Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Голденков Михаил: " Северный Пламень " - читать онлайн

Сохранить .
Северный пламень Михаил Голденков

        Роман «Северный пламень» шокирует. Так о Северной войне, проходившей в основном на территории Беларуси, и от лица противников Петра I еще не писал никто. Взгляд на войну глазами беларусов того времени поистине впечатляет. Книга разрушает мифы, стереотипы, ложь и пропаганду, показывает события начала XVIII века не такими, каковыми их желали видеть восточные и западные государи, а такими, каковыми они были для местной знати и населения в целом.
        Интересен образ Карла XII, изучение личности которого (что удивляет даже российских исследователей) игнорируется российскими историками, несмотря на то, что огромное влияние его на Россию признают все, при этом довольствуясь лишь карикатурой, нарисованной на этого гениального полководца Алексеем Толстым…
        Главные действующие лица романа — дети героев эпопеи «Пан Кмитич», состоящей из трех книг: «Огненный всадник», «Тропою волка», «Схватка» и дополненной романом «Три льва».

        Михаил Голденков
        Северный пламень

        Между молотом и наковальней

        Медленно-медленно Великое Княжество Литовское (Беларусь) оживало от кровопролитной войны с московским царем Алексеем, войны, растянувшейся на долгих тринадцать лет, с 1654 по 1667 годы. Медленно-медленно, но бежавшие от ужасов войны люди возвращались, продолжали жить, рожать детей, вновь отстраивать разрушенные дома, сеять хлеб, печатать книги… Медленно-медленно… Создавать все приходится медленно, быстро — лишь разрушать. И вот не прошло и тридцати пяти лет — и новая война обрушилась на многострадальную землю Великого Княжества Литовского — с трех сторон. В страну мирного литвинского народа в 1702 году вновь вступили сапоги чужеземных солдат. И все повторилось почти с точностью: горящие местечки, вески и хутора, обрушивающиеся стены замков и церквей, бегущие спасаться за границу люди и две иностранные армии, воюющие между собой. На этом фоне друг с другом воевали и друг друга не жалея били и жгли князья Сапеги и Огинские… И вновь страшные потери, страшные судьбы тысяч и тысяч людей… Государство вновь обезлюдело: треть населения либо бежало, либо погибло. От количества жителей литвинских земель,
едва перевалившего за двухмиллионный рубеж (увы, пока что даже ниже уровня 1654 года), теперь осталось всего лишь 1 500 000 человек, чудом переживших очередной пожар.
        Ту не нужную никому Северную войну начали король Польши и великий князь ВКЛ Фридрих Август — самопровозглашенный монарший авантюрист, приехавший из Саксонии,  — и московский царь Петр. В эту войну невольно вступили видные в стране литвинские шляхтичи, князья, дети своих знаменитых родителей: оршанский князь Микола Кмитич, несвижский — Кароль Радзивилл и подольский — Павел Потоцкий. Вступили, будучи хорошими друзьями, но по разные стороны: первый на стороне Карла, второй в армии «своего короля» Фридриха Августа, а третий — как наемник царя Петра. Их дружба, их любовь и их шляхетская честь подверглись серьезным и жестоким испытаниям, испытаниям, стоившим слишком дорого как им самим, так и всей стране.

        «Помяни, Боже, наших святых дедов! Пошли им рай пресветлый, царство небесное! Пусть они со святыми отдыхают, а нам хлеб-соль посылают!»
    (Белорусская молитва на Деды)

        «Не такие тут порядки, что в государстве Московском, где, как пресветлое солнце в небеси, единый монарх и государь по вселенной просвещается и своим государским повелением, яко солнечными лучами, всюду един сияет; единого слушаем, единого боимся, единому служим все, един дает и отнимает по данной ему государю свыше благодати. А здесь что жбан, то пан, не боятся и самого создателя, не только избранного государя своего…»
    Московский дипломат Василий Тяпкин
    о Речи Посполитой

