        Волх тряс ее тело и, кажется, что-то кричал, и отталкивал тех, кто, трогая его за плечи, пытался с ним заговорить. Чьи-то лица мелькали у него перед глазами, но Волх отворачивался от них, снова и снова припадая к ее единственному, прекрасному лицу. Чьи-то голоса с лживым сочувствием несли отвратительную ложь…
        — Поздно… Ее уж неживую на краду положили… Никого живьем не сжигают…
        — Волх Словенич, я пытался ее отговорить, а она сказала: ступай прочь, холоп…
        — Она пришла сюда и села возле крады. И плакала тихо-тихо… А потом сказала, что никому это право не уступит… И пусть Хавр поторопится, пока ей не успели помешать… А Хавр сказал: как пожелаешь, княгиня…
        — Нож под сердце… Это была легкая смерть…
        Волх заорал в ответ — чтобы не слышать эти голоса. Он ненавидел их всех — Бельда за то, что слишком поздно его предупредил. Клянчу за то, что не сумел отговорить Ильмерь. И он все равно ничего не понимал. Его сознание выстроило неприступную стену, чтобы уцелеть, чтобы спасти хотя бы крохи перед натиском страшного горя. Прежде чем картина сложилась, Волх успел окаменеть сердцем. Окаменел всем телом — его нельзя было сейчас убить, только разбить вдребезги.
        Он встал, забыв, что держит на коленях тело Ильмери. Мертвая скатилась на траву ничком. Волх не заметил этого. Он был страшен, и взгляд его был страшен — таким его не видели даже в бою.
        — Ты…  — зарычал он. И бросился с мечом на Хавра.
        Русы загородили своего воеводу. Друзья схватили Волха. Он вырывался, крича обезвоженным ртом:
        — Ты убил ее!.. Ты!..
        — Ничего подобного,  — сказал Хавр.  — Княгиню Ильмерь убил ты.
        Сделав красивую паузу, глядя Волху прямо в глаза, рус продолжил:
        — Знаешь, я ведь тоже пытался отговорить княгиню Ильмерь от этого поступка. Но она объяснила, что очень виновата перед мужем. Что Словен умер потому, что она,  — рус выразительно усмехнулся,  — его предала. Ты случайно не знаешь, что она имела в виду?
        Волх тяжело дышал. Перед глазами плыли красные круги. Его душу заполняло чувство неизбывной вины.
        — Вы,  — презрительно бросил рус молодым дружинникам.  — Заберите своего приятеля и уходите отсюда подальше. Сегодня печальный день, мы прощаемся со своим князем. Не надо нам мешать. Завтра будем думать, что с вами делать.
        — Словен, между прочим, отец Волха. Почему это мы должны уходить?  — задиристо выкрикнул кто-то из молодых дружинников.
        — Он мне не отец,  — мертвым голосом отозвался Волх.
        — Словен считал так же,  — снова усмехнулся Хавр.
        Друзья окружили Волха. Он помотал головой и махнул руками, приказывая всем отойти. Потом поднял Ильмерь и понес ее к краде.
        Пусть будет, как она решила. Пусть огонь возьмет свое. Пусть пойдет рука об руку со Словеном в светлый Вырей и будет там самой прекрасной из птиц. Ее Волх отпускал, он почти не чувствовал тяжести ее тела. Себя, свою злую муку он отпустить не мог.
        Пламя вспыхнуло. Что-то затрещало, воздух вокруг крады стал подвижен и непрозрачен. Живым не следовало видеть, как души покидают тела и поднимаются ввысь.
        Волх брел прочь, не разбирая дороги. Его руки горели от ожогов, и только это напоминало ему, что он еще жив.
        Боль от ожогов инстинктивно гнала его к реке. Спустившись к Мутной недалеко от банного сруба, Волх по колено зашел в холодную воду, упал, погрузился в нее с головой, вынырнул, только когда из легких вышел последний воздух… Камень в огне не горит и в воде не тонет, камень мертв изначально, тысячи лет он пролежит на дороге или на дне реки…
        Бельд и Клянча перешептывались на берегу, но подойти к Волху не решались. Сайми сидела возле бани, обхватив руками колени и опустив на них голову. Ей тоже очень хотелось утопиться.
        Никогда, никогда в самых страшных приступах ревности она не желала Ильмери смерти! У нее было время подумать об этом бессонными ночами по дороге к Словенску. Когда дружина ложилась спать, она часами сидела, глядя в темноту. И трезвая, мудрая темнота нашептывала ей: ты не захочешь победы любой ценой. Любовь для тебя — это жертва, а не война. Да, соглашалась Сайми, ударяя себя кулаком в грудь. Так и есть. И если нужно, если он так захочет, она сама приведет Ильмерь к нему на брачное ложе. А там — хоть в омут головой.
        И теперь Сайми призывала себе на голову кары всех богов подземных и поднебесных, всех злых духов леса и воды. Она не хотела… Но какая-то часть ее, которая не поддавалась контролю, видимо, все-таки хотела. И вытравить из себя это семя страшной вины Сайми уже не могла.
        — Что же вы… Да вытащите его из воды!  — услышала она на берегу женский крик.
        К Мутной выбежала Шелонь — запыхавшаяся и простоволосая. За ней — Волховец с дрожащими губами.
        Словно опомнившись, Бельд и Клянча дружно бросились в воду и под мышки потащили Волха на берег. Он уже не сопротивлялся. Голова у него моталась, как у пьяного.
        Шелонь упала перед сыном на колени. Ее праздничная рубаха быстро намокала, соприкасаясь с его мокрой насквозь одеждой.
        — Сынок! Сынок! О, какая же я дура… Чего я ждала… Это я должна была уйти с твоим отцом… Я — не она!
        — Она тоже имела на это право,  — вяло сказал Волх.  — И ты хоть теперь не ревнуй.
        — Сынок! Сынок!
        В ужасе от его слов Шелонь зажала себе рот. А потом снова истошно звала Волха, пыталась докричаться — как будто он уходил в какую-то невозвратную даль.
        Волх действительно слышал материнский голос откуда-то издалека. Он даже сумел удовлетворенно подумать, что мать теперь будет жива и что это хорошо. Но мысли ворочались в голове медлительно и неуклюже, как грозовые облака, а потом их молнией разорвала острая боль.

        Часть третья Князь

        Кап… Кап… С куска ткани, лежавшего на лавке, капала вода. Но у Сайми не было сил подняться, отжать его, вытереть лужу на полу. Вторую ночь она проводила у постели Волха, не позволяя сменить себя даже Шелони. Он уже третьи сутки не приходил в сознание.
        Сайми понятия не имела, откуда взялась у нее смелость заявиться в княжеский терем к Шелони и предложить свою помощь. Кто она такая? Какие у нее права здесь находиться? Именно так подумала мать Волха, когда увидела на пороге незнакомую девушку — невысокую, слегка полноватую, черноволосую и круглолицую. С широкими бровями, совсем не подходившими к мелким чертам ее лица.
        Шелонь сама сутки просидела у постели сына. Она выгнала всех бабок-ворожей с их причитаниями, примочками и притираниями. Волх не был ранен, телом он был совершенно здоров. Но дух его, изнуренный горем, искал спасения где-то в мире снов и отказывался возвращаться.
        Когда у нее за спиной чуть слышно скрипнула половица, Шелонь вздрогнула. После смерти Словена терем не казался ей безопасным местом.
        — Здравствуй, княгиня,  — с решительным видом поклонилась незнакомка.  — Я Сайми. Я была с твоим сыном в походе. Разреши мне ухаживать за ним вместе с тобой. Или сменить тебя,  — она сочувственно посмотрела на Шелонь.  — Тебе давно нужен отдых.
        Какая наглая — сначала подумала Шелонь. Она бы еще заявила: мамаша, я твоя невестка, прошу любить и жаловать! Потом, вглядевшись в чудские черты девушки, она кое-что вспомнила:
        — А, ты, наверно, та чудянка, которая стала женой моего сына в Новгороде? Когда он убил твоего мужа Тумантая?
        Все это прозвучало унизительно и обидно. Девушка вспыхнула.
        — Вдову Тумантая звали Ялгавой. Она погибла, оставив твоему сыну дочь Туйю. С девочкой сейчас Паруша, если тебе это интересно. А я, княгиня, никогда не была женой твоему сыну. И не собираюсь. Я просто хочу помочь.
        И тут проницательная Шелонь даже сквозь материнскую ревность разглядела, что девушку привела сюда совсем не наглость. Она прочитала в отчаянных глазах Сайми историю безответной любви. Шелонь улыбнулась.
        — Хорошо. Посиди с ним немного. Я прилягу. Но если он придет в себя, немедленно меня разбуди.
        И Сайми заступила на вахту. Прошла бессонная ночь, прошел день, за который она едва согласилась выпить кружку молока.
        — Иди поспи,  — просила ее Шелонь, качая головой.  — Кому лучше будет, если еще и ты свалишься?
        Но Сайми казалось, что только измучив себя до полусмерти, она получит право быть рядом с ним. Она упрямо мотала головой, и у Шелони не хватало духу настаивать.
        Шелонь уходила за полог, и Сайми оставалась с Волхом один на один. Знать бы, в каком краю сейчас кочует его душа… Иногда Сайми охватывала полудрема, и ей казалось, что она следует за ним по пятам, но никак не может догнать. Вот же, вот его силуэт светится в кромешной мгле! Стоит только руку протянуть. Она мысленно протягивала руки, но хватала только пустоту.
        К стыду своему, Сайми была очень счастлива в эти часы. Никогда еще она не была так близко с Волхом. Правда, кроме этого она ничем не могла ему помочь. И когда его нос вдруг страшно обострялся, как у мертвого, а дыхание делалось совсем незаметным, она просто падала к его изголовью, гладила его по голове, звала тихонько… Это все, что она могла сделать.
        Кап… Кап… От этого звука можно сойти с ума. С трудом разогнув затекшую спину, Сайми все-таки дотянулась до тряпки и бросила ее на пол. От усталости ее бил озноб, а перед глазами кружили черные мухи. Все-таки две бессонные ночи, а сколько их еще было до этого… Она яростно потерла виски.
        Лицо Волха было сейчас особенно беззащитным. Дрожащими от нежности пальцами Сайми погладила его волосы. Мягкие… Такими она их и представляла, когда бредила об этом прикосновении, жмурясь от бесстыдства своей мечты. Сайми дотронулась до его руки, судорожно сжавшей край медвежьей шкуры. Провела пальцем по голубой вздувшейся вене. Словно почувствовав что-то, Волх страдальчески поморщился.
        Сайми представила себе, что вот сейчас он очнется и вспомнит про Ильмерь. В порыве сострадания она думала о чуде. Пусть боги вернут к жизни Ильмерь, а взамен заберут ее. Да, она согласилась бы с радостью! Но беспощадный внутренний голос шептал: легко приносить себя в жертву мысленно, зная, что наяву этого никогда не случится.
        — Бедный мой…  — прошептала она, становясь на колени у изголовья. Подушка пахла его запахом и баюкала его теплом.  — Бедный…
        Волх открыл глаза, когда серенький, пасмурный рассвет уже заглянул в окно. И первое, что он обнаружил,  — черноволосую голову у своей подушки. Женщина стояла на коленях возле постели. Она спала в этой невозможной позе, уткнувшись лицом в изголовье.
        На какую-то долю мгновения счастливая ошибка затмила его разум. Рассвет, пробуждение и темные волосы, шатром рассыпанные вокруг его лица. Потом иллюзии сгинули. Ильмерь мертва. Тот рассвет на берегу новорожденного лесного озера никогда не повторится. А эта женщина — всего лишь Сайми. Кривясь от слабости, Волх сел, откинулся на подушки, закрыл лицо руками и заплакал.
        Сайми мгновенно проснулась. Как ужаленная, она вскочила и отбежала от его постели. Обернулась, чтобы позвать Шелонь, но та сама уже вышла из-за полога, заплетая косу. Подходить к сыну она не стала и Сайми удержала за руку.
        — Не трогай его, пусть плачет,  — шепнула она.  — Это хорошо.
        — Идет кто-то,  — так же шепотом сказала Сайми. Женщины переглянулись и, не сговариваясь, загородили собой постель. Но тут же Сайми облегченно выдохнула:
        — Свои…
        В палаты вошли Мичура и Клянча. Вид у них был очень встревоженный. Волх быстро вытер глаза и сердито уставился на вошедших: он ненавидел, когда его заставали в минуты слабости.
        — Ты тут лежишь, Волх Словенич, а в городе такое творится!  — с порога заявил Клянча.
        — Хавр собирает совет старейшин,  — хмуро добавил Мичура.  — Надо бы тебе туда явиться.
        — Совет старейшин?  — удивилась Шелонь.  — Но это же хорошо. Это правильно. Словен редко обращался к старикам, и напрасно, они плохого не посоветуют. Вот не думала, что Хавр поведет себя так благородно, так разумно…
        Мичура уставился на нее, как на дурочку.
        — Старики, княгиня, при виде Хавра немеют и глупеют. Как бы чего не вышло для твоего сына,  — он кивнул на Волха,  — и для нас всех.
        — Ну, не одни же старики все решают,  — Сайми воинственно вскинула подбородок.
        — Точно,  — усмехнулся Мичура.  — На самом деле в Словенске сейчас три силы, которые все решают. Это русы — их вернулось в Словенск около сотни. Нас вернулось пять десятков. И старая, Словенова дружина — их больше всего, а значит их голос самый главный. Вот такой расклад.
        — Русов мало, но и старики, и Словенова дружина смотрят Хавру в рот,  — мрачно сказал Клянча.  — А наши мечи остались на дне лесного озера.
        — Старая дружина и после смерти Словену будет верна,  — возразила Шелонь.
        — То-то и оно,  — вздохнул Мичура.  — Скажи, княгиня, сколько человек слышало, как Словен отрекался от своего старшего сына? Дружина останется верна Словену, выполнит его волю и поддержит Волховца. Да и Хавра многие считают близким другом князя. Пойти против него — оскорбить память Словена. Так что князем объявят того, кого захочет Хавр. И это точно не ты, Волх Словенич. А твой младший брат…
        — Волховец еще ребенок, при нем Хавр сам будет за князя,  — опустив голову, прошептала Шелонь.
        — Короче, был Словенск словенский, а будет русский,  — подытожил Клянча.  — Быть тебе, Волх Словенич, князем без княжества, а нам при тебе — вечными скитальцами. Если повезет и живыми останемся.
        Волх откинул шкуру и вскочил с постели. От головокружения он чуть не упал, но злобно зыркнул на женщин, дружно рванувшихся ему помочь.
        — Это мы еще посмотрим,  — хмыкнул он, натягивая сапоги.  — Спускайтесь, я вас сейчас догоню. Идите!
        Мичура и Клянча согласно закивали и вышли.
        Шелонь, приложив пальцы к губам, с трудом заставляла себя молчать. Зато Сайми решительно заявила:
        — Я с тобой!
        — Куда?!  — гневно уставился на нее Волх.  — На совет старейшин? Кто тебя туда пустит? И вообще… Ты как будто забыла, что я тебе велел.
        Он смотрел на нее, злясь все сильнее и сильнее. Как она посмела с ним нянчиться, его жалеть?! Ему очень хотелось сделать ей больно. Но когда ее ресницы беспомощно вздрогнули, ему почему-то стало стыдно.
        — Почему… Я все помню…  — прошептала Сайми.  — Ты велел держаться от тебя подальше.
        Побледнев, она быстро вышла за дверь.
        — Сынок, не надо ее обижать,  — вступилась Шелонь.  — Пока ты болел, она не отходила от твоей постели.
        — Я ее об этом не просил!  — огрызнулся Волх.  — Оставьте меня в покое, вы обе.
        Хлопнув дверью, он вышел в сени, где его ждали Мичура и Клянча. Хмуро глянув на них, Волх сбежал вниз по лестнице.
        Молодая дружина ждала его на улице, у черного крыльца. Моросил дождь. Все небо затянуло унылыми, рыхлыми тучами. Увидев Волха, дружинники уставились на него с детской надеждой. Даже Бельд как-то сгорбился и показался меньше ростом.
        — Хорошо, что делать-то будем, князь?  — спросил он за всех.
        У Волха даже плечи заныли от бремени ответственности. Они потеряны, они смотрят ему в рот, а что он может для них сделать — когда сам еще не понял, жив он или мертв? Но то, что делало его князем не только по праву рождения, действовало даже против его воли. Волх поднял меч:
        — Где наша не пропадала, братья? Велес, мой великий отец, вернул нас сюда. Мы живы. А значит, мы победим!
        Или, может быть, это были другие слова. Мы вместе или бог за нас. Форма не имеет значения. Когда один человек обретает право вести за собой других, он говорит с ними на языке своего сердца. И эта речь понятна каждому, она придает смелости даже трусам. Решительные, молчаливые, дружинники вслед за своим князем вошли обратно в сени.

        На втором этаже столовой избы было не протолкнуться. Зато вокруг высокого стула, служившего Словену престолом, образовалась пустота. И в то же время внимание всех было приковано именно к этому месту.
        Молодая дружина своим появлением прервала на полуслове какого-то старца. Гнусавым голосом, былинным речитативом, он вел рассказ о подвигах князя Словена.
        — И тогда Словен,  — продолжал он после недолгой заминки,  — мудростью в роде своем всех превзошедший, сказал: друзья и братья! Оставим распри, из-за тесноты происходящие, и пойдем искать новую землю для наших детей и внуков. Люба ли вам речь моя? И народ ответил: люба!
        — Это надолго,  — шепнул Волху Клянча. Тот не ответил. Он рассматривал тех, кто был в палатах. Ага, вон Спиридон затесался меж старцами. Ушлый грек умеет прикинуться мудрецом. А Хавр стоит у пустующего пока престола. Его рука лежит на плече у Волховца. Очень красноречивый жест: он как бы охраняет мальчишку и управляет им. У Волховца — растерянное лицо. Встретившись взглядом с Волхом, он робко улыбнулся, но тут же смутился и скис.
        — И вот родился у Словена сын Волховец,  — вещал старец, опасливо косясь на мрачного Волха.
        — Смотри-ка, Волх Словенич, тебя уж из песни выкинули,  — Клянча снова ткнул Волха в бок.
        Тут Хавр вытолкнул на середину Волховца. Неловко споткнувшись, мальчик поклонился на все четыре стороны. Под множеством взглядов ему было очень неуютно. Но Волх совсем не жалел младшего брата. В его годы сам он не был уже таким покорным и бессловесным.
        — И сказал князь,  — старец назидательно поднял крючковатый палец,  — нарекаю тебя, сын мой Волховец, князем в Словенске после себя. А других сыновей у меня не было и нет.
        По палате пронесся ропот. Тогда Хавр сам вышел на середину и снова положил руку на плечо Волховцу.
        — Было это при многих свидетелях,  — сказал он.  — Князь Словен отрекся от своего старшего сына, преступного и непослушного Волха, и объявил преемником после себя Волховца. Вот наш князь!  — прокричал он, поднимая вверх правую руку мальчика. Тот стоял безвольно, как кукла.
        — Да! Да! Волховец наш князь!  — дружно взревела русская дружина. Словене же невнятно загудели.
        — А вы что?  — нахмурился Хавр.  — Или не слышали, как Словен завещал престол младшему сыну?
        Из толпы раздались нестройные «да» и «слышали».
        — Ну-ка, я попробую,  — шепнул Мичура и выкрикнул:
        — Мало ли что мы слышали!
        Все повернулись к нему.
        — Мало ли что мы слышали,  — повторил он.  — Ну, сказал князь сгоряча. Да все знают, что бабу они не поделили, не тем будь помянута. А теперь он мертв, и что, некому исправить эту ошибку? Да вы посмотрите на него!  — Мичура ткнул пальцем в часто моргавшего Волховца.  — Мальчишка! Он что, по-вашему, сам сможет городом править? Или за него будут править, а кто — догадайтесь сами. Волх же — настоящий князь. Я был в его городе, я видел…
        — А то, что Новгород был Словенску врагом, ты, конечно, не видел?  — ядовито спросил Хавр.  — Зато Словен видел. Потому и снарядил в поход моих храбрых русов. Или вы не помните, что случилось с послами?  — Хавр развел руками, как бы приглашая всех вспомнить этот ужасный случай.
        — Ну снова здорово!  — взревел Мичура.  — Я уже всем рассказал, что на самом деле случилось с послами. Или…
        — Пусть Волх скажет!  — раздались крики.
        — Пусть скажет,  — важно пробасил один из дружинников.  — Зачем он вернулся? Хочет он княжеской власти или нет.
        — Ну, давай, Волх Словенич!  — подтолкнул Волха Клянча. Тот оглядел обращенные к нему лица… и весь запал, с которым он шел сюда дружину, улетучился.
        Противно… За что бороться? Чего вообще все от него хотят? Все решено, переубедить никого невозможно, а с его потрепанной дружиной рассчитывать на победу просто смешно. Эта скользкая тварь, Хавр, любое его слово перевернет с ног на голову, старцы сделают, как он им велит, а Волховец будет смотреть овечьим виноватым взглядом, но тоже безропотно подчинится. И словенская дружина погудит-погудит, да и смирится. И что? Устроить резню? Рисковать побратимами ради сомнительной чести занять словенский престол? Уходить надо, пока целы…
        Но взгляд Хавра, насмешливый и презрительный, мучил, как заноза. Да, Словенском Волх не дорожил. Это был не его город. Пусть Волховец играет в князя, если ему охота. Но Хавру уступить Словенск он не мог.
        Волх вышел на середину и холодно оглядел замолкших дружинников.
        — Я не собираюсь драться за словенский престол с собственным братом,  — отчетливо сказал он.  — Я и мои люди присягнем на верность Волховцу.
        Тут зашумели обе дружины — молодая и старая.
        — Но при одном условии,  — Волх повысил голос.  — Русские наемники и в первую очередь Хавр уйдут из Словенска.
        Поднялся гвалт, как будто Волх предложил нечто из ряда вон выходящее.
        — Ну да, русы уйдут — а кто будет город защищать?  — выкрикнул кто-то из дружины Словена.
        — А вы на что?  — огрызнулся Волх.
        — Да не уйдут они,  — тихо сказал Мичура, махнув рукой.  — Они здесь прикормились, чувствуют себя хозяевами. По-хорошему не уйдут.
        — Стыдно, парень,  — сказал кто-то из старых дружинников.  — Хавр был ближайшим другом твоего отца.
        И тут хищно усмехнулся Хавр.
        — Отца?  — очень удивленно произнес он.  — Но все слышали, как Словен отрекся от Волха. И все слышали, сколько раз Волх повторял: Словен мне не отец. Может, быть это только слова. А может, и нет. Разве вы не помните, сколько слухов ходило вокруг его рождения?
        — Правда, правда,  — согласно закивала дружина Словена.  — Княгиня Шелонь — она ведь не простая баба! Про нее ой чего говорили!
        У Волха от гнева потемнело в глазах. Выхватить меч, рубить этих дураков — как дети рубят деревянным мечом подзаборную крапиву…
        И тут же чья-то рука крепко сжала его плечо. Рядом бесшумно встал Бельд.
        — Ты только не кипятись, князь,  — шепнул он ему на ухо, а вслух миролюбиво сказал: — Хорошо. Не будем спорить, кто Волху отец и кому он сын. Но вот тебе, Волобуй, Шукша — сын?  — неожиданно спросил сакс, обратившись к одному из дружинников.
        — Сын,  — опешил Волобуй.
        — Твой сын погиб, защищая Новгород от русских наемников,  — жестко объявил сакс.  — А твой сын, Малюта, жив,  — повернулся он к другому дружиннику.  — Что же ты не спросишь его про чудовищ, про черных быков, которые помогали русам? И почему ты не веришь своему товарищу Мичуре? Нет, ты веришь Хавру, а ведь это его русы привели с собой оборотней.
        Пока Бельд говорил, Волх внимательно наблюдал за русом. Он надеялся заметить хоть какую-то примету слабости — гнев, смятение… Но глаза Хавра оставались пустыми, как у мертвого. Все эти страшные обвинения летели мимо.
        — Мы обвиняем этого человека,  — продолжал Бельд,  — в гибели целого города. Он знал, что его Безымянные — оборотни, и натравил их на нас. Это они погубили многих ваших сыновей. Спросите у тех, кто остался в живых, каковы были эти страшные твари!
        Бельд знал, о чем говорил. В глазах словен появился ужас. Безымянных помнили и боялись все. Но рус лишь усмехнулся.
        — Безымянные были святыми людьми, они говорили с богами и ходили тропами богов. Не нам их судить! Вот только где они? Если это были такие страшные колдуны, то почему я вижу перед собой не их, а эту потрепанную толпу мальчишек? Кто мог победить оборотней? Только другой, более сильный колдун…
        — Это куда это ты клонишь?  — подбоченился Клянча.  — Да, Волх Словенич умеет говорить с птицами и со зверями. Да, он позвал на помощь стихии и спас нас. Это доброе колдовство!
        — Лучше бы ты помолчал,  — с досадой толкнул его Бельд.
        И действительно. Словене тревожно шептались и косились на Волха. Ведь Безымянных уже не было, а новгородский князь стоял перед ними. Так значит все слухи о нем — правда? Волх — колдун? И кто его тогда разберет, злой он или добрый… Про колдовство хорошо слушать сказки, а не сталкиваться с ним в жизни.
        Прислушиваясь к «гласу народа», Хавр удовлетворенно кивнул. Все получилось, как он ожидал. Оставалось только подлить масла в огонь:
        — Послушайте,  — начал он вкрадчиво.  — Разве я зарюсь на то, что принадлежало моему другу Словену? Которого я оплакиваю безмерно? Мне лично ничего не надо. Я лишь хочу, чтобы воля Словена была соблюдена. А вы этого хотите?
        Хавр сделал паузу, дождавшись утвердительных восклицаний, и продолжал:
        — Вот перед вами стоит вздорный мальчишка и сыплет обвинениями. Но по какому праву он вообще открыл рот на совете старейшин? Кто он, по-вашему, такой?
        — Волх Словенич, наш княжич,  — неуверенно ответил кто-то.
        — Но я не вижу здесь княжича Волха!  — торжествующе воскликнул Хавр.  — Я вижу колдуна, колдовским образом на свет появившегося, оборотня и злоумышленника. Разве родной сын Словена позарился бы на жену своего отца? Разве он довел бы своего отца до смерти? Так кому из нас оставаться в Словенске? Решайте, старцы.
        Обращение к старцам прозвучало нетерпеливо и угрожающе. Те торопливо склонились друг к другу белыми головами, зашелестели, зашушукались. Иногда кто-нибудь из них опасливо взглядывал то на Хавра, то на Волха. Старая дружина в почтительном молчании ожидала их решения.
        У Волха внутри все кипело от возмущения. Ведь не эти трухлявые пни и не Словенова дружина, заплывшая жиром, решает сейчас его судьбу. Как вышло так, что один человек, чужак, стал хозяином в городе?
        Наконец один из стариков поднялся, тяжело опираясь на суковатую клюку. Пожевал челюстями, словно разминая их.
        — Совет старейшин решил,  — продребезжал он,  — что согласно воле Словена престол унаследует его сын Волховец. Этот юноша еще молод, но со временем станет великим князем, как и его отец. Конечно, Волховцу понадобиться помощь, и он всегда найдет ее у нас, стариков, и у мудрого Хавра, самого близкого, самого верного друга умершего Словена. Что касается старшего сына Шелони,  — старик с вызовом глянул на Волха из-под косматых седых бровей,  — то пусть он со своими людьми уходит из Словенска на все четыре стороны. Таково наше решение.
        — Так что, я князь?  — ломким мальчишеским голосом воскликнул вдруг Волховец. И русы, и словене облегченно засмеялись.
        — Князь, князь!
        — А если я князь, то все должны меня слушаться?  — мальчик требовательно посмотрел на Хавра.
        — Ну конечно,  — сказал Хавр, почтительно наклоняя голову.
        — Тогда я хочу, чтобы брат мой Волх остался в городе!  — очень волнуясь, выкрикнул Волховец.  — И вся его дружина. И… чтобы никто им не причинил никакого вреда.
        — Надо же,  — удивился Клянча.  — А братишка твой не такой уж безмозглый.
        — Как же, нашелся добренький,  — огрызнулся Волх.  — Если я уйду, перед кем он из себя князя корчить будет?
        Тем более что Хавр все равно найдет предлог нарушить княжью волю,  — подумал он про себя.
        — Наш князь молод, но мудр и милосерден,  — сказал вдруг Хавр.  — Негоже нарушать его первый указ. А вы что думаете, старейшины?
        Старики заметно смутились. Они то и дело поглядывали на Хавра, как будто не могли понять, чего же на самом деле хочет рус. Потом очень путано выразились, что против княжьей воли они идти не хотят и как сказал Волховец, так пусть и будет.
        — Очень хорошо,  — кивнул Хавр.  — Твой брат пришел сюда без оружия, рассчитывая на твою милость — так пусть он ее получит. Пусть ест твою еду и пьет твой мед — княжьи закрома от этого не оскуднеют. Но пусть он не смеет больше зваться князем, а его приспешники — дружиной. Они никогда больше не должны брать в руки оружия. Они не должны собираться вместе более чем по трое. Если посмеют ослушаться — окажутся вне закона, и мы перебьем их как собак.
        — Да-да,  — радостно закивал Волховец. В слова Хавра он не очень вслушивался. Главное — получилось! Его послушали!
        Но дружина Волха возмущенно загудела.
        — Это кем же мы здесь будем? Приживалами? Пленниками? Хавровыми холопами? А может, будем новому князю сапоги тачать? А завтра что, на нас рабские ошейники оденут? К лешему такую милость! Волх Словенич, пошли отсюда подобру-поздорову!
        Волх молчал. Бельд покосился на его застывшее лицо и зашикал на дружинников.
        — Тихо! Дайте князю подумать.
        Но Волх не думал, он просто пытался смириться с происходящим. Решение было принято еще в лесу. Не могут полсотни человек создать новый мир. Словен в свое время уходил на новое место с целым народом. Где народ — там и город, там и родина. А его дружине достанется участь бродяг наемников без кола без двора — вроде как Хавровым русам. Сейчас они возмущены — но не пройдет и месяца, как они будут проклинать свою злосчастную свободу и его, обрекшего их на неприкаянность. Пройдет осень, наступит зима, лес из гостеприимного хозяина станет убийцей… И потом… Хавр не вечен, а русов в городе всего вдвое больше, чем его ребят.
        — Мы остаемся,  — громко сказал Волх и едва заметно поклонился в сторону младшего брата.
        Никто из дружинников больше не произнес ни звука. Все они повторили жест своего князя и вслед за ним вышли из хором. Понуро, по одному они расходились в разные стороны — искать себе место в этом городе, ставшем чужим. Наконец у крыльца с Волхом остались только Клянча и Бельд.
        — Дожили…  — одними губами проворчал Клянча.
        Волх, конечно, услышал. Он резко обернулся с перекошенным лицом, так что Клянча отшатнулся.
        — Ну что, опять я во всем виноват? Может, опять судить меня будем? Я вам больше не князь. Не нравится мое решение — валяйте, делайте, что хотите. Идите прочь или оставайтесь, мне дела нет…
        — Не бесись,  — оборвал его Бельд.  — Пусть мы больше не дружина… пока… но мы по-прежнему братья, этого никто не отменял. А ты ни в чем не виноват, кроме того что срываешься на нас.
        Волха несло:
        — Был бы я по-прежнему князем, ты бы так со мной не разговаривал!
        — Ну тебя к лешему!  — не выдержал Клянча.  — Князь, не князь… У меня есть вопрос поважнее: княжью медовуху от нас не попрятали? Я бы выпил немедленно после таких-то дел…
        — Мой младший братец известный добряк,  — усмехнулся Волх.  — Уверен, он не пожалеет для меня бочонка-другого. Пошли, парни. Клянча прав: самое время выпить. Может, хотя бы во хмелю мир станет с головы на ноги…

        Вечером того же дня Паруша сидела у окна и слушала, как стучит по лужам дождь. У ее ног возилась с соломенной куклой Туйя. Паруша покачала головой. Вроде не младенец уже, а ведет себя как неразумный зверек. Всех боится, голову в плечи прячет, на руки не идет, вздрагивает от каждого звука. Потом недоумение сменялось жалостью: что с нее взять? Сирота. Мать так страшно погибла прямо у нее на глазах, а отец знать ее не хочет. Кто она теперь? Будто и не княжеского рода…
        Паруша тяжело вздохнула и погладила черную головенку Туйи. Та вздрогнула и отползла со своей куклой подальше.
        Вздыхала Паруша и о своей судьбе. Надо же, как все повернулось…
        Паруша, как и многие нынешние обитатели Словенска, родилась еще в походе. Когда словене наконец осели на реке Мутной, ей было уже четырнадцать лет. Но к хорошему привыкаешь быстро. И Паруше скоро показалась привычной размеренная жизнь за безопасными городскими стенами, замужем за княжеским дружинником Бушуем.
        Вопреки имени, Бушуй был мужик тихий. Жену он любил нежно и кротко, на других женщин не смотрел. И даже когда стало ясно, что Паруша вряд ли родит ему детей, другой жены Бушуй не завел.
        Попав к Тумантаю в плен, Паруша едва не сошла с ума. Раз — и вся привычная жизнь разлетелась вдребезги. Но за себя она не слишком волновалась. Она — женщина, а значит, живуча как кошка и ко всему привыкнет. А вот мужчины — существа более хрупкие, это Паруша знала по своему Бушую. Как он без нее? Не наделает ли глупостей?
        Втайне Паруша была уверена, что не пройдет и трех дней, как обезумевший Бушуй заявится в Тумантаево городище требовать назад свою ненаглядную жену. Она молилась всем богам подряд, чтобы этого не произошло. Однако когда этого не произошло, Паруша почувствовала разочарование. Может, не так уж смертельна для Бушуя разлука с ней?
        Потом явился молодой Волх со своей дружиной. Он завоевал город, но возвращать пленниц в Словенск никто не собирался. Женщины с этим быстро смирились. Некоторые обзавелись новыми, молодыми мужьями и жили счастливо. Но Паруша красавицей не была, тем более, многие помнили, что она бесплодна, и брать ее в жены никто не спешил. Так что она прожила эти пять лет так, что не стыдно было теперь вернуться к истосковавшемуся Бушую.
        Даже Мичура не в счет. Да, она его выходила, а потом он защищал ее, как свою жену. Да, была пара взглядов и несколько случайных прикосновений. Но мало ли что бывает, когда люди вместе смотрят неминуемой смерти в глаза?
        Под дороге в Словенск Мичура ни разу с ней не заговорил. Она сама набралась смелости попрощаться и поблагодарить, когда дружина Волха вошла в город. Мичура пробурчал что-то в ответ. Паруша вздохнула… и отправилась разыскивать своего Бушуя.
        И что же? Пять лет — все-таки очень долгий срок. У Бушуя была новая жена, плодовитая, как белка,  — и трое ребятишек-погодков. Правда, и он и она приняли Парушу как родную, потчевали разносолами и уговаривали остаться. Но Паруша вдруг поняла, что привыкла к свободной жизни. Ей совершенно не хотелось нянчить чужих детей. Мелькнула даже безумная мысль: подойти к Мичуре и сказать, мол, если ты, добрый молодец, ко мне и впрямь неровно дышишь, то я вся твоя. Но от этой мысли Паруша покраснела до ушей. Нет, неспособна она на такое бесстыдство.
        И вот она сдалась на милость родне, которая не бросила, пожалела, обогрела и уступила ей старую избенку. Где она теперь и жила вместе с Туйей, которую у нее никто не удосужился забрать.
        И только Паруша подумала об этом, как на пороге избы раздались тихие шаги. Сгибаясь, чтобы не удариться о притолоку к ней вошла Шелонь. Она сбросила мокрый плащ, и от ее светлой одежды, от золотистых волос в полумраке избы сразу стало светло.
        Паруша вскочила, всплеснула руками, ахнула:
        — Княгиня!
        Шелонь устало кивнула. Издалека ее лицо по-прежнему казалось молодым, и только вблизи становились заметны морщины, трещинками перетянувшие сухую кожу.
        — Это она?  — спросила Шелонь, кивая на Туйю. Девочка замерла в своем уголке, напряженно глядя на гостью.  — Какая дикая… Как ее зовут?
        — Туйя.
        — И имя нечеловечье. Она точно дочь Волха? Не Тумантая? Сколько ей лет?
        Паруша пожала плечами.
        — Пяти еще нет. Волх при всех ее мать объявил своей женой. И от ребенка не отрекался.
        Шелонь задумчиво смотрела на девочку. Откинув назад две растрепанные черные косички, она снова увлеклась игрой и, казалось, не обращала на взрослых внимания. Но по редким, не по-детски пронзительным взглядам Шелонь видела: этот ребенок никому не верит и никого к себе не подпустит.
        Выспросив у Сайми про девочку, Шелонь разыскала ее с определенной целью: забрать к себе в терем. Все-таки внучка. Но ребенок почему-то не вызвал у нее ничего, кроме неприязни. Шелонь боролась с собой, но понимала, что полюбить эту дикарку не сможет. Она слишком отличалась от ясноглазых словенских детей. А все потому, что детей надо зачинать в любви, а не со зла… Шелони казалось, она видит маленький, черный сгусток всего темного, злобного, мстительного, что таилось в душе ее старшего сына… Не стоит им жить слишком близко друг от друга.
        — Ты сможешь оставить ее у себя?  — спросила Шелонь.  — Не беспокойся, вы с ней не будете голодать. Я просто хочу, чтобы ты ее растила, как родную дочь. У тебя получится?
        Паруша смутилась. Честно говоря, она не думала об этом. Но ведь она уже и ждать перестала, что кто-то явится за маленькой княжной. А девочка к ней вроде попривыкла. По крайней мере, не шарахается. Вдвоем веселее.
        — Получится, княгиня.
        — Вот и хорошо,  — Шелонь улыбнулась сухими губами.  — А я тебе за это пришлю хорошую шубу.
        Выйдя из Парушиной избы, Шелонь опасливо огляделась. Она плохо знала город, хоть и прожила в нем со дня основания. Но долгие годы ее постоянным обиталищем была женская половина княжьих хором, а единственным маршрутом — дорога к святилищу. Шелонь совершенно не тяготило это добровольное заключение. Это сейчас она чувствовала, что со смертью Словена рухнула стена, обнажая ее всем ветрам.
        Мимо шли люди — нахохленные от холода и дождя. Все спешили укрыться под крышей, и никто не обращал на Шелонь внимания. И она тоже пошла по улице, подобрав подол. Напрасно: ноги тут же по щиколотку утонули в холодной луже.
        У крыльца Шелонь в недоумении остановилась. На улицу доносились крики и пение, в окнах мелькал какой-то свет. Княгиня быстро поднялась наверх и крадучись подошла к покоям старшего сына.
        Волх и Клянча, поддерживая друг друга, стояли у окна. Размахивая факелом, они горланили какую-то песню, постоянно сбиваясь, забывая слова и хохоча дурным смехом. Врем от времени Волх прекращал смеяться и обводил покои тяжелым взглядом. Его рубаха и штаны были перепачканы. А в углу, среди пустых и полупустых чаш, сидел рыжий сакс. Он закрыл лицо руками — то ли спал, то ли томился от стыда.