        Глава 1
        Странный гость

        — Дзень добры, пан,  — у ворот оршанского фамильного замка Кмитичей, перед хозяином поместья Миколаем Кмитичем в сумерках ноябрьского раннего утра стоял иностранного вида человек: уже не молодой мужчина, с лицом обветренным и бронзовым от явно не местного загара, испещренным морщинами, и с черной повязкой на левом глазу. С окладистой седой бородкой и длинными серыми от седины волосами, заплетенными сзади в косицу, в своей большой треуголке этот тип более всего походил на старого морского волка, которых пан Миколай имел честь лицезреть в Крулевце и Риге, а также в портовых тавернах Стокгольма, Копенгагена и Лондона. Человек говорил чисто на русинско-литовском языке, но от него веял чужой запах далеких стран… Одет незнакомец был богато, но безвкусно и также явно не по-местному: красный английский камзол из дорогого сукна, заношенный и потертый на локтях, совсем уж плохо сочетался по цвету с ярко-зелеными атласными шароварами и желтыми подвязками. В таком ярком наряде этот странник напоминал оршанскому князю попугая, залетевшего по ошибке холодным ноябрьским утром в совершенно чуждую для него
северную страну.
        Первое, что подумал оршанский князь,  — это нищий, которые обычно ходят на «Восеньсюе Дзяды» по вескам и местечкам, просят милостыню, зная, что на семейный день поминания усопших предков литвины щедро одаривают нищих попрошаек. Но… нет, не похож был этот человек на нищего. На бродягу — да, причем на бродягу не местного. Однако Деды прошли несколькими днями раньше. Только-только из Орши уехали старший брат Миколы Януш, приезжавший из Италии, и сестра Янина с матерью, навещавшие отчий дом, чтобы помянуть отца и мужа, знаменитого оршанского воеводу Самуэля Кмитича…
        — Пан Микола, этот человек спрашивает вашего покойного отца,  — сказал мажордом Кастусь, верный слуга Кмитичей, подозрительно косясь на одноглазого.
        — Вы ищете моего отца?  — черные брови младшего пана Кмитича вновь приподнялись.  — Самуэля Кмитича?
        — Так, сэр,  — улыбнулся одноглазый, демонстрируя, что и зубы у него далеко не все,  — он мне и нужен.
        При этом этот старый моряк грубыми, словно из дерева вырезанными пальцами снял свою треуголку, обшитую по краям узорчатым белым галуном, прижав ее к груди.
        — Вы опоздали,  — бледное слегка скуластое симпатичное лицо князя посерело от набежавшей тени,  — мы только что справили сорок дней по моему отцу. И поминали его на Деды.
        — Деды! Ах, верно, мистер! Недавно же было второе листопада! Как же я все забыл!  — хрипло рассмеялся незнакомец.
        — Жаль, сочувствую,  — покачал он тут же головой,  — а я в этом городе только пана Кмитича одного и знаю. Точнее, уже знал. Что за год, джентльмены! Что за ужасный год, damned I do (будь я проклят — англ.)!
        Голос незнакомца звучал хрипло, но по говору это был явно литвин, пусть и говорил сей «морской волк» с какой-то странной нездешней интонацией и английскими словечками.
        — Верно, год нехороший,  — нахмурившись, согласился Микола и кивнул слуге — пускай этот пан зайдет и выпьет чарку, коль не успел на Деды…
        На поминание Дедов ворота и двери дома Кмитичей согласно старой литвинской традиции никогда не запирались. Люди, кто хотел, приходили помянуть доброго и хорошо известного во всей Орше старого пана Кмитича. И людей приходило много… Утром дом враз опустел: и брат уехал, и сестра с матерью вернулись в свои жмайтские Россиены… Микола Кмитич окунулся в тишину одиночества, которое всегда любил в такие холодные серые осенние дни, когда можно посидеть у теплого трескучего камина, почитать книгу или же изучить очередной договор по торговле с Ригой, Крулевцом, Стокгольмом…
        — Кастусь! Принесите и мне что-нибудь выпить! Покрепче!  — крикнул Микола мажордому…
        1692 год и вправду был годом сплошных несчастий. И даже для ямайского портового города Порт-Ройал, столицы карибских пиратов, откуда и держал путь одноглазый «джентльмен».
        — Мик Блэки. Меня зовут Мик Блоки,  — наконец-то представился незнакомец, входя за ворота и вновь надевая треуголку,  — но на самом деле мое имя Микула Попович. Бывший мичман флота Его величества великого князя и короля Михала Вишневецкого с линейного корабля «Цмок», царствие им обоим небесное. Попал в плен к туркам, на галеру. Затем я с вашим отцом поднял бунт и бежал. Ну а в Сицилии наши курсы разошлись: я поплыл на Ямайку, а он домой. И вот теперь я тоже дома, если можно так выразиться, черт бы меня побрал, спустя двадцать лет!
        — А чего вернулись, спадар Попович? Или же Блэки? Как вас там правильней?  — все еще недоверчиво смотрел на гостя Микола Кмитич, наливая терпкого вина.  — Пейте. Давайте помянем моего отца, раз уж вы его знали.
        Оба сидели в гостиной за столом… С тех пор, как умер отец, в дом захаживали разные люди, искренне сопереживали, высказывали соболезнования… Но много было и таких, кто вроде как воевал вместе со знаменитым паном Кмитичем, а на самом деле просил денег, якобы детям на еду, или же просто искал возможности выпить на дармовщинку, за память о герое всей Литвы… Вот и теперешний гость был похож на такого «боевого товарища». Хотя видно, что приехал издалека. Явно не простой… Микола, впрочем, решил проявить уважение и не торопиться записывать гостя в список любителей поживиться около смерти знаменитого человека. Он уже один раз чуть было не прокололся, когда на сорок дней приехал пан Казимир Онюховский из-под Борисова. К Онюховскому оршанский князь изначально отнесся, как к