        Месяц спустя в одной из бедных изб Словенска тихо провожали вечер. Мать — вдова кузнеца, нестарая еще женщина с обветренным красным лицом — убирала со стола остатки простого ужина. Дочь — красивая девушка с толстой косой, перекинутой на высокую грудь,  — пряла льняную кудель. Трещала лучина. Осеннее солнце за окном еще катилось за реку, но в низкой избе было темно. Печь не топили, и окна под самым потолком наглухо заволокли досками.
        Вдруг глухо стукнула рассохшаяся дверь. Мать и дочь вздрогнули и с ужасом уставились на вломившихся в избу пьяных русов.
        С грохотом опрокинулся ушат, стоявший у двери, вода хлынула на пол.
        — Понаставили тут!  — выругался один из незваных гостей. Другой плотоядно уставился на хозяек, испуганно прижавшихся друг к другу.
        — Ого! Это мы удачно зашли, а, Тови?
        Тови не говоря ни слова схватил девушку за руку, вырывая ее из материнских объятий. От неожиданности девушка даже не сопротивлялась. Зато мать заголосила на весь город, перегородив наемникам дорогу:
        — Ясынь, девочка моя! Куда вы ее тащите, уроды окаянные?
        Один из русов оттолкнул ее к стене.
        — Заткнись, глупая баба. Честь твоей дочке выпала, будет жить со славным воином Маром. А ну, пошла прочь!
        Тут опомнилась дочка. Со всей молодой силой она забилась в руках у Мара.
        — Ты… ты чего…  — возмущенно забормотал тот. Тови раздраженно прикрикнул:
        — Что ты с ней цацкаешься, дурак?
        Опытной хваткой он накрутил на руку толстую косу. Девушка закричала, мать, причитая, цеплялась за Мара. Вслед за русами, уводящими дочку, она выбежала на улицу и схватилась за голову.
        Переполох стоял такой, словно на город напали враги. Захлебывались лаем псы, разносились женские вопли и мужская ругань. Умыкнув из домов с десяток девушек, русы гнали их по улице, как скотину. Следом за ними бежали, ломая руки матери. Ковылял чей-то дед, грозя наемникам суковатой палкой. Русы отвечали пьяным хохотом, им очень нравилась эта забава.
        Кое-кто из словенских дружинников наблюдал за происходящим. Но заступиться за девушек они не рискнули. Их дочерей не трогали, а связываться с русами никто не хотел.
        Шум докатился даже до княжьего терема. Сайми выбежала на улицу и столкнулась с мрачным Бельдом.
        — Русы озорничают,  — пояснил он.
        — Так что же вы…  — задохнулась Сайми от возмущения. Бельд, нахмурившись, опустил глаза. Сайми обожгла его взглядом и бросилась обратно в терем, взметнув черной косой.
        Бабьи крики разбудили Шелонь. Пробежав босиком по холодному полу, она припала к слюдяному окошку, но разглядеть ничего не смогла. Набросив плащ, княгиня вышла на крыльцо.
        У княжьего терема собралась кучка женщин-простолюдинок в серой холщовой одежде. Увидев Шелонь, женщины замолчали, а одна, с красным обветренным лицом, сурово сказала:
        — Буди сына, княгиня. Разговор есть.
        — А… Что случилось?  — испуганно спросила Шелонь.
        — Ты даже не знаешь?  — с вызовом подбоченилась краснолицая.  — Русы дочерей наших наложницами сделать хотят. Князь молчит. Ты молчишь. У кого нам искать защиты? При князе Словене такого не случилось бы!
        Остальные бабы тут же загалдели, поддерживая подругу.
        — Подождите, подождите,  — слабо защищалась Шелонь.  — Пусть кто-нибудь один объяснит…
        По одной горожанки говорить не могли. Из их базарного гомона Шелонь с трудом поняла, что воевода русов решил сделать своим приближенным подарок. Выбрать словенских девушек кому какая понравиться. И те — рады стараться — прошлись по избам и бедных девчонок за косы поволокли к себе в дома.
        — Небось в дружине ни на чьих дочек не позарились!
        — А наши дочери тоже не холопки!  — надрывались женщины.
        Оказывается, чтобы избежать стычек, русы выбирали девушек из самых простых семей, да еще тех, у кого матери вдовы. То есть самых беззащитных.
        Шелонь даже передернуло от негодования. Конечно, все это делалось с ведома и благословения Хавра. Он совсем потерял стыд и чувство меры. Бабы правы, при Словене никогда такого бы не случилось. Но что мог сделать Волховец?!
        Однако ее младший сын теперь был князь, и женщины имели право к нему обратиться.
        — Хорошо, хорошо, я его позову,  — торопливо пообещала Шелонь и отправилась в покои Волховца.
        Юный князь спал. Он улыбался во сне, приоткрывая яркий и влажный, как у младенца, рот. У другой матери это зрелище вызвало бы умиление, подумала Шелонь, и старое чувство вины шевельнулось в ней ноющей болью. Шелонь нехотя признавала, что любит младшего сына меньше, чем старшего. Так бывает, если первый рожден в любви, а второй — нет. Но дело не только в этом. С рождением Волха была связана некая волнующая тайна. А Волховец — обычный мальчик… Который совершенно неожиданно стал князем. И это очень не нравилось Шелони.
        Она вообще бы предпочла, чтобы обоих ее сыновей миновала княжья доля, которая никому не приносит ни счастья, ни покоя. Однако с мыслью, что ее любимчику Волху придется принять княжение после отца, Шелонь свыклась — первенец, куда деваться. Но Волховец совсем еще ребенок! А хуже всего — влияние на него Хавра. Шелонь не сомневалась, что Хавр враг Волху и лично ей. При каждой встрече с жрецом Перуна она чувствовала клокотавшую в нем ненависть. Но о причинах ее могла только догадываться, и от догадок этих ее бросало в дрожь…
        — Волхове-ец! Просыпайся, Волховечек!  — тихонько позвала сына Шелонь. Подойдя ближе к постели, она задела ногой какой-то предмет на полу. Деревянная лошадка с соломенным хвостом. Игрушка… Тоже мне князь, подумала Шелонь со смешанным чувством раздражения и нежности.
        — М-м-м,  — потянулся Волховец, не открывая глаз.
        Шелонь присела на кровать, жалостливо вздохнула и потрясла сына за плечо. Когда тот наконец уставился на нее непонимающим и недовольным взглядом, она объяснила, с какими жалобами явились к князю женщины.
        — Тебе надо к ним выйти.
        — Не надо,  — испуганно замотал головой Волховец, натягивая одеяло до подбородка.  — Знаешь, мама, я, кажется, простыл. Знобит очень. Скажи этим… женщинам, что я потом… попозже…
        Шелонь пощупала сыну лоб. Выдумал он все про простуду. Действительно, дите малое. Только что с головой под одеяло не залез.
        — Так нельзя, Волховец. Ты теперь князь, ты должен…
        — Что я должен?!  — чуть не плача закричал Волховец, спрыгивая с постели.  — Может быть, я должен пойти к Хавру и сказать, что его люди шалят в моем городе?!
        — Например,  — кивнула Шелонь.
        — Вот, мама, ты пойди и скажи,  — заявил Волховец капризным голосом.  — А еще лучше пошли Волха. Он смелый, за это все его любят больше, чем меня. А я с Хавром связываться не буду. Понимаешь, он сразу скажет мне, что я ничего не понимаю в государственных нуждах. А я действительно не понимаю. Вообще ничего не понимаю, и я ни в чем не виноват. И не надо на меня так смотреть! Не пойду. Это мое последнее княжеское слово.
        Шелони ничего не оставалось, как выйти вон. В сенях она едва не столкнулась с толстой растрепанной бабой, вытаскивавшей какие-то пыльные шмотки из огромного сундука. Наверно, это одна из пятнадцати Словеновых служанок или наложниц, леший их разберет. Шелонь не знала этих женщин в лицо, она вообще не замечала — не хотела замечать такого оскорбительного для себя соседства. Вот и сейчас баба что-то недовольно пробормотала, но Шелонь и бровью не повела. Тем более что к ней выбежала Сайми.
        — Вот сволочи!  — закричала она, сжимая кулаки.  — Княгиня, голубушка, да что же это творится?! И я уверена, что Хавр…
        — Не кричи,  — оборвала ее Шелонь. Она покосилась на толстуху. Та как ни в чем не бывало продолжала рыться в сундуке, но… кажется, она прислушивается?
        Взяв Сайми за руку, Шелонь отвела ее к себе в светлицу и усадила рядом. Вопросительно посмотрела в глаза.
        — Так вот, я уверена,  — жарко зашептала Сайми,  — что Хавр это делает нарочно. Он хочет разозлить Волха. Чтобы тот сотворил что-нибудь, нарушил уговор! И тогда его убьют — как бы по закону, как преступника. Хавр за этим ему и разрешил остаться в городе! Княгиня, поговори с ним! Чтобы он ни в коем случае не вмешивался!
        — А сама что же не поговоришь?  — улыбнулась Шелонь.
        — Я?  — вспыхнула Сайми.  — Да он и слушать меня не станет! Он вообще велел мне держаться подальше. А в последнее время к нему и подходить страшно. Он много пьет, княгиня,  — шепотом сообщила Сайми. В ее голосе звучали тоска и боль, созвучные чувствам самой Шелони. Она ласково погладила девушку по щеке и пошла к старшему сыну.
        Волх не спал. Он бродил по своей спальне взад-вперед, как запертый в клетку зверь. Был он бледен, хмур, от него резко пахло медовухой. Сбивчивые объяснения матери он выслушал, недоуменно подняв брови.
        — Ты напрасно переполошилась, мама,  — холодно сказал Волх.  — До этих простолюдинок мне нет никакого дела. Пусть русы хоть всех девиц в Словенске пере…, - бросив грубое слово, он с вызовом глянул на мать. От этого тяжелого, пустого, совершенно чужого взгляда у нее заледенело сердце. Только теперь ей окончательно стало ясно, что мальчика, сидевшего у ее колен и слушавшего сказки про Вырей, больше нет. Его подменил злой дух, который сожрал, иссушил его душу… Горечь переполнила грудь, и слезы сами потекли из глаз.
        Ничего не говоря, Шелонь вышла в сени. Почти бегом она добралась до своей светлицы и там уже разрыдалась в голос, не обращая внимания на замершую в ожидании Сайми. Собственная жизнь казалась ей сейчас бессмысленным недоразумением, пустым сном, о котором не стоит вспоминать. Младший сын недотепа, князь, который боится показать нос перед собственным народом. Старший… Старший, самый любимый, все равно что умер. На беду, на погибель он возвратился в Словенск!
        Сайми сначала смущенно сидела в сторонке. Потом, преисполнившись острой жалости к материнскому горю, обняла Шелонь и стала ласково гладить ее по волосам. Слезы обеих женщин смешались.
        Волх после разговора с матерью тоже долго не мог успокоиться. Он злился на нее за то, что она смотрела на него таким жалостливым взглядом — как на больного или юродивого. Да, он пьет, и будет пить, и так и останется несчастным неудачником. Да, так бывает: не только из грязи в князи, но и обратно. И здесь уже ничего нельзя изменить.
        Теперь, когда он смирился со своей злой судьбой, у него появилось время потравить свою душу мыслями об Ильмери.
        Боль от потери все еще была такой запредельной, что он ее даже не чувствовал. Как будто все это случилось не с ним. Как будто Ильмерь приснилась ему — как и теперь снится наяву. Когда не листва шумит на ветру, а рассыпаются темные кудри. И не ласточки чертят небо острыми крыльями, а взлетают строгие брови над зелеными глазами. И не туман тает над рекой, а ее неуловимая улыбка. Ильмерь умерла — и теперь она была повсюду, касалась ладоней соцветиями лебеды, плакала дождями, смеялась солнцем. Она стала божеством, в недоступности которого Волх находил странное удовлетворение.
        Особенно его удивило, что на обереге-коловрате не откололся новый край. Ведь со смертью Ильмери умерла и какая-то часть его самого. Или это не так?  — иногда думал он с ужасом. Или смерть безумно любимой женщины — это не одно из главнейших событий в его жизни?
        У Шелони наверняка нашлось бы этому объяснение. Но Волх не мог говорить с матерью об Ильмери. Знал, что и она не может. У нее свое горе… Вот и горевала бы, вместо того чтобы являться к нему с таким постным лицом!
        В досаде и раздражении Волх шарахнул кулаком по стене. На костяшках пальцев выступила кровь. Волх долго смотрел на нее, потом слизал языком. Потом, словно муха какая его укусила, выбежал вон из спальни. Глоток воздуха — иначе он сойдет с ума!
        Однако, собираясь уже выйти на крыльцо, Волх остановился. Снаружи доносились женские причитания. Встречаться с несчастными матерями Волху совершенно не хотелось.
        — К лешему все!  — выругался он шепотом.  — В собственном доме, как в западне.
        — Кто здесь?  — гнусаво окликнули его из-за дверей.  — Княжич, это ты? Чего ж не заходишь?
        Волх только сейчас понял, что стоит у дверей библиотеки Словена. И голос Спиридона узнал. Этот голос раздражал его так же, как в детстве. И мерзкий запах горелого жира — Спиридон жег сальные свечи — напомнил ему часы, попусту потерянные в этих стенах. Но сейчас Волху нужна была лазейка, и он решительно вошел в библиотеку.
        У Спиридона был несчастный и одинокий вид. Он постарел. Его длинный шмыгающий нос растерянно выглядывал из-за какой-то книги — «отцов грек» словно щитом прикрывался ею от неизвестности, которую сулило будущее. Немудрено: его покровитель умер, а от Хавра добра ждать не приходится. Странное дело: Волх думал об этом без злорадства. Ведь в какой-то степени они со Спиридоном были теперь в одной лодке.
        — А ко мне тут Хавр пожаловал,  — сварливо сообщил Спиридон.  — Заявил, чтобы я собирался восвояси. Что я не вашей веры и делать мне здесь нечего. Дескать, молодому князю некогда будет книжки читать, а дармоеды ему не нужны.
        Пять лет назад Волх от души бы поддержал бы такое решение. Но сейчас ему было невыносимо думать, что Хавр распоряжается в этом городе всеми и вся.
        — Я ему говорю: а кто за библиотекой будет ухаживать?  — продолжал ныть Спиридон.  — А он мне: да кому нужны эти дохлых ослов шкуры? Это он про пергаменты, невежа… Я ему: они денег стоят, Словен их всюду приобретал, на греческие монеты менял. А он: вот спрошу у торговцев, и если ты врешь, спущу семь шкур. А эти торговцы — даны и свеи — книг в глаза не видели. Так что меня выгонят, а это все в огонь… А ведь отец твой, мудрый человек, такую библиотеку собрал…
        Судьба ветхих пергаментов Волха не волновала. Он буркнул:
        — Словен мне не отец.
        Спиридон покачал головой, помотал жидкой бороденкой.
        — Ну… Вот если бы ты поменьше об этом кричал на каждом углу, глядишь, ты сейчас был бы князем, а не Волховец.
        В этом была доля правды, что только разозлило Волха.
        — Что-то я на совете не слышал твоего голоса в мою поддержку!  — заявил он. Потом добавил, справедливости ради: — И правильно делал, что молчал. Словенова дружина на мирных харчах отожралась так, что меча в руках не удержит. Их впятеро больше, чем русов, а они трясутся и Хавру в рот смотрят. Тьфу!
        Волх выговаривался перед греком, как перед неодушевленным предметом. Но тот внимательно слушал, а потом сказал:
        — Но город — это не только князева дружина. Надо бы горожан спросить, они-то кого хотят в князья.
        — Кого спросить?  — фыркнул Волх.  — Холопов? Смердов? Или вот баб этих, которые сейчас на улице орут? Да и о чем говорить, все уж решено.
        — Что решено, всегда можно перерешить,  — грек блеснул умными глазами.  — Необязательно начинать с холопов. Есть свободные горожане — сапожники, ткачи, скорняки. А бабий ор бывает оружием посильнее мечей. Вот бы у них спросить, хотят ли они, чтобы в городе заправляли русы.
        Волх недоуменно нахмурился. О чем говорит этот грек? Чего стоит голос ремесленников — тех, кто не держал в руке меча? И вообще, зачем сыпать соль на рану? Волх собирался уже уходить, но тут Спиридон быстро вытащил с полки один из пергаментов и развернул его на столе.
        — Что это?  — опасливо спросил Волх. Бегущие по странице греческие буквы напоминали о мучительных уроках чтения.
        — Это Плутарх из Херонеи. Описывает Периклов век. Был такой человек — Перикл, он жил сотни лет назад в Элладе, в великом городе Афины.
        — Он был греком? Как ты?
        — Ну… вроде того,  — вздохнул Спиридон.  — Той Греции больше нет.
        — Как римлян?  — Волх вдруг вспомнил, как спорил с Бельдом насчет римлян и завелся, словно в тот раз.  — Да что все так носятся с этими римлянами и греками? Римляне то, греки сё… Они жили леший знает когда, наверно, еще мой прадед не родился. А теперь на их землях живут другие люди, которые оказались сильнее. Так чего теперь о них вздыхать?
        Грек сердито поджал губы. Волх ужасно его раздражал. То ли дело послушный мальчик Волховец. Но вот беда: Волховец не мог помешать Хавру выгнать его из города. А при мысли о возвращении в Эфес Спиридона кидало в дрожь. Прошло уже много лет, но как знать, вдруг у капитана длинная память? Спиридон был труслив, но умен. Он понимал: только Волх мог защитить его от Хавра. И грек честно задумался над ответом.
        — Не в том дело, кто оказался сильнее. Просто каждому народу, как и каждому человеку, отпущен определенный век. Нет бессмертия на земле. Народ проходит через юность и зрелость, к старости он накапливает мудрость, а потом снова впадает в детство и начинает творить глупости. Тогда-то и приходит ему пора умирать.
        — И человек так же,  — согласился Волх.  — Но кто помнит, какую там мудрость нажили старики много лет тому назад? У каждого поколения своя мудрость.
        — Это ты о себе?  — хмыкнул Спиридон.  — Как же, нашелся мудрец! Если бы было, как ты говоришь, люди до сих пор жили бы в норах, и каждый заново учился бы разводить огонь. Человеческий век слишком короток, чтобы узнать все. Но мудрость наших отцов и дедов живет в нас и позволяет нам идти вперед.
        Спиридон горделиво приосанился. Он выразился так красноречиво и так глубоко, что в пору хвататься за перо и записывать собственные изречения. Жаль только, этот невежда не сможет их оценить…
        — Вот, почитай, не побрезгуй,  — сварливо сказал он, подвигая к Волху пергамент. Тот сердито уставился на него вмиг посветлевшими глазами.
        — Ты что, издеваешься? Да я этот лист до утра читать буду!
        — А куда тебе торопиться?  — пожал плечами Спиридон.
        Волх промолчал. Возразить было нечего. Ему некуда идти, нечем заняться и никого не хочется видеть. Читать он, конечно, не собирался, но в библиотеке ему почему-то было уютно. Может, и в самом деле от полок с пергаментами исходит какая-то сила?
        — Тогда уходи,  — велел он Спиридону. Грек послушно показал ему, где брать свечи, и шаркающей походкой вышел вон.
        Волх остался один. Свет падал в основном на стол, а по углам вился полумрак. Несколько раз Волх тупо посматривал на пергамент, и буквы сразу же коварно разбегались. Но стоило ему ненадолго сфокусировать взгляд, как стало ясно, что он не разучился читать по-гречески. Все-таки Спиридон старательно вколачивал в него науку…
        Забавно… Медленно, водя пальцами по строчкам, шевеля губами — его, к счастью, никто не подгонял,  — Волх начал разбирать слова. Их смысл терялся сразу же после прочтения — слишком много усилий Волх вкладывал, чтобы разобрать буквы. Но через какое-то время произошло чудо. Прочитанный Волхом кусок оказался не набором отдельных слов. Он зазвучал в голове связной речью.
        «По большей части он вел за собой народ убеждением и наставлением, так что народ сам хотел того же…» Так вот что значит — читать?!
        Захваченный внезапным вдохновением, Волх жадно вгрызся в текст. Имена, названия, половина слов забыта… Невидимый собеседник Волха безусловно владел греческим лучше. И все-таки Волх понимал… Перикл правил городом Афинами, но народ при этом считал, что все решения принимает общегородское собрание… Это называлось «демократия» — власть народа. Все уважаемые граждане не только имели право, но даже были обязаны обсуждать государственные вопросы. А Перикл умело направлял народное мнение в нужное ему русло.
        Тут Волх вспомнил, как в Новгороде Кулема предложил всем жителям сообща решить судьбу Волха. И как люди меняли свое решение, услышав доводы Бельда. Неужели в словах Спиридона есть смысл? А в этом смысле — надежда? Волх уважительно погладил «умный» пергамент. Впервые после возвращения в Словенск ему пришло в голову, что ситуацию можно как-то изменить.
        Ближе к полудню, очень оживленный, Волх спустился к реке. На рассохшейся перевернутой лодке его ждали Клянча, Бельд и Мичура. На Волхово приветствие нахохленный Клянча лишь мотнул головой:
        — Утро добрым не бывает. А чего это ты, Волх Словенич, такой веселый?
        — Потому что будут еще у нас добрые утра,  — весело заявил Волх.  — Только надо не медовухой глаза заливать, а головой думать.
        И он рассказал друзьям про Перикла и про Спиридоновы мысли.
        — Бред какой-то,  — фыркнул Клянча.  — Твой Спиридон дурак. Он у Словена за пазухой пригрелся, а теперь трясется за свою шкуру. Причем тут какие-то мертвые греки?
        — Греки — они же были еще до римлян?  — спросил Волх Бельда как знатока. Но тот неопределенно пожал плечами. В греках он не особенно разбирался. Зато идею уловил сразу.
        — Свободных мужчин в городе около пяти тысяч. Это гораздо больше, чем в русской и словенской дружинах вместе взятых.
        — Людей много, но каждый себе на уме,  — покачал головой Мичура.
        — И что ты прикажешь с этим сбродом делать?  — Клянча вздохнул.  — Хотя мы теперь и сами не пойми какой сброд. Эх, Волх Словенич… Помнишь, как мы на этом бережку с Алахарем на мечах рубились?
        — Да пошел ты к лешему со своими соплями!  — рассердился Волх.  — Я тебя позвал о деле поговорить. Или тебе нравится у русов быть приживалой?
        — Можно подумать, это я к ним приживалой напросился!  — окрысился Клянча.
        — Тише, парни, не горячитесь,  — нахмурился Мичура.  — Никто не хочет быть приживалой. И под русами ходить никто не хочет — спроси любого, хоть пастуха, хоть гончара, хоть дружинного воеводу.
        — Так какого лешего все они молчат?!  — воскликнул Волх.  — Чего боятся? Нашими усилиями русов осталась всего сотня!
        Мичура смущенно хмыкнул.
        — Видишь ли, Волх Словенич… Я думаю, тебя они боятся больше, чем Хавра. Ты — колдун, они не доверяют тебе. Поэтому поддерживают Волховца.
        — Волх, напомни-ка, что там было сказано про Перикла,  — попросил вдруг Бельд.
        — По большей части он вел за собой народ убеждением и наставлением, так что народ сам хотел того же,  — слово в слово повторил Волх. Это была первая самостоятельно прочитанная им фраза, и она запомнилась навсегда.
        — Вот!  — Бельд торжествующе поднял палец.  — Соображаете? Надо людей убедить, что это им, а не князю Волху надо прогнать из города русов. Пусть поймут, что главное зло — вовсе не Волх, а русы. А если весь город потребует, чтобы наемники ушли, то и дружина осмелеет, поддержит…
        — Легко сказать… По-хорошему Хавр не уйдет,  — покачал головой Мичура.
        — Пусть уходит по-плохому,  — дернул головой Волх.
        — А чем ты их прогонять задумал? Кочергой?  — хмыкнул Клянча.  — Оружия у нас нет. Хоть бы ты, Мичура, мечом разжился…
        — Хватит болтать, парни,  — прервал их Бельд.  — Смотрите: русы.
        Действительно, от городской стены по склону почти бегом спускались двое наемников.
        — Эй, вы!  — крикнул один.  — Вам что было велено — больше трех не собираться. А ну расходитесь, пока мы Хавру не рассказали.
        Волх вскочил, закипая яростью. Клянча выкрикнул:
        — А причем тут Хавр? Разве в городе княжит Хавр?
        — А ну прекратите!  — зашипел Бельд.  — Не хватало еще, чтобы нас посадили в яму, как преступников. Можете рассказывать,  — миролюбиво крикнул он русам.  — Мы ничего не нарушили. Нас трое. А Мичура — он не наш, он из старой дружины. Он вообще может делать, что хочет.
        Русы переглянулись. Потом один, посообразительнее, проворчал:
        — Нечего мне зубы заговаривать. Мичура в старую дружину не вернулся и меча у князя не попросил. Так что он ваш. Красиво поступил, только глупо…
        — Тебя забыл спросить,  — рявкнул Мичура. Но Бельд бесцеремонно хлопнул его по плечу.
        — Тише, тише… Об этом-то мы и не подумали!  — заорал он руссам.  — Нам и в голову не пришло, что мы поступаем против воли воеводы Хавра.
        — Воевода Хавр печется единственно об интересах князя Волховца,  — хмуро ответил рус.
        — Уходим! Быстро!  — подтолкнул друзей Бельд.
        Русы проводили их подозрительными взглядами до самых городских ворот.
        — Значит так,  — вполголоса сказал Бельд.  — Рисковать больше не будем. Пусть нас вместе видят как можно реже. Займитесь какими-нибудь делами, по девкам что ли сходите. Особенно тебя, Волх, прошу: держи себя в руках. Помни: все, что Хавр делает или говорит, сам или через своих людей, все это — чтобы тебя разозлить. Не буди лихо. А я тем временем поговорю с людьми, послушаю, что они думают и какие у них настроения.
        — Ишь!  — усмехнулся Мичура, одобрительно глядя Бельду вслед. Тот шел, слегка сутулясь, широко ставя голенастые, журавлиные ноги.  — Толковый у тебя сакс, Волх Словенич. Ну, да и я, старик, на что-нибудь сгожусь. Попробую-ка я и в самом деле князю поклониться. Пусть примет обратно в дружину! Глядишь — одним мечом и разживемся.

        Вечером, повинуясь странной тяге, Волх снова явился в библиотеку. Там было пусто, грек уже ушел спать. Волх зажег свечи и неуверенно оглядел полки с рукописями. Сколько их… Листы пергамента, сшитые вместе и сплюснутые тяжелыми деревянными крышками, обтянутыми кожей или дорогой тканью. Свитки из хрупкого, коричневатого материала, до которых страшно было дотронуться. Неужели Словен все это читал? Тут ведь и жизни не хватит.
        На миг Волх пожалел об отсутствии Спиридона. Грек бы нашел для него еще что-нибудь про древних правителей. Но идти за Спиридоном было лень. И Волх наугад вытащил за корешок толстую книгу из самой середины. У лежащего поверх нее коричневого свитка тут же раскрошился край, и Волх торопливо стряхнул крошево ладонью на пол.
        Грек Спиридон был плохим библиотекарем. Он только делал вид, что много понимает в рукописях. На самом деле он понятия не имел, как сохранить их в суровом и влажном климате северных лесов. Папирусы гибли один за другим, да и пергаментам приходилось трудно. От книги, которую выбрал Волх, пахло плесенью. Золотой шнурок, служивший обвязкой, утратил блеск, кожа на обложке облезла. Но внутри книга еще неплохо сохранилась. По крайней мере, Волх был поражен открывшейся ему роскошью. Так вот что имел в виду Спиридон, когда говорил, что книги — дорогой товар!
        Страницы были тонкие, красивого фиолетового цвета, ровно обрезанные по краям. Чернила для записи использовались не обычные, а золотые. Это было очень красиво.
        Водя пальцами поверх строчек — к золотым буквам страшно было прикасаться,  — Волх разобрал, что ему достались труды очередного грека по имени Каллисфен. Вроде бы это сочинение называется «Эллиника», а записал его некто Николай из Константинополя в подарок знатному вельможе Димитрию.
        На первых страницах Волх увяз в словах и буквах. Пойманная случайно ясность снова куда-то улетучилась. Наверно, ему попалась неудачная книга, но расставаться с ней не хотелось. Волх пролистал ее вперед и с детским восторгом наткнулся на картинки.
        На одной был изображен голоногий воин в ярко-алом плаще и с причудливым шлемом. Художник не пожалел золотой краски, она отпечаталась даже на соседней странице. Волх прочитал, что это царь Леонид из Спарты, сын Анаксандрида, потомка самого Геракла.
        Про Геракла Волх в детстве слышал от Спиридона. Тот был никудышный рассказчик, и все равно фантастические подвиги древнего богатыря произвели на мальчика впечатление. Интересно, чем же прославился его потомок?
        Он стал читать дальше. И постепенно история Леонида захватила его так, что он почти позабыл о трудностях чтения. Он угадывал значение слова, едва взглянув на него. В его голове загорались видения древней битвы, где триста встали против многотысячного войска врага. Он словно сам оказался там, в ущелье со странным названием Фермопилы — или у стен горящего Новгорода, где падали и падали замертво его друзья…
        Волх читал не как мальчишка — замирая сердцем от зависти к чужой славе. Он был на равных с этими воинами и их царем. Он все это пережил. Он тоже знал, как свистят стрелы над головой и с каким звуком втыкаются в человеческое тело. Из трехсот воинов выжил только один — по имени Аристодем. И Волх понимал его мучительную ярость, когда год спустя он бился с персами, как иступленный, потому что считал себя виноватым перед павшими.
        До Леонида жили тысячи царей,  — рассказывала книга.  — Многие из них давно позабыты. Но не Леонид, который был настоящим царем, то есть самым сильным, самым смелым и самым благородным из всех своих сограждан… Странник, поведай спартанцам, что мы полегли в этом месте, верность храня до конца воле сограждан своих… Эта надпись на надгробном камне, под которым лежат герои,  — словно голос мертвых из глубины веков: помните о нас…
        Откинувшись к стене, Волх долго не мог прийти в себя. У него дрожали руки. Он не знал, что потрясло его больше — внезапно открывшаяся магия книг или подвиг древнего царя. Он даже сразу не заметил, что уже не один в библиотеке. Напротив него к столу робко присела Сайми.
        — Что ты здесь делаешь?  — раздраженно спросил Волх. Из яркой путаницы видений и мыслей он медленно возвращался к реальности.
        — Ты же знаешь, я здесь живу,  — ответила Сайми. Ее смущение показалось Волху неискренним. Конечно, она пользуется тем, что Шелонь оставила ее при себе. Не то прислугой, не то подругой — кто их разберет. Волх подозревал, что обе женщины часто говорят о нем, и это его очень злило.
        — Что ты делаешь в библиотеке?
        — А я часто сюда захожу,  — улыбнулась Сайми.  — Здесь как-то… удивительно спокойно. Правда, Спиридон меня гонит. Не дал посмотреть ни одной книжки.
        Тут Сайми уставилась на раскрытую перед Волхом книгу с такой завистью, что он сжалился и пододвинул к ней только что обретенное сокровище. Ему и самому хотелось с кем-нибудь поделиться… Конечно, не с Сайми — это смешно, что она поймет? Но пусть хоть поохает над золотыми буквами.
        Сайми действительно ахнула, залюбовавшись фиолетовым пергаментом. Она благоговейно, не касаясь, провела над книгой рукой — словно грелась от ее тепла. С не меньшим почтением она оглядела ветхий переплет. Потом скорбно вздохнула:
        — Я не умею читать. А ты? Тебя ведь учили?
        — Учили,  — буркнул Волх.
        — А это трудно?  — допытывалась Сайми. Потом, чуть покраснев, призналась: — Я просила Спиридона показать мне буквы, но он только руками замахал.
        Волху вдруг стало неуютно под взглядом ее светлых глаз — в них затаилось какое-то напряженное ожидание. Почему-то оно вынудило Волха предложить:
        — Ну, хочешь, я тебе покажу буквы?
        — Правда?  — вспыхнула Сайми. Но тут же скисла: — Я и греческого не знаю…
        — Я объясню,  — махнул Волх рукой.  — Ну, смотри.
        Сайми замешкалась на миг, потом шустро пересела к нему на лавку.
        Для учителя Волх оказался слишком нетерпелив. Он раздражался, если надо было что-то повторить или напомнить. Хотя если честно, Сайми схватывала науку гораздо быстрее, чем в свое время он сам. Наверно, дело было в желании… Однако, устав разбирать по буквам слова, Волх наконец просто прочел и перевел ей историю царя Леонида. Сайми слушала его потупившись, не дыша. Из интереса или из вежливости? Закончив, Волх покосился на девушку.
        Сайми молчала, низко опустив голову. При свете свечи ее щеки казались смуглыми, а глаза блестели. Слезинка катилась по курносому носу. Сайми вдруг показалась Волху очень хорошенькой. Он поймал себя на том, что сравнивает ее с Ильмерью. От этой мысли его передернуло, так что Сайми, быстро смахнув слезу, уставилась на него испуганно и удивленно.
        Волх промолчал. Он не любил быть несправедливым. Какой бы Сайми ни была надоедливой, она не виновата, что она не Ильмерь…
        Сайми первая прервала неловкую паузу.
        — Нам в Новгороде повезло больше, чем этому несчастному Леониду, правда?  — тихо сказала она.
        Волху ужасно хотелось одернуть ее за это нахальное «нам». Но опять, как же справедливость? Разве Сайми не прошла рядом с ним огонь и воду? И разве она не спасала его, и не вела себя не по-женски храбро? И терпит его несносное с ней обращение она не по холопьей натуре, а потому… Потому что любит его.
        — Хочешь, еще раз повторим буквы?  — великодушно сказал он. Сайми быстро кивнула и склонилась над книгой.

        В это время Волховец возвращался домой.
        Все дни юный князь проводил с Хавром, а под родительский кров возвращался лишь спать. Волховец начал привыкать к своей новой роли. Быть князем гораздо интереснее, чем повиноваться строгим приказам отца или назойливой опеке матери. И никаких занятий со Спиридоном…
        Русские воеводы — молодой Мар и пожилой Хельги — держались с Волховцом очень почтительно, и мальчику это льстило. Но особое восхищение пополам со страхом вызывал у мальчика Хавр. Косматая темная борода, длинные волосы и казавшаяся их продолжением черная шкура на плечах, рука, небрежно гладившая рукоять меча… Хавр напоминал Волховцу грозную статую Перуна.
        — Будь осторожен, князь,  — сказал рус, когда в конце улицы показался высокий княжий терем.
        — Ты опять за свое,  — Волховец страдальчески сдвинул брови.  — Хавр, перестань меня запугивать. Я здесь дома, мне ничего не грозит.
        — Напротив,  — возразил Хавр.  — Твоя жизнь и твоя власть все время находятся под угрозой, помни об этом. До тех пор, пока твой старший брат…
        — Ты с ума сошел!  — Волховец до того возмутился, что забыл о своем страхе перед Перуновым жрецом.  — Да Волх никогда… Мы же братья… Зачем ему… Ты же знаешь, я не хотел быть князем, но отец так решил, а потом старики… Я ничего у Волха не отнимал, ему не за что меня ненавидеть!
        Волховец сбился, чувствуя какую-то неискренность в своих словах.
        Хавр горько усмехнулся.
        — Видишь, князь? Ты знаешь, что я прав. Будь осторожен, каждый миг будь осторожен! И положись на меня: я сумею тебя защитить.
        Рус ласково и почтительно погладил мальчика по плечу.
        Волховцу стало стыдно за свою несдержанность. Смущенно откашлявшись, он спросил:
        — Скажи, Хавр, а почему отец тогда сказал, что Волх ему не сын? Просто потому что был сердит? Или… у мамы был другой муж?
        Этот вопрос давно терзал мальчика. Кроме того, он смутно чувствовал, что Хавру приятно будет на него отвечать.
        Рус внимательно посмотрел на мальчика, как бы оценивая, достаточно ли он взрослый, чтобы знать правду.
        — Как бы тебе объяснить… Помнишь историю про скотьего бога?
        — Про Велеса?
        — Про змея, живущего в холодной мгле,  — Хавр вложил в голос как можно больше отвращения.  — Однажды скотий бог увидел жену Перуна, прекрасную Мокошь. Он возжелал ее и хитростью уволок к себе. С тех пор Перун жаждет встретиться с Велесом на поединке, чтобы молнией пронзить его змеиное сердце. Но Велес хитер и труслив, он избегает встречи с Перуном…
        Хавр замолчал. Волховец нетерпеливо переступил с ноги на ногу.
        — И что? Это старая сказка. Причем тут моя мать?
        — Я не стану злословить про княгиню, вздохнул Хавр.  — Но Велес и вправду очень хитер. Это он, а не Словен, отец Волха.
        — Так мой брат — сын бога?!  — ахнул Волховец.
        Хавр слегка опешил. Совсем не таких выводов он ожидал от мальчика…
        — Не в этом дело,  — досадливо сказал он.  — Волх не сын Словена, вот что важно. Он тебе не родной брат, понимаешь? Понимаешь, что это значит?
        — Что только я — папин законный наследник?
        Волховец произнес это так серьезно, даже торжественно, что Хавр усмехнулся.
        — Да, это само собой. Но еще — придет время, и Волх забудет о том, что ты оказал ему милость. Он тебя не пожалеет.
        — Перестань!  — с мукой в голосе взмолился Волховец.  — Он сын моей матери, этого достаточно!
        — Может быть… Когда-нибудь этого будет достаточно,  — загадочно сказал Хавр.
        — Что ты имеешь в виду? Когда?
        — Когда перестанет им управлять ядовитое семя змея, Велесова воля. И я знаю, как ему помочь. Разумеется, с твоего позволения, князь.
        Они стояли уже у самого крыльца. Влажный ветер проносил мимо листья. Было темно, и глаз Хавра Волховец не видел.
        — Не думаю, что Волх скажет нам спасибо за такую помощь,  — с сомнением произнес он.  — На его месте я бы дорожил таким родством…
        — Лечение часто бывает неприятным. Человек порой ругает знахаря, давшего ему горький отвар. Но потом, когда болезнь отступает, он несет ему благодарственные дары. Но мое лечение ничем не угрожает твоему брату.
        И Хавр рассказал, что он намерен сделать.
        Ужас охватил Волховца. Задуманное Хавром было кощунственно… Мальчик чувствовал — отец никогда бы на это не согласился. Ведь это касается не только Волха, а всего города… А еще он чувствовал, что именно сейчас должен сделать очень важный выбор. Или встать на сторону брата — против Хавра. Или объединиться с Хавром — против брата.
        В речах Хавра, как всегда, лилась ханжеская патока. Волховец не верил ни единому его слову. И все-таки… Ведь Волх и правда зол на него. Волх никогда его не любил, никогда не относился как к брату. Вдруг в страшной сказке о змее есть доля правды! Вдруг Волху и в самом деле нужна помощь?
        А еще Волховец понимал, что Хавр спрашивает его согласия только для порядка. Спорить — только унижаться.
        — Поступай, как сочтешь нужным, Хавр,  — ответил Волховец, подпустив в голос княжеской важности.  — Спокойной ночи!
        Несмотря на полученное согласие, рус проводил мальчика обеспокоенным взглядом. Он рассчитывал, что Волховец окажется еще более покладистым. Сейчас он юн и неуверен в себе, поэтому оставляет свое мнение при себе. Но когда возмужает, с ним будет трудно. Вряд ли на словенском престоле хватит места им обоим…
        Волховец в это время ощупью пробирался через сени. Все обитатели терема уже спали, только из библиотеки падал свет. Волховец устремился на него, как мотылек, и застыл на пороге. В дрожащем свете оплывшей свечи Волх и Сайми по очереди водили пальцем над красивой книгой.
        На миг Волховцу захотелось возмутиться — просто из детской вредности. Я же теперь князь, значит, и отцова библиотека моя. И нечего таскать из нее книги без спросу! Но конечно, он никогда не сказал бы такое Волху.
        Сайми заметила мальчика первой.
        — Князь,  — тихо сказала она и мышкой выскользнула из библиотеки. Волх уставился на брата тяжелым взглядом.
        — Я… хотел сказать…  — промямлил Волховец,  — что ты можешь брать книги, когда захочешь… и вообще, здесь все твое.
        — Ты очень добр,  — усмехнулся Волх.  — Где бы я был без твоих милостей?
        Мальчик смутился. Взгляд брата недобро его буравил. Волховец надеялся, что в полумраке не видно, как запылали у него уши. Предательство было совершено — и не важны побуждения, которыми он себя оправдывал. Мучаясь страхом и стыдом, Волховец побрел к себе.
        Тем временем Сайми вылетела на улицу, как ошпаренная. После тяжелого свечного запаха она захлебнулась ночной свежестью. Темное небо над Словенском покрылось звездами. Над рекой, над лесом красноватой точкой загорелся Марс — верная примета осени. Сайми запрокинула голову к небу и благодарно улыбнулась.
        — Хорошо, что случилось, красавица? Почему так поздно гуляешь?
        Хриплый, картавый выговор Бельда застиг Сайми врасплох. Она схватилась руками за горящее лицо.
        — Ну, так что стряслось-то?  — ласково настаивал сакс.
        Ах, Сайми была бы рада кому-нибудь рассказать… Но что? Что Волх учил ее читать? Что они засиделись допоздна? Что она забыла о времени, вдыхая дрожащими ноздрями его запах? Что сквозь плывущий перед глазами туман старалась слушать и запоминать, чтобы он не принял ее за совершенную дуру?
        Сакс смотрел на нее как обычно, с насмешкой — как будто заранее знал все, что она могла рассказать.
        — Ничего не случилось,  — сердито ответила Сайми.  — А тебе какого лешего не спится?
        — Да так…  — Бельд уклончиво забегал глазами.  — Надо было кое с кем поговорить…
        — С кем это? О чем?  — насторожилась Сайми.  — Вы что-то задумали?
        — Кто — мы?
        — Вы с Волхом. И вот только попробуй сказать мне, что это ваши мужские дела!
        Бельд серьезно посмотрел на нее.
        — Я никогда бы тебе такого не сказал. Я знаю, что ты храбрее многих мужчин. Все это знают, не сомневайся, красавица.
        — И не называй меня красавицей!  — разозлилась Сайми.  — Нечего надо мной издеваться. Лучше выкладывай, что у вас происходит.
        — Хорошо,  — смиренно вздохнул Бельд. И рассказал о том, как пытался уговорить горожан выступить против Хавра.
        — Я говорил им: вчера русы пришли за дочерьми Бобреца, Вигаря и Тешаты. Завтра придут за вашими! А они отвечали: девочек, конечно, жаль, но тут ничего не поделаешь. Худой мир лучше доброй ссоры…
        — Подожди,  — перебила его Сайми.  — Вы что, затеяли против Хавра бунтовать? Вы в своем уме?! Вас всех убьют! Волха убьют!
        — Может быть,  — холодно сказал Бельд.  — А сейчас, по-твоему, он живет?
        Сайми, раскрывшая было рот от возмущения, сжала губы и задумалась. Она вспомнила бледное лицо Волха — как будто он много лет не видел солнца.
        — Ты прав,  — решительно кивнула она.  — Хорошо. Чем я могу помочь?
        — Поговори со своими соплеменниками. Чуди сейчас придется несладко. Это при старом князе вы жили почти наравне со словенами. А русы, так же как даны и свеи, считают вас дикарями, годными только для рабского труда.
        — Не знаю…  — засомневалась Сайми.  — Мое племя меня не очень-то жалует. И я все равно боюсь, как бы ваша затея не вышла всем нам боком.
        — А ты не бойся!  — весело заявил Бельд.  — Помяни мое слово: Хавру не долго править городом. Он быстро восстановит людей против себя. Он дорвался до власти и не знает меры.

        Но скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Конец осени показался Волху самым страшным и темным временем в его жизни. Он задыхался от сидения взаперти, от бессмысленных шатаний вдоль реки, от воспоминаний.
        В ноябре солнце скрылось, и казалось, что навсегда. Над Словенском повисли однообразные короткие пасмурные дни. Они различались только мокрым снегом или дождем. Город стал особенно грязен, да и природа вокруг нагоняла тоску.
        Скажи кто-нибудь Волху хотя бы год назад, что уютнее всего он будет чувствовать себя в библиотеке — он засмеялся бы дураку в лицо! Но вечер за вечером он проводил среди книг, при жарком свете свечей. Иногда он подолгу просиживал, положив руку на какой-нибудь ветхий фолиант, словно черпая от него тепло и силу.
        Раньше Волх мало задумывался. Мысль он считал чем-то сиюминутным — мелькнула и пропала. Впрочем, и над этим он едва ли задумывался всерьез. И вот больше всего в книгах его удивляло то, что мысли в них приобретали плоть. Они не были больше бабочками-однодневками, бесприютными осенними листьями, кружащими на ветру. Но не были они и каменными изваяниями, из тех, что воздвигли посреди степи давно ушедшие в небытие народы. Мысль в книгах оставалась живой. В этом была непонятная, завораживающая магия.
        — Раньше тебя, княжич, в библиотеку было не загнать. А теперь не вытолкать,  — ворчал Спиридон, ревниво пристраивая на место прочитанную Волхом книгу. И добавлял не без гордости: — Выучил на свою голову…
        Эта гордость была теперь Волху понятна. Ведь у него тоже была ученица. Сайми — кто бы сомневался!  — не пропускала ни одного урока.
        Ни с кем больше Волх не решился разделить радость, которую стали приносить ему книги. Он не приглашал в библиотеку ни Клянчу, ни даже Бельда. Перед друзьями Волх стеснялся. Ему казалось, роль книгочея приуменьшает его мужественность. Сайми — другое дело. Она принимала его целиком, таким как есть.
        Однажды Волх пришел в библиотеку раньше обычного и застал там Сайми врасплох. С напряженным, сосредоточенным лицом, шевеля губами, она водила пальцем по какому-то пергаменту. Волх был поражен, выяснив, что девушка уже читает самостоятельно. Вот тогда-то он и испытал гордость.
        — Что это?  — спросил он Сайми, кивнув на пергамент. Она покраснела.
        — Овидий. В греческом переводе. Это песни… про чувства людей… про любовь…
        Сайми торопливо скрутила пергамент в трубочку и засунула его на полку. Ловко двигались ее круглые плечи и руки, прыгала по спине черная коса, заплетенная, как у словенских девушек. И чего она замуж не выходит, с досадой подумал Волх.
        — Ты убрала подальше эту ерунду?  — строго сказал он.  — Давай, доставай что-нибудь дельное.
        — Тогда Плутарха,  — робко предложила Сайми.
        Так осень плавно перешла в зиму. А там и декабрь подошел к концу.
        Со времени соседства с цареградскими греками словене привыкли пользоваться римским календарем. Однако теперь у двенадцати римских месяцев постепенно появились новые прозвища. Некоторые словене позаимствовали у своих дальних родичей — полян и древлян, через земли которых лежал их путь на север. Некоторые прозвища родились сами собой. Просто ни у кого язык не поворачивался нынешнее зимнее время назвать по-прежнему декабрем. Совсем не таков был декабрь на берегах теплых морей. И нынешнее его имя — студень — точнее говорило о стучащих от холода зубах и обмороженных ногах, о непроглядных, бесконечных ночах, которые, казалось, длились от рассвета до рассвета.
        Так вот, в конце декабря, или студня, Волх с Клянчей и Бельдом грели ноги у печи в трапезной. За окнами выл ледяной ветер. Неожиданно на пороге появился гость незваный и неприятный — Мар, правая рука Хавра. Волха он приводил в бешенство едва ли не больше, чем сам Хавр. Во-первых, потому что был ровесником, но облеченным властью. Во-вторых, потому что племянник убитого Альва напоминал ему об Ильмери.
        — Завтра, как стемнеет, Хавр велел вам прийти на Перынь,  — с ленивой важностью объявил Мар.
        — И тебе добрый день,  — зевнул Клянча.
        — Я сказал, Хавр велел…
        — Хавр всего лишь наемник, как и ты, и велеть ничего не может,  — не поднимая головы, очень ровно произнес Волх. Он не дал воли душившей его злобе только потому, что обещал Бельду держать себя в руках. Но это было очень, очень трудно.
        Мар тоже ненавидел Волха — потому что его баба убила Альва, а еще потому что смертельно его боялся. Мудрено ли: он видел, как земля разверзлась по мановению руки Волха. Но Мар старательно скрывал свой страх.
        — Ты, змеев ублюдок!  — прорычал он.  — Да как ты…
        — Замолчи, Мар!  — сердито зазвенел мальчишеский голос. Из-за спины Мара появился Волховец.  — Братец, Хавр от моего имени просит тебя и твоих друзей прийти вечером на Перынь,  — сказал он, особо подчеркнув слово «просит».
        Волх вскочил, вытолкал опешившего руса в сени и, закрыв дверь, прислонился к ней спиной. Волховец испуганно заморгал под его пристальным взглядом.
        — А ну, говори, что вы с Хавром задумали.
        — Я ничего с ним не надумывал,  — жалобно сказал мальчик.  — Выпусти меня!
        — Не выпущу, пока не скажешь.
        Лицо Волховца напряглось и побледнело.
        — Волх, перестань,  — вмешался Бельд.  — Выпусти брата. Князь, не волнуйся, мы придем.
        Волх слегка посторонился, и Волховец молнией выскочил из трапезной.
        — Ну и какого лешего…  — набросился Волх на Бельда.
        — Да такого!  — огрызнулся Бельд.  — Сам не понимаешь, что ли? Людей нельзя загонять в тупик, они становятся опасны и непредсказуемы. У парня уже и губы задрожали. Он же князь, а ты с ним как с мальчишкой, это унизительно! И все равно мы не можем не идти. Что бы Хавр там ни затеял, мы должны это узнать не понаслышке.
        — Больно умные все,  — пробурчал Волх, но возражать не стал.
        После заката на Перыни собрался почти весь город. Хавр велел: приходите!  — и люди пришли. Кто из страха ослушаться, кто из любопытства. Снег хрустел под сотнями ног, в ярком свете звезд и костров скользили множественные тени. Перед идолом Перуна совершалась великая треба.
        Восьмилистник Перуна горел особенно жарко. Когда ветер раскидывал и рвал пламя, фигура грозного бога, казалось, исполняла воинственный древний танец. Это зрелище пугало и завораживало, и зрители невольно понижали голос.
        Волх с друзьями стоял особняком и от русов, и от дружины Словена, плотным кольцом окруживших жертвенник и жреца. Его бывшая дружина затерялась среди горожан, которые сторонились его, как прокаженного. Чтобы не замечать этого унизительного остракизма, Волх задрал голову к небу.
        Этим вечером оно было особенно красиво. Звезды щедро рассыпались по темному своду, мерцая из-под прозрачных облаков. Волх не знал их названий. Одной, самой яркой и прекрасной, он давно придумал имя, но губы замерзали от горя, пытаясь его произнести…
        — Сегодняшняя ночь самая длинная в году,  — зевая, заметил Клянча. Он зябко топтался на месте.  — И видимо самая холодная. Сейчас бы дома, у печи, с чем-нибудь горяченьким в чашке… Какого лешего Хавру от нас понадобилось? Без нас, что ли, не мог своих петухов прирезать, мясник?
        — Хавр собрался нам что-то показать,  — сказал Бельд.  — И он знает, что нам это не понравится. Посмотрите на русов. Они вооружены, как на битву.
        Волх и Клянча огляделись. Сакс был прав. Наемники явились на требу в полном боевом снаряжении.
        — Ну, не принесет же нас Хавр в жертву вместо петухов,  — поёжился Клянча.  — Хотя от него всего можно ожидать. Когда он рядом, мне очень неуютно без оружия.
        Тем временем Хавр закончил долгую молитву. Мар подал ему первую корзину с петухами. Птицы плескали крыльями и кричали, вытягивая шеи. Жрец деловито засучил рукава и взялся за нож. На жертвенный камень рекой полилась птичья кровь.
        — Глянь-ка на своего братца, Волх Словенич,  — недоброжелательно усмехнулся Клянча.  — Ему курочек жаль. Как бы в обморок не брякнулся, бедолага.
        Юный князь, стоявший рядом со жрецом, действительно был бледен и напряжен. Его тошнило от вида и запаха крови, и мальчик из последних сил старался этого не показать.
        Наконец последний петух был убит во славу Перуна. Треба закончилась. Но Хавр не отходил от жертвенника, о чем-то вполголоса переговариваясь с русскими воеводами. Потом он повернулся, красивым жестом возведя руки к небу. Волху показалось, что Хавр смотрит прямо ему в глаза, и этот взгляд снова вызвал смутное беспокойство.
        — Плохо дело, словене,  — заявил жрец, качая головой.  — Великий Перун брезгует нашей жертвой. Он очень, очень сердит на нас.
        Его негромкая речь удивительным образом была слышна по всей Перыни, как будто он шептал ее на ухо каждому. После многозначительной паузы, дождавшись тревожного ропота слушателей, Хавр продолжил:
        — Мы проявили ужасную неблагодарность. Громовержец ни на миг не оставлял нас своей защитой, а мы?! Мы поклонялись его врагу, гнусному змею, осквернившему его жену! Мы были слепы и глупы — довольно! Давайте наконец покажем великому Перуну, что мы его любящие дети! Тащите его сюда!
        На другой стороне площадки четверо русов ловко накинули арканы на шею Велеса. И деревянный идол внезапно рухнул, как подкошенный, а наемники поволокли его по снегу. Люди ахнули. Потом закричали. Испуганно запричитали женщины. Но русы еще плотнее сомкнулись вокруг жертвенника.
        — Вот сволочь…  — сквозь зубы прошептал Клянча.  — Ты смотри, Волх Словенич, что он надумал, понимаешь?!
        — Еще бы…
        Волх сжал кулаки. На миг ему показалось, что тащат по земле не истукан, а беззащитное человеческое тело. Ноги сами понесли его вперед.
        — Куда, куда!  — Клянча вцепился ему в плечо.  — Глянь, как он на тебя смотрит! Он ведь только этого и ждет…
        А Бельд добавил:
        — Волх, это всего лишь статуя…
        Поверженного Велеса подкатили к ногам Хавра. Медленно, смакуя каждое движение, жрец Перуна поставил ногу на голову идола и криво усмехнулся. Потом обернулся к своему божеству.
        — Ты — князь среди богов, громовержец. Твои молнии разят непокорных. Сегодня я буду твоей молнией, великий Перун!
        Откуда ни возьмись, в руке Хавра появился горящий факел. Жрец высоко поднял его над головой, а потом резким, действительно молниеносным выпадом воткнул идолу в самое сердце. Дерево вспыхнуло, огонь торжествующе заплясал. Из-за спин русов словене смотрели, как тело Велеса превращается в обыкновенное обугленное бревно. Смотрел и Волх. Вертлявые языки пламени отражались у него в глазах.
        Люди роптали:
        — Как же так? Ведь наши деды, прадеды…
        — Нет, Перун, конечно, великий бог, но Велес-то чем хуже?
        Но глядя, как русы сжимают в могучих руках мечи, словене приглушали ропот. А потом прозвучали и совсем другие слова:
        — Да вы подумайте, будь Велес сильнее Перуна, разве допустил бы такое над собой измывательство?
        — Сырое дерево, а так вспыхнуло. Неспроста это! Непростой огонь!
        — Старый бог ослаб, он не смог защитить себя, не послужит и нам защитой…
        — Что князья, что боги — не важно кто, лишь бы нас не обижали.
        — Подумаешь, из-за чего сыр-бор, это же просто деревяшка…
        Хавр ударил останки идола ногой, разбив их на тлеющие угли. Осколки эти он долго, с наслаждением топтал, пока не превратил в прах. Но и на этом жрец не успокоился. Он велел своим помощникам соскрести с этого места почерневший снег и выбросить его в реку.
        — Теперь расходитесь!  — велел он людям. И словене, расстроенные и озадаченные, понуро побрели к городу.
        Волх долго не мог сделать ни шагу. Он стоял, как приросший, и лишь твердил про себя: это всего лишь статуя. Пустая деревяшка. Его там не было. И все равно сердце мучалось от страдая от необъяснимой, но страшной потери. Наконец Бельд и Клянча обняли его за плечи и силой повели прочь.
        На пути у них вырос Волховец. Мальчик робко вгляделся в лицо брата и ужаснулся увиденному. Чувство вины причиняло ему боль, но юный князь не без успеха с ним боролся.
        — Хавр хотел, как лучше, брат,  — пискнул он.  — Он считает, тебе это поможет.
        — Ни слова,  — быстро шепнул Бельд задрожавшему от ярости Волху. А Волховцу он сказал: — Князь, будь милосерден, оставь в покое брата. Сегодня ты причинил ему большую боль.
        Лицо Волховца вытянулось. Он давно уже не слышал выговоров.
        — Ты много себе позволяешь, сакс,  — заявил он.  — Не забывай: я князь, а ты — бывший раб.
        Трое молодых мужчин уставились на мальчика, как будто видели его впервые. Убьют,  — подумал Волховец. Но Волх с друзьями молча пошли прочь — как будто никакого Волховца не существовало на свете.

        Всю зиму горел на Перыни священный огонь. Над рекой стелился дым костров и разносились предсмертные крики птиц. Хавр расстарался. Никогда еще Перун не получал столько жертвенной крови.
        После «казни» Велеса город замер в ожидании, как река подо льдом. Люди предпочитали отсиживаться по домам и разговаривали вполголоса. Страх перед Хавром возрос во сто крат. Теперь всем стало ясно, кто на самом деле правит городом.
        На исходе февраля, или лютня, умирающая зима огрызнулась последними лютыми морозами. В жарко натопленной библиотеке Волх и Сайми коротали день за чтением жизнеописания Ликурга из Спарты. Слово за словом, фраза за фразой они продирались сквозь дебри полузнакомого языка. Порой вместо буквального перевода они довольствовались догадками, помогая и подсказывая друг другу.
        — Ну и ну! Мужья виделись с женами тайком,  — хихикнула Сайми.  — Вот так порядки навел этот Ликург! Наверняка сам он был не женат!
        Волх заступился за древнего законодателя.
        — Ничего смешного. Он хотел, чтобы мужчины в Спарте были настоящими воинами. Такими, как царь Леонид.
        — Ну вот станешь князем и в Словенске такие же законы введешь,  — хмыкнула Сайми.
        — Тише, дура!  — прошипел Волх.  — Думай, что и где болтаешь.
        Обиженная Сайми хотела возразить, что никого чужого в хоромах нет. Но тут прямо за стеной послышался шум, крики и голоса.
        Сайми и Волх переглянулись.
        — Это у Спиридона,  — одними губами прошептала девушка.
        — Сиди здесь,  — велел Волх.
        Он вышел в сени как раз в тот момент, когда двое русов вытаскивали грека из его каморки. Спиридон хныкал и ногами цеплялся за порог.
        — Эй! Куда вы его тащите?  — окрикнул Волх русов.
        — Не твое дело,  — заявил один. Второй, помоложе, смутился:
        — Э… Хавр велел посадить грека в яму. Он чужой, Перуна не чтит. Пусть посидит, одумается…
        — Какой же я чужой!  — кричал Спиридон.  — Я с князем Словеном… Огонь и воду… Столько лет… Да никого из вас еще…
        — Заткнись,  — оборвал его рус и коротким ударом разбил ему губы в кровь. Спиридон тут же затих. Волху эта сцена стала до того неприятна, что он молча ушел обратно в библиотеку.
        Однако чтение не шло на ум ни ему, ни Сайми. В конце концов Волх захлопнул книгу.
        — Пойду узнаю, как там Спиридон.
        — Я с тобой!  — заявила Сайми, наматывая на голову платок.
        Уже на улице девушка сама испугалась своей смелости. До сих пор Волх терпел ее только в библиотеке. Вне ее стен он всем своим видом подчеркивал: не забывайся, нас с тобой ничего не связывает. Помни, что я велел, и держись от меня подальше.
        Но сейчас Волх, наверно, был слишком обеспокоен. Он просто не заметил присутствия Сайми, позволил ей бежать семенящим шагом следом.
        Холодно! Умирающая зима огрызнулась последними лютыми морозами. Утоптанный снег скрипел под ногами. Но улицы были залиты почти весенним солнцем. От домов и деревьев вытянулись синие тени.
        Спиридона они нашли в порубе, где при Словене держали только провинившихся рабов. Грек, съежившись, забился в угол и дрожал от холода. Волху стало его жаль.
        — Держи!  — он кинул Спиридону свое корзно.
        Тот тут же закутался в него по самый нос и взмолился:
        — Княжич, сделай что-нибудь! Поговори с братом! Пусть меня вытащат отсюда! Как только растает лед, я уеду с первым же кораблем!
        — Что нужно от тебя Хавру?  — спросил Волх.
        — Чтобы я снял вот это,  — трясущейся рукой Спиридон вытащил из-под рубахи крестообразный оберег.
        — Так сними.
        — А ты снимешь то, что тебе на шею повесила мать?  — неожиданно спросил грек. Волх невольно схватился за коловрат.
        — Ладно. Я попробую что-нибудь сделать,  — буркнул он. И тут же пожалел об этом. После сожжения Велеса он ни разу не говорил с братом. Идти теперь к нему кланяться унизительно… Да и бессмысленно: что может сделать этот молокосос?
        Волховец действительно долго юлил, говоря, что Хавр печется о благе города, что ему, мудрому, виднее, бла-бла-бла, как сказали бы много столетий спустя.
        У Волха лопнуло терпение.
        — Так кто, в конце концов, князь, ты или он, леший тебя забери!  — рявкнул он. Волховец упрямо поджал губы.
        — Уж точно не ты, братец,  — пьянея от собственной дерзости, заявил он. Волх подавил в себе братоубийственное желание, плюнул на пол и ушел.
        Говорить непосредственно с Хавром Бельд ему запретил.
        — Даже не думай! Ты все испортишь! Хавр ждет только предлога, чтобы тебя уничтожить. Ты выйдешь из себя, будешь с ним груб, и он велит наемникам расправиться с тобой как со смутьяном. Разве ты не видишь, он дразнит тебя? Как тогда, с идолом. Он готов покуситься на все, что тебе дорого. Но ты не поддавайся.
        — Спиридон мне совсем не дорог, чтоб он провалился,  — возразил Волх.
        — Но ты же обеспокоен его судьбой? Он часть твоего мира, который Хавр хочет у тебя отобрать.
        Прозвучало это умно и красиво — Волх, начитавшийся книжек, уже мог это оценить. Он подумал, что Бельд наверняка смог бы поддержать беседу даже с каким-нибудь греческим философом. Короче, Волх дал себя уговорить.
        — Ладно, не пойду к Хавру,  — с облегчением согласился он.  — Все равно он скоро отпустит Спиридона. Отправит из Словенска первым же кораблем. Зачем он ему сдался?
        — Не знаю,  — Бельд неожиданно покачал головой.  — Хавр опять что-то замышляет. Я даже не хотел тебе говорить…
        У сакса сделалось такое лицо, что у Волха кошки заскребли на сердце.
        — Ну, что еще у нас плохого?  — замирая, спросил он.
        — Хорошо, пойдем,  — сказал сакс.
        К удивлению Волха, Бельд отвел его на улицу, где жили резчики по дереву. У одного из домов, подставив румяное лицо зимнему солнцу, отдыхал мужичок. Бельд поманил его рукой. Мужичок лениво поднялся и вразвалочку подошел.
        — Здорово, Кучма.
        — И тебе, сакс, не кашлять. И тебе,  — ответил резчик, кланяясь Волху — без особого, впрочем, почтения.
        — Ну, как продвигается твоя работа?
        — А что работа? К Ярилину дню закончим.
        — То есть через два дня?
        — Ну да.
        — Хавр приказал резчикам изготовить новую статую Перуна,  — пояснил Бельд.  — Вдвое больше прежней. И как можно быстрее.
        — Хавр нас очень торопил,  — подтвердил Кучма.  — Я говорил ему, что так скоро только мухи родятся. А он на меня как посмотрит… Аж сердце в пятки… Я только руками развел и отправился в лес искать подходящее дерево. Ему, Хавру, ничего не скажешь поперек. Страшный человек!  — добавил он и восхищенно пощелкал языком.
        Того же мнения был о Хавре и бедняга Спиридон. Несколько часов, проведенных в яме, показались ему вечностью. Сырость и холод грызли тщедушное тело. В аду и то лучше, думал он. По крайней мере, там тепло.
        Спиридон проклинал себя, безжалостно таская за патлы. Дурак, дурак… Надо было уйти из Словенска, как только запахло жареным. Он думал, ему удастся забиться в нору и перезимовать. Не тут-то было!
        Иногда, устав дрожать и плакать, Спиридон впадал в забытье. И вот впервые за долгие годы, прожитые среди словен, приснился ему родной Эфес. Он слышал как наяву шарканье сандалий по пыльным улицам, ему грезились жасминовые гирлянды на белых стенах домов. А над головой — выцветшее от солнца небо…
        Когда Хавр самолично спустился к узнику, его лицо, освещенное факелом, показалось Спиридону личиной самого Люцифера. Жреца сопровождали двое русов — совершенные бесы.
        — Чего тебе надо?  — жалобным голосом спросил грек.
        — Сейчас объясню,  — кротко пообещал Хавр.
        Выслушав руса, Спиридон схватился за голову.
        — Я могу подумать?  — спросил он Хавра. Тот пожал плечами.
        — Что тут думать? Решай сейчас.
        — Но ты точно меня отпустишь? Ты клянешься?
        — Кто ты такой, чтобы требовать от меня клятв?  — надменно заявил жрец.  — Хватит того, что я обещал. Да и за каким лешим ты мне сдался? Сделаешь, как я сказал,  — и убирайся на все четыре стороны. Ну? Согласен?
        Спиридон закивал головой.

        Первый день весны выдался солнечным и жарким. Со всех крыш капали сосульки, снег под ногами превратился в блестящую кашу. Деревья стояли в черненых полыньях, а лед на реке стал подозрительно темным. Ни один из охотников уже не рисковал ходить по нему на тот берег.
        Над Перынью вороны устроили свадебный переполох. От их тучных тел качались сосновые ветки. Кустарник взрывался от голосов птиц поменьше — синиц и завирушек.
        — Волх, поклянись,  — твердил Бельд.  — Что бы ни сделал Хавр, что бы ни сказал, ты и бровью не поведешь.
        Волх буркнул что-то неразборчивое в ответ.
        — Нет, ты, пожалуйста, поклянись!  — настаивал Бельд.
        Волх остановился как вкопанный.
        — Я тебе уже сказал. Пусть Хавр хоть мать мою изнасилует перед всем честным народом. Я слово дал. Чего тебе еще?!
        Бельд отстал. Хотя, если честно, слову Волха он верил с трудом. Во всем его плане Волх был самым слабым звеном. Он бешеный, он привык переть на рожон, а в схватке с Хавром это самоубийство. И Бельду оставалось только просить богов, чтобы они в решающий миг послали молодому князю хоть каплю разума.
        Позади раздался сердитый ох, и Бельд обернулся.
        — Провалилась? Ты по моим следам ступай, ног не промочишь.
        — Уже промочила,  — проворчала Сайми, отряхивая подол. Все последние дни она проводила с Волхом и его друзьями. Она чувствовала себя помолодевшей на пять лет и наслаждалась тем же мучительным счастьем, что и в памятном лесном походе. Снова, как тогда, их судьбы висели на волоске…
        На Перыни люди Хавра со всей почтительностью уже поместили старую статую Перуна в сторону — туда, где раньше стоял Велес. В сердце огненного восьмилистника поднимался новый Перун. Его тень казалась такой же бесконечно длинной, как тени древних сосен, падающие через реку. Идол был выточен из цельного дубового ствола. Его лик был грозен, а голову венчали настоящие бычьи рога, врезанные в дерево. Испуганные явлением бога, многие горожане упали ниц.
        Привели жертвенного быка — могучего зверя с крутым мохнатым загривком. Хавр бесстрашно задрал ему морду и полоснул ножом по горлу. Бык жалобно взревел и упал на подкошенных ногах. Кровь переполнила жертвенник. Темно-красные ручейки побежали вниз, протапливая в снегу дорожки, похожие на вены.
        — Приведите грека,  — велел Хавр.
        Двое русов под мышки притащили Спиридона и бросили его на колени перед жрецом. С того места, где стоял Волх, хорошо была видна блестящая от пота лысина грека, окруженная жидкими колечками волос.
        — Вот чужак,  — объявил Хавр.  — Он жил с нами, ел наш хлеб, но не верил в наших богов. Я думаю, настало время призвать к его совести. Давай, грек. Сними свой крест и признай Перуна своим господином.
        — Ни за что!  — решительно ответил Спиридон.  — Я лучше умру, чем предам свою веру!
        — Вот краснобай!  — удивился Клянча.  — А я думал, он труслив, как заяц.
        Сердце Спиридона и в самом деле сейчас частило, как у зайца. Заученные слова, которыми он рассчитывал купить жизнь и свободу, жгли ему горло. Из всех ролей роль мученика за веру подходила ему меньше всего. И хоть он говорил свои слова понарошку, ему все равно было страшно. Кому, как не ему, книжному червю, знать магическую силу слов?
        Хавр не объяснил, зачем ему понадобился этот спектакль, но Спиридон и сам догадался. Эта догадка не делала ему чести. Но надо было продолжать игру — отрабатывать свою свободу.
        Спиридон шмыгнул носом и заявил:
        — Никогда и ни за что не поклонюсь я твоему дикарскому богу!
        — Вот как?  — усмехнулся Хавр.  — Ну, как знаешь. Тогда твоя смерть будет угодна Перуну. Громовержец! Тебе посвящаю я кровь этого нечестивца!
        Хавр ухватил Спиридона за волосы и повернул его лицо к зрителям. Жертвенный нож блеснул у самого горла. По толпе пронесся единый вздох ужаса. Все видели, как Хавр убивал женщин, решивших последовать за мужьями в Вырей. Но даже старики не помнили, чтобы человека приносили в жертву богам.
        — Он что, совсем спятил?!  — Волх рванулся вперед. Но Клянча и Бельд вцепились в него мертвой хваткой.
        — Не смей! Ты слово дал!
        Хавр терпеливо держал паузу. А потом склонился над греком.
        От его ласковой, ободряющей улыбки у Спиридона свело зубы.
        — Хавр, я сделал все, как ты сказал!
        — Увы, этого оказалось недостаточно,  — вздохнул жрец.  — Ты плохой лицедей. Зверь не попался в ловушку. Но я помогу тебе быть убедительным…
        И тут Спиридон отчетливо понял, что никогда больше не увидит родного Эфеса. Он заплакал от обиды, потому что не хотел умирать здесь, на диком севере, по пояс в грязном снегу.
        — Хавр, ты обещал!  — взмолился он охрипшим голосом.
        — Конечно, конечно,  — кивнул жрец.  — Я обещал тебя отпустить. Иди на все четыре стороны.
        Нож совершил едва уловимое танцующее движение — и тело Спиридона рухнуло ничком у алтаря. В последний раз мелькнула перед глазами и рассыпалась золотая пыль эфесских улиц.
        — Пошли, пошли отсюда.
        Друзья волокли Волха прочь, сквозь беснующуюся толпу. Он бился у них в руках.
        — Сволочи! Уроды! Какого лешего вы мне помешали? Прочь пошли!
        Сайми робко коснулась его плеча.
        — Волх, мы…
        — Не смей меня трогать, дура!  — взвился Волх.  — Убирайся! И не ходи за мной, как собака! Достала! Видеть тебя не могу!
        Он вырвался и побежал к терему.
        Сайми застыла, закрыв лицо руками. Щеки у нее горели, как от пощечины. Только сейчас она поняла, как сильно надеялась, что между ней и Волхом что-то изменилось к лучшему.
        — Красавица, это он сгоряча…  — неуверенно начал Бельд. Ему стало так ее жаль, что он попытался ее обнять. Но Сайми резко оттолкнула его и пошла прочь. Слезы ручьем катились из глаз, но у нее уже не было сил их стесняться.
        Этим вечером Волх пил один. Клянча попытался было к нему подойти, но чудом увернулся от пущенной в лоб чаши. После этого никто уже не хотел рисковать. Только Сайми то и дело возвращалась к его дверям. Там она стояла незамеченной, грызя кулак от обиды и тревоги. Она вспоминала тихие вечера, проведенные за чтением книг. Значит, это и было все счастье отпущенное на ее долю… При мысли об этом ей становилось трудно дышать.
        Книги!  — внезапно осенило ее. Расправившись с книжником, Хавр доберется и до книг. Он знает, что Волх заинтересовался отцовской библиотекой. Он будет уничтожать все, что Волху дорого.
        Сайми бросилась в библиотеку. От волнения она долго не могла зажечь свечу. Наконец пламя осветило знакомые полки. Сайми вспомнила вечера, проведенные здесь с Волхом, и у нее закружилась голова. Книги — безмолвные свидетели ее маленького счастья. Книги — ее неожиданные союзники. Спиридона больше нет, и они осиротели. Она будет последней неблагодарной тварью, если оставит их на растерзание русам.
        Сколько книг… На мгновение у Сайми опустились руки: столько ей попросту не унести. Но тут же она решительно начала вытаскивать с полок потрепанные фолианты. Овидий. Недочитанный Плутарх. И, конечно, «Эллиника» Каллисфена — в которой написано про царя спартанцев. Бросив сверху еще несколько пергаментов, Сайми устремилась на выход. Ах!  — от неожиданности она едва не выронила свою ношу. В дверях стоял Волх.
        Он был пьян, но затею Сайми понял без слов.
        — Подожди в сенях,  — бросил он, а сам сгребал с полок книги без разбору.
        — Волх!  — жалобным шепотом окликнула его Сайми. На крыльце послышались шаги и голоса. Русы!
        — Пошли отсюда, бегом!  — подтолкнул ее Волх.
        Легко сказать — бегом! У Сайми отнимались руки от тяжести. На лестнице Волх, неловко споткнувшись, выронил верхнюю книгу. Шелестя страницами, она сползла по ступенькам.
        — Леший с ней, идем!
        — Забирай всю эту дрянь! Суй в мешки!  — послышалось снизу.
        — Эй, Мар! Смотри сюда!
        Поняв, что русы нашли оброненную книгу, Сайми сжалась от ужаса.
        — Нас поймают…
        — Тише,  — шикнул на Волх.  — К матери идем. Не вломятся же они в княгинину светлицу.
        Шелонь увидела на пороге сына и Сайми, нагруженных книгами. У девушки зрачки стали огромными от страха, в зеленых глазах Волха бродил недавний хмель. И тут же на лестнице послышался топот сапог.
        Шелони не понадобилось объяснений.
        — Прячьтесь туда! Живо!
        Она подтолкнула Волха и Сайми в какой-то завешанный пологом закуток.
        Едва полог перестал колебаться, в светлицу нагло заявился Мар. Шелонь с благородным негодованием на лице поднялась ему навстречу.
        Сердце у Сайми стучало, как у зайца. От страха — но еще и от того, что в тесном закутке она невольно оказалась в объятиях Волха. Плечом она упиралась в его плечо, его щека была прижата к ее волосам, он дышал медовухой прямо ей в нос. Две стопки книг перемешались, Волх с Сайми удерживали их в четыре руки.
        — Где твой сын, княгиня?  — спросил Мар.
        — И тебе добрый день, Мар,  — спокойно ответила Шелонь.  — Что до сына, то вы, русы, видите его чаще меня. Спроси лучше у Хавра, где он.
        — Я Волха имел в виду,  — едва сдерживая ярость, сказал Мар.  — Твоего старшего сына.
        — А этого сына я вижу еще реже.
        — Княгиня!
        — Что, наемник?  — оскорбительно и надменно бросила Шелонь.
        Молодец, мама! Волх восхищенно улыбнулся. Он всегда знал, что его мать — необыкновенная женщина. Иначе она не смогла бы стать избранницей бога.
        Мар сдался. Он обшарил взглядом светлицу, но обыскивать покои княгини-матери не решился. Такая инициатива, пожалуй, выйдет ему боком. Он ушел, жестом велев остальным русам следовать за ним.
        Едва дождавшись, пока стихнут шаги русов, Сайми, а вслед за ней Волх вынырнули из-за полога. Шелонь усмехнулась, глядя на них: оба красные и растрепанные, как будто невесть чем там занимались. На ее постели выросла пыльная гора книг.
        — Мар вернется,  — сказала, с сомнением глядя на это богатство, Шелонь.
        — Знаю,  — кивнул Волх.  — Я не дурак, чтобы оставить это у тебя. Только куда их девать? В землю зарыть? Тогда уж проще сжечь.
        — Я знаю, куда,  — вмешалась Сайми.  — Отнесем их к Паруше. Она очень надежная женщина. Дождемся только темноты, а я пока сбегаю договорюсь.
        Ночью ударил мороз. Зима отыграла потери, которые нанесло ей напористое весеннее солнце. Талый снег превратился в лед, На кромках крыш повисли опасные сосульки, деревья забелели инеем.
        Сайми, оглядываясь, быстрым шагом шла впереди. Волх следовал за ней. Его сапоги все время скользили по дороге, превратившейся в сплошной каток. Мешок с книгами мешал удерживать равновесие. Несколько раз Волх едва не упал, ругаясь яростным шепотом. Тогда Сайми поворачивала к нему испуганное, бледное в темноте лицо.
        Внезапно вместо ругани Волх рассмеялся.
        — Ха! Просто не верится, что я этим занимаюсь.
        — Чем?  — не поняла Сайми.
        — Что я крадусь, как вор, леший знает куда, с мешком, набитым старыми кожами, да еще…
        Он хотел сказать — да еще с тобой, но прикусил язык. Как ни смешна Сайми в своей преданности, она таких обид не заслужила.
        — Это не просто кожи,  — возразила Сайми.  — Мне кажется, ты и сам это почувствовал.
        — Тем хуже для меня,  — мрачно заметил Волх.
        — Почему?!
        — Как тебе объяснить… Я привык жить в том мире, который существует здесь и сейчас. В мире вещей. И пусть в этом мире я видел немного радостей, но по крайней мере он не уходит из-под ног, как подтаявший лед. А теперь оказалось, что существует не только мир вещей, но и мир мыслей. И в этом мире даже то, что давно ушло, продолжает существовать. Оно затаилось здесь,  — он потряс мешком с книгами, будто тащил там змеиный клубок.  — Это мир обманов и напрасных надежд. И может быть, я предпочел бы никогда туда не попадать.
        — Какая разница — вещи, мысли…  — пожала плечами Сайми.  — Мне хорошо в том мире, где я счастлива. И я не стану требовать от своего счастья доказательств, что оно существует на самом деле.
        — Умная какая,  — сердито фыркнул Волх. Ему вдруг страшно захотелось снова поругаться с Сайми. Но время для этого было неподходящее: они как раз подошли к избе Паруши.
        Сайми тихонько поскреблась в окно. Сквозь щели в ставнях мелькнул свет. Стукнул засов. Дверь отворилась и впустила ночных гостей.
        Пригибая голову, Волх спустился в темное нутро землянки. Запах дома для него всегда был запахом теплого дерева. Но здесь пахло такой сыростью, что даже кости заломило.
        Волх поставил мешок с книгами перед хозяйкой.
        — Сайми тебя предупредила?  — спросил он.
        — Да, Волх Словенич,  — кивнула Паруша, сцепив руки на животе.  — Спрячу, сберегу.
        — Там краски такие яркие, они испортиться могут,  — забеспокоилась Сайми. Присев на корточки, она перебирала содержимое мешка. Волх отметил, что с особой нежностью она погладила потрепанного Овидия. И стоило тащить эту ерунду. Лучше бы еще какую-нибудь толковую книжку взяли,  — подумал он с внезапным раздражением.
        — Я их в сухие тряпки заверну,  — заверила Паруша.
        Вдруг в углу послышался шорох. Волх резко обернулся на звук. Сайми встрепенулась, прикрывая руками свое богатство.
        Маленькое существо метнулось к ним из угла и ткнулось головой в Саймины колени. Волху на миг показалось, что это какое-то животное. Но он быстро сообразил, что ошибся. Это был ребенок — черноволосая девочка, съежившаяся на полу, как звереныш.
        — Туйя, деточка,  — растроганно прошептала Сайми. Она погладила тоненькие косички. Девочка вздрогнула, но не отшатнулась, а напротив, прижалась еще крепче. Она не раздумывая узнала в Сайми спасительницу, явившуюся в тот миг, когда ее детская жизнь превратилась в сплошной ужас.
        Забыв о книгах, Сайми обняла ребенка. Ее сердце переполнилось нежностью — и тоскливым сожалением. И у нее могла быть такая же дочка… или сын — выбери она в свое время другую судьбу.
        Волх знал, что Паруша приютила у себя дочь Ялгавы. Ребенка, чей плач так злил его в Новгороде. Но сейчас его вдруг ужалила ревность. Это ведь и моя дочь!  — подумал он с обидой.  — Чего это она ластится к чужим?
        Волх подошел и, оторвав от Сайми маленькую ладошку, потянул девочку к себе.
        — Хватит тебе гнить в избе. Со мной пойдешь, будешь в высоком тереме жить,  — сказал он — как будто посулил царский подарок. Однако Туйю эта участь не прельстила. Она некрасиво скривила губы и заныла. Волх с досадой отбросил ее ручонку.
        — Вот дура! Сайми! Забирай ее.
        — Но княгиня Шелонь…  — засомневалась Паруша.  — Твоя мать считает, что девочке здесь безопасней…
        — Она ошибается,  — холодно ответил Волх.  — В конце концов, я ей отец или кто?
        Или кто,  — сердито подумала Паруша.  — Где ты раньше был, отец?
        Еще она была очень обижена на Волха за «гнилую избу». Ну да, конечно, не княжьи хоромы. Зато тепло, чисто и… спокойно. Но вслух она, конечно, ничего не сказала. Во-первых, Паруша привыкла чтить Волха как князя. А во-вторых, в ее годы не пристало препираться с вздорным мальчишкой. Поэтому она молча собрала в узелок несколько Туйиных рубашонок и поцеловала на прощанье сиротку — как она привыкла девочку называть.

        Сайми и Волху удалось спасти чуть больше десятка книг. Остальные сгорели в большом костре, который Хавр велел развести едва ли не под самыми окнами терема.
        Книги книгами, но после убийства Спиридона Бельд был уверен, что подбивать людей выступить в поддержку Волха ему станет легче. Не тут-то было. Прав оказался Клянча, презрительно присвистнувший:
        — Фю! Из-за какого-то грека своей головой рисковать? И не надейся.
        Сначала людей взбудоражила эта история. Город бурлил, как прокисшая каша в кишках. Но двигало людьми не возмущение, а гаденькое любопытство. Публичное убийство человека оказалось захватывающим зрелищем. Последние мгновения жизни Спиридона обшептывались и обсасывались сотнями возбужденных ртов. И все попытки Бельда воззвать к совести и к достоинству горожан пропадали втуне. Более того. Однажды он услышал в свой адрес произнесенное сквозь зубы:
        — А ты-то сам? Нашей ли веры?
        После этого у Бельда совсем опустились руки.
        А спустя пару недель смерть Спиридона камнем опустилась на дно человеческого болота. И только к маю, или месяцу травню, по городу поползли новые, совсем страшные слухи.
        По всем приметам год предстоял тяжелый. Старики-ясновидцы пугали бесплодным летом, урожаем, сгнившим на корню, падежом скота и в итоге голодом.
        Словене еще не забыли, что такое голод. Именно голод много лет назад погнал часть племени на север — в поисках земли, которая сможет всех прокормить. Но словене помнили, что старики были против исхода. Они предлагали другое решение. В глубинной, утробной памяти племени сохранился надежный способ умилостивить богов. Но всерьез об этом давно не говорилось, только рассказывалось в самых страшных сказках…
        Особенно плотно сгущались эти слухи вокруг хором, которые выстроил себе жрец Перуна Хавр.
        Молодой князь Волховец приходил сюда каждый день.
        Однажды утром, в самом начале мая, Хавр и Волховец сидели у каменного очага. После прохладной ночи в нем еще тлели угли.
        — Так, значит, эта маленькая чернавка, твоя племянница, все так же дичится?  — спросил Хавр.
        — Да!  — закивал Волховец.  — Она вообще странная какая-то. Ни слова не говорит, только глазами зыркает. Я все время боюсь, что она меня укусит. Честно говоря, она мало похожа на человека.
        Волховец засмеялся. Но Хавр ответил ему совершенно серьезно:
        — Ну, а с чего ей быть похожей на человека? Кто была ее мать? Чудь белоглазая. Зверь лесной.
        — Мой отец чудян зверями не считал,  — возразил Волховец.
        — Твой отец в своем великодушии многого не замечал,  — вздохнул Хавр.  — Но ты же, князь, умен не по годам. Ты видишь, как чудь отличается от нас и от вас. Послушай их речь — разве это человеческий язык? Посмотри на их землянки — разве это не звериные норы? И разве они не носили звериных шкур, прежде чем словене не приучили их к человеческой одежде?
        Волховец покосился на плащ из шкуры черного быка, брошенный на скамье рядом с русом, но ничего не сказал.
        — Так тебе, значит, не слишком приятна новая родственница?  — вкрадчиво продолжал Хавр.
        — Я не хочу, чтобы с Туйей что-нибудь случилось,  — быстро сказал Волховец. Не надо больше благодеяний, подумал он про себя. Не надо новых мук совести.
        — Против воли Перуна с ней ничего не случится,  — назидательно ответил Хавр.  — Против воли Перуна ни один волос не упадет с человеческой головы.
        — Это точно! Слушай, Хавр, можно с тобой поговорить?
        На пороге нарисовался Мар.
        Хавр с готовностью кивнул и велел Волховцу:
        — Ступай, князь, пройдись. Нечего тебе в такой хороший день сидеть здесь со мной, стариком.
        У Волховца от неожиданности затряслись губы. Хавр гонит его как мальчишку — его, князя! Он с ненавистью покосился на Мара — свидетеля его позора, но не сказал ни слова. Слишком крепка была привычка повиноваться Хавру и силен страх перед жрецом Перуна. Лишь в дверях Волховец позволил себе толкнуть Мара плечом.
        Молодой рус засмеялся, оглянувшись ему вслед, и понимающе бросил Хавру:
        — Обиделся! Вот мальчишка!
        — Он немногим младше тебя,  — сказал Хавр, прищурившись. Он внимательно рассматривал Мара. Красавчик: высокий, длинноногий, светло-русый. Вот только улыбка — как оскал росомахи, а улыбается Мар часто. И взгляд стал слишком дерзким. Но женщинам такие нравятся. Говорят, и похищенная им Ясынь не слишком печалится по дому.
        — Хавр, ты знаешь, о чем шепчутся в городе?  — без обиняков начал Мар.
        — Понятия не имею — пожал плечами Хавр.  — Я не трусь со смердами и сапожниками.
        — А напрасно! Люди говорят, что Перун хочет еще крови! Что в старину, когда дела шли плохо, в жертву богам приносили…
        Мар замолчал, будто слова, которые он собирался произнести, были слишком ужасны.
        — Ну, что же ты, продолжай!  — усмехнулся Хавр. Молодой рус сердито воскликнул:
        — Чего ты добиваешься, Хавр? Когда ты устроил представление с этим несчастным греком, ты уже перегнул палку. Но теперь, по-моему…
        — А по-моему, ты обнаглел, Мар,  — улыбнулся Хавр. От этой улыбки у многих кровь стыла в жилах, но молодой рус если и испугался, то виду не подал. Изящным, почти девичьим жестом он откинул назад длинные волосы.
        — Что поделаешь, Хавр, я взрослею. Так скажи мне, жрец, Перун наконец утолил свою жажду?
        — Напротив. Перун только вошел во вкус. Кровь грека показалась ему слишком слабой, как мед, разбавленный водой. Он хочет чего-нибудь погорячее. Глоток совсем молодой, алой крови…
        — Хавр, ты спятил! Ты испытываешь терпение людей!
        — Нет. Я испытываю терпение одного человека. Ты его знаешь.
        — Ты тоже его знаешь, и куда лучше меня. Прошлым летом из похода на Новгород вернулась лишь треть из тех, кто ушел. Мой дядя Альв был великим воином…
        — Тем больше у тебя поводов желать Волху смерти,  — пожал Хавр.
        Мар явно еще многое хотел сказать. Но его решимость споткнулась о холодный, немигающий взгляд жреца. Разговор был окончен.