        обычному нахлебнику, но как оказалось, в детстве Онюховский хорошо знал отца Миколая, дружил с ним, и ныне искренне переживал…
        — Хорошо тут у вас,  — оглядел Попович достаточно аскетично убранную гостиную с большими часами, угрюмо стоящими в углу. В скромной холостяцкой обстановке совершенно не чувствовалась женская рука… Блэки, или же Попович вновь снял треуголку и положил ее на стол.  — Но скромно живете. Были бы вы в доме у капитана Моргана! Вот там злата и серебра! Было… Увы, все в прошлом.
        — А что так?
        — Накрыло наш Порт-Ройал. Средь бела дня, якорь мне в глотку! Этим летом. Погода была хорошей, ясной. И вдруг — бум! Гром среди ясного неба или еще что… А потом порыв ветра деревья согнул. Я в это время находился в самом порту, на борту английского судна «Свон» — «Лебедь», то бишь. Пришел к капитану, чтобы купить его судно со всеми потрохами и плыть в Гданьск, где собирался открыть свое дело. Но… Повезло мне, правда. Англичане не зря корабль «Лебедем» назвали. Спасся я только тем, что судно забросило волной на крыши домов. А так, две трети города под воду ушло.
        И со всем моим богатством. И дом покойного Моргана тоже накрыло. Повезло, что старый черт не дожил до этого ужасного дня. Вот только то, что у меня в карманах для покупки судна было, то и схоронил. А могло ведь и еще хуже статься.
        — А что вы от моего отца хотели?  — несколько холодно спросил оршанский князь, глядя в дно своего уже пустого бокала.
        — Он ведь человеком всегда был добрым. Ну, за память о нем!  — Попович разом выпил вино, даже не поморщившись.  — А у меня сейчас из всех знакомых и близких в Литве только он да капитан Александр Семенович. Вот теперь к нему, к Семеновичу, и поеду в Полоцк. Я бы сразу к нему напрямую поехал, но вспомнил, как он не одобрял мой выбор плавать с капитаном Генри Морганом, а ваш отец,  — Попович быстро перекрестился, указав в конце пальцем вверх,  — похоже, сам был готов со мной плыть, да вот турок хотел вначале разбить.
        — Так, верно все,  — кивнул длинными волосами Микола, а Попович вновь оскалился щербатым ртом:
        — А вы на него не очень похожи! Глаза вроде такие же, серые, а вот волосы, лицо… Нет, вы уж извините, сэр, но не похожи.
        Микола, третий ребенок в семье, свои серые глаза и впрямь унаследовал от отца, а у своей матери Алеси Биллевич — пышные темно-каштановые волосы и правильные черты самого лица, не такого мужественного, как у Самуэля Кмитича, с более утонченными чертами, как у матери Алеси.
        — Значит, в Полоцк поедете,  — задумчиво кивнул князь,  — наверное, денег хотите попросить?
        — Да что вы! Не в деньгах дело! Я просто думал о дальнейшей карьере, и ваш отец мог бы мне здесь что-то дельное посоветовать, дать, так сказать, рекомендацию. Все-таки боевые товарищи…  — сокрушенно покивал головой Попович, но тут же встрепенулся:
        — Но у вас я этого просить не буду. Вы, верно, меня не знаете, да и знать не должны. Денег…  — скривил блестящую отполированную солнцем и соленым ветром физиономию Попович, но видя, как Микола выложил перед ним на стол стопку монет, добавил:
        — Хотя, оно, правда, неплохо бы. Совсем немного, мистер Кмитич. Только лишь бы до Полоцка добраться. Нет! Деньги у меня есть, не нищие мы, но только лишь на всякий непредвиденный случай! Знаете, дорога с Ямайки до Литвы не дешево стоила, дороже, чем я думал! Уж поверьте на слово старому моряку, потерявшему все из-за чертового землетрясения. Но мир не без добрых людей! В Англии я очень хорошего человека встретил, он мне и дал денег, чтобы из Лондона в Голландию перебраться. Даниэль Дефо его зовут. Писатель!  — поднял с важным видом палец Попович.
        — И с чего это он вдруг вам денег дал?  — недоверчиво усмехнулся оршанский князь.
        — За мои рассказы. Он хотел роман написать про морские приключения. А я, сэр, целых полтора месяца провел на необитаемом острове, куда меня выбросило после того, как наш с Морганом корабль разнесло в щепки от взрыва пороха. Только он да я и спаслись. Моргана подобрала шлюпка, я же вместе с ящиком мушкетов и корабельным псом выбрался на берег какого-то чертового острова. Там людей вообще не было! Только звери дикие, якорь мне в глотку. Не поверите, сэр, я там целую ферму завел из диких коз, дичь стрелял из мушкета… Конечно, надолго пороха не хватило бы, но, слава Богу, забрали меня с острова. Так этот англичанин Дефо очень заинтересовался этой историей. Заодно все меня про Тартарию, то бишь Московию, расспрашивал. Но там я ему мало что смог поведать.
        — Даниэль Дефо?  — Микола вдруг подумал, что уже слышал это имя. В Лондоне… Кажется, если ему не изменяла память, когда он был в английской столице в последний раз, то весь Лондон возмущенно шумел, что этого талантливого эссеиста незаконно посадили в тюрьму за острый язык. Значит, не врет этот морской волк?
        — И где же вы познакомились? Не в тюрьме ли?  — усмехнулся Кмитич, уверенный в том, что этот джентльмен удачи все же привирает.
        — Верно!  — округлил свой единственный глаз Попович.  — А откуда вы знаете? Я там за драку в таверне сидел, а он за стишки свои сатирические! А откуда вы знаете, сэр?! Да вы, похоже, знакомы с ним!
        — Нет, не знаком,  — несколько пристыженно промолвил Микола, думая, что все же ошибался насчет Поповича — не такой уж этот человек и прохиндей.
        — Столько хватит?  — оршанский князь кивнул на монеты, уже исчезнувшие в кармане гостя.
        — Так,  — кивнул Попович, уже успев осмотреть единственным глазом стопку серебряных талеров,  — думаю, хватит. Это добрые деньги. Как говорят у вас тут — дзякуй вяликий! Вы такой же великодушный, сэр, как и ваш отец, царствие ему небесное. Эх, жаль…
        Оршанский князь не горел желанием долго общаться с этим типом, пусть тот и знал когда-то его геройского отца. Но… мало ли таких, кто знал пана Кмитича! А этот, с рожей морского разбойника, вообще не вдохновлял Миколу на дальнейшие расспросы о его разбойничьих похождениях под «веселым Роджером» капитана Моргана. Тем не менее, его растроганное недавними похоронами отца сердце защемило. Жаль стало этого бродягу.
        — Пан Попович!  — окликнул гостя Микола, когда тот уже направлялся к двери.
        — Да, сэр?
        — Если вы не найдете своего капитана Семеновича в Полоцке, то обратитесь по поводу работы к архимандриту Якубу Кизиковскому, он в храме базилиан проживает. Сошлитесь на меня, и он вам обязательно поможет. Добрый старик.
        — Вяликий дзякуй вам, сэр,  — вновь поклонился, снимая треуголку, Попович.  — Якуб Кизиковский, говорите?
        — Так, Якуб Кизиковский. Не забудьте.
        — У меня хорошая память, сэр!  — усмехнулся Попович…

        Глава 2
        Череда смертей и скандалов

        И тут, как только дверь за гостем захлопнулась и Миколай Кмитич остался один, он вспомнил Поповича, точнее, вспомнил один-единственный рассказ отца о побеге с галеры, и что именно некий Попович приносил тайком на галеру порох, чтобы взорвать его на палубе… Попович… Вот, значит, каким он стал! И верно ведь сказал — ужасный год. Почти одновременно со смертью отца, умер и Андрей Потоцкий, старый боевой товарищ еще по Каменцу и Хотину, с которым Самуэль Кмитич особенно сблизился за последние десять лет, с года кончины Михала Казимира Радзивилла, главного закадычного сябра оршанского полковника… Потоцкие несколько раз гостили в Орше и Менске в доме Кмитича, а Кмитичи не раз навещали Потоцких. Сын Андрея Потоцкого, Павел, несмотря на небольшую разницу в возрасте — Павел был младше на три года — понравился Миколе еще с детства, они часто играли, гоняли на конях, фехтовали вместе, учились трюкам в седле и очень хорошо ладили. Пан Кмитич любил и немножко баловал своего Миколу, которого назвал в честь своего старшего брата, знаменитого в свое время в Литве поэта и педагога, славе которого даже чуть-чуть
завидовал.
        — Вот чем должны прославляться люди,  — говаривал не раз Самуэль Кмитич,  — а не убийствами сотен людей на войне, как я…

        Микола вернулся к опустевшему столу, сел, налил себе полный бокал вина и залпом выпил, взглянул на черное распятие на стене. Встреча с Поповичем растревожила оршанского князя.
        «Не к добру этот полночный гость»,  — думал Микола, сам не зная, почему он так подумал… Скорее потому, что Попович оживил воспоминания об отце, с которым часто пытались сравнивать Миколу и на которого новый оршанский староста был едва ли похож, да и не стремился…

        Его старший брат Януш выучился на доктора медицины в Праге, а затем и в Венеции, и сейчас с немецкой женой и двумя детьми жил где-то в северной Италии. Януш, впрочем, не забывал отчий дом, но приезжал в Оршу редко, все отцовское наследство — следить за состоянием дел в Орше, Менске, Гродно — перешло к Миколе. Миколе Кмитичу шел двадцать седьмой год, но в делах хозяйственных, торговых и экономики он преуспел так, как не всякий пожилой и опытный шляхтич, удивляя своей рассудительностью и пониманием наук уже с шестнадцати лет. Причиной тому были усердие во всем и любовь к книгам, коих всегда было много в отцовской библиотеке, а также путешествия в Англию, Швецию, Пруссию и Лифляндию, где младший Кмитич набирался опыта дипломатии… Невысокий, в отличие от отца, но стройный, ладно и пропорционально сложенный, Микола всегда пользовался успехом у женщин и постоянно выглядел несколько моложе своих и без того молодых лет, благодаря, возможно, несколько женственному бледному лицу с выразительными серо-голубыми глазами, длинными почти девичьими ресницами, черными бровями и кофейного цвета шевелюрой пышных
волос… В отличие от отца он пока что ни разу не бился из-за женщин на дуэлях, а вот несчастная первая любовь его также не миновала. Тихий и не любящий громкости, блеска и всеобщего внимания (чем отличался и его отец), Микола, тем не менее, славился в Варшаве и Вильне как хороший дипломат и сенатор, прекрасно говорил по-польски, немецки и шведски. Его часто посылали за границу улаживать разного рода пикантные дела и недоразумения… В свои семнадцать лет, будучи в Пруссии, в Крулевце, Микола познакомился с очаровательной прусской шведкой Марией Авророй Кенигсмарк, дочерью графа Курта Кристофа Кенигсмарка,

        Аврора Кенигсмарк

        погибшего от бомбы под Бонном. Это было накануне освободительного похода Яна Собесского на Вену, чтобы защитить столицу Австрии от турецкой орды, похода, куда собирался и Микола. Мать Авроры Кристина Врангель имела много родственников как среди шведов и немцев, так и среди литвин. И госпожа Врангель, и, особенно, ее восемнадцатилетняя красавица дочь Мария Аврора с золотистыми волосами, выразительными голубыми глазами, прелестным ртом, стройная, с высокой грудью и тонкой талией и, вдобавок ко всему, веселым нравом понравились Миколе. В Марию Аврору он влюбился почти с первого взгляда.
        Девушка была младшей дочерью в семье. Ее биография чем-то была похожа на биографию младшего Кмитича: начиная с 15 лет в сопровождении своей матери она уже побывала при дворах и Германии, и Швеции, где усвоила все изысканные манеры, научившись весьма виртуозно играть на лютне и сочинять стихи. Свое детство девушка провела в штатском дворце Агатенбург, где Аврора получила прекрасное воспитание, и помимо шведского свободно говорила на немецком, французском и немного на итальянском языках, читала древних авторов на латыни. Кмитич из всего этого знал лишь немецкий, шведский и латынь. Но ему не то что было стыдно из-за куда как более образованной пассии, старшей его на год, нет! Это его только больше вдохновляло!..
        Однажды Аврора сочинила даже не стих, а новый шифрованный код с помощью бесхитростной системы перемены местами букв при составлении письма. Она даже предложила этот код кому-то в Стокгольмском дворце, но королевские вельможи, снисходительно улыбаясь, говорили милой молодой красотке, что шифрованных кодов у короля и так хватает.
        — Мерзавцы! Глупцы!  — обиженно надувала чувственные губки Аврора, а Микола ее успокаивал:
        — Забудь ты этих надутых индюков! Твой код просто гениален! Ведь никто его не прочитает кроме меня! Пиши мне письма на этом коде! Тогда никто посторонний наши чувства не сможет прочитать!
        — Верно!  — просияли голубые глаза Авроры.  — Я и в самом деле напишу тебе! Давай писать письма каждый день, а вечером ими обмениваться!
        — Давай!  — радовался Микола…