        В конце мая ночь забыла в эти края дорогу.
        От византийцев словене переняли некоторые греческие легенды. И вот когда они впервые пришли на берега реки Мутной, им показалось, что они достигли сказочной Гипербореи — страны, где никогда не заходит солнце.
        Около полуночи Волх вышел из города и спустился к реке. Было светло, как днем. Лес на другом берегу жил загадочной, полной звуков и вздохов жизнью. Серебристые воды реки искушали. Волху хотелось переплыть на ту сторону и нырнуть в зеленый туман. Там пряталось восхитительное могущество, которое ему однажды довелось испытать и о котором он мучительно тосковал. Там птицы и звери говорили с ним на понятном языке. Там спал на глубине лесного озера город, созданный его волей и его сердцем.
        Но что-то подсказывало: плаванье будет напрасным. Все мосты сожжены. Нельзя войди дважды в одну воду. Кроме того, его связывали обещания, которые он опрометчиво надавал друзьям.
        Вот и они — спешат к месту условленной встречи. Впереди — Клянча. За полгода жизни в Словенске он заматерел, стал отцом двойняшек и снова ждал прибавления семейства. За ним — Бельд. Этот, наоборот, похудел, осунулся, обзавелся горькими складками вокруг губ. А вот Мичура совсем не изменился. Разве что хромать почти перестал.
        Позади всех шла Сайми. Она вела за руку Туйю. Увидев это, Волх раздраженно поморщился.
        — Зачем ты ее притащила?  — не здороваясь, спросил он.
        — И тебе добрый вечер,  — укоризненно сказал Бельд. Сайми виновато захлопала ресницами.
        — Так ведь она все равно без меня спать не будет. Она не помешает.
        — Ага, и не разболтает,  — хмыкнул Клянча.  — Потому что молчит, как рыба.
        Волх махнул рукой и вопрошающе уставился на Бельда.
        — Ну?
        Тот улыбнулся, оживленно потирая руки.
        — Все, Волх, ждать осталось недолго. Хавр, наверно, сошел с ума, раз сам дает нам такую возможность…
        — Ты кормишь нас завтраками уже полгода,  — с досадой сказал Волх. Он злился на Бельда — и злился на себя за то, что до сих пор к нему прислушивался. Но тот уверенно подтвердил:
        — Все, все, Волх. Завтра все решится. Старики заперлись в тереме — они разговаривают с богами. Народ настроен решительно. Он потребует ответа от старейшин и князя. Я со многими…
        — Ты веришь, что Хавр дурак?  — перебил друга Волх.
        Бельд покачал головой.
        — Нет, конечно. Но я верю своим ушам. Все твердят, что Словен никогда бы такого не допустил. А многие уже поговаривают, что ты навел бы порядок и приструнил русов. Что до Хавра… И поумнее его лишались разума, дорвавшись до власти.
        — В конце концов, мы же правы,  — убежденно сказала Сайми.  — Боги должны быть на нашей стороне. Почему бы им не затмить Хавру разум?
        Волх кивнул. Ему тоже хотелось так думать. А больше всего — чтобы наконец закончилось изнурительное ожидание.
        Думая о своем, он рассеянно следил за Туйей. Девочка сидела на корточках у самой кромки воды. Она сосредоточенно копала щепкой песок. Вода заливала маленький канал, размывала его берега, ровняла, зализывала. Не меняясь в лице, Туйя снова продолжала свою бесполезную работу. Тупой звереныш,  — в сердцах подумал Волх. Быть не может, чтобы из его семени взошло такое.
        — А теперь всем спать,  — распорядился Бельд и снова потер руки.
        — Уснешь тут, пожалуй, когда такие дела,  — проворчал Клянча.  — Да еще эти ночи… Светло — глаз не сомкнуть.
        — Надо выспаться. Завтра мы должны быть непобедимыми.
        — Раз должны — значит, будем,  — легко усмехнулся Волх.
        Бельд не подвел. На следующий день перед княжеским теремом начал собираться народ. Сначала ничего не происходило, люди просто вполголоса переговаривались, глазея на княжеские окна. Но над городом нависло неясное напряжение.
        Русы тоже его почувствовали. В очередной раз Мар попробовал поговорить с Хавром.
        — Ты только посмотри, чего ты добился! Я не боюсь этого сброда, никто из них не держал меча в руках, но когда их так много, они опасны!
        — Вот поэтому тебе надо быть там, а не здесь!  — рявкнул Хавр.  — Ступай на площадь. Вели своим людям быть наготове. Не то пропустишь самое интересное.
        Волх и его друзья тоже не хотели пропустить «самое интересное». Из верхнего окна терема хорошо видны были и площадь и красное крыльцо. Оттуда они смотрели, как прибывает и прибывает народ.
        — Что-то мне страшновато,  — поёжился Клянча.  — Бельд, ты, часом, не переборщил? Мужички очень злые собрались. Как бы нам самим не наваляли…
        — Они не на нас злые,  — неуверенно сказал Бельд. Ему тоже было не по себе. Он чувствовал себя колдуном, вызвавшим себе на помощь духов, но понятия не имевшим, как их обуздать. Людей пришло неожиданно много. Метко пущенное слово прокатилось по домам, как снежный ком, обрастая подробностями. От майского солнца играла кровь, горели лица и чесались кулаки. И русские наемники, и словенская дружина тонули посреди толпы горожан. На площади играла мускулами реальная сила, которая впервые осознала себя таковой.
        — Сейчас злые не на нас, а потом — как получится,  — проворчал Мичура.  — Опасную кашу мы заварили. Толпа — она разумом, как дикий зверь. Никогда не знаешь, в какую сторону прыгнет.
        — И зверя можно заставить делать, что тебе надо,  — возразил Бельд.
        — Ага, вот и заставь, заставь!  — фыркнул Клянча.
        — Мичура, что там дружина?  — спросил Волх.
        — А,  — тот махнул рукой.  — Мычат, да не телятся. Не хотят они с русами воевать. А людишки-то совсем расшумелись. Слышите, что кричат?
        Действительно, шепот и пересуды на площади переросли в крики. Сначала кричали вразнобой. Потом отдельные возгласы сложились в грозное требование:
        — Князя! Князя!
        В сопровождении Мара и еще трех русов, следовавших за ним, как телохранители, к крыльцу протолкался Хавр.
        — Кня-зя! Кня-зя!  — продолжала скандировать площадь.
        Между тем Хавр еще с утра за шкирку отволок Волховца в верхнюю палату столовой избы — туда, где заперлись старики.
        Юный князь притулился на высоком кованом сундуке. От каждого выкрика за окном он вздрагивал. Он очень боялся толпы, но не меньше боялся и стариков — их шелестящего разговора, их белых трясущихся голов, их запаха, наводящего на мысли о смерти. И все же он прислушивался, изнемогая от страха и любопытства, боясь и надеясь различить в старческом шепоте потусторонние голоса их собеседников. А когда старики замолкали, погружаясь в думу или дрему, Волховец начинал жалеть себя.
        Какой прекрасной, веселой и беззаботной была прошлая весна! В этом году все не так. С тех пор, как его объявили князем, брат смотрит на него волком и мама ни разу не приласкала. Почему его все ненавидят? В чем он виноват? Даже Хавр его бросил.
        О, нет. Вот он, легок на помине. Мрачная фигура жреца Перуна показалась на пороге.
        — Пошли, князь,  — велел он.  — Люди беспокоятся.
        — Я никуда не пойду!  — заявил чуть не плача Волховец. Хавр словно не расслышал.
        — Когда тебя спросят, правда ли то, о чем все говорят, ты ответишь: старики знают, что делать. Я доверяю решению старейшин. Ты ведь доверяешь решению старейшин?
        Старики вытянули тонкие шеи. Волховец сжался. Попробуй скажи «нет» — заклюют ведь, затопчут, как гусиное стадо.
        Хавр властным жестом протянул ему руку.
        — Вставай, князь.
        Волховец понимал, что сейчас он опять должен принять важное решение. Он не хотел этого до слез. Честное слово, он уже вдоволь наигрался в князя! Он все на свете бы отдал, чтобы снова стать маленьким, уткнуться носом в мамины колени, ощутить тепло ее руки в своих волосах. Но все — в том числе и мать — ждали от него взрослых, мужских поступков. И повинуясь этому ожиданию, он отстранил руку Хавра.
        — Оставь меня, я не калека, я сам пойду.
        Хоромы дрожали от людского гула. Волховец прошел через сени и вышел на крыльцо, как на лобное место. Солнце ударило ему в глаза. Над домами плыли зеленые облака молодой листвы. Розовыми облаками цвели яблони. Белые облака бежали по ветреному небу.
        От собравшихся на площади людей прокатилась мощная волна враждебности. Наконец какая-то баба со злым, неприятным лицом выкрикнула:
        — Ну-ка, князь, отвечай…
        Она не успела задать вопрос. Волховец сбивчиво, срывающимся голосом повторил выученный урок:
        — Старики знают, что делать. Я доверяю решению старейшин.
        Пусть они не думают, что я трус,  — гордо улыбнулся он про себя. Совесть тут же капнула ложку дегтя: не трус, пожалуй, сначала поинтересовался бы у Хавра, чего такого нарешали там старики. Чтобы не вышло, как со статуей Велеса. Но Волховец отогнал эту мысль. Она портила настроение.
        Один из ясновидцев, бесцеремонно отодвинув князя, вышел на крыльцо. Грязноватая рубаха облепляла на ветру его тщедушное тело, тяжело согнутое над клюкой. Толпа притихла. Только один молодой и нервный голос выкрикнул:
        — Ну что, старик? Плохи наши дела?
        — Хуже некуда,  — подтвердил ясновидец.  — Перун гневается на нас. Мерзкий змей Велес украл его жену Мокошь. А мы слишком долго в темноте своей поклонялись Велесу как богу. Перун тоскует по жене. Он засухой опалит наши урожаи, уморит болезнями скот. Уже летом мы будем жить впроголодь, на прошлогодних запасах. А зиму не переживет никто.
        Старик не сказал новостей: дурные предсказания уже ходили по городу в виде слухов. Но только сейчас люди поняли, как они надеялись ошибиться. Веселая бравада, с которой они явились на площадь, сменилась унынием.
        — Но выход есть,  — заявил ясновидец с наигранным оптимизмом.  — Наши деды хорошо знали, как поступать в таком случае. Надо послать Перуну новую жену. Хорошую жену,  — старик гаденько почмокал губами.  — Непорочную деву. Если Перун ее примет, значит, мы с ним породнимся. Все у нас будет хорошо. Не станет же Перун морить голодом новую родню.
        Старик говорил спокойно, деловито и убежденно — как о самом обыкновенном деле. И хотя на площади мало нашлось дураков, не понявших, что предлагает ясновидец, никто не спешил возмущаться.
        — Ха! Вот уроды!  — выругался Клянча.  — Ты смотри: вытянули рыла, как бараны. Сейчас этот упырь назовет какую-нибудь девчонку, и все разбредутся, довольные, что мимо пронесло.
        — Этого не может быть,  — процедил сакс. От разочарования он чуть не плакал, чувствуя, что его затея на грани провала.
        — Да так и будет! Это вчера небось каждый бил себя пяткой в грудь и кричал: да я, да держите меня семеро.
        — Но у каждой девчонки есть братья, есть отец, жених, может быть. Что же, они не вступятся?
        — А сейчас опять найдется какая-нибудь сирота.
        И сирота нашлась. В толпе обозначилось движение. Двое русов, расталкивая народ, волокли к крыльцу отчаянно упиравшуюся Туйю.
        — Твою мать!  — выругался Клянча. Бельд побледнел до испарины.
        — Проклятый Хавр,  — прошептал он.  — Волх, умоляю: только без глупостей. Сейчас я соображу, что нам делать…
        Волх не расслышал его слов. Его вообще одолел какой-то столбняк. Он смотрел, как Туйя вертится ужом в руках двух могучих мужчин, и ничего не чувствовал. Разве только недоумение: кто сказал, кто решил, что этот комок плоти, оставшийся от глупой и нелюбимой женщины,  — его дочь?!
        — Не смейте! Не троньте!
        Это Сайми откуда ни возьмись вылетела на площадь. Будто во сне, Волх увидел, как она с неженской силой толкает русов, как Туйя тянется к ней.
        — Вот дура,  — простонал Бельд. Потом похлопал Волха по плечу: — Я сейчас.
        — Слушайте,  — заявила Сайми.  — Эта девочка — Велесова внучка. Перун не поблагодарит нас за такую жену.
        — Очень даже поблагодарит,  — усмехнулся ясновидец.  — Велес украл Перунову жену. А Перун заберет себе Велесову внучку. И бог доволен, и нам не жалко. Всем хорошо.
        — Но… Но… Но она же совсем ребенок!  — воскликнула Сайми с ужасом и гневом. Она сжимала пальцы на детских плечах, а сама думала: только бы он промолчал. Ну что ему стоит, он же ее не любит, только бы промолчал! Думала — и считала себя преступницей за такие мысли.
        Но из толпы вдруг крикнули:
        — А ты, Волх Словенич, чего застыл? Ты же ее отец! Чего молчишь? Неужели ты дашь им убить ее?  — подбоченилась все та же злая баба.
        Медленно, туго внимание толпы обращалось к Волху. Люди как будто только сейчас заметили его присутствие. Но постепенно сотни глаз требовательно вперились в него.
        Клянча заелозил шапкой по лбу.
        — Вот сейчас бы им что-нибудь сказать, Волх Словенич. Куда этот дурень сакс-то запропастился?
        — Надо выйти на крыльцо и бухнуться на колени,  — предложил Мичура.  — Попросить людей за дочь. Да пожалостливей, чтоб бабы на весь город завыли.
        Волх не слушал их. Он резко повернулся на пятках и зашагал к лестнице. Что им двигало? Он сам не знал. Просто не хотел и не мог оставаться трусом и дураком, мозолящим нос у окна.
        У выхода на крыльцо, словно прячась от солнца, стоял Хавр. Он, как всегда, был величественным и страшным, и ветер шевелил бычью шкуру у него на плечах. Когда их глаза встретились, рус усмехнулся, как будто только и ждал появления Волха. Но ничего не сказал. И такой, молчащий, он был опасней всего. Волх сузил глаза, чтобы взгляд Перунова жреца не проник в его душу — и вышел к людям.
        Толпа плескалась у его ног. Одним глотком Волх выпил это людское волнение, и оно подействовало на него, как чудо-зелье. Он позабыл все на свете — друзей, Ильмерь, самого себя. Ему захотелось одного — безоглядно отдать себя людям. В этот миг он страстно любил их всех, каждое лицо в толпе — и злую, горластую бабу, и козлобородого старичка с бельмом на одном глазу и недоверчивым взглядом другого, и верзилу, сложившего кренделем волосатые руки, и рябого мальчишку, зачем-то увязавшегося за взрослыми. Ему казалось, вот-вот — и ноги его оторвутся от крыльца. И тогда людское дыхание понесет его над городом, как на крыльях… Сердце билось радостно и тревожно. Не то ли чувствовал царь Леонид, уходя сражаться за родную Спарту? Верность храня до конца воле сограждан своих…
        — Словене!  — крикнул Волх, и майский ветер подхватил его звонкий, молодой голос.  — Скажите мне, кто правит городом?
        — Твой брат, Волховец,  — басисто отозвался кто-то.
        Волх резко вытолкнул вперед бледного Волховца.
        — Ты не шутишь? Вот он? Этот мальчишка правит вами?
        Толпа загудела.
        — Или может быть…  — Волх оттолкнул брата и обернулся к ясновидцу, да так яростно, что старик поднял для защиты клюку.  — Или может быть, вами правят эти трухлявые старцы?
        — Старики говорят с богами,  — возразила толпа на разные голоса.
        — Ага!  — Волх торжествующе погрозил пальцем.  — А с чьими богами они говорят? Кто помнит, с каких пор Перун стал нашим богом?
        — Все помнят! С тех пор, как твой отец Словен нанял на службу русов!
        — Он мне не отец, ну да ладно… И этому чужому богу, явившемуся с чужаками, с наемниками вы готовы платить кровавую дань? Сегодня Перуну понадобилась в жены моя дочь, завтра он потребует ваших сыновей себе в дружину… Так кто же действительно правит городом?
        И тут толпа взорвалась.
        — Верно! Верно! Что русам хорошо, то словенам смерть!
        — Мы хотим сильного князя, чтобы русов держал в узде!
        — Не за тем мы за Словеном от самого моря шли, чтобы нас здесь наемники продали в рабство!
        Русы схватились за оружие. Туйю в суматохе отпустили, Сайми подхватила ее на руки, и толпа сомкнулась за ними. Тяжело дыша, Волх чувствовал: людское настроение сейчас как горячее железо на наковальне. Каждое слово меняет его, как удар молота. И надо ковать, пока горячо.
        Хавр тоже это понимал. Он шагнул вперед, сохраняя великолепное спокойствие.
        — Тише, тише, словене. Вы, наверно, забыли, зачем князь Словен позвал нас на службу. Если мы уйдем, явится чудь или весь, нападет на город посреди ночи, всех вас во сне перережут, заберут ваших жен. Пока мы здесь, вы в безопасности под крылами могучего Перуна. А княжества вашего нам не надо. Вот ваш князь,  — Хавр дернул Волховца себе.  — Дайте время, он возмужает, освоится…
        — А Волху кто время давал, когда он свой город строил?  — раздался в толпе одинокий голос. Волху он показался знакомым. Бельд?
        — Вот был бы князь, а, словене?  — мечтательно произнес этот голос.  — Ну-ка: Волха хотим! Волха в князья!
        И тут же одинокий крик подхватило множество глоток.
        — Волха хотим! Правь нами, Волх!
        Лицо Волха горело, а сердце отчаянно билось. Он никогда еще не был так счастлив. Ни власть над стихиями, ни долгожданные объятия любимой женщины — ничто не дарило ему такого упоения и полета.
        — Он настоящий колдун,  — с восторгом прошептал Бельд на ухо Сайми.
        Она рассеянно кивнула, передавая ему Туйю с затекших рук. Ей было не оторвать глаз от невысокой и беззащитной фигуры на краю крыльца. Но этот растрепанный юноша сейчас был всесилен. Его слова падали в самое сердце толпы, потому что он говорил то, что люди хотели услышать.
        — Словене! Вы сами сказали и сами все решили. Вы оказались смелее Словеновой дружины, без боя отдавшей город русам. Я буду вам хорошим князем. Мне не нужны советчики. Еще таким, как он,  — кивок на Волховца,  — я стал править целым городом. Наемники явились нас убить, потому что боялись нас. Теперь они мертвы, а мы здесь. Но и многие из словенских парней навсегда остались по ту сторону реки. И я не хочу, чтобы сородичи их убийц правили нашим городом. А вы этого хотите?
        — Нет! Нет!  — взревела толпа.
        — Нет…  — прошептала со всеми Сайми, как в забытьи. Бельд с досадой на нее покосился. Вот ведь, такая умница, а влюблена, как полная дура… Но как его не любить? Глядя сейчас на Волха, Бельд вспоминал легенды своей родины. Истинный король, или князь, обладает особой силой, способной вытащить меч из камня. Или повелевать толпой, внушая не страх, а любовь. Это магия…
        — Хавр, пожалуйста, пусть он будет князем! Я больше не хочу!
        Это взмолился срывающимся голосом Волховец. Толпа на мгновение затихла, а потом зашлась нервным хохотом. Осмелев от собственного смеха, люди начали в открытую поносить русов. Те в ответ свирепо щерились, сжимая мечи и ожидая только знака своего предводителя, чтобы дать отпор. Словенская дружина глупо таращилась по сторонам, не зная, что делать и чью сторону принять. Зато простой люд не растерялся. В руках откуда ни возьмись появились дубины и палицы — проверенное оружие уличных драк. Назревала большая резня.
        Хавр повернулся к Волху.
        — Тебе это надо?  — кивнул он на беснующуюся площадь.
        — Страшно стало?  — весело улыбнулся Волх.
        Хавр с усталой укоризной пожал плечами.
        — Мне-то чего бояться? Разве это мой город. Но махни я рукой — и мои люди изрубят весь этот сброд в капусту. Будет очень, очень много крови…
        — А если я махну рукой, этот сброд выбьет твоим людям их бараньи мозги,  — задиристо возразил Волх.  — Ты умеешь считать, рус? Да на одной улице мужиков живет больше, чем осталось в твоей дружине.
        — Ты дурак, если так думаешь,  — фыркнул Хавр.  — Эти мужики умеют только глотки рвать. Они смелые, пока не попробовали боевого железа.
        Слова Хавра заставили Волха задуматься. Напрасно. Ослепительная уверенность в собственной власти и всемогуществе тут же улетучилась. Хавр тут же подлил масла в огонь:
        — Как только прольется первая кровь, ничего уже не остановишь. Смотри, что делают… Неужели ты хочешь, чтобы и этот город погиб? Чтобы сгорели его терема, чтобы земля его поглотила, а его крыши скрылись под водой?..
        Хавр так явственно нарисовал картину гибели Новгорода, что у Волха крыльцо закачалось под ногами. Его сердце сжалось от чувства вины: в той битве за Новгород не было победителей, ведь город он не спас…
        — И что ты предлагаешь?  — против воли спросил он Хавра.
        Тот еле сдержал улыбку, но ответил почтительно, даже смиренно:
        — Люди послушают тебя, Волх. Вели им сегодня разойтись. Скажи: утро вечера мудренее. Завтра на рассвете, на холодные головы решим, кому в Словенске княжить.
        Волх посмотрел поверх людских голов. Отсюда, с высокого теремного крыльца была хорошо видна оранжевая полоса заката и угольно-черная кромка леса. Дальше — тайна. Но он-то хорошо знал и помнил, что таит в себе лес… И решившись, Волх прокричал людям то, что посоветовал ему Хавр.
        Русы и словене разошлись в разные стороны. Площадь опустела. Город окутала прозрачная весенняя тишина — как будто ничего не случилось. Но кое-что все-таки изменилось.
        В княжеской трапезной впервые после возвращения из леса собралась вся молодая дружина. Волха встречали как победителя.
        — Нет как ты их, Волх Словенич!  — восхищался Клянча.  — А я не верил, что по-нашему обернется. Ну, давай выпьем. За нашу победу!
        Волх пригубил сладкого, крепкого меду и захмелел с одного глотка.
        — А братец твой дает!  — басовито хохотал Клянча.  — Не хочу, говорит, быть князем! Слушай, Волх Словенич, а когда ты править станешь, что с ним будет?
        — Ты что, перепил?  — Волх угрожающе сдвинул брови.  — Ничего не будет. Как жил, так и будет жить. Или ты думаешь?..
        — Что ты, что ты,  — испугался Клянча. А Бельд вздохнул:
        — Просто Волховец наверняка сейчас беспокоится за свою участь. Да и нам рановато обмывать победу. Хавр неспроста хочет выиграть время. Я все понимаю, но зря ты его послушал.
        Волх легкомысленно отмахнулся.
        — Ничего он уже не выиграет. А до утра подождать он предложил, потому что за свою дружину и за свою поганую шкуру испугался. Ты что, глаза этих мужиков не видел? Да они за меня теперь в огонь и в воду! Хавр, старая лисица, прав: утро вечера мудренее.
        — Волх, а где твоя дочка?  — сменил тему Мичура.
        Волх с недоумением к нему обернулся. За него ответил Бельд:
        — Ее Сайми к княгине Шелони отвела. Этой ночью всякое может быть, так наши там в караул встали. Так что, Волх, не тревожься.
        А Волх не только не тревожился, он просто-напросто забыл про Туйю. Ему стало неловко. Чтобы как-то скрыть смущение, он спросил:
        — А сама-то Сайми где?
        — Не знаю,  — нахмурился Бельд.  — Вообще-то она собиралась прийти сюда.
        Ведь где ты, там и она,  — подумал он. Но промолчал.
        В это время Сайми шла по спящему весеннему городу и плакала. Никто так, как она, не желал Волху победы. Но в то же время она знала: несчастье сблизило их, а удача разлучит. Завтра люди, которые коронуют Волха, навсегда его отберут. Не будет больше ночных посиделок в библиотеке. Каждая встреча — осколок счастья, бережно подобранный и сохраненный. Теперь она перебирала их один за другим, и острые края до крови ранили ей сердце.
        Хоть бы завтра что-нибудь случилось!
        Подумав так, Сайми зажала себе рот, хотя ни сказала ни слова. Она вспомнила Ильмерь. Мысли имеют силу, слова имеют еще большую силу. В желаниях нужно быть таким же порядочным, как и в поступках, иначе страданий не избежать.
        Соловьи пели все громче — город кончался. Все, дальше река. Вот вросший в землю домик на берегу — бывшая баня, построенная для Ильмери. Чутко вздрагивала молодая трава и стебли сомкнувших уста одуванчиков. От куста черемухи плыл волнительный дурман.
        Соловьи пели все истошней. Сайми затравленно зажала уши. Ей нужна была тишина — глухая и абсолютная. Когда невыносимые звуки все же прорвались сквозь пальцы, Сайми с досадой сорвала с головы повязку, удерживавшую косы. Потом на траву упал кожух, полетели в стороны сапоги. Сайми отправилась искать тишину.
        Между тем Волх неровной походкой шел по улице. Он не послушался Бельда, который пытался удержать его дома. В такую ночь, в такую потрясающую ночь невозможно сидеть взаперти! Бельд смешной, он все время чего-то опасается.
        И все-таки, какая потрясающая ночь! От того, что и дома и деревья танцевали перед его пьяным взором, мир казался еще фантастичнее. Заглядевшись по сторонам, Волх споткнулся на ровном месте и упал, а потом от смеха долго не мог подняться.
        Оглядевшись снова, он понял, что город кончился, и снова захохотал. Леший, что ли, его кружит? Только что он стоял на коленях у какой-то темной избы — и вот уже река. Внезапно память нанесла ему удар, который даже хмель не смог смягчить. Это же то самое место… Вот баня, где он пытался поймать Ильмерь. Вот река, из которой она выходила, нагая, темноволосая… Тут Волха прошиб холодный пот: он увидел в воде темноволосую женскую фигуру.
        В подслеповатой дымке белела рубаха, черные косы тонули концами в воде. Женщина заходила в реку не ежась, медленно и упорно, как сомнамбула. Зайдя по грудь, она вдруг резко упала лицом вперед.
        Волх все понял. Он даже понял, кто это. Не раздеваясь, он бросился к реке, не замечая холода, успел подхватить уносимое течением тело. Утопленница вздохнула со страшным свистом и стала цепляться за его плечи. Волх сбросил ее руки и за волосы потащил к берегу свою добычу.
        Снова провал. Он обнаружил себя лежащим в бане на земляном полу. Вокруг жутко пахло могилой. Рядом кашляла и стучала зубами Сайми.
        — Дура,  — выругался Волх. Девушка протяжно всхлипнула. Перекрутив косу, словно полотенце, она выжала из волос воду и задрожала еще сильнее.
        Волха тоже скрутило дрожью. Ругаясь, путаясь в тряпье, он начал срывать с себя мокрую одежду.
        — А ты чего ждешь? Лихорадку?  — сердито прикрикнул он на Сайми.  — Раздевайся.
        Он потянул ее за мокрый рукав. У Сайми странно окаменело лицо, но она послушно выпросталась из рубахи.
        — Иди сюда.
        Волх обхватил ее руками и ногами. Грудь и живот девушки были горячими, как печка. Казалось, от их тел в холодной, сырой бане поднимается пар. Но Сайми продолжала дрожать, и эта дрожь отзывалась в его теле невнятными движениями.
        — Боишься?  — усмехнулся он. Девушка молчала. Кажется, она не поднимала глаз — Волх не всматривался ей в лицо. Это теплое, дрожащее существо принадлежало сейчас ему так, как завтра будет принадлежать весь город.
        — Я мог бы тебя пощадить, но не хочу,  — пробормотал он с пьяным высокомерием. И тут беспамятство накрыло его очередной волной.

        Назойливый щебет утренних птиц постепенно проник в сознание. Волх проснулся. Он не сразу понял, что лежит голым где-то на полу. В бане,  — смутно припомнилось ему. Сверху был наброшен короткий кожух с чужого плеча. Волх то натягивал его на плечи, и тогда зябли ноги, то кутал ноги, и тогда мерзли плечи.
        Волх с трудом поднял онемевшее тело. В голове ударил шаманский бубен. Потом стало еще хуже: начали возвращаться воспоминания. Волх отмахнулся от них: нет. Такого он просто не мог учудить.
        Однако скоро он убедился, что в бане побывал кто-то, кроме него. Его одежда мокрым и грязным комком валялась в углу, но на замшелой лавке лежала чистая стопка. Рядом стоял горшочек с простоквашей. Волх жадно его опустошил.
        Сайми. Значит, ему не приснилось. Она хотела утопиться, он ее вытащил и… Только этого не хватало. Волх застонал, схватившись за голову.
        Когда он с черного крыльца вбежал в сени, все уже собрались. Его дружинники тревожно мерили шагами столовую избу. На площади перед красным крыльцом толпился народ. Лица у всех были не такие, как вчера,  — пьяные от чувства собственной значимости. Люди пришли серьезные, собранные, некоторые даже оделись по-праздничному,  — несмотря на то, что погода испортилась и начинал моросить дождь.
        — Ну наконец-то, Волх Словенич!  — обрадовался Клянча.  — А мы уж подумали, что ты сбежал.
        — Не мы, а ты,  — возразил Мичура.  — Больше никому такая чушь в голову не пришла. Что стряслось, Волх Словенич? На тебе лица нет. Мы искали тебя полночи.
        — Хорошо, давайте отложим подробности на потом,  — сдвинул брови Бельд.  — Народ беспокоится. И Хавра я нигде не вижу. Тянуть нельзя.
        Волх молча кивнул и легко побежал вниз по лестнице. Догнав его, Бельд быстро спросил:
        — Ты не видел Сайми?
        — Кажется, видел.
        — Кажется?!
        Но Волх уже вышел на крыльцо. Город встретил его дружным ревом. Волх не задумывался, что сказать, слова должны были прийти сами — как вчера. Прислушиваясь к себе, Волх сжал руками ворот рубахи. Что-то острое впилось в ладонь. Волх опустил глаза…
        На месте третьего конца оберега был свежий скол.
        Это случилось не накануне и не сейчас. Ночью. Этой ночью? Важное событие? Волх едва не расхохотался.
        Бельд нахмурился. Волх мешкал, и это было некстати.
        — Молчи тогда, я сам,  — буркнул он и прокричал в толпу:
        — Словене! Хотите ли вы князем Волховца?
        — Нет! Нет!  — отозвалось людское море.
        — Хотите ли вы князем Волха?
        На мгновение над площадью повисла тишина — это толпа набирала воздух в легкие, ставшие едиными. Это мгновение показалось Волху вечностью — но вечностью в предвкушении триумфа. Сейчас они разразятся оглушительным «Да! Да!» И дружина Словена поклянется служить новому князю. И ненавистные русы уйдут. И…
        — Ой, мамочки…  — нарушил тишину чей-то сдавленный возглас.
        Вчерашний рябой мальчишка, стоя у самого крыльца, тыкал пальцем куда-то за спину Волху. Тот обернулся и, уже не слыша горестного выдоха толпы, увидел Хавра. Рус со скорбным лицом нес на руках Волховца. Руки мальчика беспомощно мотались туда-сюда, задевая за перила.
        Хавр положил Волховца к ногам Волха. Шея у мальчика была свернута так, что, лежа на спине, он лицом уткнулся в доски. И все же Волху понадобилось время, чтобы понять: его младший брат мертв.
        Вслед за Хавром на крыльцо выбежала Шелонь.
        — Куда? Куда?  — смешно закудахтала она. Потом застыла, медленно поднося руки к вискам. Она тоже только сейчас поняла…
        — Вот, княгиня,  — мрачно сказал Хавр.  — Твой сын мертв. А вы, словене, видите, что сотворили с вашим законным князем?  — и, не понижая голоса, он печально продолжал: — Зачем, Волх Словенич? Чего ты испугался? Уж все было решено…
        — Что — зачем?  — тупо спросил Волх. Тишина на площади стала гробовой. Слышно было, как кричат на реке утки.
        — Зачем ты убил своего брата Волховца?  — громогласно воскликнул Хавр.
        Волх почувствовал, как рушится в пятки сердце. Вот дурак… Беспечный, самонадеянный дурак… Одним движением Хавр накрыл его, как зверя — ловчей сетью.
        Самое ужасное, что все молчали. Мать, друзья — все застыли в ужасе, но не спешили опровергать страшный навет. Значит, они тоже думают, что он мог…
        Да пошли они к лешему, если так думают! Волх с вызовом посмотрел прямо в глаза — сначала скорбно застывшей Шелони, потом всей площади.
        — Я не убивал Волховца!  — крикнул он.
        — Чем докажешь?  — донеслось из толпы.
        — Правильно,  — подтвердил Хавр.  — Тут одних слов мало. Да и о чем говорить? Кому, кроме тебя, нужна эта смерть? Бедный мальчик,  — страдальчески покачал головой рус.
        Гул на площади сменился молчанием. Ледяная логика Хавра была непробиваемой. В самом деле — кому, кроме Волха? Но именно эта очевидность таила в себе разгадку… Да Хавр сам и убил!  — озарило Волха. Ну, или приказал кому-то из своих подручных.
        Площадь молчала все более грозно. Волху стало жутко. Хавр сделал беспроигрышный ход. Братоубийцу не простят, ему никто не поверит, его никто не станет судить! Толпа, которая вчера ела у него с ладони, разорвет его в клочья, затопчет, забьет камнями насмерть.
        — Хорошо, давайте разберемся,  — выступил вперед Бельд. Его рука успокаивающе легла Волху на плечо. Но только Волх почувствовал, что она дрожит.  — Скажи нам, Волх, где ты был этой ночью.
        — Где был, там меня нет,  — угрюмо ответил Волх. Страх боролся в нем с гонором. Почти с ненавистью он вглядывался в разинутые от любопытства рты. Вчерашний прилив любви к людям пропал без следа. Это сброд, а он — он!  — должен перед ними оправдываться. И все же он должен что-то сказать…
        — Я был пьян,  — нехотя признался он.  — Я где-то ходил… по городу…
        Хавр расхохотался. Потом, спохватившись, снова сделал скорбное лицо.
        — Детский лепет! Где-то ходил, а потом заглянул к брату…
        — Волх, вспомни, где ты ходил,  — устало попросил Бельд.
        — Я не помню!  — заорал Волх.
        — Совсем ничего не помнишь?  — укоризненно спросил звонкий женский голос.
        На крыльце появилась Сайми. Она чуть не споткнулась о тело Волховца и с трудом удержала равновесие.
        — Как мы встретились у дверей трапезной, не помнишь? И как пошли потом… вместе… к тебе… И что делали там до рассвета, тоже не помнишь?
        Толпа ахнула — и тут же загудела, заулюлюкала, заржала. Сотни взглядов со скабрезным интересом остановились на Сайми. Бельд побледнел и закрыл глаза. Сайми, напротив, покраснела до слез, но стойко держала удар.
        У Волха голова шла кругом. Сайми врала… или не врала… или врала наполовину… Но она опять спасала ему жизнь, и может быть, не случайно сломался оберег…
        — Что орете?  — подбоченилась Сайми.  — Как будто никто не знал, что я его любовница, что я в мужском платье ушла за ним из Словенска. И эту ночь мы провели вместе, вот так! Клянусь богами,  — дерзко добавила она и вздернула подбородок еще выше.
        Сейчас Волх боялся только одного: что толпа под горячую руку разорвет и Сайми. Но поглумившись вволю, народ начал рассуждать.
        — Девка правду говорит, не стала бы она на себя наговаривать.
        — И княжич смутился. Он молчал, чтобы ее не позорить. А видишь, как все открылось-то!
        — Но если Волх с девкой ночь провел, то кто же молодого князя убил?
        — Кто? Кто?!
        Окаменевшее лицо Шелони обмякло. Она наконец опустилась на колени перед телом младшего сына и подняла на Волха измученный взгляд.
        — Кто же это сделал, сынок?
        И тогда Волх очень громко и отчетливо крикнул:
        — Это сделал Хавр!
        Снова вздох изумления, ропот, протестующие крики…
        — Я?!  — негодующе взревел рус. Он выпрямился во весь рост, черный мех плаща топорщился за плечами, словно шерсть на бычьей холке.  — Я?! Сына моего друга и господина? Да как у тебя язык повернулся! И потом, словене,  — Хавр выразительно развел руками,  — посудите сами, зачем мне убивать Волховца?
        — И в самом деле,  — Клянча озадаченно почесал кудри.  — Зачем? Волх Словенич, я не сомневаюсь, что это не ты. Но Хавр? Да он пылинки должен был сдувать с твоего брата! Не понимаю…
        — А я понимаю!  — Бельд улыбнулся своему озарению.  — Хавр его подставил. Отличный способ уничтожить Волха чужими руками.
        — Именно,  — Волх благодарно хлопнул Бельда по плечу.  — Я утверждаю,  — снова крикнул он на всю площадь,  — что Хавр это сделал либо сам, либо велел кому-то из своих людей. И я берусь это доказать.
        — Как?!
        — Да, очень интересно, как?  — оскалился Хавр. Он презрительно щурил глаза, но Волх чувствовал его с трудом сдерживаемый гнев.
        — Как полагается между воинами,  — холодно ответил он.  — В поединке. Мы будем биться с тобой на мечах, пока один из нас не падет от руки другого. И если боги будут на моей стороне, пусть город признает меня своим князем, а русская дружина уйдет из Словенска. А если нет… Что ж, тогда мне будет уже все равно.
        — На мечах, говоришь?  — усмехнулся Хавр.  — Хорошее дело. Только у тебя откуда взяться мечу? Ты клялся не носить в Словенске оружия.
        — Я клялся не тебе, а брату,  — надменно возразил Волх.  — Но он мертв — а вместе с ним умерла и клятва. Дайте кто-нибудь меч!  — потребовал он.
        Ответом была тишина и смущенный ропот. Кроме русов, мечи были только у старой дружины. Отдать меч Волху значило открыто его поддержать — против Хавра. Время шло. Хавр хранил ядовитую ухмылку. Волх держал лицо — но чувствовал, что все пропало. Толпа начинала терять терпение…
        — Держи, Волх Словенич!  — к крыльцу, прихрамывая, протолкался Мичура. Он протянул Волху меч.  — Не княжеский, конечно, но чем богаты… Помогай тебе боги, сынок!
        Волх принял меч и, едва сдерживая торжество, направил острие в сторону Хавра. Тот пожал плечами и слегка приподнял в ножнах свое оружие.
        Толпа прервала молчание, оживленно и облегченно загудев.
        Идея поединка пришлась по вкусу всем. Дружинникам-«старикам» понравилось обращение к традиции. За годы существования Словенска никто еще не доказывал свою правоту этим древним способом. Они оживленно обсуждали, где соперники будут драться. Русы тоже были довольны. Они не сомневались в силе своего старшего воеводы, а поединок считали легким путем к власти над Словенском. Ибо, убив претендента на княжеский престол, кто как не Хавр сам становился князем? Молодая дружина, напротив, после событий в Новгороде свято уверовала в непобедимость Волха.
        Попробовали вмешаться старейшины — дескать, нужны ритуалы, очистительный пост и молитвы, иначе это не суд богов, а просто драка. Но их никто не слушал. Биться решено было немедленно. Вслед за Волхом и Хавром весь город устремился на Перынь — туда, где боги могли непосредственно принять участие в поединке.
        Сосредоточенный, молчаливый, Волх шагал впереди. Он не слышал хвастливых подначек русов, слов друзей, бессвязных причитаний Шелони. В бесприютности холодного дня он пытался нащупать присутствие богов. А вдруг они заняты сейчас чем-то другим? А вдруг он все же ошибается, и Хавр тут не причем? Тогда — только меч против меча, сила против силы, один на один, и ничье плечо не окажется рядом. Даже царю Леониду было легче в Фермопилах — рядом с ним стояли верные триста…
        Непогода крепчала, и вчерашнее лето уже всем казалось сном. Излучина реки покрылась рябью, словно серебристой чешуей. На волосах и одежде оседала холодная морось. Сайми убирала с лица непослушные влажные пряди, но они липли снова и снова — точь-в-точь как страшная мысль: она опять накликала беду. И теперь он может умереть прямо сейчас, на ее глазах. Такова будет плата за волшебную майскую ночь, которую они провели вместе.
        Поляна перед капищем Перуна была изрыта корнями сосен. Волх походя отметил это: вот глупо будет просто-напросто споткнуться. Зрители образовали круг, в центре которого остались только двое соперников.
        Хавр сбросил бычью шкуру на руки одному из своих дружинников, затем ленивыми движениями расстегнул кольчугу. Он только что не зевал, всем своим видом показывая презрение к противнику. Волх тоже остался в одной рубахе. На фоне могучего, высокого руса он казался совсем мальчишкой, которому даже меч великоват.
        Играя мечом, Хавр то кошачьей поступью двигался по кругу, то останавливался, широко расставив ноги и насмешливо скалясь. Эта улыбка раздражала Волха. Какая-то мысль — или воспоминание?  — вертелась совсем близко, мешая сосредоточиться на движениях противника. Поэтому Волх едва не пропустил первый, молниеносный выпад. Меч Хавра со страшной силой ударился о его клинок. Волх чудом устоял на ногах под этим напором. Хавр снова оскалился.
        — Ну, змееныш? Где же твой скотий бог? Или он так же жалок, как и ты? Не рискнет тебе помогать, побоится возмездия Перуна?
        — Я сам… справлюсь,  — прорычал Волх, отбивая новый удар.
        — Проклятый рус,  — прошептал Клянча стоящему впереди Бельду.  — Он ведь старый, а верткий, как молодой. Даже глазом не уследишь.
        Бельд ничего не ответил. Он покосился на Сайми — у той в лице не было ни кровинки, а плечи опустились, как у старухи. Обнять бы эти плечи, да развернуть дурочку к себе на грудь, пусть плачет… Но это вчера она была общая подруга. А сегодня — чужая женщина. И это навсегда определило границы. Чужого Бельд отроду не брал.
        Хавр теснил Волха к краю круга. Он еще успевал театрально потрясать мечом в сторону зрителей, так что первый ряд с испуганным возгласом шарахался назад, наступая на ноги позади стоящим. Волх, тоже рассчитывавший на свою молодую ловкость, был обескуражен почти неуловимыми прыжками и выпадами руса.
        — Справишься? Со мной?! Не смеши, мальчишка! И не проси у меня пощады. Тебе не стоило становиться у меня на пути.
        Дождь лил все сильнее и сильнее, превращая траву под ногами бойцов в жидкую кашу. В переменчивых струях лица деревянных богов казались живыми, даже взволнованными.
        — Не надейся, я не убью тебя сразу,  — пообещал Хавр.  — Когда ты не сможешь встать, я отволоку тебя на жертвенник и по капле выпою Перуну твою змеиную кровь. Он давно ее ждет!
        Волх молчал. Он не хотел тратить силы на препирательства. Бой оказался гораздо труднее, чем он легкомысленно себе представлял. Честно говоря, он ни разу еще не сталкивался с таким сильным противником. В мощи ударов, которые обрушивал на него рус, было что-то противоестественное. Иногда боковым зрением он видел серые лица друзей. Одобрительные возгласы давно стихли, и в этом была какая-то особенная безнадежность. Волх вдруг отчетливо понял, что ему не победить, а значит, не выжить. Утратив веру в себя, он заранее проиграл. Как глупо… Неужели боги вернули его в Словенск для того, чтобы он погиб на потеху кровавому Перуну?
        Еще один страшный удар. Волх пошатнулся. Меч едва не вылетел из его руки. Оружие удалось удержать, но в плече что-то хрустнуло, и рука вдруг ослабла, повисла беспомощной плетью. Меч стал неподъемно тяжелым — как для старика или ребенка. Волх мог биться левой рукой, но хуже, и надо было время, чтобы приспособиться к праворукому противнику. А Хавр не собирался ждать.
        Рус кружил все ближе и ближе, как будто змея сжимала кольца, как будто зверь готовился к последнему прыжку. Дождь странно искажал его лицо, скрадывал движения темным мороком. Р-раз! Серебристое острие летело Волху прямо в грудь, он отпрыгнул в сторону, ноги заскользили на мокрой траве… Смешно взмахнув руками, пытаясь удержать равновесие, Волх рухнул навзничь.
        — Во имя Перуна!
        Хавр шел прямо на него. Тело отчаянно трусило смерти. Бежать, уползти, забиться в нору, оттянуть неизбежное хоть на миг… Но сил хватило только на то, чтобы притянуть к себе меч и не сводить глаз с ухмыляющегося лица врага. С видимым удовольствием Хавр наступил ему на поврежденную руку. От боли и ярости Волх замычал.
        — Это нечестно! Дай ему встать!  — крикнули из толпы.
        — Что это изменит?  — пожал плечами Хавр. Но ногу убрал и сказал, сплюнув:
        — Вставай, если сможешь. Если хочешь помучаться еще.
        Действительно, кому нужна эта агония? Но Волх догадывался, какое представление Хавр рассчитывал устроить из его смерти. Надо во что бы то ни стало умереть в бою. Перекатившись на четвереньки, Волх встал. Громко захохотали русы — наверно, потому что он был мокрый и грязный.
        — Ну, давай, зови своего ползучего папашу!  — глумился Хавр.  — Зови на помощь всех лесных тварей — хорьков, муравьев и землероек!
        Рука очень болела. Но Волх перехватил поудобнее меч и следил исподлобья за Хавром. Тот уже был совершенно уверен в победе, он приближался к противнику, беспечно открытый для удара. Ой, не напрасно ли?
        Не спешить,  — велел себе Волх. Пусть подойдет еще ближе. Сердце Волха отчаянно стучало. Он стоял неподвижно, согбенно, слегка покачиваясь. Пусть Хавр решит, что он едва держится на ногах,  — тем более что это так и есть. Еще, еще ближе… Сейчас!
        Хавр бешено зарычал, хватаясь за раненое плечо. Промазал, разочарованно простонал Волх. Но зато теперь они с противником были на равных — оба вынуждены драться левой рукой.
        — Я же говорил — сам справлюсь,  — в первый раз позволил себе усмехнуться Волх.
        — Размечтался!  — новый натиск руса был ужасен. Клинок просвистел в пол-ладони от Волховой головы.  — Настоящий бой только начался, червячонок.
        Червячонок? Где-то он уже слышал это дурацкое прозвище. Где-то… И вражий взгляд при этом так же сверлил его насквозь. Так же? Нет, тот же! Тот же взгляд! Это Хавр вышел на него огромным медведем в последней стычке за Новгород. Это он привел оборотней, своих страшных Безымянных…
        Хавр понял, что Волх догадался. Черный морок окутал его с головы до ног. Рус не превратился в быка, но словно сделался выше ростом и шире в плечах. Окровавленная рубаха придавала ему совсем жуткий вид.
        — Во имя Перуна, которому служу!  — проревел он, и голос его разнесся над Перынью небывало мощным эхом. Как будто само небо отразило этот рев, как будто могучее небесное божество отозвалось на призыв.
        — Во имя Велеса,  — прошептал Волх и вытер лицо рукавом, но только размазал новую грязь. Он уже понял, что свой маленький шанс на победу он бездарно потерял. Но звать отца на помощь не стал. Все равно боги сами решают, чью сторону занять,  — затем и нужны поединки. И если он ошибся, обвиняя Хавра в убийстве брата, то тут зови не зови…
        Дождь беспощадно сек истекавшую водой землю. Где-то в небесах начиналось ворчание, слабый сполох сверкнул над лесом — как будто боги тоже ввязались в схватку. Шла первая гроза.
        Меч в руках руса отплясывал грозные коленца, стремительное острие рисовало сверкающие линии. Они сбивали с толку, отводили взгляд. Голос Хавра звучал словно отовсюду:
        — Жалкий дурак, ты думал, что можешь бросить вызов Перуну? Твой скотий бог не даром трусит встречи с великим громовержцем! Один взмах небесного копья — и он будет корчиться в предсмертных муках, совсем как ты! А твои соплеменники, принося Перуну обильные жертвы, забудут вас обоих.
        — Не надейся! Никто не станет молиться твоему людоеду!  — тяжело дыша, выкрикнул Волх. О, как ему сейчас не хватало бесшабашной веры в свои силы и в поддержку отца! Но в этом бою — как и много раз в жизни — он снова был одинок.
        — Будут, еще как будут,  — усмехнулся Хавр.  — Они поклонятся сильнейшему — так всегда поступает быдло. Перун — бог воинов и князей, а Велес — бог смердов и холопов, бог жалких дикарей, не державших в руках меча.
        — Хромает, как старая цапля! Добей его, Хавр!  — гоготнул кто-то из русской дружины. А следом и все русы захохотали.
        Этот смех как хлыстом огрел Волха. Он представил себя со стороны: вот он стоит в грязи и в крови, припав на колено раненой ноги, опираясь немощной рукой меч,  — и это на глазах у всего города. Друзьям, должно быть, стыдно за него, а враги радостно ржут. Он собрался умереть героем, а вместо этого его осмеяли, как дурака. Будь он зверем, у него шерсть на холке встала бы дыбом от ярости и обиды.
        — Бедолага,  — удовлетворенно осклабился Хавр.  — Видишь? Ты просто смешон. Какая жалкая смерть! Даже рука не поднимается тебя прикончить.
        Он повернулся к Волху спиной и торжествующе потряс мечом. Русы отозвались одобрительным рыком.
        — Эй, словене!  — продолжал красоваться Хавр.  — Как поступить мне с ублюдком вашей княгини? Зарезать его на жертвенном камне? Или сделать своим холопом? Хороший ошейник пойдет ему на пользу. Пусть…
        Вдруг рус захрипел, зашатался и тяжело рухнул на колени. И словене и русы охнули от неожиданности. Из груди Хавра торчало острие меча. Дождь смывал густую кровь, стекавшую по краю.
        Волх стоял позади. Его трясло от бешенства, он, кажется, не понимал, что сделал. Он даже не смог удержать меча, рукоятка которого качалась в спине умиравшего Хавра. Из толпы послышались первые крики:
        — Нечестно! Не по правилам!
        — Он должен был его окрикнуть! Нельзя со спины!
        — Убийца!
        — Какие, у лешему, правила!  — заглушил крики басовитый голос Клянчи.  — А мальчишку ночью удушить — это по правилам?
        — А ты попробуй докажи!
        — Хорошо, каких еще доказательств вам нужно?!  — хрипло воскликнул Бельд.  — Если бы боги не были на стороне князя Волха, он ни за что бы не победил!
        — Это не победа!  — твердили в ответ.  — Это не честный бой!
        Волх тяжело дышал и смотрел исподлобья на взволнованную толпу. Хавр на коленях стоял у его ног, понурив косматую голову. Он был уже мертв, но меч не давал ему упасть. Волх резко вырвал меч из спины убитого, и тело мешком рухнуло в траву. А Волх едва не закричал от боли в поврежденном плече. В глазах у него мутилось, и лица друзей и врагов неразличимо сливались.
        — Ну?! Кто еще хочет от меня доказательств?  — прорычал он и, как слепой, побрел по кругу с угрожающе выставленным мечом.
        Русы загудели, хватаясь за оружие, но принимать вызов никто не спешил. Бельд выбежал в круг, став рядом с Волхом. Дождь неистово лупил по головам и по лицам.
        — Все, что вершится в круге, происходит по воле богов, разве нет?  — настаивал он.
        — Тебя, холоп чужеродный, не спросили!  — крикнул кто-то.
        — Хорошо, спросите своих людей, свободных и почтенных,  — холодно ответил Бельд.  — Тихо, тихо,  — прошептал он Волху, который рванулся было ответить на оскорбление.  — Вон, дружинников своих спросите. Разве я не прав? Мичура? Малюта? Волобуй?
        Он обращался к уважаемым людям, и те озадаченно теребили бороды. С одной стороны, в таком ударе со спины не было воинской доблести. С другой стороны, сакс совершенно прав. Это боги допустили, чтобы Хавр вел себя, как опьяневший от легкой победы подросток. И боги дали Волху силы и дерзость этим воспользоваться. Но самое главное — страшный Хавр мертв. Гипнотическая сила его взгляда рассеялась. Многие впервые за долгое время почувствовали, что освободились от гнетущего страха.
        Бельд первым почувствовал, что настроение толпы снова изменилось. Замешательство — значит равновесие. Надо воспользоваться, надо подтолкнуть…
        Он вернулся на свое место и уже оттуда крикнул:
        — Волха! Волха хотим в князья! А вы что тупите?  — толкнул он Клянчу в бок.
        — Волха!  — спохватившись, заорал тот.
        Эти крики раскачали толпу, как маятник. Сначала сторонникам Волха вторило несколько голосов, потом они слились в общий гул и рев:
        — Волха хотим! Волха!
        Бельд, торопливо схватив друга за руку, потащил его к идолу Велеса. Волх едва поспевал за ним, хромая.
        — Давай, поговори с ними!  — шептал по дороге сакс.  — Еще немного, и все решится. Тебя либо признают князем, либо порвут на части. Жаль, что ты Хавра так, сзади…
        — Ах, тебе жаль?!  — вскинулся Волх.  — Может, ты жалеешь, что это не он меня убил?
        — Если бы он тебя убил, я сам дрался бы с ним до смерти,  — холодно ответил Бельд.  — А после меня — Клянча и все наши. Но мне жаль, что тебе теперь до конца твоих дней придется доказывать, что ты по праву стал князем…
        Волх хмуро покосился на сакса. На языке вертелись обидные слова, но сейчас было некогда препираться. За спиной у него уже вырос деревянный Велес.
        Отец! Хотя бы сейчас!  — наконец взмолился Волх.  — Я твой сын, и мой позор — это твой позор. Не допустишь же ты, чтобы меня побили камнями, как собаку? Пусть они признают меня!
        Мичура неуклюже опустился на одно колено:
        — Присягаю на верность князю Волху. Волх Словенич, клянусь служить тебе верно, как служил твоему отцу!
        Волх ничего не успел сказать, но Бельд уже наступил ему на ногу, шепнув:
        — Только не возражай!
        Но Волх и сам догадался проглотить едва не сорвавшееся с языка: «он мне не отец».
        Вслед за Мичурой Волху присягнула вся дружина Словена. Последнее слово осталось городским людом, и оно тут же было сказано:
        — Волх — князь! Правь нами, Волх Словенич!
        Как ни странно, никакого триумфа Волх не испытывал. Пронзительный восторг, с которым совсем недавно он выходил на крыльцо княжеского терема, исчез. Боль, усталость, скучные расчетливые мысли — как похмелье после праздника. Тогда какая-то волна мгновенно вознесла его над обыденностью, наделяя божественными полномочиями. Сейчас он сам себе казался узурпатором, хитростью занявшим чужое место.
        — Надо решать, прямо сейчас,  — шептал в ухо Бельд.
        — Что?  — встрепенулся Волх.
        — С русами надо решать, князь. Отошли их прочь, как собирался. Прямо сейчас, пока они не опомнились от смерти Хавра. Связаться с этими кровожадными хищниками было большой ошибкой со стороны твоего… Словена,  — заявил Бельд.
        — Не умничай,  — раздраженно ответил Волх. Честь Словена он стал бы отстаивать в последнюю очередь. Но Бельд, как всегда, много на себя берет. Он хулит поступки словенского князя, как будто имеет на это право. И пусть его советы, умные и рассудительные,  — это советы верного друга. Если он сейчас последует совету Бельда, то никогда не научится княжить самостоятельно.
        — Русы,  — обратился он к угрюмым наемникам.  — Помните прошлое лето? Мы с вами были врагами и проливали кровь. Потом мы заключили перемирие, а сами только и думали о мести. Но души погибших в том бою давно обрели свою судьбу. А нам осталась память о том, что произошло,  — волей-неволей поделенная пополам. Во имя этой памяти я предлагаю вам выбор. Или идите с миром, ищите себе другого хозяина. Или признайте меня князем и оставайтесь на тех же условиях, на которых вы служили Словену. Решайте быстро, прямо сейчас.
        Бельд заорал шепотом:
        — Ты что?! Даже не думай! Эти наемники ночью зарежут тебя в твоем же тереме!
        — Я не Волховец, чтобы меня можно было застать врасплох и зарезать,  — с горечью ответил Волх.  — Не суетись, Бельд,  — добавил он каким-то новым тоном.  — Я все решил.
        И Бельд сразу обмяк, хотя долго еще сокрушенно качал головой.
        — Ну, что вы надумали?  — спросил Волх у русов.  — Кто будет говорить за всех?
        — Я Дёрруд, старший после Хавра.
        Вперед вышел седобородый наемник. Он посмотрел на Волха в упор, и его прямо-таки перекосило. Со зловещим пафосом он добавил:
        — Под Новгородом я потерял двух братьев. Я никогда не стану служить у их убийцы. Сегодня боги отвернулись от Хавра — что ж, значит, на то есть причины. Но боги отвернулись и от Словенска. Потому что русы сегодня уйдут навсегда и предоставят его судьбе.
        — Кто уйдет, а кто и останется!  — вмешался Мар. Он стоял, окруженный взволнованными молодыми русами, и вдруг заговорщически подмигнул Волху: — Хочу взять с тебя пример, князь. Не слушать больше стариков. Они любят дрязги и тошнотворные древние обряды. А мы любим деньги и хорошую службу. Я и мои люди остаемся, если ты будешь платить нам столько же, сколько твой отец платил всей русской дружине!
        Бельд закатил глаза, но промолчал. Волх кивнул:
        — По рукам.
        — Ого! Вот это здорово! Слава! Слава новому князю Словенска!  — закричали молодые русы. К ним присоединились горожане.
        — Слава! Слава!  — рокотал Клянча.
        — Слава! Слава!  — ударяло в уши Волху. Он стоял под этими криками, как дерево на ветру. Город отдавался ему в хмельном энтузиазме:
        — Правь нами! Правь Словенском!
        Волх ни на грош не разделял этот энтузиазм. Он не хотел править этим городом. Он никогда не хотел княжить в городе Словена. Крикнуть бы, как его бедный братишка: пожалуйста, пусть кто-нибудь другой будет князем! Я больше не хочу!
        Но тут в голову Волху пришла мысль получше. Шальная, хулиганская мысль… Он улыбнулся, как в детстве, придумав какое-нибудь злое озорство, которое спасало его от скуки. А что? Князь он или нет? Как скажет, так и будет.
        — Нет больше Словенска!  — громко объявил он.  — Отныне и во веки веков этот город — будет зваться — Новгород!
        Толпа захлебнулась на полуслове, а Клянча радостно пробасил:
        — Ну ты даешь, Волх Словенич! Так мы, значит, снова новгородцы? Это ты здорово придумал!
        Молодые дружинники, друзья и побратимы Волха, ликовали. Словенск встретил их как незваных гостей, но теперь они снова стали хозяевами, вернувшись в Новгород, свой город.
        Волх наконец ощутил умиротворение и благодарность. Впервые после возвращения из леса он снова совершил чудо: теперь душа его погибшего города как бы переселится в Словенск, вместо того чтобы гнить на дне озера вместе с остовами домов. Волх получил подарок.
        Но долг платежом красен. И если судьба к тебе добра, стоит внимательно отнестись к ее знакам. Волх задумчиво погладил деревянный оберег. У бывшего коловрата остался только один конец, за который он был подвешен на тесемке.
        — И еще,  — сказал он хмуро.  — Моей женой и новгородской княгиней станет Сайми.
        — О! Это дело!  — загоготал Клянча. Бельд деревянным голосом сказал:
        — Хорошо.
        И только Сайми молчала, как оглушенная,  — как будто ей только что вынесли смертный приговор.