        И они, будучи в разлуке целый день, а то и просто два-три часа, писали друг другу пламенные чувственные письма, наполненные страстным желанием увидеться и не расставаться… Как все это было чудесно! По-детски, но чисто и романтично…
        Они любили, не замечая никого вокруг, сумасбродили, наслаждаясь жизнью, словно Адам и Ева в садах Эдема… Микола и Аврора стали тайно встречаться. И чем больше узнавал ее, тем больше влюблялся в эту девушку оршанский князь. Боже! Где они только не предавались блаженной силе бога любви Эроса! И в дворцовых палатах в редкие минуты, когда никого рядом не было, и вечером в тени розовых кустов, не обращая внимания на редких прохожих, и в клозетах, и просто укрывшись за колонной дворцового холла…

        Поход на Вену прервал их встречи. Почти весь август и половину сентября молодой Микола провел в латах панцирного крылатого гусара, постоянно думая о своей Авроре. Даже война с турками не увлекала его так сильно, как мысли об оставленной в Пруссии возлюбленной, даже мысли о турецкой пуле в лоб не казались такими уж страшными, как разлука с любимой…

        Но и свой первый боевой опыт Микола запомнил на всю жизнь. После двенадцати часов битвы поляки и литвины продолжали прочно держаться на правом фланге турок. Тяжелая конница Речи Посполитой все это время простояла на холмах и наблюдала за ходом сражения, в котором пока участвовали в основном пехотинцы. Примерно в пять часов дня разделенная на четыре части «железная кавалерия» пошла в атаку. Одна из этих частей состояла из австрийских и немецких всадников, а остальные три — из поляков и литвинов. Двадцать тысяч сверкающих броней всадников — одна из крупнейших кавалерийских атак в истории!  — под личным командованием Яна Собесского спустились с холмов и прорвали ряды турок, втоптали их в землю. Христианские всадники ударили прямо по турецкому лагерю, в то время как гарнизон Вены выбежал из города и присоединился к избиению басурман…

        Увы, после возвращения с войны отношения с Авророй прервались. Вначале они, как и раньше, переписывались на своем любовном шифре, и девушка уверяла, что скучает по своему «любимому красавцу Нику», жаждет увидеть и поцеловать его мягкие губы… Но Аврора постоянно была в каких-то деловых отъездах и разъездах. А потом, это случилось в начале прошлого года, умерла мать Авроры, словно дав начало целой веренице смертей и несчастий… После похорон матери Мария Аврора переехала в Гамбург к своей старшей сестре Амалии Вильгельмине фон Кенигсмарк, и ее связь с «милым Ником» на этом неожиданно окончательно оборвалась. Лишь раз они встретились в Гамбурге, куда специально приезжал Микола, но Аврора вела тогда себя как-то сдержанно, не так жарко и страстно, как раньше. Оршанский князь списал все на недавнюю кончину ее матери. Но затем… За полгода — ни письма! Это разрывало сердце Миколе, он отсылал листы один за другим, не получая ответов… Приехав в Гамбург в своем самом красивом лимонного цвета камзоле и в белой щегольской треуголке с черным страусиным пером, Микола узнал от Амалии, что ее сестра Аврора уехала
куда-то в Саксонию. Куда? Того не знала даже Амалия… А тут еще и отец… Еще и пан Потоцкий…

        По наследству перешла к Миколе Кмитичу и дружба с Несвижскими Радзивиллами. Младший сын Михала Радзивилла Кароль Станислав, в отличие от старшего Юрия Юзефа, несмотря на то, что был младше Миколы на целых три с половиной года, тем не менее, еще в детстве, как и Павел Потоцкий, сдружился с ним и смерть шестидесятидвухлетнего отца Миколы переживал как кончину собственного.

        — Все наши славные старики ушли,  — говорил грустно Кароль Миколе,  — но мы в память о них должны держаться вместе — давай поклянемся, что будем достойны своих отцов.
        — Давай,  — соглашался Микола.
        — Мы уж точно такими знаменитыми, как они, никогда не станем,  — добавлял со вздохом Кароль Станислав,  — такой войны, как они пережили, на нашем веку уже точно не будет.
        — Не зарекайся, сябр,  — хмурил бровь Микола,  — и слава Богу, если не будет. Но чую, хватит и на наш век…
        Увы, дружбы с сыном короля Яна Собесского Якубом у младших Кмитича, Радзивилла и Потоцкого что-то не получалось. Недалеким и заносчивым оказался юный королевич, своим вытянутым лицом, окруженным пышным париком, очень похожий на мать, но лишенный мало-мальских ее талантов и достоинств…

* * *

        Великое княжество Литовское, Русское и Жмайтское шаг за шагом, медленно, но верно отходило после тяжелой тринадцатилетней войны с московским царем Алексеем Михайловичем Романовым. Уже вернулись все, кто бежал в свое время в Курляндию, Ливонию, Жмайтию или Польшу, спасаясь от горячего пламени войны. Население страны перевалило за двухмиллионную отметку, но до полного восстановления все еще было слишком далеко. В Литве то здесь, то там стояли наполовину пустые города, а некоторые сожженные захватчиками вески, хутора и местечки поросли бурьяном и крапивой, ибо никто в них так и не вернулся.