        Часть четвертая Река

        Десять лет спустя, в самом начале весны, по вечернему городу быстро шла невысокая девушка. Холода она не боялась, сбросив с головы богатый платок, и тонкая черная коса плясала по плечам.
        За десять лет город вырос и разбогател, он просто стал неузнаваем. Новые терема сбегали с центрального холма к окраинам. А по окраинам и за городской стеной множились избы.
        И только по-прежнему река разделяла два берега. На одном стоял город, а на другом — лес.
        Девушка быстро спустилась с холма, красные сапожки мелькали из-под подола. Дальше начинался русский конец города. На лице девушки мелькнуло сомнение, которое она прогнала, досадливо дернув носом. С широкой улицы девушка свернула в тихий проулок, а с него попала и вовсе в закуток.
        — Я здесь!  — окликнули ее из темноты.
        Девушка вздрогнула, хотя и ожидала услышать этот голос. Подобрав тяжелый мокрый подол, она шагнула в пустой двор между домами. Шагнула — и оказалась лицом к лицу с мужчиной раза в два старше ее.
        — Я пришла,  — с ходу заявила девушка,  — потому что не хотела тебя обижать. Но только не вздумай теперь невесть что возомнить о себе. Ты помнишь, кто я? А ты по-прежнему просто наемник…  — она презрительно поморщилась.
        Презрение было деланным. Мужчина, к которому она пришла, был очень хорош собой. Высокий, поджарый, светловолосый, с гладко выбритым лицом, на котором остались длинные усы. На девушку он смотрел, настороженно прищурившись, словно кот на юркую мышь.
        — Княжна…  — начал он. Девушка сделала резкий жест рукой.
        — Не надо! Не говори того, за что потом будет стыдно. Я не желаю слышать эту чушь.
        Однако пришла она именно за тем, чтобы выслушать «эту чушь». Мужчина понял и усмехнулся в усы. Ему безумно нравилась и эта спесивая злюка, и эта игра, в которой он рассчитывал на победу.
        — Ну!  — девушка нетерпеливо топнула ногой.  — Ты объяснишь, наконец, зачем вытащил меня в эту гнусную дыру? Я промочила ноги… Я теряю терпение, Мар…
        — Так мне говорить или молчать?  — улыбнулся мужчина. Знал ли он сам силу своей улыбки? Девушка вздрогнула, как будто мурашки пробежали у нее по спине.
        — Говори,  — пробормотала она и зябко закуталась в платок.
        — Да я ничего нового не скажу, княжна,  — пожал плечами Мар.  — Я тебя люблю, а ты мною брезгуешь, вот и все дела. Вот-вот растает лед, и в Новгород придет русский торговый корабль. Его капитан — мой друг детства, он отвезет меня домой. Я пришел в этот город еще мальчишкой, он стал мне родным. Но теперь я хочу уехать. Что скажешь?
        — А что ты хочешь услышать?
        — Не знаю…  — вздохнул Мар и привлек девушку к себе. Его движение было достаточно нежным, чтобы она успела отстраниться — если бы захотела,  — и в то же время слишком сильным, чтобы ей это удалось. Его губы дохнули теплом на гладкую макушку, коснулись щеки… Девушка не шелохнулась. Осмелевший Мар сгреб с плеч шерстяной платок и жадно поцеловал тонкую шею. Под его губами бешено билась жилка…
        — Княжна… Туйя…  — прошептал он, теряя почву под ногами. И тут маленькая, крепкая ладонь уперлась ему в грудь.
        — Ты, кажется, еще никуда не уезжаешь,  — холодно сказала Туйя.  — Вот когда растает лед, тогда и поговорим.
        Она ушла, а Мар остался стоять, прислонившись к ледяной стене. Он смеялся, глядя в ветреное небо над головой. Вот тебе и девчонка. Ей пятнадцать, а ему тридцать три, и все-таки она его обыграла. Такая же заговоренная, как ее папаша…
        «Папаша» Туйи действительно благополучно княжил в Новгороде уже десять лет. Есть правители для мирных времен, а есть — для смутных. Волх относился к вторым. Но он умел доверять умным советам. А Бельду ума было не занимать. Он убедил Волха и прочих уважаемых в городе людей, что река Мутная — это золотая жила.
        Еще при Словене новгородцы стали взимать дань с торговых судов, следующих из озера Нево вверх по Мутной. Были это в основном свейские и данские корабли. Их купцы охотно брали словенские товары, чтобы продать и обменять их по пути к Византии. Но брали они задешево, а продавали втридорога, и прибыль Словенска была невелика.
        Бельд от имени Волха пообещал всяческую помощь предприимчивым новгородцам, которые рискнут снарядить собственную ладью. Предприимчивые не заставили себя ждать. В первый же год правления Волха новгородские купцы сплавали до Киева и вернулись с богатой прибылью. А вскоре словенские расписные ладьи появились и в царьградской гавани.
        Спустя десять лет у Новгорода был уже маленький торговый флот. Пристань, у которой раньше качалось пять-шесть данских и русских ладей, теперь превратилась в порт. Каждую весну, как только начиналась навигация, она пестрела сочными красками, запахами и звуками. Зазвенели деньги — старые римские монеты, византийское золото, арабские серебряные дирхемы. Гости привозили в Новгород предметы роскоши — дорогие ткани, пряности, экзотических животных и рабов из разных стран и племен. А вывозили из города лен, пеньку, мед, дубленые кожи и мех. И этот товар всюду пользовался спросом.
        Купцы стали выделяться среди прочих горожан. Их легко было узнать по шелковым и парчовым одеждам. Их жены тоже оделись в шелка и аксамиты, в волосах у них играли золотые подвески, на пальцах сверкали разноцветные перстни. От города запахло богатством.
        Чтобы терема нуворишей не затмевали красотой старый княжий терем, на холме возвели новый — роскошный, резной, с цветными окнами, золочеными столбами и расписными палатами. Одним из главных помещений терема стала библиотека. Здесь на почетном месте хранились книги и рукописи, которые когда-то спасли от Хавра Волх и Сайми. За десять лет к ним присоединились и другие, привезенные купцами из плаваний.
        Сначала Волх собирался здесь со своими побратимами для разговоров слишком серьезных, чтобы вести их в трапезной. Но потом, на свою голову, он вызвал из Киева книжника — старенького монаха-христианина, не сошедшегося характером с киевским князем. Монах этот в отличие от бедняги Спиридона и в самом деле умел обращаться с ценными книгами. Он следил, чтобы в библиотеке было не сухо и не сыро, не жарко и не холодно. К пергаментам и папирусам он прикасался не дыша и брал их не голыми руками, а с помощью чистой льняной тряпочки. В результате он выжил Волха из его же собственной библиотеки.
        Поэтому рядом появилась еще одна комната — Тайная палата. Там и проходили советы княжеской дружины.
        Спустя неделю после встречи Туйи и Мара Волх сидел там вдвоем с Бельдом.
        В этом году Волху исполнялось тридцать. Он был по-прежнему строен, даже худ, а лицо казалось юным из-за редкой бороды. С аристократической небрежностью носил он заморские шелка и тяжелую золотую гривну на шее. Двигался и говорил он как очень уверенный в себе человек.
        Бельд же, напротив, весь стал какой-то потерянный. Даже ярко-рыжие волосы словно потускнели. Он давно избавился от своего смешного выговора и перестал ставить «хорошо» перед каждой фразой.
        — В этом году гостей у нас будет еще больше. А на пристани киевляне зимуют и русские развалюхи место занимают,  — сказал он князю.  — Я предупреждал, надо еще кусок берега под пристань застроить. А теперь не успеем. Лед тронется со дня на день.
        — Прикажи, пусть русские корабли сожгут,  — пожал плечами Волх.  — Для плаванья они давно непригодны. Да и русы домой не собираются. Мы прямо сроднились с ними,  — хмыкнул он.
        Бельд посмотрел на него как-то странно, словно думал — говорить или нет. Промолчал. Волх терпеть не мог эту его привычку, потому и завел разговор, который был тягостен для обоих.
        — Ну а ты-то? Решил что-нибудь? Лед тронется со дня на день.
        Лицо сакса окаменело в мрачном упрямстве.
        — Пока не решил. Пусть сначала корабль придет.
        — Может, объяснишь наконец, какая муха тебя укусила?  — с накопившимся раздражением допрашивал Волх.  — Куда ты собрался? От твоей деревни бревна на бревне не осталось еще пятнадцать лет назад. Ты и язык-то родной забыл. Твой дом здесь, что за глупые фантазии?
        — Да нет у меня здесь дома!  — выпалил Бельд.  — Потому что…
        Но объяснить почему он не успел: в комнату, оставляя следы мокрых сапожек, ворвался запыхавшийся мальчишка.
        — Папа, папа! Дядя Бельд! Лед тронулся! Он трещит! Ух, как трещит!
        Вслед за мальчиком вошла Сайми. Она тоже не слишком изменилась за десять лет в статусе княгини. Следы возраста на лице можно было заметить, только очень вглядываясь. Подняв виноватый взгляд на Волха, она ухватила сынишку за шиворот и зашептала:
        — Кто тебе разрешил сюда входить? Не видишь — папа занят.
        — Но я же важное сказать… Правда, батя?  — Мальчик состроил хитрющую гримаску. Глядя на своего балованного отпрыска, Волх не удержался от улыбки.
        — Правда, правда. Пусти его, Сайми. Бельд, смотри, как вырос мой Боян.
        И трое взрослых уставились на ребенка.
        Боян лицом больше походил на Сайми — черноволосый, круглолицый. Но в некоторых жестах, в наклоне головы, в беспокойном взгляде зеленоватых глаз Волх с удивлением и радостью узнавал себя. Красивый мальчик, почти юноша — за счет высокого роста он выглядит старше сверстников. И при этом еще не превратился в заносчивого подростка. Боян по-детски любил весь мир, ему все было интересно и пока ему все удавалось. Сын Волха обещал оправдать многочисленные ожидания, которые связывали с ним родители.
        Грамоте Боян выучился легко и без принуждения и был единственным, кого без ворчания пускал в библиотеку старый киевлянин-книжник. Но были у мальчика и другие таланты.
        Лучшим бегуном в городе считался чудской охотник Овтай. Волх велел ему научить правильному бегу Бояна и его маленьких приятелей — будущую молодую дружину. Уже сейчас, бегая с Овтаем наперегонки, Боян умудрялся не отставать от учителя.
        Сайми со своей стороны заметила, что мальчику нравятся гусли. Теперь Боян перенимал секреты мастерства у лучших новгородских гусляров. И те говорили, что у мальчика особый дар, который прославит его на все времена. Волх считал это лестью. Князь найдет, чем прославиться, и без терзания струн. Но когда Боян пристраивал на коленях звончатые гусли и его тонкие пальцы гладили струны… Кто знает, может, льстецы и правы, леший их забери?
        Боян родился в первый год правления Волха. Когда выяснилось, что Сайми ждет ребенка, Волх ни мгновения не сомневался, что зачат он был той безумной ночью на берегу реки. Потому-то и сломался оберег. Боги наконец полюбили Новгород, раз послали их князю такого наследника.
        — Батя, а ты правда умеешь со зверями разговаривать?  — звонко спросил Боян.
        Бельд закашлялся, Сайми слегка побледнела, а Волх нахмурился и покосился на жену.
        — Кто тебе сказал?
        Но Бояна отцовским гневом было не запугать.
        — Да весь город об этом шепчется! А маму не ругай, она тут не при чем, мне Паруша сказку про тебя рассказала. Как ты с молодой дружиной ходил на Тот берег.
        — Вот, старина, про нас уже и сказки рассказывают,  — усмехнулся Волх.
        Впрочем, это была не новость. О прошлом новгородского князя ходили смутные слухи, обреченные в недалеком будущем стать легендой. Хождение юношей на Тот берег укладывалось в древнейшие сказочные традиции. Что там случилось на самом деле, никто, кроме участников, не знал. И русы, и словене крепко держали слово, данное друг другу и Волху. Да и самим участникам порой казалось, что все это им приснилось. За десять лет обыденной жизни воспоминание о чуде стерлось и выцвело. Но так или иначе, о волшебном даре Волха краем уха слышали все.
        — Папа, так правда?  — настаивал Боян.  — Мне очень надо…
        — Тебе-то зачем?
        — У меня над полатями завелся огромный паучище. Я его… боюсь,  — признался мальчик.  — Я хотел его метлой, но Паруша запретила. Сказала, пауков обижать — дурная примета. Ты бы, батя, с ним поговорил. Пусть по-хорошему убирается. А я, когда вырасту, тоже соберу дружину и уйду на Тот берег!  — невпопад закончил Боян.
        — Боян!  — вскрикнула Сайми.
        — Только попробуй,  — очень серьезно сказал Волх. Потом добавил мягче: — Ладно. Пока еще не вырос — ступай с мамой переобуваться. А я потом зайду, гляну на паука.
        Сайми тут же ласково, но настойчиво вытолкала мальчика за дверь и вышла сама.
        Волх внимательно посмотрел на Бельда.
        — Так ты из-за нее решил уехать?
        Бледный сакс неожиданно покраснел, как мальчишка. Волх усмехнулся и пожал плечами.
        — Я тебе сто раз говорил: хочешь — забирай. Я ее отпущу.
        — Она не пойдет!  — буркнул сакс и покраснел еще сильнее.
        — Прикажу — пойдет.
        — Ты ее не любишь,  — с упреком сказал Бельд.
        — Я что ли в этом виноват?  — взорвался Волх.
        Он злился, потому что действительно считал себя виноватым. Он не смог и не слишком пытался сделать Сайми счастливой. Напрасно он уговаривал себя, что для бедной чудянки стать его женой и княгиней — завидная участь, что он поступил с ней честно и что, в конце концов, никто ее силком не заставлял вступать в этот брак. А что касается любви… Сердцу ведь не прикажешь.
        — Ладно, проехали,  — сказал он уже тише.  — Давай ближе к делу. Так, значит, лед тронулся. Сколько же гостей мы ожидаем в этом году?
        А Сайми, отправив сына с нянькой переобуваться, стояла у дверей и слушала этот разговор.
        Она не услышала ничего нового и все равно расплакалась. Как жаль себя… Жизнь проходит, тянутся бессчетные ночи в пустой постели… Брак действительно принес ей не счастье, а муку и унижение. Лучше бы она никогда не знала, как горячи и жадны его губы, сколько безжалостной силы в его руках…
        Но он ни в чем не виноват. Той ночью он был пьян — вот и пожелал ее. Нельзя было соглашаться! Она не о том мечтала, чтобы любимый мужчина овладел ею наспех, на холодном полу — а наутро даже не помнил об этом. Лучше бы ей сгинуть в холодных водах Мутной! Но любить — значит отдавать, а по-другому Сайми не умела. Той ночью она приносила себя в жертву и мучилась от наслаждения, и наслаждалась болью. Она легко приняла бы смерть от его руки, но так было гораздо лучше — потому что можно было отдавать себя снова и снова…
        Когда родился Боян, Волх перестал ложиться с ней в постель. Не было ни ссор, ни объяснений. Ночами Сайми корчилась от неразделенной страсти. Подушки истлели от ее слез. Но время лечит все, и со временем Сайми привыкла жить не то женой, не то сестрой. Не злилась она и на рабынь с наложницами, время от времени заводившихся в княжеском тереме — их Волх тоже не любил. А когда она смотрела на маленького Бояна, то стыдилась своей неблагодарности. Она родила Волху сына, родила ребенка от безумно любимого мужчины — какого счастья ей еще надо? Зачем гневить богов?
        Но иногда — как сейчас — былая слабость и обида удушливо стискивала сердце. Раньше в такие моменты Сайми казалось, что она умирает от боли. Теперь она знала: это пройдет.
        Прошло, отпустило. Сайми смахнула предательские слезы и пошла по своим делам.

        Лед тронулся, и уже через неделю у новгородской пристани пришвартовались первые гости. Пришли греческие суда, зимовавшие в Киеве, явились и киевляне — шумные, веселые, на расписных ладьях-однодеревках. Много кораблей поднялось по Мутной с севера — свейские, данские купцы. Порт загудел на всех языках торговыми сделками и новостями.
        Новости со всех концов приходили тревожные. Греки были особенно удручены. Вот уже год древнюю византийскую столицу осаждал арабский флот. Молодой базилевс Константин бился с яростным и упрямым противником. Дорога домой бедолагам торговцам была отрезана. Северяне по свежим следам рассказывали страшную сплетню об убийстве короля Хильдерика из рода Меровея. Его вместе с беременной женой убил на охоте оскорбленный им вельможа. Словене, вот уже десять лет не знавшие политических бурь и потрясений, слушали гостей с открытыми ртами.
        Еще северяне рассказывали о страшном речном разбойнике по имени Росомаха. О его кораблях, прекрасных и жутких, небывало быстрых, украшенных резными чудовищами. О его людях, и на людей-то не похожих. О бое барабана, который грозно разносился над побережьями. Но эти новости новгородцы слушали вполуха, со спесью жителей большого, хорошо укрепленного города, на который не посмеют покуситься никакие разбойники.
        Туйя целый день провела в порту. Несмотря на меховую телогрейку, она замерзла, так как оделась скорее нарядно, чем по погоде. А весеннее тепло оказалось ветреным в прямом и переносном смысле. Княжну сопровождали служанки и рабыни, счастливые, что есть возможность послушать новости. Туйя тоже делала вид, что ужасно интересуется интригами при дворе Меровингов. На самом деле она не сводила глаз с красивого, легкого корабля с высоким носом и мачтой, укутанной в белый шерстяной парус. В Новгород пришел русский корабль.
        Мар был на корабле. Он ходил в обнимку с коротышкой капитаном. Оба были пьяны и громко хохотали, видимо, вспоминая детство. Иногда рысьи глаза Мара равнодушно скользили по пристани. Туйю он прекрасно видел — нельзя не заметить такую яркую стайку девиц,  — но выходить к ней не спешил. Туйя кусала губы, понимала, что она смешна, но уйти не находила сил. Должна же она выяснить, что он решил! Уедет — не уедет…
        Наконец Мар извиняющимся жестом прижал руку к груди и оставил своего товарища. Легко сбежав по сходням, он направился к княжне. Туйя моментально отвернулась.
        — Эй, торговец, что у тебя за ковры?  — спросила она требовательным, княжеским тоном.
        — Берберские ковры, госпожа,  — зацокал губами остроглазый грек.  — Из шерсти верблюда. Далеко за морем лежит страна, которую арабы называют Аль-Магриб — страна, где заходит солнце. Путь туда…
        — Княжна!
        Туйя вскинула на Мара очень удивленные глаза. Не будь Мар прожженным сердцеедом, он бы поверил, что она только сейчас обнаружила его присутствие. Но он старательно притворился, что поверил.
        — Какая удача, что я тебя встретил! Видишь — корабль пришел. Решай: мне ехать, Туйя?
        — Я-то почем знаю?  — возмутилась девушка.  — Мне и дела до этого нет.
        — Так, значит, ехать?  — настаивал рус.  — Как ты скажешь, так и будет.
        Туйя растерянно завертела головой. Она видела, как служанки разинули рты от любопытства. Да и прохожие с интересом прислушивались к диалогу княжны с русским наемником.
        — Ты спятил,  — зашипела она.  — Я не могу здесь говорить. Мои служанки — болтливые дуры…
        — Так отойдем от них.
        И рус, бесцеремонно взяв девушку под локоток, повел ее вдоль берега.
        Но разговор так и не состоялся.
        — Ага! Вот ты где!
        Наперерез Мару и Туйе, подбоченившись, шла необъятных размеров баба.
        — Так я и знала! Журава мне говорила,  — голосила она.  — Ты же, кобель и подонок, жизнь мою загубил! Ты же меня у родимой матушки…
        — Шла бы ты домой, Ясынь,  — нахмурился Мар.
        — Щас! Так я тебе и пошла домой! Нашли дуру! Я — домой, а ты с этой бесстыжей… Ступай сам домой, душегуб! Как ты детям в глаза смотреть будешь! Старый уже, а туда же…
        — Ты кого бесстыжей назвала, шалава?  — с каленым металлом в голосе осведомилась Туйя.  — Ты забыла — я княжна новгородская…
        — Княжна!  — передразнила Ясынь.  — Видали мы таких княжен! Дочка чудской бл…ди, вот ты кто!
        — Ах ты…
        Вырвав наконец локоть из рук Мара, Туйя со всех сил толкнула бабу в грудь. Ясынь в обхвате была как четыре Туйи, но от неожиданности потеряла равновесие и шлепнулась прямо в лужу. Туйю это не удовлетворило. Наступая на соперницу, как маленькая, но дерзкая курочка, она шипела:
        — Сама бл…дь! Подстилка наемничья! Будешь знать, как рот свой поганый разевать!
        Ясынь не рискнула подняться. Она отступала, перебирая руками и ногами, как каракатица.
        Зрителей собралось много, но насмехаться никто себе не позволил. О вздорном нраве княжны в городе были наслышаны, и никому не хотелось попасть под раздачу. В толпе замелькали вооруженные дружинники. Они тоже не спешили вмешиваться в щекотливую ситуацию.
        Наконец Ясынь кое-как поднялась, отряхнула перепачканный подол и, ругаясь себе под нос, припустила прочь. Туйя плюнула ей вслед. Потом брезгливо вытерла о мостовую сапожок, неосторожно вступивший в грязь.
        — Все из-за тебя, дурак,  — бросила она опешившему Мару. Досталось и служанкам: — А вы что рты раззявили? Живо домой! Кто болтать будет — косы обрежу!
        Но болтунов все-таки сыскалось немало. Уже через час весь город оживленно обсуждал пикантную сцену в порту. О причинах ссоры высказывались самые причудливые и бессовестные предположения. О выходке Туйи вскоре знали все.
        Волх пришел в ярость. Особенно бесило его то, что он не мог отстраниться от этой истории. Хочет он или нет, Туйя — его дочь, единокровная сестра Бояна. И когда смеются над ней — значит, смеются над ним. Теперь вот Сайми смотрит на него сочувствующими глазами, и мать прислала узнать, что он собирается делать. Более того: настоятельно просила, чтобы он лично явился и все ей рассказал.
        Что он собирается делать… Волх знал одно: с Туйей разговаривать бесполезно. Она только зыркнет волчьими глазами, губы надует и замолчит. И Волх велел позвать Мара.
        Воевода русов явился с покаянным лицом — вроде как знает кошка, чье мясо съела.
        — Не вели казнить, князь. Это все Ясынь, дура. Увидела меня рядом с княжной и возомнила себе невесть что. Я ей уже всыпал.
        — А что ты делал рядом с княжной?  — холодно спросил Волх.
        Ну что Мару стоило отвертеться? Продолжал бы прикидываться дурачком. Дескать, понятия не имею, зачем княжна изволила пожаловать на пристань, а лично я там пил брагу со старым другом. Вместо этого русский воевода со всей высоты своего роста брякнулся на колени.
        — Не вели казнить князь! Я люблю твою дочь, и она меня тоже любит!
        — Давно?  — неожиданно тихо спросил Волх.
        — Давно,  — кивнул Мар, не веря, что буря миновала.
        — А что молчали?
        — Гнева твоего боялись.
        — Мало боялись,  — все так же тихо продолжал Волх.  — Какого лешего, ты, наемник, вообразил себе, что можешь безнаказанно позорить новгородскую княжну?
        — Князь, я…
        — Молчи! И слушай. Когда там отплывает корабль твоего приятеля-руса? С ним уйдешь. И кончен разговор.
        — Вот как…  — вздохнул Мар, поднимаясь с колен.  — Гонишь, значит… Будь по-твоему. Через две недели мы с дружиной уйдем из Новгорода.
        С дружиной?!  — едва не переспросил Волх. Разум одергивал его, настойчиво рекомендуя сдать назад, пока не поздно.
        Но Мар дерзко усмехался в усы, и Волх просто не мог ему уступить. Гори оно.
        — Через две недели вы с дружиной уйдете из Новгорода,  — четко повторил князь.

        От разговора с Маром у Волха остался отвратительный осадок. Тем более что ему предстоял еще один трудный разговор.
        Десять лет назад, как только тело убитого Волховца было сожжено на погребальном костре, княгиня Шелонь удалилась из города на Перынь. Волх ее отговаривать не стал. Поступок матери он счел предательством по отношению к нему. Она его бросила! Ушла оплакивать мертвого сына, оставив живого. Волху было обидно до слез, но он с холодной покорностью предоставил Шелони полную свободу. И за десять лет навестил мать в ее затворничестве всего три раза. Она же его никогда не звала — до сегодняшнего дня. Поэтому ослушаться было невозможно.
        Волх велел подать к крыльцу своего золотистого аргамака. Когда ему привезли туркменского жеребца, он почувствовал горькую иронию. Такого же коня когда-то обменял Словен на сапфир в подарок своей второй жене… Волх старался вспоминать об этом именно так — обезличенно, избегая слова «отец» и имени «Ильмерь».
        Горячая, но послушная лошадь простучала подковами по мощеному центру города, по брюхо утонула в грязи на окраине. Вскоре за воздушными кронами сосен показалась излучина Мутной. Темный хребет реки посверкивал сталью, а у берега еще хрустел, притираясь, лед.
        Перынь оставалась для словен святым местом. Идола Велеса вернули на место, а Перуна трогать не стали — на всякий случай. Волх не мешал русской дружине совершать требы своему богу. Вокруг деревянного Перуна и сейчас горели костры. А поодаль от огненного восьмилистника, почти невидимая за соснами, стояла небольшая изба.
        Волх спешился, привязав коня к молодой сосне. У избы хозяйничали две простоволосые девицы — одна стирала в корыте, другая, присев на корточки, скоблила горшки. Обе — статные, с хорошими лицами, с непугливым взглядом. Увидев князя, первая спокойно вытерла руки о передник и скрылась в избе, а вторая, тихо поздоровавшись, продолжала свою работу. Волх не удивился. У матери всегда были помощницы, причем из самых уважаемых городских семейств. Она их не искала, девушки приходили сами и оставались, сколько хотели,  — никто силой их не держал. Одно время и Сайми сюда зачастила. Волх ей запретил, хотя сам не знал, почему.
        От реки дул холодный ветер. Пахло смолой и дымом. Кое-где из-под снега показалась плешивая весенняя земля. Волх поёжился, но не от холода. На Перыни ему всегда было не по себе. Словно приходя сюда, он пересекал невидимую границу и оказывался в том мире, где живой всегда вне закона…
        Шелонь вышла из избы ему навстречу. В первое мгновение Волх с удивлением подумал, что мать совсем не изменилась за эти годы. Все то же золото волос, окружавшее ее чудесным светом, и строгая красота лица… Но это память совершала подмену, не замечая седины и морщин. Сухими губами Шелонь поцеловала сына в небритую щеку.
        — Спасибо, что приехал. Я тревожилась. За тебя, за внуков. Вот, держи,  — это Бояну гостинчик.
        Она бережно протянула сыну детские рукавицы. На рыжей беличьей шкурке алели вышитые ромбы-обереги.
        Волх сунул подарок за пазуху и буркнул:
        — Зря тревожилась. С Бояном все в порядке, а что до Туйи, то я все уладил. Через две недели этот наемник уедет из Новгорода.
        Шелонь чуть заметно поморщилась.
        — Ты плохо все уладил.
        — Что не так, мама?  — начал раздражаться Волх.  — Этот рус, наглая рожа, не постеснялся рассказать мне, что он якобы влюблен в мою дочь. Ясное дело, он метит породниться с новгородским князем. Так, может, мне надо было его расцеловать? Ну, здравствуй, сынуля?  — Волх сплюнул.  — Леший его забери. Пусть радуется, что я не велел заколоть его, как бешеного пса. Или…
        — Сынок, меня совершенно не беспокоит судьба наемника,  — перебила Шелонь.  — Меня беспокоит, как отнесется к этому Туйя. У нее тяжелый нрав. Будет лучше, если о твоем решении она узнает от тебя, а не от своего друга.
        — Что это ты о ней так печешься?  — обидчиво спросил Волх.  — Мне казалось, ты терпеть ее не можешь.
        — Да не о ней я пекусь!  — Шелонь подняла на сына такие отчаянные глаза, как будто взглядом хотела высказать какую-то запретную мысль. Волх уловил эту мысль и возмутился ее нелепости.
        — Ты хочешь сказать,  — процедил он,  — что я должен опасаться собственной дочери?!
        Шелонь опустила глаза.
        — Когда человек загнан в угол, от него всего можно ожидать. Заклинаю тебя, не давай ей повода тебя ненавидеть.
        — Послушай, мама, ты как всегда. Тебе что-то боги нашептали? Скажи прямо, не надо напускать туман.
        — Сынок, боги не говорят прямо. Они лишь намекают, и в этот раз мне очень не нравятся их намеки. Просто будь осторожен, вот и все.
        Волху ужасно хотелось послать куда подальше и Шелонь, и богов с их намеками, но он придержал язык. Буркнув «до свидания», он вернулся к коню, взгромоздился на него и всю свою досаду вложил в удар плетью. Конь обиженно взвился на дыбы. Волх, который был тот еще наездник, едва не выпал из седла. Кто-то из девушек хихикнул. Злой и сконфуженный, князь поскакал в город.
        Но не успел он выехать на дорогу, как из кустов ему наперерез метнулась серая тень. Аргамак первым понял, что к чему, испуганно заржал, замотал головой, вырывая из рук поводья. Волк! Огромный, матерый зверюга остановился посреди дороги, широко расставив лапы и тяжело дыша. Конь плясал, с ума сходя от страха.
        Появление волка было таким странным и неожиданным, что Волх невольно сделал то, чего не делал уже десять лет. Он провалился во тьму звериного сознания и захлебнулся в знакомых жутковатых ощущениях. И тут же услышал ответ.
        — Ты узнал меня, сын скотьего бога?
        — Ты… Как ты здесь?.. Почему?.. Почему я говорю с тобой? Мы ведь по эту сторону реки…
        — По ту, по эту сторону…  — волк как-то очень по-человечески вздохнул.  — Боюсь, что скоро это будет неважно. Мне разрешено говорить с тобой, а тебе — понимать меня. Потому что я принес очень важную и очень плохую весть.
        Медленно, как во сне, Волх спешился и привязал беснующуюся лошадь. Он шел, не чуя под собой ног, а волк трусил рядом. От него сильно пахло мокрой шерстью.
        Что же случилось, если боги отменили ими же установленное правило? Если чудеса перешли границу, положенную рекой?
        За несколько минут Волх успел накрутить себе такого, что едва не рассмеялся над волчьей вестью.
        — Из озера, которое чудь называет Нево, по Мутной поднимаются корабли. На носу у кораблей — страшные морды. А управляют ими люди в рогатых шлемах. Они гребут молча и быстро, и корабли словно летят над водой. А на переднем корабле плывет человек в плаще из шкуры черного быка…
        — Полно, серый!  — Волх облегченно вздохнул.  — И из-за этого ты снашивал лапы? Торговые корабли свеев… может, данов… Лед сошел, сейчас все купцы стремятся в Новгород.
        — Это не торговые корабли. Люди в рогатых шлемах сожгли и разграбили много чудских деревень. Скоро они будут у стен Новгорода. Враг идет, сын скотьего бога, враг городу и враг лесу, лютый, страшный враг!
        Волк задрал морду и завыл, так что его косматое горло задрожало.
        Волх нахмурился. Он еще не верил, но уже чувствовал, как огромная беда тучей застилает небо. Неужели так мало отпущено его городу спокойной жизни?
        — Спасибо,  — сказал он волку.  — Не думай, я не забыл, как вы стояли за нас тогда. А где сейчас твоя стая и твоя семья?
        — Стая идет по берегу и следит за кораблями. Они ждут меня в условленном месте. Моя волчица умерла, а у детей своя жизнь. А как у тебя? Как та девушка, с которой я тебя видел?
        — Она теперь моя жена.
        — Хорошо.
        — Не очень.
        Они посидели немного молча. Потом старый волк, как бы извиняясь, ткнулся мокрым носом в руку.
        — Мне пора. Здесь у вас слишком людно, можно и не дожить до великой битвы, став опушкой на чьем-нибудь плаще. Прощай, сын скотьего бога. Спасай свой город, а мы посторожим лес.
        Волк пропал из виду мгновенно, как умеют лесные звери. С дороги доносилось истошное ржание. Волх не спешил. Он встал на колени и крепко прижал ладони к земле. Это был немой вопрос. Ледяной холод тут же впился в ладони и пополз вверх по рукам. Если это был ответ, то неутешительный.
        Едва вернувшись домой, Волх собрал свою дружину на совет. За дубовый стол уселись Клянча, Мичура, Бельд, Булыня и — уважения ради — несколько стариков. Советом своим Волх мог гордиться. За десять лет мирной жизни боевые навыки никто не растерял и не пропил. Паники не было. Никто не задавал глупых вопросов, откуда князь узнал про странные корабли. Мичура тут же распорядился послать вверх по течению разведчиков. Бельд пробормотал:
        — Кто предупрежден, тот вооружен,  — и начал вслух прикидывать возможности города в случае осады.
        — Не парься, Волх Словенич,  — выразил общее мнение Клянча.  — Подумаешь — разбойники какие-то. Слышал я краем уха про этого Росомаху. Купцы напуганы, а у страха глаза велики. Новгород — это тебе не чудская деревня в три избенки. Атаковать нас с воды могут только недоумки. Мимо пройдут, вот увидишь. Одна русская дружина чего стоит. Кстати, а чего ты Мара не позвал?
        Волх смутился, потом важно сообщил:
        — С русами мы разрываем договор.
        — Вот те раз! Очень вовремя!  — раздались возгласы.
        — А в чем дело?  — сдвинул брови Волх и с вызовом продолжал: — Да, я сегодня велел русскому воеводе убираться к лешему. Но вы только что сами взахлеб кричали, что город неприступен. Что же мне теперь, Мару в ножки кланяться?
        — Ясное дело, нет,  — успокоил его Клянча.  — Справимся и без русов. Все понятно — дела семейные…
        Волх сердито зыркнул на приятеля.
        — Надо послушать, что скажут разведчики,  — вмешался Бельд.  — Сколько кораблей? Сколько на них людей? Твой осведомитель ведь тебе этого не сообщил?
        — Он не умеет считать,  — усмехнулся Волх.
        В конце концов было принято решение паники в городе не поднимать, оборону всемерно усилить и ждать вестей от разведчиков.
        Когда все разошлись, Бельд по обыкновению задержался. Волх почти заискивающе заглянул ему в глаза. Он очень нуждался в поддержке. Как бы он не хорохорился, на самом деле ссора с русами очень его беспокоила.
        — Ругать будешь?  — обреченно спросил он Бельда.
        — Кто я такой, чтобы тебя ругать? Да и понятно, почему ты так поступил. Просто это сейчас очень некстати,  — вздохнул сакс.
        — Знаю,  — признал Волх.  — Но я же не ясновидец… А назад ходу нет. Слово сказано. Представляешь, какое условие выдвинет этот заср…нец Мар, если я теперь предложу ему остаться?
        Бельд кивнул.
        — Туйя.
        — Ты считаешь, я должен это сделать?  — прямо спросил Волх.
        Бельд покачал головой.
        — Давай дождемся возвращения разведчиков.

        А в это время Туйя лежала на полатях у себя в светлице. Она хмурилась и покусывала тонкий кончик косы, размышляя.
        Любит — не любит? Да как он может, как он смеет меня не любить?!
        Туйе трудно жилось на свете, потому что она никогда не была в ладу с собой. Честолюбивое сердце маленькой княжны желало победы над красивым и взрослым мужчиной. Она часто представляла его поверженным на колени, с пылающим и молящим взглядом. С каким жестоким великодушием она отмерила бы ему толику расположения! Иногда ей казалось, что она добилась своего. Но потом Мар снова вел себя с почтительным равнодушием. Будь Туйя старше, она поняла бы, что это игра. Но ей было всего пятнадцать, и внешняя спесь в ней мучительно сочеталась с неуверенностью. Она ничего не знала о жизни и о любви. Равнодушие Мара бесило ее, и она все глубже увязала в западне собственных чувств.
        В светлицу заглянула одна из сенных девушек.
        — Брысь!  — княжна довольно метко швырнулась подушкой. Девушка, ойкнув, исчезла. Но через несколько минут, кашлянув, показалась снова.
        — Княжна…  — позвала она очень робким шепотом.
        — Мне чем потяжелее в тебя бросить?
        Разозлившись, Туйя вскочила на полатях.
        — Княжна, там человек приходил… передать велел…
        — Ну?
        — Он сказал, что русский воевода Мар по приказу твоего батюшки уходит из Новгорода со всей русской дружиной.
        — Что? А ну, повтори, дура! Да что ты трясешься?! Что за человек тебе это сказал?
        — Не знаю, не знаю, княжна…  — чуть не плакала служанка.  — Конопатый такой, нос картошкой…
        — Это его слуга…  — прошептала Туйя. Зеленые глаза ее расширились, не мигая. В них разгоралась ярость. Служанка, не дожидаясь разрешения, взметнула подолом и умчалась прочь.
        — Батюшка, значит…  — процедила Туйя, слезая с полатей. Она вихрем пронеслась через сени, сбежала по лестнице и ворвалась в покои отца.
        Ворвалась — и застыла на пороге. Дивные звуки ошеломили ее, а раскаленное яростью сердце словно угодило под прохладный дождь. Боян играл на гуслях. Его пальцы едва касались струн, красивое лицо было сосредоточено, глаза прикрыты. Волх сидел напротив и смотрел на сына, как на божество.
        Заметив сестру, Боян смутился и приглушил струны. Волх обернулся. Увидев дочь, он защитным движением прижал голову сына к себе.
        Туйя чуть не расплакалась от боли, досады и злой ревности. Остудить ее сердце не хватило бы и целого водопада.
        — Отмени свой приказ!  — заявила она.
        Волх недоуменно поднял брови.
        — Не прикидывайся!  — задрожала голосом Туйя.  — Я знаю, что ты приказал выслать воеводу Мара из Новгорода. Так вот, тебе придется отменить свой приказ!
        — Вот как?  — усмехнулся Волх.  — А скажи, пожалуйста, какое тебе дело до воеводы Мара?
        — Я… я…  — запнулась Туйя, но тут же мысленно обругала себя: что она тушуется, как девчонка?  — Мы с ним хотим пожениться!  — заявила она, задрав подбородок.
        — Вот как!  — повторил Волх.  — А он об этом знает? Мне показалось, у него на твой счет другие виды. Впрочем, тебя это наверняка не смутит.
        — Не смей так со мной разговаривать!  — прошипела княжна, чувствуя, что краснеет.
        — Это ты не смей повышать на меня голос,  — холодно сказал Волх.  — Иначе пожалеешь. А сейчас ступай, и чтоб из терема ни ногой.
        — Это ты пожалеешь!  — глухо ответила Туйя.  — Ты растил меня, как собачонку… Да что там, иному щенку достается больше ласки, чем перепало мне от родного отца. Но имей в виду: Я научилась кусаться, у меня было на то время. Ты отменишь приказ?
        — Нет,  — коротко ответил Волх.
        Туйины кулачки бессильно сжались.
        — Я тебя ненавижу, ненавижу!  — закричала она, замотав головой.  — Если бы ты знал, как я тебя ненавижу!
        Повернувшись на пятках, Туйя убежала прочь. Испуганный Боян поднял голову.
        — Батя! Чего это она?
        — Дура, сынок, дура,  — ответил Волх. Он отмел со лба волосы — как будто пытался сбросить тяжкий осадок, который оставила ссора с дочерью. Тут же вспомнились слова матери: «не давай ей повода тебя ненавидеть». Но он не собирался принимать девичьи бредни всерьез.
        Всю следующую неделю Волх провел в тревожном ожидании разведчиков. Но город не знал об этом и жил обычной жизнью. Бурлила торговлей пристань. Люди радовались теплой и сухой погоде. Стоял месяц ледолом, или, по-римски, апрель, издревле посвященный у словен ласковой богине Ладе. Небо струило солнечную синь, земля спросонья пахла по-особому, и ветер кружил этими запахами молодые головы. Люди раздували ноздри и расправляли плечи, вглядываясь в светлый по вечерам горизонт.
        Как гулко весной разносятся звуки! Уже прошло часа три после полуночи, а Волху не спалось. Где-то на окраине лаяла собака, да ругались пьяные голоса, а слышно было, как будто шумят прямо под княжьими окнами. И терем полнился ночными скрипами, словно все доски и половицы переговаривались между собой втайне от жильцов.
        Но только, наконец, Волх поплыл, закачался в теплой люльке сна, как раздался быстрый стук в дверь.
        — Князь! Волх Словенич!  — зашептал один из молодых дружинников, охранявших терем.  — Там разведка вернулась!
        Волх моментально вскочил, тряся мутной от прерванного сна головой. Путаясь в сапогах, он обулся и вышел на черное крыльцо. В предутренней серой мгле нарисовались двое разведчиков. От них пахло лесом и потом. Лица у обоих были такие серьезные, что у Волха сердце ушло в пятки. Да еще и время суток как нельзя подходило для дурных вестей.
        — Ну?  — спросил Волх.
        — Идут корабли, князь.
        Так… Значит, волк не соврал и не ошибся. Только сейчас Волх понял, как сильно в глубине души надеялся на это. Он малодушно отказался выслушать разведчиков наедине и приказал поднимать свой ближний круг на совет.
        Все собрались. Клянча зевал до треска в челюстях. Мичура на ходу приглаживал седые лохмы и морщился, припадая на ногу. Волх нервно барабанил пальцами по столу. Разведчики, смущаясь грязных сапог и рубах, рассказали о своей вылазке.
        Действительно, вверх по Мутной поднимались корабли. Подобных в Новгороде еще не видали. Длинные, узкие, с высоко задранным носом, украшенным мордой какого-то чудовища, они были гораздо быстроходней плоскодонных словенских ладей.
        На каждом корабле — не меньше пяти десятков гребцов. Одеты они были по обычаю многих северных народов — данов, свеев или тех же русов, но на головах носили жутковатые рогатые шлемы.
        — А на каждом корабле есть могучий воин, который бьет в барабан, на каждый удар гребцы делают взмах веслом, а на каждый взмах корабль словно приподнимается над водой и летит вперед. И от этого барабанного боя становится страшно,  — закончили разведчики.
        Совет молчал, переваривая.
        — Да,  — сказал, наконец, Мичура скорбно почесав затылок.  — А ведь плохо наше дело.
        — Не каркай,  — оборвал его Клянча.  — Нашли чего — барабана бояться. Ну, сколько их там. Около пяти сотен человек. А нас с русами… Ах, леший… забыл опять. Русы-то уходят…
        — Вот-вот. Придется тебе, Волх Словенич, гонор забыть, да поклониться Мару, чтоб остался.
        — Заткнись,  — зашипел на Мичуру Бельд.  — А то он нам назло…
        Волх ошалело уставился на друзей. Они что думают, он все еще безбашенный мальчишка, каким был десять лет назад? И ради собственного гонора рискнет целым городом? Он сам прекрасно понимал, что перед угрозой нападения отослать наемников — это самоубийство.
        — Не надо меня держать за слабоумного,  — холодно сказал он.  — Будут вам русы. Разведка, что-нибудь еще?
        — Нет,  — сказал один из разведчиков.
        — Да…  — неуверенно протянул второй. И толкнул товарища в бок: — Ты что, не помнишь?
        — Ах, это? Ну, мало ли что покажется…
        — Говорите,  — приказал Волх.
        — На переднем корабле, с их главным, которого зовут Росомахой, плывет человек… Высокий, страшный… Шкура черная на плечах… В общем, понимай как хочешь, князь, только человек этот как две капли воды — Хавр.
        И снова наступила тишина. Волх с раздражением ловил прячущиеся взгляды друзей.
        — То есть ты можешь поклясться, что это был Хавр?  — сдерживая ярость, спросил он разведчика.
        — Нет, ну… Поклясться, конечно, нельзя, но…  — запутался он.
        — А раз ты не уверен,  — прошипел Волх,  — то какого лешего нас тут пугаешь, дурак?
        — Как глупая баба непослушных детей,  — поддакнул Клянча.
        Сконфуженные разведчики ушли, ругаясь друг на друга. А Волх с друзьями еще долго совещались, как оборонять город. И получалось, с какой стороны ни посмотри, бояться нечего. Но у всех остался от сообщения разведчиков неприятный осадок. Особенно у Волха.
        Когда совет разошелся и князь с Бельдом снова остались вдвоем, Волх спросил:
        — Так что ты решил?
        — Насчет чего?  — не понял Бельд.
        — Насчет своего отъезда.
        — Какой, к лешему, отъезд?  — возмутился сакс.  — Ты за кого меня принимаешь? Думаешь, я сейчас сбегу и брошу тебя и город, и…
        Волх мрачно посмотрел на осекшегося друга.
        — Сейчас бы самое время,  — сказал он.
        — Даже не думай,  — решительно ответил сакс.

        На том конце города, где селились русы, всегда было шумно. Служба у наемников в Новгороде оказалась непыльная. Сам факт их присутствия отбивал у окрестных племен или лихих речных разбойников всякое желание лезть на рожон. Днем русы поддерживали форму в потешных поединках между собой, а вечерами допьяна напивались словенскими медами. И тогда начинались песни, женский визг, громкие ссоры, порой заканчивающиеся совсем не потешными драками.
        Но всю прошедшую неделю русский конец молчал. Как только наемники узнали, что их воевода Мар поссорился с новгородским князем, они крепко задумались о будущем. Никто не хотел бросать насиженное место, легкую службу, хорошее жалованье и снова испытывать неверную судьбу в поисках удачи. Многие русы пришли в Новгород — тогда Словенск — еще совсем мальчишками — с отцами или старшими братьями. Они по праву считали себя новгородцами и не помнили другой родины.
        Никто не хотел уходить. И, возможно, многие сетовали на вспыльчивость молодого воеводы. Сетовали — но не обсуждали. Русы были воины, а не дипломаты, и в их кодексе чести уступки считались унижением. Не стал воевода кланяться Волху — ну и молодец. Раз нашла коса на камень — делать нечего, придется увязывать дорожные мешки.
        Потом просочились слухи о враге, угрожающем Новгороду. Русы все так же сидели тихо, но почти упакованные мешки отставили пока в сторону. И в самом деле, за неделю до отхода корабля за русским воеводой прислали из княжьего терема. Мар усмехнулся в усы и ушел с посыльным. Русы собрались в Маровой избе и стали ждать возвращения воеводы.
        А на окраине русского конца Мара ждала Туйя.
        Несколько дней она просидела под домашним арестом в своей светлице. Вестей от Мара не было. Почему? А вдруг корабль уже ушел — и он уплыл, не попрощавшись? А если корабль еще в Новгороде — тогда почему рус молчит? Потому что нечего ей сказать? Туйя кусала губы и в ярости каталась по постелям, комкая простыни и швыряясь по углам подушками.
        Наконец ее терпение лопнуло. Будь что будет. Надо увидеть Мара и поговорить.
        Туйя без труда обманула своих тюремщиков и выбралась из терема. Ей даже стало обидно, что отец так мало думал о ней и не счел нужным караулить получше. Крадясь мимо его покоев, она стиснула кулачки и тихо плюнула на порог.
        Ни одной служанки Туйя с собой не взяла — все они были дуры или шпионки. Ей не впервой было одной ходить по городу. Разница лишь в том, что раньше ее звали, ее умоляли прийти. Сегодня же она придет незваной. А что если Мар вовсе ей не обрадуется?
        На мгновение она нарисовала себе картину. Вот она без стука отворяет дверь в его избу. Там — семейная идиллия. Мар уминает ужин за столом, а эта жирная корова Ясынь, отклячив необъятный зад, с самодовольным лицом подкладывает ему добавки. И оба с недоумением и насмешкой смотрят на нее, застывшую на пороге.
        — Убью обоих,  — прошептала про себя Туйя.  — И избу сожгу.
        Несколько раз от таких мыслей она хотела повернуть назад. Но тогда — снова запереться в светелке, сходить с ума от неизвестности… Нет, лучше что угодно, только не это.
        К избе Мара она предусмотрительно подкралась с тыла и сначала заглянула в окно. Увидев сидящих за столом сумрачных мужчин, она поняла, что самого Мара дома нет. Но он придет рано или поздно?
        И вот уже полтора часа она тенью пряталась на перекрестке, боясь, что ее примут за гулящую девку. Как только село солнце, стало холодно. Земля студила ноги в тонких сапожках, и стыли пальцы, судорожно сжимавшие концы платка.
        Идет кто-то. Еще не видя лица, по прыгнувшему в пятки сердцу Туйя поняла: это он. Вместо того чтобы выйти ему навстречу, она прижалась лицом к холодной стене какой-то избы. В наступивших сумерках Мар не заметил ее и прошел мимо. Последнее сияние дня обрисовало его силуэт светящимся контуром. Иди домой,  — сурово велел Туйе разум. Но сердце разрывалось, его было уже не удержать.
        — Мар!  — отчаянно крикнула она, выбегая на дорогу. Он обернулся и застыл на месте. Она не знала, что делать. Почему он не подойдет? Он издевается над ней! Да пошел он к лешему!
        Ненавидя себя за каждый шаг, Туйя сама направилась к нему. Из последних сил она придала лицу неприступность, но дыхание предательски прерывалось.
        — Княжна?  — как будто только сейчас узнавая, нахмурился Мар.  — В такой час, ты здесь, одна? Что-нибудь случилось?
        — Да вот, пришла узнать, какого лешего ты морочил мне голову со своей любовью?
        — Я морочил?! Помилуй, княжна!
        — Не помилую. На месте отца я убила бы тебя на месте. Но хорошо, что он хотя бы выставил тебя вон вместе со всем вашим русским сбродом!
        — На самом деле…
        — Не хочу ничего слушать.
        — Как знаешь, княжна,  — рус чуть заметно усмехнулся.  — Так ты пришла со мной попрощаться?
        — Я пришла поговорить,  — буркнула Туйя.
        — Давай поговорим,  — согласился Мар, глядя прямо ей в глаза.  — Но не здесь, не на дороге. Я знаю место. Пойдешь?
        Он так это спросил, что Туйе стало не по себе. И все-таки она пошла. Рус беспечной походкой увлекал ее куда-то в лабиринт улочек, на окраину, к реке.
        Они вышли на берег, когда почти стемнело. Туйя с трудом рассмотрела какую-то хибару, наполовину ушедшую в землю. Ее крыша казалась круглой и тяжелой из-за наросшего мха.
        Мар взял девушку за руку и повел внутрь. Высокий рус согнулся в три погибели и все-таки слегка задел притолоку лбом. Он тихо выругался и прижал Туйю к себе. Она вздрогнула и спросила:
        — Где мы?
        — В старой бане. Говори, что хотела, княжна.
        Его голос прозвучал глухо и чуть-чуть зловеще. И Туйя поняла, что не сможет вымолвить ни слова, что не затем она сюда пришла, что не даст ему просто так уехать и вообще пропади все пропадом. Она освободилась из его рук, сбросила плащ, поневу, стащила книзу рубаху. Мар растерянно отодвинулся на шаг. Туйе показалось, что он сейчас повернется и уйдет — прямо на корабль. И тогда она умрет от стыда, гнева и одиночества.
        — Ну!  — крикнула она, топнув ногой.  — Мне холодно!
        Мар не знал, смеяться ему или плакать. Вроде бы не совсем о том он сегодня сговаривался со словенским князем… Но он слишком хорошо знал Туйю — злое, упрямое создание. Уйди он сейчас — она никогда не простит ему этого благородства. Да и не хотел он никуда уходить. Тонкая фигурка во тьме казалась серебряной статуэткой в сокровищнице какого-нибудь богача. А сам он чувствовал себя настоящим варваром, которому она попала в лапы… В общем, пропади все пропадом. Упал на землю тяжелый меховой плащ, и двоим на нем все время не хватало места, а старая баня привычно прятала незаконную любовь от чужих взглядов. Она-то за свою долгую жизнь повидала всякого.
        — Отдай,  — сказала Туйя и потянула из-под Мара свою рубаху. Сердится,  — злорадно подумал рус. Он по-хозяйски погладил девушку по плечу.
        — Быть тебе, княжна, теперь женой русского воеводы.
        Быстрая улыбка на ее лице сменилась озабоченностью.
        — Отец никогда не позволит. Разве ты возьмешь меня с собой? Я сбегу, мне здесь терять нечего!
        — Да не надо никуда бежать, дурочка,  — усмехнулся Мар.  — Я говорил сегодня с твоим отцом. Новгороду нужна наша помощь, и князь попросил меня остаться. Я даже поломаться не успел. Волх тут же предложил мне тебя… Стой! Ты…Ты что? Какая муха тебя укусила?
        Туйя вскочила с перекошенным от ярости лицом. Она пыталась заколоть застежку на плаще, поранила палец, застежка полетела Мару в лицо. Не отвечая на его растерянные, а потом раздраженные вопросы, Туйя кое-как закуталась в плащ и бросилась к выходу. Даже ее роста хватило, чтобы, забыв о притолоке, влететь в нее лбом. Искры посыпались у девушки из глаз, удесятеряя ее гнев.
        Туйя бежала домой, не заботясь, что ее могут увидеть и узнать. Этот сумасшедший бег с задранным выше колена подолом спасал ей рассудок. Потому что в голове до умопомрачения не укладывалось, как они — отец и Мар — могли так с ней поступить.
        Но чем ближе становился княжеский терем, тем вина Мара казалась ей легче, а вина отца — тяжелее. Ведь это отец заставил ее бояться, что она потеряет руса навсегда. А если бы она так не думала, она бы никогда, никогда… Туйя зажмуривалась, кусала губы, мотала головой, смахивала слезы и — бежала, бежала по улицам.
        Туйя ворвалась в терем, рассчитывая высказать отцу все. Но ей не повезло: Волх опять заперся с советом.
        — К князю пришел его сакс,  — шепотом сообщила Паруша.  — На нем лица не было, и князь тоже в лице переменился. Вот, два часа уже сидят. Чует мое сердце, какая-то беда у нас стряслась.
        Туйя про беду пропустила мимо ушей. Какая беда сравнится с ее злополучной судьбой? Но фурией проносясь мимо дверей библиотеки, она словно споткнулась, услышав охрипший, неожиданно низкий голос отца.
        — Я не понял, вы что мне предлагаете?  — прорычал Волх.  — Сдать город? Не будет этого!
        У батюшки неприятности?  — оживилась Туйя. Она подкралась к самой двери и прислушалась.
        А над советом повисла тяжелая тишина. Все молчали, опустив головы, потому что боялись встретиться с бешеным взглядом Волха. А он, тяжело дыша, испепелял глазами всех поочередно.
        — Нет, я все-таки не пойму, как это могло случиться,  — в пятый раз повторил Клянча.
        — Как, как,  — взорвался Булыня.  — Какая теперь, к лешему, разница…
        — И все-таки. Шутка ли — все закрома в плесени.
        — Я уже говорил,  — безжизненным голосом произнес Бельд.  — Зима была сырая. Так и раньше случалось. Весной приходилось еду втридорога покупать у торговцев. Но в этот раз — мягко говоря, некстати. Разбойники отрежут нас от торговых путей.
        — Честное слово, как будто нарочно кто-то все запасы сгноил,  — процедил сквозь зубы Клянча.
        — Колдовство это,  — мрачно заявил Булыня. Волх совсем побледнел, и лицо у него задергалось.
        — Нет, князь, ты погоди ругаться,  — быстро сказал Булыня.  — И на разведчиков ты зря наорал. Надо было подробнее расспросить их про этого, в черной шкуре.
        — Значит, так,  — процедил сквозь зубы Волх.  — Если от кого еще услышу про колдовство — убью и не посмотрю, что побратимы. Этот вопрос исчерпан. А теперь скажите, что нам делать. Сможет ли Новгород выдержать осаду?
        Советчики мрачно потупились. Над столом повисло тяжкое молчание. Каждый перебирал в уме варианты спасения города — и отвергал их один за другим.
        Да, лучше всего было бы дать бой разбойникам, не подпустив их близко к городу.
        Нет, собрать и снарядить ополчение просто не хватит времени.
        Нет, бросать в бой дружину нельзя — город останется без боевого центра.
        Да, человек сто дружинников все-таки можно было бы отрядить навстречу Росомахе. Но где это видано, чтобы сто человек остановили целую армию?
        Последняя мысль моментально выдернула Волха из тоскливого раздражения. У него так засияли глаза, что побратимы удивленно и с надеждой переглянулись. Сто человек — не видано. А триста — очень даже видано! И в книгах описано! И запомнилось людям на века!
        — Бельд, что там с русскими кораблями?  — спросил Волх, слегка дрожа голосом.
        — Э…  — смутился сакс.  — Я помню, что ты велел их сжечь, но с этими новостями… Забыл!
        — Вот и хорошо. Эта рухлядь сослужит нам последнюю службу. Клянча! Отправь кого-нибудь к русам. Пусть Мар соберет сто человек, и хорошо, если они умеют управляться с кораблями. Предстоит небольшое плаванье.
        — Какое, к лешему, плаванье?  — насторожился воевода.
        — Опасное,  — с удовольствием пояснил князь.  — Самоубийственное. Плаванье, из которого не возвращаются. Но оно спасет город от осады.
        И Волх вкратце обрисовал план, который подарило ему внезапное вдохновение.
        — Чистое самоубийство!  — прищелкнул языком Клянча.  — Но боюсь, что тебе придется послать словен. Мар не позволит отправлять своих людей на верную смерть.
        — Его никто не спросит,  — усмехнулся Волх.  — Мар рассчитывает на щедрую награду и выполнит любой мой приказ. Кроме того,  — добавил он надменно,  — я не посылаю людей на смерть, а отправляюсь с ними.
        — Что?!  — на разные голоса ахнули дружинники. А Бельд заявил, решительно помотав рыжей головой:
        — Не имеешь права. Ты — князь, ты не можешь оставить город.
        — Я же не в леса прятаться бегу,  — огрызнулся Волх.  — А город без меня прекрасно обойдется. Он обходится без меня каждый день, пока в нем распоряжаешься ты, Бельд. Вот ты и…
        — Даже не думай!  — прервал его сакс.  — Я иду с тобой.
        — И я тоже!  — оживленно заявил Клянча.
        — И я!  — подтвердили остальные.
        Волх искоса оглядел побратимов. Их преданность грела сердце — и одновременно раздражала. Сегодня она была некстати. Он ни с кем не хотел делить свои Фермопилы.
        — С русами я пойду один,  — твердо сказал Волх.  — Вы все нужны здесь на своих местах, особенно…  — он недовольно замялся,  — особенно, если я не смогу остановить Росомаху и осада все-таки начнется. А теперь…
        — Я иду с тобой,  — буркнул сакс. Волх бросил на побратима бешеный взгляд — и напоролся на каменное, непробиваемое упрямство. Несколько мгновений длился этот поединок, затем Волх отвел глаза.
        — Хорошо,  — сухо сказал он.  — Ты отправишься со мной. Но при одном условии. Если нам повезет вернуться, ты сядешь на русский корабль и поплывешь на родину.
        Бельд побледнел. Потом подумал — видимо, взвесил немногочисленные шансы выжить в опасном предприятии,  — и легкомысленно кивнул.
        — Договорились.
        Волх сердито отвернулся от него, отдавая распоряжения:
        — Вместо меня остается Мичура. Он самый старший и самый умный. При свидетелях оставляю ему город на время моего отсутствия. А если я не вернусь — пусть правит Новгородом, пока Боян не вырастет. Я обещал Мару в жены сою дочь, но город не должен достаться русам. Ты, Клянча, должен поклясться, что сохранишь княжеский престол для моего сына. Это мое завещание вам как братьям. Берегите Бояна, как зеницу ока. Дороже него у меня ничего нет. А теперь клянитесь!
        — Погоди, Волх Словенич, может, есть другой выход,  — пробормотал Клянча.
        — К лешему другой выход!  — рявкнул Волх. Сейчас ему даже помыслить было страшно, что кто-то встанет ему поперек дороги, ведущей к славе.  — Клянитесь, леший вас побери!
        Деваться побратимам было некуда. Они были ошеломлены и подавлены. Но Волх не был одним из них, он был их князем, он был сыном бога и он имел право и привилегию погибнуть первым, защищая свой город. И многолетняя дружба этого не могла изменить. Нехотя, сердито побратимы по очереди пробубнили слова клятвы. Никому не верилось, что сейчас они прощаются с Волхом навсегда.
        Туйя отвернулась к стене и закрыла глаза. Только что у нее внутри все клокотало, а теперь — словно подернулось льдом. Она была спокойна, как мертвец. Она слышала достаточно, чтобы отомстить за себя.
        Тем временем Волх распустил совет и отправился в свои покои. Там он долго маялся перед распахнутым сундуком с одеждой. Он перебирал самые лучшие свои рубахи: которая из них достойна быть на плечах героя? Остановился на аксамитовой золотисто-красной — она отдаленно напоминала алый плащ Леонида. Золотых доспехов у Волха не было, но он застегнул на шее золотую гривну, потом подумал и достал сирийские браслеты со змеиными головами.
        Так стоял он, одетый как на праздник,  — но почему-то не находил радости в душе.
        Странно. Казалось, ему улыбнулась удача. Еще недавно он кривился при мысли о близкой старости. Сколько отпущено ему десятков лет дряхления и скуки? Но теперь все сложится иначе. Царь, погибший в расцвете славы, запомнится потомкам лучше десятка царей, мирно почивших в расцвете мудрости.
        Легкой должна быть поступь идущего навстречу славе, пусты его сердце и его вещевой мешок… Волх легкости не ощущал. Невидимые путы тяжелых мыслей якорями приковывали к месту. Все ли он предусмотрел? А если его план не сработает?
        Подумав, Волх снял браслеты. Снял и гривну, оставив только старый оберег-коловрат. Тяжело вздохнул и вышел в сени.
        Он старался не шуметь, но чуткие уши услышали его шаги. Из темноты наперерез ему метнулась Сайми. Только этого не хватало!  — со смесью вины и раздражения подумал Волх.
        Сайми молчала. Лишь глаза ее отчаянно кричали в темноте, а руки комкали рубаху на груди. Волх сдержанно приобнял жену и поцеловал в лоб.
        — Позаботься о Бояне,  — важно сказал он — только бы что-нибудь сказать.
        — О Бояне найдется, кому позаботиться,  — хрипло заявила Сайми.  — Я иду с тобой!
        Еще одна! Не скрывая злости, Волх топнул ногой.
        — Не болтай чепухи. Все, прощай, я спешу…
        Сайми тоже топнула ногой. И шмыгнула носом.
        — Я иду с тобой!
        — Вот дура,  — Волх сплюнул себе под ноги.  — Да ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Куда — со мной? Мы все погибнем. Хочешь оставить Бояна круглым сиротой?
        — О нем позаботятся,  — упрямо твердила Сайми.  — А я пойду с тобой. Потому что я люблю тебя и я умру без тебя в разлуке…
        Эти слова, как магические заклятья, освободили в голове Волха далекие воспоминания. Заснеженный берег Мутной и смешная, закутанная колобком чудская девчонка, размазывающая слезы по замерзшим щекам… Я люблю тебя, я умру без тебя, возьми меня с собой… Она умоляла его голосом их общей юности, и этому голосу он не мог отказать. Нечестный прием! И ей придется заплатить за свою дерзость.
        — Хорошо,  — сказал Волх.  — Ты отправишься со мной. Но при одном условии. Если нам повезет вернуться, ты сядешь на русский корабль и вместе с Бельдом навсегда покинешь Новгород.
        Тишина. Всхлип. Но никакого удивления. И еле слышный вопрос:
        — А Боян?
        — Боян, конечно, останется со мной,  — усмехнулся Волх.
        — Хорошо,  — еле слышно прошептала Сайми. Волх испытал какое-то мерзкое удовольствие, чувствуя ее мучения. Впрочем, как и Бельд, Сайми была уверена, что ей не придется исполнять условия договора. Какие счеты между мертвецами?
        Спустя еще час, в самую густую темень, какая наступает перед рассветом, старые русские корабли тайно покинули пристань. По левому борту они оставляли город, по правому — лес. Город спал, а в лесу все вздыхало, свистело и чмокало. Движение судов по реке было не громче этих звуков. Десятки весел слаженно вздымались и бесшумно опускались в воду. Лишь иногда раздавался тихий плеск — словно рыба ударила хвостом,  — да скрипели уключины. Ладьи шли в полной темноте, на них не горел ни один факел.
        Трое суток армада двигалась вниз по течению Мутной, вдоль ее веселых весенних берегов. Наконец корабли достигли излучины, за которой находилось самое узкое место на реке. Этому безымянному месту Волх уготовил роль новых Фермопил.
        Корабли встали у поворота, загородив собой проход по реке.
        Стоял чудесный день. Ласковый ветер перемешивал запахи реки и леса. Мар с наслаждением вдыхал эту смесь — ему вспоминалось детство, проведенное на палубе торгового корабля.
        — Хорошо!  — весело сказал он. Волх мрачно покосился на русского воеводу. Еще один соперник в грядущей славе… Ему-то что в Новгороде не сиделось? Выполнив приказ Волха и собрав отряд русов, Мар спокойно мог готовиться к свадьбе с княжной. Но вместо брачной постели он выбрал верную смерть. Вот дурак!
        — Когда, по-твоему, их ждать?  — вполголоса спросил Волх.
        — Думаю, уже к вечеру. Вот тати удивятся!  — широко улыбнулся Мар.  — Не волнуйся, князь! Твой замысел великолепен, у нас все получится.
        Волх покосился влево, где стояла Сайми. Снова, как и десять лет назад, она одела мужскую одежду, только не стала прятать под шапку длинные волосы. Русы косились на нее неодобрительно. Женщина на войне приносит неудачу, а маскарадом богов не обманешь. Но вслух против жены князя никто не высказывался.
        К Сайми подошел Бельд. Они тихо перекинулись пару слов и замолкли, почувствовав на себе взгляд Волха. Тот усмехнулся. Забавно послужить свахой собственной жене. Пусть эти двое радуются, что он устроил их судьбу. Если, конечно, каким-то чудом им всем удастся вернуться домой.
        Прошел день, но разбойники не появились. Не появились они и на следующий день. С каждым утекающим часом Волх нервничал все больше. Упоительные картины славной гибели стремительно таяли. Что-то пошло не так…
        Волх не находил себе места. Вдруг вражеские ладьи чудесным образом проскользнули мимо засады и уже подходят к Новгороду. Спутники успокаивали его:.
        — Скоро появятся, голубчики! Куда им с реки деться? Грабят где-нибудь на берегу, вот и задержались.
        Волх то хватался за эти слова, как за последнюю соломинку, то раздражался от их беспечности. Ночью он не смог сомкнуть глаз. Он смотрел в темноту поверх голов уснувших над веслами гребцов — на речную пустыню, на лес по обоим берегам. Он вслушивался в каждый звук, надеясь уловить плеск, или шепот, или еще какой-нибудь знак присутствия чужих. Но над рекой повисла тишина, и даже берег, где притаилась засада, молчал, как мертвый.
        И вдруг тишина сменилась протяжным, утробным воем. Волх вскинулся, растерянно оглядываясь по сторонам, но вокруг все так же спали гребцы,  — как будто вой услышал только он. Волх вгляделся в берег и совсем не удивился, увидев там не лес, а город. Его город — Новгород. Вой повторился — еще громче, еще ужасней. Белыми пальцами Волх вцепился в борт ладьи и увидел, как далекие крыши теремов покосились и исчезли. Город уходил под землю у него на глазах, а он ничего не мог поделать, даже крик его был беззвучен, как будто он был пришельцем из другого мира…
        Волх вскочил. Рубашка мерзко прилипла к телу. В голове стояла муть от прерванного сна. Вокруг тоже было мутно: туманный рассвет еще только начинался. Погода явно менялась: холодный ветер быстро развеял вчерашнее тепло.
        Так это был просто кошмар… Однако облегчения Волх не почувствовал. Он схватил за плечо ближайшего гребца.
        — А ну, вставай! Вставайте все, сукины дети! Мы возвращаемся в Новгород.
        — Что случилось?  — Сайми подала голос из своего уголка.
        — Что ты орешь? Совсем одурел?  — проворчал спросонья Мар.  — Спи давай.
        — Тебе что-то приснилось?  — жалостливо спросила Сайми.
        — Да, приснилось,  — рявкнул Волх.  — А тебе, рус, я еще покажу, кто здесь одурел. Буди своих тетерь. Мы идем обратно в Новгород.
        Мар, злой как собака, тормошил своих людей. Он всерьез подумывал, не отдать ли приказ связать новгородского князя. Волх либо струсил, либо сошел с ума…
        Бельд не верил ни в то ни в другое. Но он тоже ничего не понимал.
        — Давай, ты сначала объяснишь, кто случилось,  — предложил он.
        Волх заскрипел зубами от бессилья. Ну как он мог объяснить, что узы, связавшие его с Новгородом, были сродни пуповине, а чувства — материнские по природе. Что он не мог отмахнуться от дурного сна, потому что знал неизвестно откуда: Новгороду грозит беда.
        И тут…
        — Смотрите, смотрите!  — закричал кто-то из русов, тыча пальцем вправо. Действительно, там, в тумане, наметилось какое-то движение.
        Все кинулись на правый борт, едва не перевернув ладью.
        Из-за поворота показалась… Нет, не ладья — простая лодка в два весла. С видимым усилием одинокий гребец двигался вверх по течению.
        Волх недоумевал. Что происходит? Вместо флотилии — маленькая лодка? Кто это?
        — Посол,  — отвечая на его мысли, сказал Бельд.
        — С какой стати? Они понятия не имеют, что мы здесь!
        — Значит, имеют,  — хмуро ответил сакс.  — И это очень, очень плохо.
        Гребец бросил весла, встал, качаясь, и, сложив ладони у рта, крикнул:
        — Волх! Я пришел говорить с князем Волхом! Один на один!
        — Не ходи!  — метнулась к мужу Сайми. Волх досадливо отстранил ее и велел всем отойти на корму. Сам же вышел на нос к послу. Холодный туман тут же сделал его невидимым для спутников.
        Предчувствие пилило Волха тупым ножом. Беда все еще играла с ним в кошки-мышки, и он не знал, откуда ее ждать. Но он не сомневался: посланец явился с дурными вестями. И страшный сон окажется в руку.
        Человека в лодке Волх не знал и неожиданно этому удивился — как будто ждал встречи со знакомым. Судя по одежде — дан или кто-то еще из северных племен.
        — Кто тебя послал?  — спросил его Волх, глядя сверху вниз.  — Росомаха?
        — Скоро сам узнаешь,  — ухмыльнулся посланец.
        — Что тебе велено передать?  — продолжал Волх, с трудом сдерживая ярость.
        — Вот это.
        Легко размахнувшись, посланец кинул ему под ноги какой-то предмет. Камень? Волх поднял его — да, камень, завернутый во что-то мягкое. Очень знакомое! Но в неверном утреннем свете Волх долго не мог разглядеть, а когда разглядел, не сразу поверил. У него в руках была рукавица из беличьих шкурок, расшитая по краю красными ромбами-оберегами.
        Волх зарычал, вцепившись в борт. Посланец предостерегающе поднял руку, другой же схватился за весло. Лодка попятилась назад.
        — Но-но, не дури!  — испуганно попросил посланец.  — А то уплыву и ничего не скажу!
        — Где мой сын?!  — хрипло прошептал Волх.
        — Твой сын у нас, он жив. Пока жив,  — добавил посланец, однако злорадствовать себе не позволил. Волх показался ему опасным зверем, готовым к прыжку.  — Сделай так, как велит Росомаха, и получишь сына назад.
        Волх молчал.
        — Эй! Ты меня слышишь?  — забеспокоился посланник. Не дождавшись ответа, он продолжал: — Все твои люди должны высадиться на берег. Те, кто покинет корабли последними, должны их поджечь. Никто из вас не сдвинется с места, пока не пройдут все наши корабли. Мальчишку мы высадим у Новгорода. И не возьмем с него мзды за доставку домой,  — посол явно произнес заготовленную шутку, но смеха в его голосе не прозвучало. Он до смерти боялся Волха. Так же скомкано он пробормотал угрозу:
        — Но если солнце покажется над лесом, а корабли еще не будут гореть, ты получишь сотню таких рукавичек, нарезанных из мальчишки…
        Весло рьяно заработало по воде. Отплыв на безопасное расстояние, посол крикнул:
        — Чуть не забыл! Вот тебе еще подарочек!
        На палубу полетело что-то черное, мохнатое, гадкое. Волх брезгливо поднял его — на этот раз камень был завернут в кусок черной бычьей шкуры. Руки мгновенно разжались — как будто случайно схватил ядовитую тварь. Волх поддел зловещую посылку ногой и выбросил ее за борт. Ужас стиснул его сердце. Не может быть. Ни разу в жизни ему не было еще так страшно. Но лучшее средство от страха — ярость. Когда Волх вернулся к спутникам, они отшатнулись от его перекошенного лица.
        Но он не смотрел ни на Мара, ни на Бельда. Только на Сайми. Тяжело дыша, он шваркнул ей под ноги рукавичку. Сайми подняла ее и глухо застонала.
        — Глупая сука! Решила тряхнуть стариной? Повеселиться? С мужчинами на войну прогуляться? А в это время твой сын остался одиноким и беззащитным. О нем позаботятся!  — передразнил Волх.  — Ты должна была о нем позаботиться! Но ты думала только о себе. Теперь его убьют. Надеюсь, у тебя никогда больше не будет детей. Надеюсь, ты состаришься и сдохнешь в сожалениях! Будь ты…
        — Замолчи!  — оборвал проклятье Бельд.  — Какого лешего? Что ты несешь?
        Волх объяснил. Каждое слово он бросал, как обвинение, в лицо Сайми. Она закрылась руками и тихо всхлипывала.
        — Прекрати ее мучить!  — не выдержал Бельд. И тоже заорал на Сайми: — А ты не реви! Ты здесь не при чем! Иди успокойся!
        — Не смей ей приказывать!  — рявкнул Волх.  — Она пока еще моя жена.
        — К сожалению,  — холодно бросил Бельд. Они яростно мерили друг друга взглядом.
        Сайми медленно сползла вдоль борта на палубу и, стиснув себя руками, сдавленно заскулила. А Мар вдруг побледнел. Лицо его перекосилось, как от боли,  — словно он узнал что-то ужасное.
        Бельд первым взял себя в руки.
        — Сейчас не время ссориться,  — сказал он примирительно.  — Давай подумаем, Волх. Ты уверен, что Боян у Росомахи? Мало ли — рукавица! Подумай сам, Мичура с Бояна глаз не спустит. Украсть мальчика у него из-под носа — это невозможно!
        Трезвый, спокойный голос Бельда привычно остудил Волха. А ведь и правда, похоже, он повелся, как мальчишка… Мало ли — рукавица. Может, ее и выкрали, может, ее подделали…
        — Мальчика не украли,  — тихо сказал Мар.
        — Что?!  — резко обернулся Волх.
        — Что слышал. Бояна отвели к Росомахе, и мальчик пошел по доброй воле.
        — Мой сын, по-твоему, дурак?  — зарычал Волх.
        — Не складывается, Мар,  — подтвердил Бельд.  — Я могу поверить, в Новгород проник лазутчик Росомахе, но чтобы Боян, такой умный мальчик, пошел куда-то с незнакомым человеком…
        — А он пошел со знакомым,  — убитым голосом сказал Мар. Потом с размаху бухнулся на колени.  — Убей меня, князь! Это я виноват. Из-за меня твоя дочь тебя возненавидела и решила отомстить.
        И Мар честно рассказал все, что было между ним и Туйей.
        — Твоя дочь тоже у Росомахи,  — хмуро закончил рус.  — Вряд ли после всего она вернулась в город.
        Волх слушал — и не слышал. Какое ему было дело до Туйи, до ее поруганной чести и до ее предательства! «Не давай ей повода тебя ненавидеть…» Мать, как всегда, оказалась права. Сучка все-таки укусила, и за самое уязвимое место.
        Даже сейчас Волх думал о дочери как о брошенной, озлившейся собачонке. Он и догадаться не мог, в какую лаву превратилась ее душа. Годами там плавилась обида нелюбимого ребенка, помноженная на горячий нрав. Не хватало только повода — ушата ледяной воды, чтобы из этой обиды выковалась и закалилась ненависть. Потому что ненависть — не всегда оборотная сторона любви. Иногда это расплата за нелюбовь.
        Туйю распирало злое торжество, когда она появилась на пороге покоев Бояна.
        Мальчик ей очень обрадовался. Он уже несколько часов сидел как на иголках. С утра к нему в спальню явился Мичура. Боян побаивался старого дружинника из-за хромой ноги. Мичура велел Бояну сесть рядом и внимательно слушать. Он рассказал, что отец, мама и Бельд вместе с русским воеводой отправились спасать город от речных разбойников. Скоро они вернутся с победой, а в отсутствии князя за город в ответе, конечно, его сын. Конечно, Боян прекрасно справится. А он, Мичура, будет всячески княжичу помогать, бла-бла-бла. Когда Волх вернется, он будет заслуженно гордиться своим сыном.
        Боян жадно слушал, хотя сюсюканье старика его обижало. Взрослые всегда пропускают момент, когда уже пора говорить с ребенком взрослым языком. Мальчик все прекрасно понял. И оставшись один, он сжимал кулаки, чтобы не расплакаться. Случилось страшное, а может быть, непоправимое. Отец ушел на войну, мать последовала за ним. Мир перестал быть уютным и светлым, он превратился в темную комнату, где из каждого угла грозят неведомые чудовища. Теперь ничто уже не будет, как раньше.
        Как хорошо, что пришла Туйя — единственный родной человек, оставшийся в тереме.
        Она как всегда одета во что-то яркое, очень идущее к ее черным волосам. Боян покраснел. Он был немного влюблен в красавицу сестру.
        Туйя держала в руке платочек с орехами. Некоторое время она отправляла орехи в рот один за другим, с хрустом раскалывала, сплевывала скорлупу. Наконец великодушно предложила:
        — Хочешь?
        — Ага,  — смутился Боян. Орехов у него было полно, но внимание сестры льстило. Обычно она его вовсе не замечала.
        Туйя протянула платок. Боян застенчиво взял три орешка.
        — Бери еще,  — щедро настаивала сестра. Потом вздохнула: — Ну что, Боян, вот и остались мы с тобой сироты…
        Сироты! Чудовища в углах зловеще оскалились. Боян очень старался держаться по-взрослому, но сердце у него застучало, как у зайчонка.
        — Почему сироты?  — жалобно спросил он.
        Туйя оглянулась, не подслушивает ли кто.
        — Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать правду,  — шепнула она.  — Чтобы спасти город, отец решил пожертвовать собой. Они с Сайми никогда не вернутся в Новгород. И никто не придет им на помощь — отец строго-настрого запретил. Но мне наплевать на запреты. Я найду их и погибну с ними вместе, если придется. Но мне кажется,  — Туйя заговорщически подмигнула брату,  — нам удастся устроить так, чтобы все остались живы. Пойдешь со мной?
        — Пойду!  — не раздумывая кивнул Боян.
        — Я так и думала,  — довольно улыбнулась Туйя.  — Ты молодец. Тогда в полночь я жду тебя у черного крыльца.
        Ночью девушка и мальчик незамеченными вышли из города.
        Оказавшись на лесной тропе, петлявшей вдоль берега то вверх, то вниз, брат и сестра испытывали разные чувства.
        Туйе казалось, что у нее за спиной — бесшумные совиные крылья. Или ноги превратились в пружинистые рысьи лапы. Ветер выл в пустых вершинах такой знакомой колыбельной. С каждым шагом Туйя сбрасывала с плеч тяжесть города — как будто возвращалась домой.
        Боян наоборот. Он спиной чувствовал прощальный взгляд города, он вздрагивал от бесконечно чужих звуков и запахов, он был выброшен из колыбели, и с каждым шагом тяжесть потери усугублялась.
        Путь был трудный. Днем припекало, так что с беглецов сходило семь потов, и они еле волочили ноги. Ночью заморозки пронимали до костей.
        Туйя приглядела у брата беличьи рукавицы.
        — Что это у тебя? Славные.
        — Бабушка подарила,  — похвастался Боян.
        — А теплые? Дай поносить, а то у меня руки совсем закоченели.
        Бояну не хотелось расставаться с рукавицами — они еще хранили тепло покинутого дома. Но отказать сестре он не мог. Туйя с удовольствием закутала руки в золотистый мех.
        Она все время следила за рекой. Боялась, что Боян заметит русские корабли раньше нее. Если их заметят, то все сорвется. Но по пустынной реке плыли только тени от облаков. Наверно, ей повезло, и корабли Волха они обогнали, не заметив в потемках.
        И вот наконец сердце Туйи ёкнуло, а потом забилось ровно и холодно. Боян сначала радостно вскрикнул, а потом испуганно схватил сестру за руку. Из-за поворота показался незнакомый корабль.
        — Бежим!  — Туйя дернула брата за руку.
        — Куда? Ты знаешь, кто это?
        — Знаю.
        Волоча за собой Бояна, Туйя бежала вверх по косогору. У нее словно открылось второе дыхание.
        Сверху был красивый вид. Серебрилась река, отражая нагой весенний березняк. А на гребне реки вверх по течению шли на веслах корабли. Их облик был хищным и зловещим, морды чудовищ на высоких узких носах казались живыми. Выпустив наконец мокрую от пота руку Бояна, девушка сорвала с головы красный платок и замахала им что есть силы.
        Ее заметили. Кто-то из лучников тут же взял ее на прицел. Но передняя ладья замедлила ход, а потом плавно повернула к берегу.
        — Что ты задумала?  — прошептал Боян. Его тошнило от страха: на носу ладьи стоял мохнатый и рогатый монстр. И множество таких же монстров толпилось у него за спиной. Но Туйя не удостоила его ответом. Вслед за ней мальчик почти кубарем скатился с косогора вниз.
        Там, на берегу, их уже ждал один из монстров. Боян немного успокоился, поняв, что это все-таки человек с диковинным шлемом на голове. К тому же он говорил по-словенски.
        — Кто такие?  — спросил он, с ухмылкой поглядывая на Туйю. Девушка в ответ смерила его холодным взглядом.
        — Мне надо поговорить с Росомахой. Передай, что у меня есть для него подарок.
        Рогатый загоготал, демонстративно сгибаясь пополам.
        — У нас уже… болят от таких подарков!  — сообщил он. У княжны от скабрезности окаменело лицо.
        — А ты передай,  — тихо ответила она. Что-то в ее тоне заставило рогатого пожать плечами и побрести обратно к кораблю.
        Боян дернул сестру за рукав.
        — Что ты задумала? Эти люди… Они как-то угрожают родителям, да? Мы должны их обмануть?
        — Да, да, отстань,  — раздраженно отмахнулась Туйя. Она вся была как натянутая струна. Неужели месть удастся? Ее знобило от предвкушения удачи.
        — Поднимайтесь!  — послышался с корабля ломкий голос.
        Брат и сестра зашли по колено в воду. Туйя подняла голову — с палубы ей протягивал руку молодой парень, немногим старше нее, с красивым, но надменным и жестоким лицом. Но Туйя смотрела сквозь него — на высокую фигуру, стоящую у него за спиной. Черная бычья шерсть дыбилась на могучих плечах. Рогатый шлем покрывал косматые, серые от седины волосы. Сквозь прорези в налобнике смотрели темные недобрые глаза.
        Холодная вода кандалами обхватила Туйе ноги — словно хотела ее остановить. Воспоминания полезли из глубин памяти, как змеи из-под коряги, черными кольцами они сдавливали сердце… Шум и крики, от которых гудит в голове… Ее, пятилетнюю девчонку, волокут на площадь… На теремном крыльце — отец и высокий человек в черном косматом плаще… Она не знает, что хотят с ней сделать, но безошибочным звериным инстинктом чует опасность и борется за жизнь. Потому что никто не спасет ее, кроме нее самой.
        Было и еще одно воспоминание, еще глубже, еще страшнее. Они с мамой куда-то бежали, а потом мама перестала бежать и дышать и говорить тоже перестала. Свет заслонило что-то огромное, для чего у ребенка еще не было слов. На Туйю уставились темные нечеловеческие глаза.
        Не может быть. Самый страшный кошмар ее детства вернулся. И ему она привела на заклание маленького брата…
        Но ее жажда мести разливалась огненным морем. Страх и угрызения совести коснулись его поверхности легкой зыбью — и исчезли. Туйя крепко вцепилась в протянутую руку. Вслед за ней на палубу вытащили Бояна.
        Чудовище молчало. С Туйей заговорил юноша.
        — Я Росомаха. С тех пор как я ступил на палубу этого корабля, никто еще не искал меня по доброй воле. Кто вы такие и что вам нужно?
        Боян, побледнев, ждал ответа сестры. Она не посвятила его в свой хитрый план, и больше всего он боялся неуклюжим словом ей помешать. Но Туйя не успела ответить. Чудовище слегка нагнулось к уху Росомахи. На лице молодого разбойника обозначилось изумление. Потом он расхохотался.
        — Дети новгородского князя? Сами пришли? Это, наверно, какой-нибудь дурацкий словенский обычай. Ваш папаша послал мне подарок, надеясь смягчить мое сердце? Бедолага, видно, совсем обезумел от страха…
        — Отец не знает, что мы здесь,  — прервала веселящегося Росомаху Туйя.  — Так что подарок тебе делаю я, княжна Туйя. Вот Боян, сын Волха. Отец в нем души не чает. Пригрози Бояну смертью — и Волх сделает все, что захочешь. Например, уведет из засады корабли.
        — Какие корабли?  — нахмурился Росомаха.
        — Такие!  — Туйя вздернула нос. И рассказала о плане новгородцев.
        Темные глаза Росомахи полыхали, зубы хищно скалились. Он смотрел на Туйю, качая головой, словно все еще не веря в свою удачу. Когда девушка закончила, предводитель разбойников заявил:
        — Ты пришла ко мне с бесценным подарком, княжна! Но я не могу его принять.
        — Почему?  — ахнула Туйя.
        — Потому что в подарках всегда есть подвох. Я не знаю, чего вы не поделили с отцом, и не понимаю, почему ты так поступаешь. Вот услуга — другое дело. Говори, чего ты хочешь взамен. И не мелочись — твой товар самого высшего сорта.
        Туйя растерялась. Она шла сюда мстить, а не торговаться, и не думала о награде. Но может, одно не исключает другого?
        — Ну… безопасности, конечно…
        — Хороший выбор! Тебе не помешает заручиться моим словом, маленькая княжна,  — осклабился Росомаха.
        — А я не для себя!  — с вызовом заявила Туйя.
        — А для кого? Неужели для отца? Для брата?
        Туйя вдруг покраснела.
        — На кораблях вместе с отцом — русский воевода Мар. Хочу, чтобы он остался жив.
        — А!  — Росомаха многозначительно поднял брови.  — У тебя есть дружок. Хорошо, уболтала, если не будет глупить, получишь его целым и невредимым. Даю слово. Эй, парни! Заложника…
        И тут Боян прыгнул за борт. На глазах у обомлевших разбойников он пружинисто приземлился и не оглядываясь припустил к берегу.
        — Ах ты… За ним, за ним, тупые уроды!  — взревел Росомаха.
        Четверо разбойников тяжело спрыгнули с борта. Отмель расплескалась под их сапогами — в это время Боян уже лез на обрыв. Он карабкался по торчащим из песка корням как по веревочной лестнице.
        Казалось бы, четырем мужчинам догнать мальчика — плевое дело. Не тут-то было. Учитель Овтай отличал Бояна не только за то, что княжич. Даже сейчас, насмерть напуганный, преданный сестрой, Боян бежал, как на уроке — следя за дыханием, не позволяя сердцу зайтись от ужаса. Он ни разу не споткнулся — как будто крылья выросли на ногах. Он зайцем петлял, волком перепрыгивал через ручьи; его и с собаками выследить было трудно. Единственное, о чем он не думал — куда заведет его чаща, мелькавшая голыми ветками у лица.
        Зато об этом задумалась погоня.
        — Все, упустили,  — мрачно подытожил один из разбойников. Все четверо остановились, согнувшись, и пытались продышаться.
        — Кто-нибудь знает, где осталась река?  — спросил другой.
        — Там, кажется,  — неуверенно показал третий.
        Четвертый покачал головой.
        — Страшно возвращаться с пустыми руками.
        — Брось! Обойдется,  — легкомысленно фыркнул второй.
        — Хорошо бы…  — с сомнением вздохнул четвертый.
        И оказался прав.
        Сначала Росомаха просто разозлился.
        — Вот дурни! Гусеницы ползают быстрее, чем вы. Ладно, леший с ним, с мальчиком. У нас осталась девочка. Княжна, ты ведь не сочтешь за труд послужить разменной монетой в переговорах с твоим батюшкой?  — с издевательской церемонностью спросил он Туйю.
        Та побледнела.
        — Что, не ожидала сама в заложницах оказаться?  — расхохотался Росомаха. А четверо, упустившие Бояна, облегченно вздохнули: вроде обошлось.
        Но не тут-то было.
        Страшная фигура за спиной у Росомахи снова нагнулась. Разбойник изменился в лице.
        — Ах ты, сучка новгородская,  — прошипел он дрожащим от ярости голосом.  — Так Волх ради тебя и пальцем не пошевелит? Это правда? Говори!
        — Правда,  — равнодушно ответила Туйя.
        В ее равнодушии не было бравады. Она давно миновала границу, за которой оставались страх и сожаление, добро и зло. Этот мерзавец Боян испортил ей праздник мести!  — вот что страшнее смерти. Пусть Росомаха теперь знает о засаде, но этого мало, чтобы вырвать отцу сердце.
        Споткнувшись о ее стеклянный взгляд, Росомаха смутился. Глупо угрожать человеку с такими мертвыми глазами. И он переключился на разбойников.
        — Вы поняли, что натворили, сучьи дети?!
        Один из бедняг в испарине бухнулся на колени, бормоча что-то типа «не вели казнить, вели миловать».
        — Перун простит,  — усмехнулся главарь. Он выхватил меч и одним точным движением провел разбойнику по горлу. Тот всхлипнул, потянувшись руками к ране, да так и упал ничком, вывернув локти. Из-под рогатого шлема растеклась густая лужа крови.
        Трое остальных провинившихся тихо завыли. Но Росомаха повернулся к Туйе:
        — Ну как? Тебе и теперь не страшно?  — с искренним интересом спросил он.
        Девушка уставилась на него, как на сумасшедшего.
        — Ты что, зарезал его, чтобы меня напугать? Зря старался.
        — В любом случае наша сделка расторгнута. Твоей жизни теперь грош цена.
        Туйя и бровью не повела. Она старательно растирала замерзшие руки в беличьих рукавицах. И вдруг… Она сорвала рукавицы и уставилась на них, озаренная сумасшедшей улыбкой.
        — Нет, Росомаха,  — объявила она.  — Наша сделка состоится!