        Несчастливый для Кмитичей и Потоцких год отметился и еще одной неприятностью — уже для всей Литвы: король Речи Посполитой Ян Собесский, потеряв всех своих друзей и более слушая лишь одну стервозную и истеричную жену да польских царедворцев, еще лет десять назад собиравшийся отстоять независимость Великого Княжества Литовского, не сделал ровным счетом ничего для этого… Равнодушно взирал он, как польские католики выдворяли из страны ариан либо заставляли их переходить в католицизм. На этом протестантском течении некогда знаменитого Сымона Будного, пользуясь его малой распространенностью и слабостью ребенка, поляки отыгрались за войну с Карлом Густавом сполна, хотя именно сами благодаря Радзейовским притащили шведского короля в Польшу со всем его наемным войском… Хотели нового короля вместо Яна Казимира, а получили войну с многочисленными немцами, венграми, румынами и шведами, как и с собственными соотечественниками. Но за все ответили беззащитные польские и литвинские ариане. И уж не было ни Богуслава Радзивилла, ни его кузена Михала Казимира или же Самуэля Кмитича, чтобы сказать «вето» на сейме в
адрес «избивающих» слабых…

        Оставшись одним от тайного политического союза, «сильный и добрый король» Ян III Собесский уже ничего не предпринимал из того, что планировали Самуэль Кмитич с Михалом и Богуславом Радзивиллами. Или не мог, или уже не хотел сам. И некому было прийти и сказать: «Янка! Не дури! Встряхнись! Мы же так хотели полностью отделить Княжество от Польши!» Увы, таковых людей, кто бы сказал все это Яну Собесскому, не осталось более на всем белом свете…

        Кароль Станислав, впрочем, знал про тайный заговор. Отец ему рассказал об этом буквально за полгода до смерти, словно предчувствуя свой скорый уход. Однако больше всего в Собесском нового хозяина Несвижского замка тревожило то, что король объявил войну дочери Богуслава Радзивилла горячо любимой и уважаемой Каролем Людвике Каролине, объявил войну из-за сорвавшейся женитьбы на ней своего сына Якуба. Так, верно, Людвика подписала такой контракт, что выйдет за Якуба и тому, соответственно, перейдут богатые радзивилловские маентки и фольварки, но подписала под давлением, сердцем явно не желая выходить за недалекого королевича с его тупыми шутками. Но потом девушка в тайне обручилась с другим женихом — с прусским князем Карлом Филиппом, и вышла за него. Скандал? Так! Но вступились всесильные Сапеги. Они обещали защитить права панны Людвики в сенате и даже применить собственные войска, если король воспротивится. За это великий гетман литовский Казимир Ян Сапега получил от Людвики шестьдесят тысяч талеров. На заседания сейма Ян Сапега заявлялся неизменно в окружении такого многочисленного воинства, что
могло показаться, что литвинский магнат собрался не на сейм, а на войну. И такой психологический ход действовал. Мало кто желал спорить с Сапегами.
        Собесский скрипел зубами от злости. Похоже, он проигрывал поединок Сапегам. Те уже раз вставили палку в королевские колеса, заблокировав на сейме предложение о наследовании престола сыном Яна Якубом. При вынесении этого вопроса со своего места встал человек Сапеги виленский хорунжий Домбровский и крикнул:
        — Вето!
        И когда к Домбровскому кто-то бросился с обнаженной саблей, то тому навстречу ощетинились острые клинки людей Сапеги… Кровопролития удалось избежать, до драки дело не дошло, но «хотинский лев» Ян Собесский прикусил-таки губу.

        — Что творит эта негодница Людвика!  — жаловался Собесский, сидя перед племянником Каролем Станиславом, похожий на огромного обиженного медведя, уткнув увесистые кулаки в круглые колени. Его медового цвета усы, ничуть не поседевшие к его уже почти шести десяткам годов, обиженно свисали над двойным подбородком.
        — Дураком меня выставила на всю страну! Меня! Короля и великого князя! Сына моего, как холопа хамского, вокруг пальца обвела! Променяла на немчуру какого-то! Кого променяла?! Королевича! Княжича великого!
        — Ну, Якуб еще не наследник престола,  — уклончиво отвечал Кароль… Он кивал, соглашался с доводами своего родного дяди, но сердцем все равно был на стороне дочери блистательного Богуслава Радзивилла, рассказов о котором в изобилии наслушался еще в детстве от своего отца. Знал Кароль, что его отец в юности страстно любил мать Людвики, умершую слишком рано, через месяц после родов, да и сам Кароль с большим уважением и симпатией относился к Людвике. Они были почти ровесниками — Каролю двадцать два, а Людвика всего на два года старше, и оба тепло общались и дружили, вместе смеялись над недалеким Якубом, и юный Радзивилл не видел смысла в браке Людвики с Собесским.
        Ну а король Ян Собесский продолжал задабривать Кароля. Началось это еще с 17 декабря 1688 года, когда девятнадцатилетнего Кароля Станислава избрали посланцем от Бреста на Варшавский сейм. Впрочем, сейм Кароль быстро покинул: в ночь на 3 января 1689 года умер его двадцатичетырехлетний старший брат Юрий Юзеф, которого в костеле Белой крестил сам король Ян Казимир, ныне уже тоже покойный. Это было первым ударом для юного Кароля, всегда равнявшегося на своего старшего брата… Еще в феврале 1681 года тринадцатилетний Юрий впервые блеснул в свете Речи Посполитой, когда на сейме передавал опечаленному королю Яну Собесскому печать и польную булаву своего отца. Этот ясноглазый юноша держался так уверенно и достойно, что в тот день 4-го февраля многие стали шушукаться о том, что юный Радзивилл, возможно, и есть будущий король Речи Посполитой. Об этом говорил даже извечный соперник и завистник покойного Михала Радзивилла Михал Казимир Пац, признавая, что старший сын Несвижского ордината выглядит как истинный будущий король.

        — Много приходилось мне видеть сыновей, отдающих по смерти отцов королю и сейму регалии умерших,  — говорил Пац,  — но этот хлопец сегодня удивил меня. Белая кость! Голубая кровь! Несмотря на свои юные годы он стоял перед нами всеми и говорил так, как будто он принц, а его отец — почивший король,  — и Пац крестился со слезами на глазах,  — прости меня Господи. И я, старый черт, был несправедлив к Михалу. Вот кто должен был бы быть нашим королем!..

        Юрия Юзефа любили все. Но судьба оказалась к нему сурова, уж и не понятно, за какие грехи. Его юная жена Элеонора Мария Ангальт-Дессау потеряла ребенка, и вот… мужа… Кароль Станислав взял полностью на себя организацию похорон, которые решил устроить с королевской роскошью, воздав брату за все, чем не успел наградить его на грешной земле Бог, и одновременно успокаивал безутешную восемнадцатилетнюю Элеонору Марию. А мать Кароля и покойного Юрия Катажина… отсутствовала. Она тешила свою обиду на недавнюю лучшую подругу Марысу д’Аркьен, сидя в стенах монастыря, ожидая примирения со стороны именно королевы.

        Этот дурацкий во всех смыслах конфликт начался еще весной 1687 года в варшавском Кафедральном костеле, когда на службу пришли и августейшие Собесские, и Катажина. Катажина Собесская-Радзивилл села на лавку по левую руку от короля.
        — Катажина, но это же мое место! Место королевы!  — мило улыбнулась Мария д’Аркьен своей лучшей подруге, думая, что Катажина просто перепутала место. Но реакция Катажины оказалась далёкой от простых извинений и пересаживания.
        — Марыся!  — как на дурочку посмотрели томные синие глаза Катажины.  — Но ведь я представитель Собесских! Сестра короля! Ты что, забыла?
        — Ну ты даешь!  — подбоченилась Марыся.  — Так ведь королева же я! Выше уже нет никого! А как могут низшие сидеть в одном ряду с высшими?!
        — Уж не хотите ли вы, пани, сказать,  — сузила глаза Катажина, переходя на «вы»,  — что русский старинный рыцарский род Собесских, к которому я, между прочим, принадлежу, ниже какого-то вшивого рода затрапезных французских д’Аркьенов?!
        — У вас фамилия уже не Собесских!  — также перешла на «вы» королева.  — Да и я уже не д’Аркьен! Мы обе сменили фамилии после замужества! Забыли?
        — Конечно, я не Собесская более!  — усмехнулась Катажина.  — Я уже давно как Радзивилл. А этот литвинский род еще похлеще Собесских будет! Самый знатный род Речи Посполитой, между прочим!
        — Немедля покинь это место!  — королева, синея от злости, выбросила свою маленькую руку, пальцем указывая на выход.  — Вон отсюда, дерзкая баба!
        Катажина не только вышла из костела, но вообще переехала жить в монастырь кармелиток. На все просьбы брата вернуться она отвечала:
        — Я вернусь. Но только пусть королева просит меня об этом!..

        И вот даже смерть сына оставила упрямую вдову Михала за стенами монастыря! Принцип? Скорее чванливая глупость… Кароль Станислав был взбешен.
        — Разве это мать?  — сжимал он кулаки, когда выяснилось, что на похороны Юрия Юзефа Катажина так и не приедет.

        Ну а юный и бледный Кароль с полными слез глазами становился теперь самым старшим в роду несвижских Радзивиллов мужчиной и принимал ординаторство над знаменитым своей неприступностью и красотой Несвижским замком и над замком Белой, где, впрочем, почти постоянно жил ранее.

        Чтобы забыть свою печаль и грусть, Кароль вступил в ряды войска Речи Посполитой, отправившись в Подолье, где Ян Собесский все еще безуспешно выбивал турок. Очередная военная кампания в Подольской Руси и длинные переходы по холмистым извилистым дорогам этой русской страны в составе гусарской хоругви вновь не принесли виктории Собесскому, а лишь локальные мелкие победы…
        Кароль вернулся в Белую. В январе 1690 года получив должность подканцлера литовского, он затем, в ноябре, принял участие в заседаниях рады сената, на которых обсуждался вопрос женитьбы непутевого королевича Якуба на новой пассии — нейбургской принцессе Ядвиге Элизабете. Это было время, когда мать Кароля, Катажина, сама уговаривала сына, которому только-только сравнялся двадцать один год, жениться. Уж очень боялась Катажина, что молодой да горячий парень влюбится в какую-нибудь простолюдинку — а молодых красавиц в Несвиже хватало — и в замке объявится молодая да незнатная девица… И вот до женщины дошли-таки слухи, что ее Кароль влюблен в обычную девушку, поющую в хоре Несвижского костела. Этого Катажина больше всего и боялась. Она уже давно подыскивала невесту сыну, и подыскала. Ну а невеста Якуба Ядвига Элизабета была родственницей мужа Людвики Каролины, Карла. Этим самым хитрый Собесский-старший пытался замазать конфликт, возникший, когда Карл Филипп увел невесту у его сына Якуба из-под самого венца.

        Сейчас уже никто не возражал. Правом liberium veto более никто не воспользовался, и весной 1691 года Кароль Станислав сел в золоченую королевскую карету, отправляющуюся в Петриков, чтобы встретить, по просьбе Яна Собесского, и сопроводить в Варшаву невесту Якуба… Свадебная церемония растянулась на несколько дней. Собесский потратил немало казенных денег, чтобы праздник удался. Но Кароль лишь усмехался, потягивая венгерский токай, пряча за падающими на лицо длинными локонами светло-рыжеватых волос свою ироничную усмешку. «Бедный злосчастный Якубе!  — думал при этом дружка жениха.  — Как глупо смотрится твоя старательно улыбающаяся розовощекая рожа!» Усмехался и не знал молодой Несвижский ординат, что и ему уготована аналогичная судьба. В год смерти любимых ему людей: пана Самуэля Кмитича и пана Потоцкого — вернувшаяся-таки из монастыря мать Кароля «отмочила» очередной фортель в своем стиле: зная, что ее сын любит простую горожанку, решила насильно выдать Кароля за родственницу Сапег Анну Катерину Сангушко, девушку красивую, но далеко не любимую, совершенно незнакомую. Об этом хитрая Катажина
договорилась с отцом Анны раковским князем Геронимом Сангушко.