        На следующий день, незадолго до полудня, русские корабли вспыхнули огнем.
        Волх в точности выполнил условия, поставленные похитителями. Словене и русы неприкаянно сгрудились на берегу и ждали, пока ладьи прогорят и по освободившейся излучине пройдут разбойничьи суда.
        Простые дружинники не знали, что делать: их предводители, казалось, совсем ушли в себя. Словно какая-то центробежная сила отбросила их друг от друга. Мар то убегал в лес терзаться муками совести, то бросался на берег — высматривать Туйю на разбойничьих кораблях. Он совсем одурел, и разговаривать с ним было невозможно. Бельд сначала пытался поговорить с Сайми, потом с Волхом. Оба послали его к лешему — Волх в ярости, Сайми со слезами. Тогда сакс начал мерить шагами берег, морща лоб в раздумьях.
        Что до Волха, то он уже полчаса неподвижно стоял на берегу.
        Устав плакать одна, Сайми рискнула подойти к мужу. Взглянула на него при свете дня — и испугалась. Он был до зелени бледен, как будто его грызла тяжелая болезнь.
        — Ты действительно считаешь, что это я виновата?  — глядя в землю, прошептала Сайми.
        — Нет,  — с усилием ответил Волх.
        «Неправда, считаешь,  — с досадой подумала Сайми.  — Ты весь мир считаешь виноватым, если что-то идет не по-твоему». Но она пришла не ссориться, а утешать — или искать утешения.
        — Ты ведь страдаешь не из-за Бояна?  — спросила она.
        Волх дернулся, глянул на нее волком, но по его лицу пробежала тень облегчения. Как будто она разделила с ним стыдную и тяжкую ношу.
        — Ты мучаешься, потому что поступил как отец, а не как князь?  — продолжала Сайми.
        — Я поступил неправильно,  — буркнул Волх.  — Но я не мог поступить иначе.
        — Знаю,  — вздохнула Сайми. Она лукавила. Пока Волх не отдал приказ всем высаживаться на берег, пока лучники не выпустили огненные стрелы, пока солнце неумолимо ползло к зениту, она ни в чем не была уверена.
        Волх замолчал. Он все равно не нашел бы слов, чтобы объяснить все, что его терзало. Спасая мальчика и уступая врагу, он предал город. Не новгородцев — некий дух города, им вызванный из небытия и принадлежащий ему безраздельно — как женщина, как ребенок, как собака. Потому что не было отца и князя. Волх был отцом и здесь и там. Там больше, чем здесь, потому что кроме отца был еще матерью и демиургом. Он предал одно дитя, чтобы спасти другое.
        — Знаешь, чего я боюсь?  — сказала Сайми.  — Что Росомаха обманет и мальчика нашего…
        Она замолчала, зажав рот беличьей рукавичкой. Ее душа словно раздвоилась на видимую и невидимую половину. И невидимая сейчас каталась по ледяной земле, и выла, и кричала, и рвала на себе одежду. А видимая завидовала ей, сохраняя приличную, молчаливую скорбь.
        Теряя силы, Сайми опустила голову Волху на плечо. Пусть обнимет. Пусть хотя бы утешительно похлопает по плечу.
        Волх не стал этого делать. Никаких порывов сострадания он не чувствовал, а оскорблять жену снисхождением в такой момент он не мог. Он беспомощно огляделся поверх ее головы. Где, к лешему, Бельд? Пусть заберет ее, пусть обнимает и целует, пусть делает все, что хочет…
        — Поклянись еще раз: когда мы вернемся в город, ты уплывешь вместе с Бельдом,  — сердито сказал он Сайми.  — Поклянись!
        Сайми подняла голову, отошла на шаг и привычно стерла с лица разочарование.
        — Хорошо, клянусь!
        Клятва далась ей легко. Когда они вернутся, куда, что будет потом — сейчас это неважно. Им ни за что не обогнать идущие к Новгороду корабли, а это значит…
        — Тунн… Дунн…
        Зловещий звук разнесся над рекой.
        — Идут, идут!  — завопил кто-то из молодых дружинников. У него это вышло как-то чересчур радостно, он осекся и замолчал.
        Русские корабли догорели. Как свитки бересты в костре, они бесшумно распались на куски. И сразу же, под бой барабанов, из-за поворота показались разбойничьи ладьи. Первая, вторая… Пятая…Они шли и шли, их было много — сорок сороков, и на каждой — по пять десятков могучих рогатых воинов…
        — Дунн… Тунн…
        В безветренной тишине барабанный бой с погребальной скорбью разносился над рекой. Волху казалось, что это его сердце отмеряет последние удары. Он как во сне слышал голоса воинов:
        — Откуда их столько взялось?
        — А гребцов видел? Все здоровенные, как на подбор…
        — Шлемы — жуть!
        — Может, и правда, нелюдь какая прет?
        Ладьи двигались медленно, словно их сдерживал загустевший от мороза воздух,  — к полудню заметно похолодало… Понадобились часы, чтобы вся армада скрылась за поворотом.
        Все! Условия, поставленные разбойниками, выполнены.
        — Возвращаемся! Бегом!  — отрывисто приказал Волх.
        И маленький отряд пустился бегом вдоль берега. Глядя на них, на кораблях кто-то засмеялся. Барабаны застучали чаще, весла замелькали быстрее. Гонка началась.
        Но в этом соревновании у пешего отряда не было шансов. Спустя час словене с русами перешли на шаг, потом снова бежали и снова шли. Холод обжигал обезвоженные глотки. Сайми старалась не отставать от мужчин. Она слышала только, как кровь отдается в висках:
        — Дунн… Тунн…
        Но стоило кому-то остановиться, как хриплый крик Волха срывал его с места:
        — Бегом!
        Так продолжалось до заката — когда отряд еле волочил ноги, а хвост каравана едва виднелся вдали.
        — Бегом! Бегом!  — со свистом дышал Волх.
        Вдруг Мар встал как вкопанный, и все русы остановились вместе с ним.
        — Все, хватит безумствовать, князь. Смирись: нам все равно не успеть раньше кораблей.
        Волх обернулся на месте, так что лохмотья его аксамитовой рубахи затрепетали перьями, и выхватил меч. Вид у него и в самом деле был безумный.
        — Не смей мне людей мутить!  — прорычал он.
        — Это… мои… люди,  — ответил Мар сквозь одышку.  — И я не дам загнать их до смерти. Что нам осталось? Только погибнуть у осажденного города. Так пусть у нас будут силы, чтобы сделать это достойно.
        Волх медленно опустил меч. Ему вдруг стало стыдно и за этот бег, и за то, что он вообразил себя царем Леонидом. Он просто соломенная кукла, из которой выдернули стержень. Мар прав: им не успеть, даже если бежать бегом день и ночь. Город будет окружен кольцом осады, и маленький отряд сможет только найти отчаянную смерть, бросившись на вражеские мечи.
        — Погодите,  — нахмурился Бельд.  — Они почему-то остановились. Надо бы подняться вон на тот холм и посмотреть, в чем дело.
        — Так река же…  — ахнул кто-то из русов.  — Река же стала!
        Волх недоверчиво уставился на реку, потом со всех ног бросился к холму. С его вершины открывался вид на широкий разлив реки, на котором сгрудилась разбойничья армада. Позади река чернела живой ртутью, а впереди… Из-за туч пробилось вечернее желтое солнце и заблестело на матовом льду.
        Волх проглотил слезы. Что это? Чудо? Случайность? Удача? Божья милость? Волх не знал, кому он шептал онемевшими губами «спасибо». Барабаны смолкли, и только удивленно кричала над лесом речная птица.

        Спустя двое суток изматывающего пути, холодным утром потрепанный отряд вошел в город.
        Встреча, увы, прошла без цветов. Новгородцы с ужасом провожали взглядами князя и княгиню. Женщины всхлипывали, прикрывая платками рты.
        Сайми шла простоволосая, с убитым лицом. Она опиралась на руку Бельда, но, кажется, не понимала, что делает.
        Волху каждый взгляд жег спину. Победоносной авантюры не получилось. Подвиг царя Леонида так и остался легендой из книг. Радость воссоединения с городом, на которое он уже не рассчитывал, сменилась унизительным чувством вины. Только теперь он распробовал в полной мере, какова неудача на вкус.
        Почти у самых ворот навстречу отряду вышел Клянча. Он сходу рухнул на колени:
        — Волх Словенич! Сынок твой… Боян…
        Темные кудри новгородского воеводы были покрыты пылью. Нет, понял вдруг Волх. Это же не пыль, это седина! Плохи наши дела,  — подумал он. А вслух сказал:
        — Я все знаю. Ты бы встал, народу хватит потехи на нас любоваться.
        — Домой, домой,  — заторопил Бельд, одной рукой обнимая Волха, а другую протягивая Клянче.
        Пошли в хоромы. По дороге Волх оглядывался — и не узнавал Новгорода. Вроде еще никто в открытую не объявил горожанам, что им угрожает осада, но у города уже сжалось сердце от дурных предчувствий. Ожидание беды повисло тяжелой дождевой тучей. Волх помнил — так уже было, и его передернуло от печального чувства узнавания.
        Паниковали пока вполголоса. Подвывали в кулачок женщины, хмуро перешептывались мужчины. В руках у многих Волх заметил ведра и топоры. Появились и пустые дома — но не брошенные впопыхах, а аккуратно заколоченные. Только маленькая грязная собачонка истошно лаяла и юлой вертелась на мостовой.

        Собрались в Тайной палате — Волх, Бельд, Мар, Клянча и Булыня.
        Бельд обстоятельно и бесстрастно рассказал, что случилось на реке.
        — Такие дела,  — подытожил он.  — Река дала нам отсрочку, но осады не избежать. А у вас тут какие новости?
        Клянча с Булыней переглянулись.
        — У нас, Волх Словенич, новости плохие. А еще очень плохие. С каких начинать?
        — Все равно.
        — Тогда вот плохая. Когда Боян пропал,  — Клянча опустил голову,  — Мичура…
        — Мичура удавился,  — мрачно сообщил Булыня.  — Мы искали мальчика и не уследили. Сложили ему краду. Паруша рвалась за ним на костер, но Клянча ее не пустил. Запер в своем погребе.
        — Мне надоело баб на костер провожать,  — сквозь зубы сказал Клянча.  — Мичура не маленький, сам до Вырея доберется.
        Волх помолчал. Новость не укладывалась в голове — как и все, что произошло за последнее время. Оно и лучше. Сейчас некогда лить слезы.
        — Есть новости похуже?  — усмехнулся он.
        Клянча совсем посерел лицом. Видно было, что всю эту неделю он не спал.
        — Раз осады не миновать, пропали мы, братики,  — сообщил он.  — Как вы ушли, у нас тут за день двадцать человек померло. Стали выяснять, и нашли в колодцах дохлых свиней. Все колодцы в городе отравлены. Видно, кто-то решил разбойникам помочь. Думали и на русов, и на чудь, дошло до мордобоя… Так что теперь все друг на друга смотрят волком и пьют воду только из реки. А если нас отрежут от реки, сколько мы продержимся?
        — Запасы делать пробовали?  — резко спросил Бельд.
        — Что я, совсем дурак?  — обиделся Клянча.  — Велено всем выкатить бочки, у кого какие есть, и набивать их льдом. Да только…
        — А еще надо из княжьих закромов все бочки освободить — из-под меда там, из-под огурцов. И всю воду обратно в закрома убрать под замок. Времени у нас — пока не растает лед.
        — Да что толку!  — Клянча с досадой бросил на стол шапку.  — Перед смертью не надышишься. Лишняя неделя, месяц… Еды тоже нет. Они возьмут нас измором. Хоть, как Мичура, в петлю лезь…
        — Будешь дальше ныть — я сам тебя туда засуну,  — пообещал Волх с усталым раздражением.  — Пошли бочки считать.
        И они считали бочки почти до темноты. Запасы воды решили хранить в княжеских хоромах и в русской слободе. И вот бочки покатились через весь город, их передавали друг другу как на пожаре. Волх вместе со всеми колол лед, черпал воду из прорубей и распоряжался до хрипоты. Работа спорилась, закрома заполнялись, и даже река как будто обмелела от вычерпывания.

        В это время Сайми, затолкав в корзину пару жирных куриц, спешила на Перынь. Ее лицо светилось напряженной надеждой.
        Раньше Сайми боялась сюда ходить. В гудении вековых сосен ей мерещились страшные пророчества, в плеске реки — заклинания, а темные деревянные идолы недовольно смотрели на непрошенную гостью, чужачку. Несмотря на соседство, словенские боги по-прежнему были для чуди грозной и враждебной силой. Матери пугали чудских детей Велесом. За десять лет замужества Сайми очень сблизилась со свекровью и часто навещала Шелонь в ее уединении. И все равно, проходя мимо капища, Сайми и сегодня прибавила шаг.
        Изба отшельницы дымила. Сайми деликатно постучала в окно. Дверь почти сразу отворилась и на порог, щурясь, вышла Шелонь.
        — Кто здесь?  — она всплеснула руками.  — Княгиня, ты? Я тебя едва узнала.
        Сайми только теперь сообразила, что так и шла через весь город в грязной мужской одежде. Она вспыхнула от стыда и заплакала. А как заплакала — так уже не могла остановиться. Просто упала на замшелую ступеньку и выла, и ревела, метя по ветру спутанными волосами.
        Остановили ее только испуганные глаза свекрови. Она думает, с Волхом несчастье,  — поняла Сайми. Она взяла себя в руки и рассказала Шелони про Бояна и про то, в чем подозревают Туйю.
        — И теперь я не могу есть — а вдруг его держат впроголодь? И не могу спать — а вдруг в это время его мучают и он зовет маму…
        Шелонь жалостливо покачала головой.
        — Ты думаешь о нем как о младенце, а ведь он отрок, почти мужчина.
        — Мне что, от этого легче?!  — всхлипнула Сайми.  — Я думаю о нем каждый миг. И мне кажется, если хоть на миг я подумаю о чем-то другом, его тут же убьют. Матушка, когда Волха считали сгинувшем в лесу, разве ты не чувствовала то же самое?
        Тень давней боли пробежала по лицу Шелони. Она не ответила, а спросила о другом:
        — Зачем кур притащила?
        — Богам… Матушка,  — Сайми страстно сжала сухую руку Шелони,  — ты же их попросишь, чтобы сберегли мне Бояна?
        — Самой надо просить. Ты мать, никто так не попросит, как ты.
        — Я… Я их боюсь,  — призналась Сайми и поёжилась.  — Я им чужая…
        — Проси своих богов… духов…
        — Ах, я и там чужая,  — Сайми в отчаянии рванула рубашку за ворот.  — Ни родные, ни духи мне не простили, что из-за меня убили Вейко. Но если надо самой — я попробую. Научи, что говорить, кого просить…
        — Говорить много не придется,  — горько усмехнулась Шелонь.  — А вот курями не обойдешься.
        Сайми немного побледнела.
        — Я на все готова.
        — Тогда слушай. Когда я узнала, что мой муж отправил наемников, чтобы убить моего сына, я пошла просить богов сохранить Волху жизнь. Я плакала, но Мокошь не слушала меня. Над ней проливают столько слез, что сердце ее стало железным, как дерево в воде. И тогда я предложила: сокровище за сокровище, жизнь за жизнь. Возьми мужа, но верни сына. И Мокошь приняла мою жертву. Волх вернулся, но Словен умер.
        — О,  — простонала Сайми, пряча в ладонях лицо.
        — Да. Чтобы спасти самое дорогое, надо пожертвовать самым дорогим. Другой жертвы боги не примут.
        — Но это бессмыслица!  — плача, возмутилась Сайми.
        — Точно,  — согласилась Шелонь.  — И поэтому надо пожертвовать чуть менее дорогим. Про это «чуть» знать будешь только ты, а боги не заметят разницу. Просто надо сделать выбор. Это и в самом деле просто, когда ты знаешь, что на самом деле тебе дорого…
        Сайми с ужасом смотрела на свекровь и лишь молча мотала головой.

        К себе в терем Волх поднялся, пошатываясь от усталости. Все тело чесалось от грязной одежды. Много, много бочек они наполнили водой. Вот только у осаждающих воды все равно будет больше…
        Надо бы отправить стариков на Перынь — пусть служат требы всем богам подряд, чтобы ледостав продлился подольше. Надо бы обратиться к воям из ополчения. Кто знает, сколько дней, а может, часов бездействия и ожидания нам отпущено? Потом просто не будет времени — а люди должны знать, должны чувствовать, что князь их любит.
        И в конце концов надо бы переодеться, поесть и поспать.
        Волх думал о срочных делах, которые надо бы предпринять,  — а сам сиднем сидел на лавке, по-старчески сложив на коленях покрасневшие руки. Воспоминания десятилетней давности вдруг оглушительной тяжестью легли ему на плечи.
        Он запер их за семью замками, держал под строгим запретом. Но замок истлел от времени, и снова как наяву Волх видел битву за Новгород и то, что случилось потом. Вспоминал — и поражался. Почему тогда он не испытывал такого страха и отвращения перед смертью? Потому что в двадцать лет этому страху еще неоткуда взяться?
        Зато сейчас приступы смертного страха тошнотворно подкатывали к горлу — стоило подумать о том, как целый город будет умирать от жажды в пяти десятках саженей от воды. Как будут плакать дети, а потом выбьются из сил. Как родители сойдут с ума, не в силах им помочь. Как высохнут и осунутся лица, как лягут под глаза глубокие тени. Как разберут осиротевшие дома на погребальные костры. Как у живых не станет сил провожать своих мертвых, и стаи воронов закружат над городом…
        Все это случится не сразу, не за день. Но как только враг отрежет город от реки, все новгородцы станут мертвецами. Они будут вставать поутру, готовить еду, колоть дрова, любить своих жен по ночам — но смерть уже положит им на лоб свою холодную ладонь.
        Почему-то Волх был уверен, что он всех переживет. Сначала он не услышит биения сердца у бесчувственного Клянчи. Потом Бельд вытянется и застынет навсегда. Потом Сайми… Какое счастье, что смерти Бояна он не увидит.
        А когда жизнь все-таки вытечет из него по капле, он останется гнить в опустевшем городе, и вороны выклюют ему глаза.
        И смерть-тление пугала его больше, чем смерть-небытие.

        Итак, неожиданный ледостав стал для Новгорода крепостью. Увы — никто не знал, сколько простоит эта крепость. Знать это могли только боги, и потому вечером весь город повалил на Перынь. К небу огненными ёлками взметнулись костры.
        Однако треба получилась жалкой. Горожане пожадничали отдавать кур и петухов в преддверии голода. Жертвенные камни подставляли голодные пасти под скудные струйки крови, а на лицах деревянных истуканов явно читалось разочарование.
        Идол Велеса — деревянный столб высотой в сажень. Волх безнадежно рассматривал его стершееся от времени лицо и скрещенные потрескавшиеся руки. Просто столб. Он никогда не заговорит — как этот Новгород не уйдет под воду, увлекая за собой захватчиков.
        Рядом высился рогатый кумир Мокоши. А за ним — три женские фигуры. Сложив руки на передниках, Шелонь и ее помощницы молча наблюдали за требой. Волх поморщился, но избежать разговора с матерью было нельзя.
        Когда он подошел, девушки так же молча опустили головы и отступили на несколько шагов.
        — Я все знаю,  — просто сказала Шелонь.  — Сайми рассказала.
        — Видишь, ты оказалась права насчет той дряни,  — нехотя признал Волх.  — Она хотела расквитаться со мной, а погубила весь город. И Бояна. Если бы ты знала, кому… Кому она нас отдала!
        Волх спрятал лицо в ладонях. Ему было до смерти стыдно своих нелепых подозрений, но от них в ужасе стыла кровь. Он невольно покосился на деревянного Перуна. Русский бог сегодня стоял заброшенный, его костры не горели, его лицо мрачно ухмылялось под бычьими рогами.
        Морщась от омерзения, Волх рассказал матери о клочке бычьей шкуры.
        Шелонь вздохнула. Покачала головой, погладила сына по плечу.
        — Насчет Бояна не тревожься. Твоим врагам живой он полезнее, чем мертвый. Клочок бычьей шкуры — это только клочок бычьей шкуры. Но что касается Хавра, я всегда знала, что он вернется.
        — Знала?!  — Волх схватил мать за тонкие запястья.  — А что ты вообще о нем знаешь? Как странно, что я только сейчас додумался тебя спросить. Он ненавидел тебя — так же, как меня. Кто он вообще, мама, ты знаешь? Чего от него можно ожидать?
        Шелонь нахмурилась.
        — Не знаю. Только догадываюсь. Он пришел в Словенск во главе русского отряда, как простой наемник. С ним пришли Безымянные. Не думаю, что они были живыми людьми.
        Волх вздрогнул, вспомнив черных быков, топтавших улицы первого Новгорода.
        — Хавр возжелал наш город, как другие желают чужую жену. Он хотел получить его тело и душу, и в этом рассчитывал на помощь Перуна. Но нас хранили наши боги. Хавр ненавидел меня за то, что я говорю с Мокошью и за то, что я стою между ним и Словеном. А потом, сильнее всего,  — за то, что я твоя мать. Ты, а не Словен, оказался его главным противником.
        — Потому что я сын Велеса?
        — Потому что тебе город отдался не только телом, но и душой.
        — Мама, это все какой-то бред,  — Волх раздраженно мотнул головой.  — Я хочу знать, что нам угрожает сейчас. Он мог вернуться?!
        Шелонь поджала губы.
        — Я ничего не знаю о том, откуда Хавр и Безымянные черпали свою силу.
        — Известно откуда — от Перуна.
        — Да причем здесь Перун!  — досадливо отмахнулась Шелонь.
        — Как это…  — опешил Волх.  — Перун нам враг, а Велес друг, и между собой они враги, вот и…
        Шелонь с тихим вздохом внимательно посмотрела на сына. Она словно оценивала, стоит ли ему говорить, поймет ли… Потом все-таки начала — без особой надежды на успех.
        — Понимаешь, людям не стоит лезть в распри богов. Кто с кем, по-твоему, враждует, Волх? Перун и Велес? Бог кровожадный против доброго бога? Или чистое небо против сырой земли?
        — Знаешь, мама, ты меня не путай,  — разозлился Волх.  — Ты вечно выдумываешь сложности там, где и так все ясно.
        — Вот и хорошо, что тебе все ясно,  — улыбнулась Шелонь.  — Не будем больше об этом. Сынок, знаешь… Сайми звала меня в город, я обещала подумать. С девочками посоветоваться. И мы решили, что никуда мы не пойдем. Будь что будет, мы остаемся на Перыни.
        Волху снова стало стыдно. Он-то забыл позвать мать в город! Поэтому сейчас он с особым жаром стал ее переубеждать.
        — Даже не думай! Эти разбойничьи рыла перережут вас как курей, как только высадятся на берег.
        — Ну и пусть,  — с каким-то девичьим легкомыслием сказала Шелонь.  — Зато быстро. А от жажды умирать — такая мука…  — она поёжилась.  — Не хочу.
        Волх не нашелся, что возразить.
        — Ступай, ступай,  — оттолкнула его Шелонь.  — Видишь — люди на тебя смотрят. Они правды ждут. Поговори с ними. Иди, иди.
        У Волха сдавило грудь. Он понимал, что мать прощается с ним навсегда. Что она и с жизнью уже простилась, иначе откуда эта бестревожная отрешенность. Худенькая, как девочка, Шелонь словно истончилась от времени, и теперь жизнь и смерть одинаково сквозили через нее, как солнечные лучи сквозь слюдяное окошко.
        Она вдруг прищурилась, как будто и вправду светило солнце.
        — Знаешь, Волх, ты так похож на отца!
        — На которого?  — брякнул Волх.
        Шелонь неожиданно кокетливо хихикнула, повернулась и пошла вслед за своими помощницами к избе-землянке. Из трубы как ни в чем не бывало поднимался дым. Он шел высоко, к ясной погоде — значит, пока постоят морозы.
        — Мама, вернись!  — во всю глотку заорал Волх.  — Не дури! Я все равно тебя не пущу!
        Он осекся, потому что вспомнил — такой уж сегодня был день… Он вспомнил, как умолял мать не уходить вслед за Словеном, как кричал на нее, а она лишь вздохнула: «Ну как ты можешь меня не пустить?» Он вспомнил, что было потом.
        — Кхм…  — Клянча подкрался большим деликатным медведем.  — Волх Словенич, там это… Народ тебя требует.
        — Правды хочет?  — зловеще усмехнулся Волх.
        — Ну да…
        — Будет им правда.
        Волх решительно направился туда, где в кольце из сосен колыхалась встревоженная толпа. Русы, чудь и словене стояли вперемешку. На лица молодых воев из ополчения обстоятельства уже наложили одинаковую печать. Сегодня они смотрели на князя серьезно и торжественно, хотя еще неделю назад многие из них сплавляли игрушечные ладьи на ожившей реке.
        Поодаль чинно выстроились гости. Река обездвижила их корабли, они застряли в городе и теперь живо интересовались всем, что скажет новгородский князь.
        Волх подумал: цари древности в такой момент наверняка выходили к народу в белом. Была у него в сундуке подходящая рубаха — индийский шелк, по вороту золотая нить. Но только настрой был не для белых одежд, и руки сами выбрали простую темно-синюю рубашку.
        Увидев князя, народ затих. У многих на лицах нарисовалась детская надежда.
        — Нашли спасителя, дураки,  — сквозь зубы процедил Волх. Его вдруг обуяла злость. Стоят тут, бездельники, с вытянувшимися рожами. А у него — сын в заложниках. Мать упрямо хочет остаться на заклание врагам. Жену лучший друг увезет подальше отсюда — и пусть только попробует не увезти! И город — его город!  — обречен. Почему он должен один страдать и страшиться? Нате! Получайте свою правду!
        — В пятидесяти верстах отсюда застряли во льду корабли речных разбойников,  — сообщил он без обиняков.  — Когда растает лед, не пройдет и суток, как они будут под Новгородом. Запасы пищи в городе скудные, ну а про воду вы сами знаете. Так что долгой осады нам не выдержать. Конечно, мы не станем ждать, пока нас уморят. Едва тронется лед, моя дружина и дружина руса Мара возглавят ополчение. Мы сделаем все, чтобы не дать врагу замкнуть город в кольцо. Но если это случится…
        Волх замолчал. Никто не посмел перебить это молчание.
        — Если это случится, то все вы умрете от голода или от жажды. Потому что город разбойникам я не сдам.
        — Что же нам делать?  — всхлипнул женский голос. Волх пожал плечами.
        — Сами решайте. Собирайте пожитки, забирайте детей — и бегите прочь. Лес большой, а на Новгороде свет клином не сошелся. Это все. Всё!  — проорал Волх. Затем резко повернулся и пошел к городу.
        Все вокруг выглядело странным и нереальным — потому что вечер был по-весеннему светлым, а мороз — по-зимнему лютым. Крупитчатый иней покрыл землю, дома и деревья, и в наступающих сумерках город плыл, сотканный из сновидений,  — как будто ворота Вырея уже распахнулись перед ним.
        Скорее почувствовав, чем услышав движение позади себя, Волх обернулся. Шаркая сапогами, за ним шли люди. Волх остановился — идущие следом тоже остановились. Посмотрев в их серьезные лица, Волх раздраженно передернулся и пошел дальше. Но всю дорогу он слышал шарканье позади себя.
        Его проводили до самых хором. А когда он уже занес одну ногу на крыльца, тихо окликнули:
        — Погоди, Волх Словенич.
        Какой-то совсем простой мужичонка, не молодой и не старый, в такой одежде, что и род занятий не разберешь, смущенно вышел вперед.
        — Мне тут люди сказать поручили… Знаешь, князь, мы ведь не дикари, чтобы по лесам гнить. Ты нам отец. Раз ты решил за город стоять, так тому и быть. Короче, никуда мы не пойдем.
        Мужичонка стушевался и отступил назад. Толпа раздвинулась, проглотила его и снова сомкнулась. Люди не расходились. Ждали. Но Волх не знал, что еще им сказать. Он просто хмуро кивнул и наконец с облегчением закрыл за собой дверь.
        Безумный день подошел к концу. Город сделал для себя все, что мог — худо-бедно напоил богов петушиной кровью, собрал ополчение, выставил дозоры, усилил охрану у закромов с водой. Тысячи ушей чутко прислушивались, не захрустит ли, ломаясь, лед. Но река спала, и город тоже постепенно погрузился в усталый сон.
        Волх не спал. Они заперлись в библиотеке втроем с Бельдом и Клянчей. Огромный жбан с медом быстро убывал. Клянча напился первым. Он поник кудрявой головой на грудь и по-конски всхрапывал, так что его собутыльники подскакивали на лавке.
        — Замаялся,  — сочувственно сказал Бельд. Он медленно посасывал из кружки, вытянув длинные ноги на полкомнаты.  — С другой стороны — а кому сейчас легко?
        Волх не ответил. Он не чувствовал себя пьяным, но от усталости язык не ворочался. Он вглядывался в лица друзей и понял вдруг, что смотрит на них так же, как на мать — сквозь флер воспоминаний. Он видит их молодыми, с первой щетиной на щеках, он слышит их еще не огрубевшие голоса. Что же это? Годы, миновавшие с той поры, оказались так пусты, что их даже не хочется принимать в расчет? Только молодость имела смысл — а теперь мы просто доживаем, бессмысленно тратя отпущенные силы?
        Похоже, Бельд думал о чем-то таком же.
        — А ты помнишь, как мы с тобой встретились?  — спросил он, прищурившись.
        — Ты выволок меня пьяного с пирушки,  — кивнул Волх.
        — Нет. В первый раз мы подрались у твоего крыльца. Я тебя кротом обозвал.
        — А я хотел тебя вызвать на поединок,  — фыркнул Волх.
        — Знаешь, я очень доволен своей судьбой,  — признался сакс.  — Благодаря тебе я повидал столько чудес и странностей, сколько обычно на человеческую жизнь не выпадает.
        — Кстати о странностях,  — сказал Волх.  — Я тебя никогда не спрашивал… А что сделали с телом?
        Бельд внимательно посмотрел на друга.
        — С телом? Да ничего особенного. Выкинули из города, как татя. Оставили зверью на съедение.
        — Он точно был мертв?  — не поднимая глаз, спросил Волх.
        — Думаю, да,  — чуть помедлив, ответил Бельд.
        — Думаешь,  — с досадой повторил Волх. И рассказал Бельду про кусок бычьей шкуры, брошенный на палубу.
        — А что ты теперь думаешь?
        — Не знаю… Волх, я видел, как твой меч пропорол его насквозь. Но я не слушал ему сердце. Да это и неважно. Мог ли он вернуться после смерти? А могли мы сражаться с оборотнями? А мог целый город уйти под воду? А мог ты говорить с волками? Все это чудеса, о которых мы слышали из стариковских сказок. Но оказывается, все возможно. Так что живой или мертвый — твой лютый враг мог вернуться.
        — И потребовать назад нечестно завоеванный город,  — мрачно усмехнулся Волх.
        — У Хавра никогда не было прав на этот город,  — возразил Бельд.
        Волх вздрогнул, услышав имя,  — как будто до сих пор речь шла о ком-то другом. Клянча тоже отозвался, издав совершенно свинское:
        — Хр-р-р!
        Волх с Бельдом истерически расхохотались и долго не могли остановиться, пока смех не перешел в слезы. Когда Волх вытер глаза, он увидел Сайми, нерешительно замершую в дверях. Неуместный смех застрял у него в глотке.
        — Ты что?
        — Не спится,  — прошептала, потупившись, Сайми. Лицо ее было опухшим от слез.  — Не могу одна!
        — Проходи, раз пришла,  — смущенно буркнул Волх. Сайми не заставила себя уговаривать. Она села на краешек скамьи — ровно между ним и Бельдом — и не ломаясь, хлебнула из протянутой ей кружки.
        — Ну… Я, пожалуй, пойду лягу,  — сказал после долгой паузы Волх. Никто ему не ответил. Бельд беззвучно барабанил пальцами по столу, Сайми низко опустила голову, ну, а Клянчи все равно что здесь не было.
        С некоторым раздражением Волх перевел взгляд с друга на жену и обратно.
        — Вот и ладно, вы тут без меня не соскучитесь,  — бросил он сквозь зубы. Выходя из библиотеки, он споткнулся о вытянутые ноги Бельда и выругался.
        У себя в покоях Волх по плечи высунулся из распахнутого окна. Все-таки мед его пронял: морозу в воздухе казалось мало, чтобы остудить горячий лоб. И что он так разозлился? Он же сам потакал сближению этих двоих, мечтал, чтобы Бельд освободил его, снял груз с совести… А сейчас им самое время договориться, потому что скоро они оба должны покинуть Новгород. Но все равно как-то это… гадко… Волх поморщился.
        Внизу, в темноте, дымили печные трубы. Дым ровно-ровно тянулся вверх — как будто город белыми нитями сплетал себя с небом. Голова немного кружилась, и Волху казалось, что он качает город в колыбели. А дым кверху — это хорошо, это к морозу.
        Тихо скрипнула дверь. Пришла все-таки, не стала договариваться с Бельдом. Это было очень плохо — но Волх вздохнул с облегчением.
        Лицо у Сайми было решительным. Она явно настроилась на серьезный разговор. Волх сложил руки на груди и вопросительно поднял бровь — дескать: «ну?»
        — Ты дашь им убить Бояна?  — выпалила Сайми.
        — Ты что, перепила?  — взревел от неожиданности Волх. Но Сайми была в том состоянии, когда человека уже невозможно напугать. Она всхлипнула, яростно вытерла глаза и тоже закричала:
        — Когда от тебя потребуют открыть городские ворота… в обмен на жизнь твоего сына… как ты поступишь? Отвечай!
        Волх пошатнулся и оперся рукой о стену. Разве он сам не спрашивал себя о том же? И он ответил Сайми так же, как много раз уже отвечал себе:
        — Росомаха не дурак. Он не станет тратить жизнь заложника, чтобы заставить меня сделать невозможное. Он не потребует сдать город, он использует заложника иначе…
        — Как? Как?
        — Например, потребует мою жизнь в обмен на жизнь Бояна. А это уже совсем другое дело.
        — А тогда как ты поступишь?  — допытывалась побледневшая Сайми.
        — А ты не знаешь?  — сказал Волх надменно.  — Ну, хочешь, я поклянусь тебе, что умру за него при первой возможности?
        Сайми смотрела на него совершенно безумными глазами. По ее лицу текли слезы. Наконец она медленно замотала головой.
        — Не хочешь?  — удивился Волх.
        — Прости!  — выдохнула его жена.  — Я все равно тебя люблю больше.
        Как будто признавшись в преступлении, она рухнула к его ногам.
        Волх растерялся. Он смотрел на ровный пробор в черных волосах и ненавидел себя за то, что так и не полюбил эту умную, смелую, ни на кого не похожую женщину. Она не раз спасала ему жизнь, она разделила его жизнь, она самое ценное его приобретение. И разве она виновата в том, что она не та, другая?
        Схватив ее холодные руки, Волх поставил Сайми на ноги. Она избегала его взгляда, привычно боясь увидеть что-нибудь обидное для себя. Осторожно приподняв Сайми подбородок, он поцеловал ее глаза. Потом подхватил на руки и опустил на крытую медвежьей шкурой постель. Он очень старался быть нежным. Сайми знала, почему, и это знание разрывало ей сердце.
        Из четырех лучин в светце догорело три. Четвертая еще трещала, осыпая искры в чашу с водой. Муж и жена лежали словно без чувств, едва прикрытые медвежьей шкурой.
        Волх ни о чем не думал и ничего не хотел. Хмель бродил в голове обрывками облаков. Он смотрел в потолок — и словно видел сквозь него небо. А к этому небу, отрываясь от тела, воспаряли частицы его самого. Его становилось все меньше, и груз на сердце — все легче…
        — Надеюсь, я умру раньше, чем боги и в самом деле заставят меня выбирать,  — прошептала пересохшими губами Сайми. Парение частиц прекратилось, все они снова пеплом осели на плечи.
        — Надеюсь, ты скоро будешь далеко отсюда, под защитой Бельда, на палубе русского корабля,  — сердито ответил Волх.
        — Ты спятил?!  — вскинулась Сайми.  — Ты что, всерьез думаешь, что я уеду?
        — Ты обещала!  — с детской досадой воскликнул Волх.  — С этим условием я взял тебя в поход, а ты хочешь меня обмануть! Тебя накажут боги!
        — А если я преспокойно уплыву в Киев, они меня наградят!  — фыркнула Сайми.  — Вот молодец, скажут. Бросила мужа погибать в этом окаянном городе, а про сына и думать забыла. И правильно, так и надо, другого заведешь, других нарожаешь! Да за кого ты меня принимаешь? Иди ты к лешему! Не поеду я никуда!
        Голая, она вылезла из-под одеяла и села, поджав ноги. Подбородок у нее трясся от слез.
        Волх схватил ее за плечо. Она дернулась, сбрасывая его руку. Он уговаривал сам себя: спокойно. В ссоре женщина все равно тебя перекричит. Надо найти слова, чтобы послушалась. А если нет — тогда уж велеть дружине, чтобы силой грузила ее на корабль.
        — Послушай,  — он снова попытался ее погладить, и на этот раз она стерпела. Он только слышал гневное посапывание.  — Скажу тебе честно. Мы вряд ли сможем остановить врага. А если начнется осада, то живой Боян или мертвый,  — ему лучше оставаться по ту сторону городской стены. Или ты хочешь, чтобы мы сидели здесь втроем и ждали, кто из нас первый умрет? Я не хочу,  — яростно мотнул он головой.  — Не хочу видеть здесь Бояна. И тебя тоже не хочу. Отпусти меня,  — попросил он, заглядывая ей в глаза.  — Если мне суждена смерть — дай встретить ее не оглядываясь. И если ты любишь меня, как говорила, ты меня послушаешь.
        — Не смей ловить меня на слове…  — всхлипнула Сайми, сжимая колени. Плечи ее опустились, решимость растаяла.
        Волх привлек ее к себе и закрыл глаза. И снова потянулась к небу мерцающая пыль, которой он становился… Но это продолжалось недолго.
        Булыня без стука ворвался в покои князя.
        — Вы что, с ума все посходили?!  — заорал он на Волха.  — Один пьян, как свинья. Другой сопли распустил. Третий… Нашли время!  — рявкнул он.  — Там река тронулась!
        Сердце гулко ударило в груди.
        Ну, вот и все.
        Волх почувствовал облегчение.
        Он вскочил на постели, набросив шкуру на бедра.
        — Выйди!  — бросил он Булыне.  — Ну, выйди же!
        — Собирайся,  — велел он Сайми, как только Булыня выскочил за дверь.  — Я пошел искать Бельда.
        Сайми проводила его тяжелым обреченным взглядом.
        В библиотеке Волх застал только Клянчу. Воевода стоял порядком протрезвевший и очень злой.
        — Булыня, собака бешеная, чтоб его леший побрал!  — пожаловался он, отряхивая почему-то мокрые порты.
        — Это он тебя облил? Водой?  — возмутился Волх.
        — Нет, не водой. Медом. Сделал из меня ловушку для мух, сучий сын. Мне к дружине идти, как я в таком виде? Засмеют!
        — Переживешь,  — отмахнулся Волх.  — Где Бельд?
        Этого Клянча не знал.
        Волх выбежал на улицу.
        Было еще темно. Шел снег — как будто боги в небесах ощипывали огромную белую птицу. Кружевные хлопья исчезали на темной земле, на плечах суровых, молчаливых, невыспавшихся людей. Хрустел под ногами песок. Это поднятое по тревоге ополчение маршировало к реке.
        Во главе одного из полков шел Бельд с боевым топором на поясе. Волх окликнул его, но сакс продолжал шагать с каменным лицом.
        Волх бегом припустил за воями. Он сгреб Бельда за грудки и выволок из строя. Сакс, глядя на него сверху вниз, упрямо мотал головой.
        — Ты сейчас же… немедленно… забираешь Сайми, и вы грузитесь на корабль,  — прошипел Волх.  — Русы ждать не станут. Вы должны отплыть, прежде чем город будет окружен.
        — Я никуда не поеду,  — очень членораздельно произнес Бельд.
        — Ты клялся! Не подличай! Поедешь!  — задохнулся от бешенства Волх.
        — Не поеду!  — рявкнул Бельд.  — Ты, наверно, спятил, если думаешь, что накануне последней битвы я сбегу из города как трусливый хорек! Это мой город! Я знаю его лучше тебя! Я знаю, сколько людей в нем живет, и сколько детей родилось на прошлой неделе, и на чьем дворе лучше всех несутся куры, и кто хвалит тебя, а кто поносит! И я свободен сражаться за свой город до самой смерти. А она — твоя жена, она хочет быть с тобой и в этом тоже свободна! Пусти, рубаху порвешь! Понимаешь, такие дела, отнюдь не весь мир пляшет под твою дудку, князь!
        — Вообще-то я об этом еще в детстве догадался,  — с горечью ответил Волх, отпуская перекошенный ворот.
        — Прости,  — опомнился Бельд.
        — Прощу, если сдержишь слово,  — твердо сказал Волх. Бельд посмотрел ему в глаза и покачал головой.
        — Не могу…
        Волх страдальчески поморщился.
        — Ладно, раз так… Ты говорил что-то о свободе…
        Сакс побледнел.
        — Замолчи!
        — Твоя свобода, Бельд,  — возвысил голос Волх,  — стоила очень дорого. Чтобы выкупить тебя у дана Хрута, убийцы твоей семьи, княгиня Ильмерь отдала сапфир ценой в три раба и туркменского жеребца. Она купила тебя, потому что я об этом просил. Бельд, ты должен мне за свою свободу. Я требую, чтобы ты вернул долг! Если хочешь — забудь, что ты мой друг. Только верни мне мою свободу. Увези Сайми из города. Поверь: даже заслонив меня собой в последний миг, ты не сделал бы для меня больше.
        Полки проходили мимо. Их посыпал снег — как будто боги бросали к ногам героев белые цветы.
        Сжав кулак, Бельд рубанул им по воздуху. Потом сказал как ни в чем не бывало:
        — Дурацкая весна… То мороз, то снегопад… Нет ничего диковинней, чем снегопад весной. Я твой друг, Волх, и я тебе действительно должен. Пусть будет по-твоему.
        Долговязая фигура сакса мгновенно растворилась в метели.

        Боян этим утром тоже проснулся затемно. Сначала ему снилось, что он вернулся в утробу матери. Было очень тепло, темно и мягко. Время от времени неподвижность, в которой он покоился, колыхалась, как будто материнский живот поворачивался набок.
        Потом оказалось, что это не сон. Бояна действительно окружали теплые, пушистые и несомненно живые тела. Когда он пытался шевелиться, они бурчали и взрыкивали, но лишь плотнее к нему прижимались.
        — Кто здесь? Где я?  — слабым голосом спросил мальчик. Он с трудом высвободил руку и яростно потер лоб.
        Он помнил — свист в легких, бег, упругая весенняя земля под ногами, бешеные удары сердца в груди. Он, словно поднятый охотой зверь, чувствовал погоню за спиной. Потом это чувство пропало, и он остался один посреди леса.
        Сначала он орал и прыгал от восторга, как безумный. Он жив! Он убежал от разбойников! Обогнал четверых здоровенных взрослых мужиков! Потом сердце ёкнуло. Маленький горожанин впервые очутился на запретном берегу, совсем один, обманутый сестрой, покинутый родителями. Ему стало тоскливо и жутко. А лес вокруг хлюпал и сопел на разные голоса.
        Однако княжич постарался унять свой страх и поразмыслить. Спасаясь от погони, он все время бежал спиной к реке. Значит, если сейчас он пойдет направо, а потом еще раз повернет направо, то выйдет к реке ниже по течению — там, где Туйя показала ему отцовские корабли.
        Однако в этом заколдованном лесу как будто не существовало ни прямо, ни направо, ни каких-либо других направлений. Боян шел и шел, уже смеркалось, ему грозила ночевка под открытым небом,  — а река так и не показалась. Мальчик замерз, живот сводило от голода, ноги отказывались слушаться. Прошла уже целая вечность, а реки не было. Только померещится блеск воды за деревьями — и новое разочарование подкашивает силы.
        Ночь Боян провел в корневище огромной ели. А утром ударил мороз, и мальчик вдруг ясно понял, что он никогда не вернется домой. Лесные духи вовсе не собирались ему помогать. Они играли с ним, как кошка с мышью, и спасли от разбойников только ради того, чтобы лес-людоед безжалостно выпил его жизнь. Мальчик упал на колени, расшибая замерзшие ладони, и разрыдался от жалости к себе и досады.
        Поднимался ли он потом? Боян смутно помнил еще какое-то движение. Но шел ли он сам или его нес кто-то неведомый? И вот теперь он проснулся неизвестно где. Неизвестно даже, среди живых или среди мертвых.
        Боян попытался сесть. Его руки утонули в мягком, а потом это мягкое заскулило и отпрянуло. Несколько пар желтых глаз уставились на него из темноты. Еще оттуда сопели и часто-часто дышали. В голове у Бояна вдруг все сложилось. Да это же волки! Он провалялся всю ночь в обнимку со стаей волков! Боян расхохотался, и у него совершенно отлегло на душе. Животных он не боялся. До недавнего времени он не боялся и людей, но теперь все изменилось.
        — Эй, вы же не станете меня есть?  — запросто спросил он у волков.  — Потому что если б собирались, то у вас было достаточно времени, правда? Вы друзья моего отца, князя Волха? Вы поможете мне вернуться домой?
        От звука человеческого голоса волки щерились и дыбили холки. Но вот один из них носом распахнул дверь, та отворилась с тяжелым скрипом, и Боян вышел наружу. Его тут же зазнобило от холода.
        Оказывается, он ночевал в какой-то лесной избушке. Боян поёжился, представив, кому она могла бы принадлежать. Избушка казалась старше самого леса. Перекошенная дверь скалилась, как пасть мертвого зверя. А внутренняя тьма, из которой только что вынырнул Боян, явно была чем-то большим, чем тот объем, который обещала замшелая крыша.
        Волки суетились вокруг своего подопечного. Это, конечно, была не стая — скорее, выводок волчат-подростков. То и дело кто-нибудь затевал шуточную драку, елозя шкурами по земле. Покусывая за рукав, волчата звали и Бояна поиграть. Один из серых безобразников прыгнул на мальчика всеми четырьмя лапами и повалил его на спину. Боян, хохоча, вцепился в волчью шерсть и начал валтузить противника. Остальные волчата, весело завывая, скакали вокруг.
        Тихое утробное рычание мигом прекратило возню. Волчата, поджав хвосты, разбежались по сторонам, а Боян остался сидеть на земле — потный, исцарапанный, в растерзанной одежде.
        На поляну к избушке вышел крупный старый волк. Он внимательно уставился мальчику прямо в глаза. И вдруг Боян услышал в своей голове отчетливые слова:
        — Здравствуй, внук скотьего бога.
        Мальчик побледнел. Ему не было страшно. Но от уверенности, что сейчас с ним происходит самое важное событие в его жизни, пробирала жуть.
        — Здравствуй,  — промямлил он. Волчьи уши вздрогнули от человеческого голоса. Но Боян и сам уже догадался, что делает что-то не то. Ведомый внезапно проснувшимся инстинктом, он сосредоточенно нахмурился, словно пытаясь разглядеть что-то совсем крошечное. А потом это крошечное обернулось чужой, темной бесконечностью, в которую он молча посылал слова. И было это так просто, как будто он говорил со зверями всю жизнь.
        — Спасибо, что помогли мне! Будет совсем здорово, если вы поможете мне вернуться в город! Мой отец…
        Боян, ахнув, прижал ладонь ко рту. До него вдруг дошло, чем может обернуться его отсутствие для Волха и для всего Новгорода.
        — Мне срочно нужно вернуться к отцу!  — затараторил он, сбиваясь с молчаливой внутренней речи на крик.  — Пока мой отец думает, что я похищен, он не сможет победить разбойников! Пожалуйста, надо что-нибудь придумать!
        Волк слушал внимательно и сочувственно, уже не морщась от человеческого голоса. Но как только мальчик, запыхавшись, замолчал, он потрусил куда-то в лес. Боян и волчата бросились за ним.
        Они бежали довольно долго. И вот за деревьями забрезжил свет — тот самый, который Боян так жаждал увидеть во время своих скитаний. Река! Обгоняя волка, мальчик выбежал на берег.
        У него тут же заложило уши от плеска, хруста и грохота. Такого мощного ледохода Боян еще никогда не видел. Серые льдины оглушительно терлись друг о друга в черной воде. У берега они крошились в крупу, а на середине реки толпились ноздреватыми горами, похожими на огромные соты. Вдруг налетел порыв ветра, от которого волки попятились, а Боян вцепился в березовый ствол, чтобы не упасть. Ветер так же внезапно стих, оставив на волосах мальчика и волчьих шкурах влажное серебро.
        Бояну даже смотреть было страшно на неистовство реки. Но он готов был согласиться на любой способ переправы. В конце концов, он княжий сын, а не пастушонок! Интересно, что придумали волки?
        — Как вы переправите меня на тот берег?  — попытался он перекричать грохот. Потом опомнился и молча задал тот же вопрос волку. Тот выпучил глаза.
        — Ты что, дурачок? Я нарочно привел тебя на берег, чтобы показать: ты не можешь сейчас вернуться в город.
        — Нет, я должен!  — топнул Боян ногой.
        — Потопай мне еще,  — огрызнулся волк.
        — Я пойду вплавь!  — чуть не плакал мальчик.  — А если я утону, вы будете виноваты, раз не стали мне помогать. Я должен быть с отцом, я все равно переплыву!
        Он решительно сорвал с себя куртку и, оставшись в одной рубахе, устремился к воде. Волк обогнал его и, скалясь, загородил дорогу.
        — Прочь!  — замахнулся на него Боян.  — Я хочу домой! К маме!
        Но волк не сошел с дороги. Под его немигающим желтым взглядом решимость Бояна ослабела. И сам он почувствовал себя маленьким, замерзшим и голодным ребенком — кем он и был. Бояну было жалко себя, отца, мать, даже сестру-злодейку, и, сев на землю, он горько заплакал. Волчата окружили его, поскуливая. Старый волк стоял поодаль и терпеливо ждал.
        Наконец Боян всхлипнул последний раз и вытер лицо.
        — Что мне делать?  — очень по-взрослому спросил он волка.
        — Ждать,  — ответил тот.  — Вернуться сейчас — значит умереть, так или иначе. Но твой долг перед отцом и перед городом — остаться в живых. Что будет, если Новгород останется без князя? Кто вернет словенам город, если сегодня-завтра он будет завоеван врагом? Сейчас ты пойдешь с нами, в безопасное место. Ты будешь есть то, что едим мы. Не спорь: я знаю, что у нас разные вкусы, но голод не тетка. Ты будешь слушаться меня, как отца, иначе я тебя покусаю. Когда будет можно, мы поможем тебе перебраться на тот берег. И ты примешь свою новую судьбу, как подобает княжьему сыну, а не пастушонку. Мы договорились, внук скотьего бога?
        Боян исподлобья смотрел на волка. Ему очень хотелось послать старого зануду к лешему. Но отец наверняка сказал бы ему то же самое. И мальчик кивнул.
        Волчата тут же поднялись, готовые бежать. Старый волк поднял брошенную Бояном куртку, и тот беспрекословно ее надел. А потом пошел за волками обратно вглубь леса.

        Разбойничьи ладьи неторопливо, но уверенно ползли вверх по реке. Их поджарые тела вздрагивали от ударов льдин.
        Туйя стояла на носу передней ладьи рядом с Росомахой, закутавшись в его тяжелый плащ из шкуры черного быка. Ее лицо хранило обычную высокомерную неподвижность, но сердце было уже не унять: вот-вот за поворотом покажутся коньки новгородских теремов. Она увидит преданный ею город. И это было очень страшно — гораздо страшнее, чем постоянное присутствие за спиной молчаливого советчика Росомахи.
        Туйя уже знала, кто это. Однажды Росомаха разоткровенничался с ней — то ли желая произвести впечатление, то ли, вопреки условиям сделки, не думая оставлять ее в живых. И то и другое Туйе было все равно. Но вот рассказ разбойничьего воеводы…
        Росомаха запрокинул голову, прикрыл глаза и начал нараспев, словно сагу:
        — На далеком острове посреди северного моря жили люди, которые поклонялись Перуну. Они ставили деревянный идол и жгли костры. Костров всегда было восемь, и чтоб зажечь их, старший жрец призывал восемь темных духов, которые называли себя Безымянными. Это было лишь одна из немногих страшных и великих тайн, доступных старшему жрецу. А Безымянные были всемогущи, так как обладали свободой, недоступной человеку.
        Каждые восемь лет Перун требовал себе новую жену. Тогда старший жрец выбирал самую красивую девушку и рассекал ей горло ножом. Кровь лилась на камни святилища, Перун радовался и даровал людям свои милости. Но однажды старшему жрецу приглянулась невеста Перуна. Он обманом подменил девушку. К Перуну отправилась другая, а та, которая была ему предназначена, осталась жива. В благодарность за это жрец потребовал от спасенной ночь любви.
        Обман раскрылся, и вскоре жрец вынужден был бежать. Он навсегда покинул остров, а вслед за ним ушли и восемь Безымянных. А украденная им Перунова невеста, всеми проклятая, родила сына. Это был я. Мой отец украл мою мать у самого бога!  — хвастливо отметил Росомаха.
        — А что потом?
        — Потом я рос изгоем. Мать не любила меня, как собственное несчастье. И она все боялась, что отец вернется. Я говорил, что он, должно быть, давно умер. А она боязливо оглядывалась и повторяла, что для него и смерть не смерть. К четырнадцати годам мне надоело, что в меня все швыряют грязь. Я собрал целое войско таких же отчаянных и отправился за богатством и славой. И вот однажды ко мне явился он. Он сказал, что он мой отец, что его убил новгородский князь и что я должен отомстить. Я рассмеялся ему в лицо и сказал: «Я тебя в глаза не видел, с какой стати я буду мстить за тебя?» И тогда он рассказал, какой Новгород богатый город.
        — Подожди,  — поёжилась Туйя.  — Он явился к тебе… мертвый?
        — Ну да,  — хмыкнул Росомаха.  — Мать была права. Этому пройдохе и смерть не смерть. Он сказал, что теперь он стал Безымянным и получил небывалое могущество.
        — Так он мертвец!  — не успокаивалась Туйя.  — Жуть какая!
        — Все мы мертвецы,  — философски заявил Росомаха.  — Кто-то в будущем, а кто-то в прошлом. Живые становятся мертвыми, почему бы мертвому не стать живым? Я в этих темных делах ничего не понимаю. Короче говоря, папаша предложил мне помощь. Подарков я не принимаю, но тут подарком и не пахло: он сразу поставил условие. Мы должны истребить всех новгородцев, и лишь одного-единственного выдать ему живьем.
        — Кого?!
        — А ты не догадываешься?  — Росомаха снова хмыкнул.  — Конечно, твоего отца. Вот ведь неуживчивый человек — у всех есть к нему счеты. Мы по-родственному заключили сделку. Он отправил в Новгород лазутчиков, которые отравили воду… Слушай, хватит болтать, вон он идет!
        По тому как резко Росомаха оборвал свой рассказ, Туйя поняла, что он и сам до смерти боится своего неожиданного союзника.
        Живой мертвец ни разу не заговорил с Туйей. Он вообще был молчалив как тень — как и положено приличному мертвецу. Но порой Туйя слышала медленные, тяжелые шаги за спиной, и тогда она едва не теряла сознание. Только сегодня этот страх сменился другим.
        — Скажи, ты уверен, что победишь?  — озабоченно спросила она Росомаху.  — Новгород — это тебе не какая-нибудь чудская деревня, это большой город. А мой отец — крепкий орешек.
        — Не сомневайся,  — заявил тот.  — Мы победим. Даже если твой отец окажется крепким орешком и решит, что город ему дороже сына. Потому что…  — Росомаха презрительно хмыкнул,  — твой отец старик. А удача как женщина: она выбирает молодых.
        — Женщины разные,  — возразила Туйя.  — Тот, за кого я прошу,  — отцов ровесник. Удача тоже может сделать неожиданный выбор. Нельзя полагаться только на удачу.
        — А я и не полагаюсь,  — усмехнулся Росомаха.  — Просто из города у меня хорошие вести. Папашина затея удалась. Вода в городских колодцах испорчена, запасов пищи тоже не хватит на долгую осаду. Когда мы отрежем город от реки, твои земляки сами откроют мне ворота.
        — А когда победишь, ты выполнишь условие вашей сделки?  — допытывалась Туйя.
        — Разумеется,  — пожал плечами Росомаха, и его губы сложились в мечтательную и безжалостную улыбку.  — Я буду рад оказать такую услугу моему отцу, кем бы он ни был. Это прославит меня навсегда. Я сотру Новгород с лица земли. А почему ты спросила? Хочешь получить город в подарок? Извини, обойдешься. Радуйся, если сама уцелеешь. Опасную игру ты затеяла, княжна.
        — Я просто хотела убедиться, что ты собираешься всех убить,  — холодно ответила Туйя. Она не лукавила. Она была так же молода и жестока, как пиратский главарь. Нет города — нет страха, нет угрызений совести. При мысли о том, что разбойники могут проиграть битву и она окажется в руках новгородцев, ее начинало подташнивать.
        Росомаха покосился на Туйю с одобрительным интересом, но ничего не сказал. Ему предстояло принять важное стратегическое решение — высаживать десант на берег или нет.
        Мнения его советчиков разделились. Одни считали, что затягивать осаду опасно. А что если река снова станет? Тогда корабли Росомахи окажутся в ловушке. А что если догонят их по реке торговые суда северян?
        Другие, напротив, считали, что незачем попусту рисковать людьми. Новгород наверняка выставит сильное ополчение, и на берегу многие полягут в бою. А осаду можно держать сколько угодно долго. Лес накормит, река напоит, а борта кораблей защитят от словенских стрел.
        Росомаха в очередной раз со скукой на лице выслушал все доводы.
        — Мы возьмем Новгород так или иначе,  — сказал он.  — Но мне приятно думать, что убийцы моего отца не примут честную смерть от наших мечей, а сдохнут, как крысы, от голода и жажды. Будем держать осаду. Пусть часть кораблей с ударным отрядом пройдет дальше через исток реки по озеру и высадится не ближе чем за полдня пути до города. Остальные корабли останутся на реке. Почему мы ползем, как улитки? Ну-ка, приналечь на весла!
        Удары барабанов стали чаще — словно заколотились от волнения могучие сердца кораблей. Острые кили с хрустом врезались в ледяную кашу.

        С высоты городского холма Волх смотрел на бушующую реку. Снег и ветер терзали его одежду. Мир вокруг отсырел и хлюпал от влажности.
        Ополчение уже выдвинулось на берег. Город собрал и вооружил мощные силы. Но Волх вспоминал тьмы и тьмы вражеских ладей, которые вот-вот покажутся на реке, и ему становилось дурно. Какое счастье, что русский корабль в полдень уже отчалил от новгородской пристани!
        Провожать Волх не пошел. Ему больше нечего было сказать ни жене, ни другу. К тому же какая-то трусливая часть его души хныкала: на кого вы меня, сволочи, покинули? Почему так легко дали себя уговорить? Это было нечестно: своим отъездом Сайми и Бельд платили ему трудный долг любви и дружбы. Пожалуй, им еще тяжелее, чем ему. Не надо мучить их своими сомнениями.
        Но отъезд Сайми и Бельда снял лишь часть груза с души Волха. Там, внизу, среди воев сейчас полно его побратимов. В плену — Боян. А на Перыни — мать. И где найти такой корабль, чтобы смог увезти весь город к новым, безопасным берегам?
        «На этом берегу ты можешь все. Помни об этом, когда снова перейдешь реку…»
        Волх вздохнул и завистливо покосился на другой берег. Вот там он был почти всемогущим. Там его слушались стихии. Земля и вода вместе с ним сражались против врага, ветры слушались мановения его руки… Там он сумел бы защитить всех, кто ему дорог. А по эту сторону реки им остается полагаться на собственные силы. Но кто сказал… Волх внезапно задохнулся влажным весенним ветром… Кто сказал,  — продолжал он думать и не смел додумать до конца, хватаясь для храбрости за оберег… Догадка была такой ослепительной, что у него защипало глаза.
        — Кто сказал, что я должен оставаться на этой стороне?!
        Волх выкрикнул вслух эти слова, с восторгом вслушиваясь в собственный голос. Он разжал кулак — на ладони остался деревянный обломок. Последний конец коловрата откололся, и на веревке теперь болталась круглая сердцевина. Волх беспечно засмеялся, глотая снежинки.
        Чья-то ладонь опустилась ему на плечо. Не оборачиваясь, Волх пожал эту руку.
        — Да-да, я уже сам все понял, отец.
        На Волха дохнуло теплом — как от коровьего бока.
        — Ты уверен, что все понял?  — печально спросили сзади.
        Волх нахмурился. Странное ощущение — как будто он был не вполне честен сам с собой. Не обманывал — просто недоговаривал, потому что боялся признать… Обломок оберега нетерпеливо царапнул руку. Волх вздрогнул и вздохнул.
        — Ну уж теперь чего не понял — того не понял. И ты мне сейчас не говори, а то передумаю.
        Сзади послышался тихий вздох, и плечо тут же опустело. Волх рискнул обернуться — но за спиной у него никого не было.
        Теперь — вниз. Он бежал по колено в мокром снегу, и в лицо летел снег, и снег этот был по-весеннему прекрасен.
        Расталкивая воев, он орал:
        — Клянча! Мар! Где вы, леший вас побери?
        Словенский и русский воевода догнали князя у самой воды. Лицо Мара было усталым и обреченным. Клянча воинственно скалился, запах близкой битвы будоражил его кровь.
        — Клянча,  — начал Волх, осторожно подбирая слова.  — Ты помнишь, что мы с тобой братья?
        Клянча нахмурился и кивнул.
        — И ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу?
        — Сделаю, Волх Словенич,  — пожал плечами воевода.
        — Тогда вот,  — Волх протянул свой меч рукояткой Клянче. Тот попятился.
        — Ты чего…
        — Бери. Я хочу, чтобы ты возглавил эту битву вместо меня. А ты, Мар, служи ему так, как служил мне. А если… когда в Новгород вернется мой сын, вы поможете ему принять княжество. А если вернется дочь…  — Волх досадливо вздохнул,  — то поступите с ней так, как сами решите.
        — Ты что это затеял, Волх Словенич?
        Клянча все еще не решался взять меч и растерянно смотрел на Волха.
        — Я иду на тот берег,  — улыбнулся тот.
        — Как идешь?! На чем?  — опешил Клянча, глядя, как льдины сшибаются на гребне реки.
        — На своих двоих,  — пожал плечами Волх.  — И если ты мне брат, то ты и сам мне не помешаешь и другим не позволишь. И лишних вопросов не будешь задавать.
        — Ты, князь, похоже, с ума сошел от страха,  — сердито заявил Мар.  — Блажишь. Нашел время!
        — Нет, погоди, здесь не то,  — остановил его Клянча. Он наконец взял меч и хмуро сказал:
        — Я сделаю то, о чем ты просишь. Только…
        — Молчи. На-ка, и это отдашь Бояну на память.
        Волх сорвал с шеи веревку и сунул Клянче в руку деревянный обломок, в который превратился оберег. Затем он быстро сбросил плащ, расстегнул пояс, стянул сапоги и остался в одной рубахе. Вот теперь белая была бы кстати,  — подумал он.
        Мар кричал что-то Клянче, Клянча орал в ответ. На берегу стали собираться вои и дружинники. Волх больше не оборачивался. Он не отрывал глаз от замершего в ожидании леса на том берегу. Словно повинуясь его взгляду, льдины выстроились зыбким мостом. Не раздумывая, Волх прыгнул на ближайшую, зашатался, но равновесие удержал. Еще прыжок, еще… Лед трещал и кренился у него под ногами, а между льдинами грозно чернела вода.
        Еще немного — столько и еще полстолька — и он достигнет гребня реки… Берег казался совсем близким, Волх уже видел все пятна на березах, и голова его закружилась. Он словно возвращался домой… Еще прыжок, это так легко…
        — Отец! Отец! Я здесь! Я живой!
        Маленькая фигурка на берегу прыгала и махала рукой. Вокруг мальчика суетились волки, пытаясь оттащить на безопасное расстояние от реки.
        Волх не поверил своим глазам. Он застыл на льдине, не обращая внимание, как швыряет ее вода. Боян жив и свободен! Это чудо. А значит, ничего невозможного нет.
        Совершенно счастливый, Волх ступал по льдинам, как по собственному крыльцу. Он даже не смотрел под ноги, потому что наглядеться не мог на потерянного и вновь обретенного сына. Одна из льдин накренилась, нога его поскользнулась, он обломал ногти, цепляясь за льдину, и мигом оказался по грудь в воде. Холод безжалостно стиснул грудь. Течение подхватило Волха и потащило вслед за ледяным крошевом. Захлебываясь, он пытался еще раз увидеть город и лес, он вертел головой, но вокруг был только лед.
        Вода жгла холодом, лед резал до крови, мышцы надрывались в борьбе с рекой. Боль перемалывала тело, и с каждым ее ударом в памяти вспыхивали лица и образы. Снова золотой лист запутался в мокрых черных волосах. Снова алая кровь лилась на белый снег завоеванного города. Снова загорались на солнце разноцветные шелка, и мировое древо вырастало в Вырей. Снова новорожденный мальчик, сморщив красное личико, кричал у него на руках.
        Воспоминаний становилось все больше, а ощущений — все меньше. Боль ушла, шевелить руками и ногами стало лень, и что-то мешало всплыть на поверхность — то ли дно льдины, то ли просто толща воды. В сердце заметался запоздалый смертный страх. Так вот о чем говорил Велес у него за спиной! Но страх быстро ушел, и Волх совершенно согласился со своей участью. Ведь жизнь — не слишком большая плата за дары богов. И вот в последний миг между жизнью и смертью, когда все бы отдал за последний вздох, да только отдавать уже нечего,  — Волх наконец почувствовал, что его тело становится чем-то иным.
        Но с берега видели только, как скрылась под водой его голова.
        — Как же это… Что за…  — орал запыхавшийся Булыня.  — Он же утоп! А вы-то что стояли, как истуканы?!
        — Отчудил ваш князь,  — проворчал Мар.  — Хотя на его месте любой мог умом тронуться.
        — Парни, но Волх сам велел ему не мешать,  — еле слышно пробормотал Клянча.
        — Не велел… Эх ты!  — Булыня с досадой толкнул его в грудь и закрыл лицо руками.
        Клянча, бледный до испарины, сжимал непривычную рукоятку княжеского меча. Он не пытался защищаться от упреков и с ужасом думал, что ошибся. Он поверил, что Волх собирается совершить какое-то чудо, но по всему выходило, что князь действительно сошел с ума и просто утопился у всех на глазах.
        Но времени горевать у них не оказалось.
        — Идут! Идут!  — закричали часовые.
        Горизонт вздрогнул от зловещих ударов барабанов. Из-за речного поворота показались первые вражеские корабли.

        Росомаха со своей ладьи наблюдал, как вырываются вперед ладьи, несущие ударный отряд. Глядя на их стройные силуэты, он зажмурился от удовольствия, как сытый кот. Как ему нравилось обладать такой силой и красотой! Особенно хорош был корабль-стрелок. Его команда работала слаженно, как один человек. Грозный брюшной лук-арбалет был похож на затаившегося в засаде хищника.
        Прикрыв ладонью глаза от липкого снега, Росомаха вычесывал взглядом словенский берег.
        — Видишь отца?  — шепнул он на ухо Туйе.
        — Отца не вижу,  — задумчиво ответила княжна. Прикусив губу, сузив глаза, она следила за высокой светловолосой фигурой на берегу.
        Вот воины взялись за щиты, чтобы прикрыть себя и гребцов от словенских стрел. И вдруг… Росомаха не поверил своим глазам. Гребцы закричали от ужаса, бросая весла. И было с чего: поперек реки, от берега к берегу, вдруг выпятилось огромное колесо. Сжимая кулаки, Росомаха увидел, как вторая ладья на полном ходу врезалась в корму первой, и несколько воинов выпало за борт. Тут колесо медленно провернулось, вода с него схлынула, и стало видно, что это не колесо вовсе, а кольцами свивает блестящее бугристое тело огромный змей.
        Рогатая голова змея, разбрасывая лед, вырвалась из водяной толщи. Змей повернулся к одинокой фигурке, плачущей на лесном берегу в окружении стаи волков. Несколько мгновений мальчик и змей смотрели друг на друга. Змей с облегчением, Боян — с чувством пугающего узнавания.
        Потом змей, оскалившись, склонился над кораблями Росомахи, беспомощно сбившимися в кучу, и подул — как мальчишка, который запускает в кадке с водой берестяные кораблики.
        — Это он! Он!  — ликуя, заорал Клянча.  — А ну, всыпь им жару, Волх Словенич!
        — Чему они так радуются, хель их забери?  — простонал Росомаха, стуча кулаком по борту.
        — Они, похоже, думают, что это и есть их князь,  — растерянно ответил его помощник по имени Кари.  — А если так — я бы не рискнул с ним вести переговоры.
        Ладьи разбивались друг о друга и тонули, десятки людей барахтались в ледяной воде, извивались и били по воде змеиные кольца. Лучники осыпали змея стрелами. Некоторые глубоко уходили под черно-зеленую кожу, из ран текла алая кровь, и змей от боли ярился еще сильней. А словенское ополчение на одной стороне реки и Боян на другой мучились своей ролью пассивных зрителей, но ничего не могли поделать.
        — Росомаха, пора уходить отсюда!  — закричал Кари прямо в ухо.
        Туйя белыми пальцами вцепилась в борт. Так страшно ей не было никогда в жизни. Даже в далеком детстве, оказавшись между чудовищем и телом погибшей матери, она не почувствовала такого с ума сводящего ужаса. Даже когда за спиной слышались шаги мертвого человека — он и сейчас неподвижно стоял за спиной Росомахи. Ей было не отвести взгляд от змеиных глаз. Змей тоже смотрел на нее. Его по-человечески разумный взгляд был совсем не похож на неподвижное змеиное око. Смотрит, как будто я — его главная цель,  — обреченно подумала Туйя.  — А это страшное месиво,  — она покосилась на человеческие тела и деревянные обломки, хаотично носившиеся по воде,  — просто попутная забава.
        — Ты хочешь сказать,  — заорал на Кари Росомаха,  — что этот уж-переросток помешает мне попасть в новгородские кладовые?!
        — Да какие, к лешему, кладовые!  — в тон ему заорал помощник.  — Треть кораблей уже погибла!
        — Хватит и трех кораблей, чтобы ни одна словенская мышь не высунулась из города,  — заносчиво заявил Росомаха.  — Надо только убить дракона. Давай Лося вперед!
        Навстречу змею устремился корабль-стрелок. Ее капитан, могучий Лось, действительно похожий на зверя в лохматой шкуре и рогатом шлеме, гаркнул:
        — Заряжай!
        Разбойники водрузили на ложе снаряд — железный болт и навалились животами на рычаг.
        — Назад! Назад!  — заорал Лось на своих гребцов. Те налегли на весла, разворачивая корабль. Змеиная шея взметнулась выше деревьев, пристально наблюдая за человеческими усилиями.
        — Смотрит, гад, как на барахтающуюся букашку,  — процедил Росомаха.
        Змей стремительно изогнул шею, и его страшная голова опустилась почти вровень с кораблем.
        — Да он смеется над нами!  — в ужасе прошептала Туйя.
        Змей действительно усмехнулся — и эта усмешка показалась княжне жутко знакомой,  — а потом подул. Оба арбалетчика, размахивая руками, слетели с палубы. Освобожденный рычаг спустил тетиву, болт просвистел над головами главаря и Туйи и снес верхушку мачты. Парус накрыл их с головой. В это время треск и вопли сообщили, что в кольцах змея погиб еще один корабль.
        Но не стрелок — обрадовался Росомаха, путаясь в парусине.
        — Лось, заряжай!  — упрямо заорал он.
        — Мне никак одному!  — виновато крикнул Лось.
        Ругаясь по чем свет стоит, Росомаха велел кораблю-стрелку подойти ближе, сбросил мохнатый плащ и перепрыгнул на его борт. Он в одиночку водрузил новый болт на ложе арбалета — при этом вены на его плечах вздулись так, словно вот-вот лопнут. Вместе с Лосем они упали на рычаг, пока гребцы пытались развернуть корабль к цели.
        — Эй ты, Безымянный!  — с хамоватым отчаянием обернулся Росомаха к неподвижной фигуре отца.  — Помогай уже, леший тебя забери!
        Волх наконец вырвался из беспамятства. С удивлением увидел он с высоты птичьего полета обломки кораблей, тонущие в ледяном крошеве. Что это было? Кровь отчаянно стучалась в висок, тело дрожало незнакомым предвкушением. Но человеческое сознание уже сквозило из-под темной звериной сути. Ледяной мост. Ледяная вода. Ледяная смерть — и преображение. Волх вспомнил и еще страшнее оскалился на врагов своего города.
        И тут с одной из ладей, осторожно державшейся в стороне навстречу ему метнулась тень. Это был он сам — или его отражение в тусклом и страшном зеркале. Черный рогатый змей оскалил окровавленную пасть.
        — Хавр.
        Вместо слов из пасти Волха послышалось хриплое шипение. Но черный змей понял, оскал превратился в знакомую ухмылку.
        — О, ты меня узнал? Прекрасно. Если бы ты сдох, не узнав, что я вернулся за своим городом, вкус победы не был бы для меня так сладок.
        — Это мой город!  — яростно заревел Волх.
        — Это мой город!  — эхом отозвалось чудовище.  — Ты отнял его у меня не по праву, и теперь я пришел вернуть его себе.
        На миг сомнение охватило Волха. Давняя червоточина в совести — поединок с Хавром он выиграл нечестно, нанеся смертельный удар со спины. Черный змей тут же воспользовался его слабостью. Его гибкое и тяжелое тело обрушилось на Волха, и тот почувствовал, как трещит, готовый сломаться, его змеиный хребет.
        Темнота глумилась:
        — Червячонок! Не пыжься, тебе со мной не справиться. Я победил саму смерть! А ты в это время сиднем сидел на дарёной силе. Сколько жизней ты забрал, чтобы наконец превратиться в эту дохлую тварь?
        — Только одну,  — прохрипел Волх.  — Свою.
        В его жилы словно добавили крови. Тело выпрямилось и без труда стряхнуло с себя черного змея, ставшего похожим на сброшенную змеиную шкуру. Черный морок пополз надо льдом, прожигая вертлявый след. Но Волх смотрел вверх. Там, в разрыве между облаками, засверкал яркий свет. Он застил глаза, но Волх успел увидеть — словно сквозь толстый, многогранный хрусталь — две фигуры, столкнувшиеся в вечной битве. Потом все исчезло. Осталась только обезумевшая река и вражеские ладьи, гибель которых доставляла Волху мучительную радость.
        Змей бил хвостом по воде. Ладья, попавшая под удар этого гигантского бича, просто раскололась пополам. Люди барахтались, цепляясь за корабельные обломки. Их топили лед и течение, а холод сковывал уцелевших смертным сном. До берега не добрался ни один.
        — Подохнем все,  — прохрипел Лось. Пот оросил его обветренный лоб.
        — Леший тебя забери,  — огрызнулся Росомаха и заорал на гребцов: — Поворачивай! Поворачивай! Да не туда, уроды! Рыжий, смени меня!
        Один из гребцов подхватил рычаг, и Росомаха метнулся на его место. Весло яростно заработало в его руке. Но догадаться, куда в следующее мгновение метнется змеиная голова, он не мог.
        — Выходи вперед!  — крикнул он капитану следующей сзади ладьи.
        — Что?!  — не расслышал тот. Или не захотел расслышать: идти вперед, к змею в пасть, означало верную гибель.
        — Вперед! Обходи нас справа и встань перед драконом!
        Капитан не посмел ослушаться Росомаху. Обреченный корабль выплыл вперед. И змей проглотил наживку. Покосившись на наглое суденышко, он опустил голову и широко оскалился. Срывая сухожилия, Росомаха крутанул весло и проорал:
        — Стреляй!!
        Болт сорвался с арбалета. Он не попал в оскаленную пасть, но снес змею половину морды. В агонии змеиная туша забилась на воде, подминая под себя живых и мертвых. Разбойники на пяти уцелевших ладьях торжествующе заухали, потрясая мечами и топорами. А со словенского берега донесся тяжкий многоголосый стон.
        — Ну что, гадина, съел?  — захохотал Росомаха. Его колотила победная лихорадка.
        Но разбойники рано радовались. Ослабевая в смертных муках, змей выбросил хвост на городской берег, а морду протянул к лесному. Боян, плача от горя и страха, невзирая на сердитый скулеж волков, бросился к ней. Змеиные глаза, большие, зеленые, с огромными черными зрачками, неподвижно уставились на мальчика. Боян упал перед змеиной головой на колени и сжал ее в своих ладонях, стряхивая ледяную крошку с холодной, жесткой чешуи. Из пасти выскользнул тонкий бурый язык, тихо тронул мальчику щеку — и глаза змея остекленели.
        Но его мертвое тело надежной плотиной отгородило словен от разбойничьих кораблей.
        — Росомаха, не гневи богов!  — крикнул охрипший Кари.  — Мы не можем сражаться на суше, мы потеряли больше половины людей! Надо уходить!
        И Росомаха кивнул.
        — Мы сделали, что могли. Уходим!  — царственно взмахнул он рукой.
        Гребцов уговаривать было не нужно. Они заработали веслами так, словно от этого зависела их жизнь. Оставшиеся пять кораблей пошли вниз по реке, подгоняемые течением…
        Должны были пойти. Вместо этого река не дала им сдвинуться и на шаг. Весла взлетали и опускались, у гребцов темнело в глазах от напряжения, а ладьи стояли на месте. Нет, еще хуже! Медленно, но верно их несло на змеиное тело.
        — Что происходит?  — Мар схватил Клянчу за плечо. Тот медленно покачал головой.
        — Не понимаю… Река потекла вспять.
        — С Мутной такое бывает,  — с видом знатока заявил пожилой чудянин, один из воев ополчения.  — Она течет в обратную сторону, когда воды в озере Нево становится больше, чем воды в озере Мойско.
        — Но чтобы так кстати…  — усомнился Клянча.
        — Да, очень кстати,  — согласился чудянин.  — Но кое-кто в нашем народе верит, что когда стрела убьет зверя-защитника, горы извергнут огонь, иссякнут родники и реки потекут вспять.
        — Вот оно что…  — глубокомысленно вздохнул Клянча. И огляделся: нет ли поблизости огнедышащих гор. А потом опомнился:
        — А какого лешего мы стоим? А ну, парни, за мной!
        Издав воинственный клич, новгородцы бросились на мост из змеиного тела.
        — А ты говоришь — надо уходить,  — усмехнулся Росомаха. Скрестив руки на груди, он стоял на носу корабля-стрелка. Качка ему была нипочем — он привык держать равновесие на палубе.  — Биться надо. Лось, заряжай! Парни! Бросай весла, берись за мечи!
        Новгородское ополчение на мосту и разбойничья рать, поредевшая, но вооруженная до зубов, с мрачной решимостью встали друг против друга. В нависшей тишине упало чье-то ругательство — и с обеих сторон полетели стрелы, замелькали, зазвенели ножи и топоры. Арбалет выстрелил очередным болтом, насмерть сбив левый фланг словен. Но больше ему не удалось сделать ни одного выстрела: меткие новгородские лучники по одному убивали каждого, кто пытался перезарядить арбалет.
        Туйя осталась на корабле главаря, которым сейчас распоряжался Кари. Затравленным зайцем она присела на корточки и прижалась к борту. Стрелы летели над ее головой, корабль качало, но ей было уже все равно. Звуки смертельной схватки доносились словно издалека. Княжна оглохла и ослепла от мучительной жалости к себе. Когда ладья, накренившись, зачерпнула воды и медленно начала тонуть, Туйя лишь брезгливо одернула подол, чтобы не замочить. Она так бы и утонула, застыв в самолюбивом оцепенении, как мошка в янтаре, но вдруг чья-то рука схватила ее за шкирку.
        — Эй, словене!  — крикнул, задыхаясь, Росомаха.  — Вот ваша княжна! Это она привела к нам в заложники княжича! Это она выдала вашу засаду! Берите ее себе и разорвите в клочья, но дайте нам уйти!
        Его рука дрожала, кровь бежала из разрубленного плеча. Туйя безвольно шаталась перед ним. Отпусти он ее — и она бы рухнула в воду.
        Мало кто из ополчения понял, в чем дело,  — предательство княжны осталось тайной для большинства новгородцев. Но близкие к Волху дружинники переглянулись и все как один посмотрели на Клянчу.
        — Тебе решать,  — сказал Булыня. Клянча покосился на Мара. Но лицо руса словно окаменело.
        — А зачем мы будем руки пачкать?  — ответил Росомахе новгородский воевода.  — Она не нужна нам ни живая, ни мертвая. Не видать тебе мира, Росомаха!
        Главарь разбойников оглядел остатки своего воинства. Жалкие остатки. Зажатые между обезумевшей рекой и змеиным телом, разбойники были обречены.
        — Прочь пошла,  — с досадой прошипел он, подталкивая Туйю к краю борта. Она вяло упиралась. Внизу бурлил ледяной омут.
        — Стойте! Мы согласны! Отдайте княжну и уходите!
        — Что за…  — начал Клянча, гневно оглядываясь. И осекся: по мосту бежал Боян. Несколько разбойничьих стрел пронеслись возле мальчика, пока кто-то из ополченцев не прикрыл его щитом.
        Остановившись напротив Росомахи, Боян, бледный, но решительный, крикнул:
        — Это я, Боян, сын князя Волха, на теле которого стою, внук скотьего бога Велеса! Новый князь новгородский,  — добавил он с легкой ноткой сомнения и, сдвинув брови, глянул по сторонам: будет ли кто-нибудь возражать.
        От неожиданности новгородцы зароптали.
        — Маловат для князя,  — проворчал кто-то.
        Но за спиной у Бояна вырос Клянча. Он молча, с выразительным лицом, вложил мальчику в руку отцовский меч. Сжав рукоять двумя руками, мальчик с усилием поднял его. Потом повернулся к воеводе и попросил:
        — Пусть Туйя вернется домой, ладно?
        — Ты князь,  — важно сказал Клянча.  — Как скажешь, так и будет.
        — Отдавай сестру!  — радостно крикнул Боян Росомахе. Тот вытолкнул девушку на мост, и новгородцы, толпясь, потянулись на берег. Как только последний из них сошел со змеиного хвоста, мертвое тело пришло в движение. Оно медленно погрузилось в воды Мутной.
        Как только исчезла запруда, течение реки снова повернуло вспять. Оно подхватило увечные разбойничьи корабли и повлекло их вниз, к озеру Нево и дальше, к Восточному морю. И словене никогда больше не слышали о речном разбойнике по прозвищу Росомаха.
        Последняя ладья Росомахи еще не скрылась за поворотом, а на берег уже высыпал весь город. Люди ошалели от неожиданной развязки. Они еще не успели задуматься, что же произошло, куда делся их загадочный защитник и как им теперь жить. Им просто было хорошо оттого, что удалось обмануть неминуемую смерть.
        Ополченцы, побросав оружие, обнимались с семьями. Вдовы и сироты убивались по погибшим. Но потерь среди новгородцев было немного, так что смех и восторг заглушали плач.
        Среди этой толчеи двое чувствовали себя не в своей тарелке. Боян крепко держал сестру за руку. Он понимал, что ей безопаснее быть к нему поближе. А еще лучше отвести ее потихоньку домой. Вон, побратимы отца, опомнившись от первого радостного хмеля, уже недобро косятся в ее сторону.
        Туйя не вырывалась, но рука ее оставалась безжизненно вялой. Княжна ко всему была безучастна — и к недобрым взглядам, и к тому, что брюхатая Ясынь виснет у Мара на шее. Любовь, ненависть, месть, стыд — все стало пеплом, все потеряно на ветру…
        Боян хмурился и заслонял сестру мальчишечьим плечом. Но его волновало и другое. Тревожно повертевшись по сторонам, он наконец спросил Клянчу:
        — Где мама?
        Услышав ответ, маленький князь захлопал ресницами, собираясь заплакать. Но он взял себя в руки и кивнул:
        — Отец хорошо сделал, что услал ее отсюда. Клянча, а где теперь мой отец?
        Воевода развел руками.
        — Не знаю. Наверно, Велес забрал его к себе.
        — Под землю?  — мальчик поёжился. Клянча неопределенно пожал плечами. А куда еще? И так ясно, что без погребального костра мертвому не видать поднебесного Вырея. Змей или человек — Волх утонул. В хорошую погоду утопленника, тем более столь значительного, непременно стали бы искать. Но во время бурного ледохода об этом и думать было нельзя.
        Наплакавшись и насмеявшись, город в едином порыве устремился на Перынь — благодарить богов.
        Впереди шагали словенские и русские дружинники, за ними — ополченцы с домочадцами. Бежали и лаяли собаки, всегда готовые разделить человеческую радость.
        — Смотрите!  — Клянча упреждающим жестом остановил спутников. На пригорке, запорошенном мокрым снегом, под сенью сосен, женщина на коленях стояла у распростертого тела. Ее светлые волосы падали лежащему на грудь. А поодаль, смирно, будто собаки, сидело несколько волков.
        — Отец!  — отчаянно крикнул Боян. Он выпустил руку сестры и бросился бежать. Дружинники пошли за ним. Шелонь подняла голову им навстречу, и Боян с ревом бросился бабушке на грудь. Клянча нагнулся над телом, осторожно приподнял платок, вздрогнул и тут же опустил. Лицо мертвого было изуродовано с одной стороны, зато другая казалась безмятежно спокойной.
        — Эх, Волх Словенич,  — вздохнул воевода.
        — Как он сюда попал?  — недоуменно спросил Булыня.  — Река-то в другую сторону течет.
        — Смотрите, чистый какой,  — подивился кто-то.  — Ни кровинки. Матушка княгиня, ты его уж переодела что ли?
        Шелонь покачала головой и обвела всех прояснившимися глазами.
        — Таким и нашла тут, на берегу,  — сказала она.  — Его вытащили волки.
        Дружинники уважительно и благодарно кивнули волкам. Клянча даже помахал им, как старым знакомым. Старый волк и волчата деликатно осклабились и незаметно, как тени, исчезли.
        Волх лежал, свободно раскинув руки. На нем была белоснежная рубаха — индийский шелк, золотая нить. Крупные, тяжелые снежинки путались у него в волосах.

        На третий день после этих событий по берегу озера Мойско через развязиху пробирались двое. Впереди шла женщина — невысокая, круглолицая, черноволосая. Шаг ее был ее по-мужски широк. Она так спешила, что ее спутник, долговязый и рыжий, едва за ней поспевал. Женщина волочила за собой меч — слишком тяжелый для ее руки.
        — Сайми, дай я понесу!  — в очередной раз взмолился рыжий. Женщина что-то буркнула и еще ускорила шаг.
        — Странно,  — через некоторое время сказал ей в спину мужчина.
        — Что странно, Бельд?  — не оглядываясь, спросила женщина.
        — Ага! Хоть на что-то отозвалась!  — обрадовался Бельд.  — Странно, что разбойничьи ладьи до сих пор сюда не пришли. Неужели решили все-таки брать город?
        — Мы бы услышали звуки битвы,  — с сомнением сказала Сайми.  — Или все уже кончилось?
        Она наконец обернулась и посмотрела на своего спутника расширившимися от тревоги глазами. Бельд молча обнял ее за плечо. Чуть помедлив, Сайми высвободилась и с удвоенной решимостью зашагала по дороге.
        Через полчаса Бельд снова попросил:
        — Ну отдай мне меч! К чему такое упрямство?
        Сайми сердито мотнула головой.
        — Ты согласился пешком возвращаться со мной в город, именно потому что я пообещала не быть обузой в дороге. И я в состоянии сама нести свое добро.
        — А-а…  — тихо прорычал Бельд. За спиной у Сайми он трижды со всей силы ударил кулаком в ладонь. Немного успокоившись, он сказал:
        — Не каждый мужчина бывает таким надежными спутниками, как ты, Сайми. Ты не можешь быть обузой. А согласился я просто потому, что вернуться — это правильно. А уехать — нет.
        — Я уже не знаю, что правильно, а что нет. Я дважды обещала Волху…
        — Тихо!  — быстро перебил ее Бельд и схватил за руку. Путники застыли как вкопанные, издалека послышались голоса — не то пение, не то плач.
        — Перынь!  — переглянувшись, прошептали оба. И уже не взирая на возможную опасность, оба бросились наперегонки, напролом, через кустарник — туда, где на просвете между соснами берег поднимался над истоком реки. А плач становился все громче, все слышнее — как будто плакал целый город на одном дыхании.
        Так оно и оказалось. У святилища собралась огромная толпа. Здесь были мужчины и женщины, вои и дружинники, словене, русы и чудь. Горели костры, жарилось мясо на вертелах, лился в кубки мед. По многим лицам было видно, что мед здесь пили не первый день. Кое-где тихо бренчали гусли. И несся над толпой гул — это плач и тихая речь причитаний сливались воедино.
        Сайми и Бельд недоуменно переглянулись. Они спешили вернуться, чтобы разделить с близкими людьми смерть, а попали не то на пир, не то на тризну.
        Увидев княгиню, многие тянулись к ней и дарили не то сочувственные, не то благодарные взгляды. Толпа расступалась, пропуская ее и Бельда вперед.
        — Давай я схожу и узнаю, в чем дело,  — предложил сакс.
        Но Сайми решительно отстранила его легким шагом спустилась к берегу. Там росла старая ива. Ее причудливые корни образовали в воде целый город. Сайми спряталась за необъятным стволом и прижалась лбом к коре. Отсюда ей все было видно.
        Чуть в стороне вокруг ковра с яствами сидела словенская дружина и кое-кто из знатных русов. К пиршеству они еще не притронулись. Позади была сооружена крада — самая высокая из всех, какие довелось видеть Сайми. Мертвый был собран в дорогу богато. Поленница утопала в дарах — караваях хлеба, кувшинах с медом, битой птице, дорогой посуде и оружии. На плечах у мертвого был роскошный меховой плащ, а в руках — меч. В ногах у него лежала золотистая лошадиная туша.
        Рядом с крадой сидели две простоволосые женщины — Шелонь и Туйя.
        Сайми совсем не хотела понимать, что происходит. Но догадка была неотвратимой и грубой, как камень, пущенный в лоб. Его конь… его меч… его мать… его дочь… И тихий плач, заунывный, как звон комариного облака летним днем…
        Выскочив из своего убежища, Сайми опрометью бросилась к краде. Она упала на колени перед свекровью, с отчаянным лицом схватила ее за рубаху и начала трясти.
        — Вы что это затеяли! Даже не думайте, вы, обе! Только я одна могу, у меня есть право… А эта!..  — она с такой ненавистью дернулась в сторону Туйи, что девушка съёжилась.  — Она украла моего сына, гадина, тварь…  — Сайми перевела дух, подбирая бранные слова и вдруг споткнулась о строгий взгляд Шелони. Отпустив ее рубаху, она поникла и жалобно попросила: — Я хочу уйти с ним. Пожалуйста!
        У Бельда — он тенью следовал за Сайми — яростно исказилось лицо. Но Шелонь спокойным жестом запретила ему вмешиваться. А сама сказала:
        — На Туйю не рычи — что толку. Она на костер не собирается, да никто ее и не пустит. Волху еще по дороге в Вырей не хватало возиться с этой непутевой. Она со мной, на Перыни поживет. Будем говорить и слушать… А я бы очень хотела проводить сына до светлого Вырея. Но ты уж меня прости, в этой дороге ему не нужны ни я, ни ты. Сама знаешь, что он бы выбрал другую провожатую, правда?
        Правда! Зачем тыкать в нос этой правдой, которая отравила ей всю жизнь? Обида стиснула Сайми горло. От ненависти ей было больно смотреть на людей. Бельд вовремя отнял у нее меч. Обида и ненависть надежным заслоном защитили ее сердце от горя — иначе оно бы разорвалось. Сайми тонула в этих чувствах, теряя связь с реальностью. И вдруг — как рука, протянутая утопающему,  — она услышала:
        — Мамочка! Мама!
        Как слепая, Сайми нащупала темноволосую головку сына и наконец заплакала. Слезы смывали с ее души остатки злых мыслей. И она вдруг подумала, что у этой истории все-таки получился хороший конец.
        Клянча, пьяный и торжественный, зажег факел. Он протянул его Бояну. Мальчик встал, по-взрослому отстранив плачущую мать. Он взволнованно погладил обломок-оберег на шее, потом смущенно взглянул на Бельда:
        — Вообще-то обычно это делают братья.
        Распрямив сутулые плечи, Бельд поднес факел к облитой маслом поленнице. У него было удивительно легко на душе — как будто не краду поджигал, а выпускал птицу из клетки. Погребальный костер вспыхнул огненными крыльями. Черный дым потянулся к небу, путаясь в сосновых кронах. Маленькая ласточка простригла воздух острыми крыльями и исчезла. И кое-кому из грустивших внизу показалось, что это вьются темные кудри вокруг склонившегося над костром лица. А что было выше — о том пока не полагалось знать живым.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к