        Ничего не подозревающая Анна Катерина приехала в Несвиж погостить у самой знатной семьи Речи Посполитой. Приехала по приглашению самой Катажины. И вот вечером в комнату Анны Катерины кто-то тихонько постучал. Девушка, уже расчесывавшая перед сном свои длинные цвета янтарного пива волосы вздрогнула, ее глаза расширились от страха. Уж не призрак ли Барбары?.. Но в комнату вошла не здания Барбары Радзивилл, а Катажина, с милой улыбкой на устах.

        Кароль Радзивилл

        — Ты еще не спишь, любая Аннуся?  — спросила «заботливая» хозяйка.
        — Уже собираюсь, пани Катажина,  — ответила Анна.
        — Я зашла, чтобы сказать тебе не забыть надеть завтра самое красивое платье и сделать самую изысканную прическу. Мы пойдем на венчание.
        — На венчание! Как здорово!  — просияло улыбкой лицо девушки.  — А кого, пани Катажина?
        — А это сюрприз. Сама потом увидишь. Спокойной ночи, любая Аннуся,  — и женщина выскользнула за дверь.
        И только утром в костеле Анна Катерина с удивлением и даже ужасом узнала, что венчается она сама. На Кароле Станиславе. Нет, Кароль ей нравился — красивый подтянутый юноша, с романтическими длинными локонами, утонченным длинным носом и несколько печальными синими глазами, слегка напоминающий молодого Михала Казимира. Но… они были едва ли знакомы! Впрочем, и для Кароля венчание было шоком. Мать ему накануне также сказала, чтобы он приоделся для торжества, и также не сказала какого. Как это все было похоже на проделки авантюрной Катажины!

        Возлюбленную же Кароля Марию, чья вина была лишь в том, что она не княжеского рода, теперь несчастный Радзивилл мог регулярно слышать в Несвижском костеле, где та пела в хоре. Причем ее голос был самым высоким и чистым, и не услышать ее было невозможно. И сие разрывало сердце молодому князю. В костел он перестал ходить.

        В 1694 году Кароль похоронил мать, похоронил тихо и спокойно, без слез и депрессий… На похороны из друзей приехал лишь Микола Кмитич… А вот следующие похороны «выбили из седла» Кароля надолго.

        У молодой и вполне здоровой женщины Людвики Каролины уже родились две дочери от Карла Филиппа. И теперь на свет появлялся сын…
        — Какой хороший бутуз!  — радовалась повитуха, опытная пожилая женщина. Людвика смотрела на новорожденного, а ее вспотевшее лицо светилось от счастья.
        — Мальчик!
        — Так, пани, мальчик!
        — Как будет рад Карл! Он ждет сына!  — вздохнула Людвика.
        Повитуха тут же побежала с кричащим новорожденным к купели, чтобы обмыть ребенка.
        — Хороший же ты бесенок,  — улыбалась женщина,  — да и мне заплатят за тебя добрые гроши! Сейчас мы тебя умоем, спеленаем и покажем отцу!
        Неожиданно женщина замерла. Из комнаты, где она оставила роженицу, донесся тяжелый стон Людвики. Повитуха поспешила назад, к матери ребенка, оставив в купели мальчика… У Людвики открылось кровотечение… С ужасом уразумев, что панна Радзивилл может умереть, растерявшаяся женщина бросилась к пфальцграфине. Но было уже поздно. Людвика Каролина истекла кровью, а ее новорожденный сын… захлебнулся в купели, безрассудно забытый нескладной повитухой…

        Трагическая смерть пфальцграфини панны Людвики не только стала шоком для ее родных и близких, но и сказалась на всем Великом Княжестве Литовском. Все богатые владения Людвики — Кейданы, Слуцк, Копысь, Любча, Койданово, Смолевичи, Невель, Себеж и сотни больших и малых весок — перешли к ее старшей дочери Софии Элизабете Августе, оставшейся в далекой Неметчине. Среди магнатов Литвы разгорелась новая борьба, на этот раз за право опеки над всеми этими маентками пока еще несовершеннолетней хозяйки. Основными претендентами на опекунство были, естественно, Радзивиллы и Сапеги. Сапеги, конечно же, вовремя вспомнили о договоре с Людвикой, по которому они вступали в защиту ее прав перед Собесским. Споры дошли до того, что стороны схватились за оружие. Кароль Станислав ввел свои войска, доставшиеся ему также по наследству от отца, в Копыль и Романов — местечки Сапег, чтобы дать понять, что он не уступит своих фамильных имений, а даже сможет захватить сапеговские. Сапеги подвели вооруженные хоругви, демонстрируя, что пойдут на штурм этих городов… Не желая развивать конфликт до гражданской войны, Кароль вывел
свои войска…

        Решением спорного вопроса занялся сенат. 21 апреля 1695 года сенаторы постановили: право опеки за королем. В случае смерти опекуна в силу вступает право Радзивиллов… Через год, 17 июня, Ян III Собесский скончался. Но Кароль Станислав так и не смог приступить к своим опекунским

        Людвика Радзивилп

        обязанностям, потому что в условиях временного безвластия, вызванного кончиной короля, Сапеги проявили прыть и заняли владения маленькой нейбургской принцессы…

        Микола Кмитич наблюдал за всем этим со стороны и искренне не завидовал Каролю Станиславу.
        — Прав был мой отец, да и дядя Михал Казимир тоже,  — говорил Микола.  — Радзивиллы — это тяжкий крест!..

        Глава 3
        Новый король

        И вся эта цепь событий выстраивалась причудливой кривой судьбоносной дорожкой, словно заколдованной злыми ведьмами, ведущей к выбору очередного короля Речи Посполитой, короля, который никогда ранее не смог бы попасть на польско-литвинский престол, но которого ныне костлявая рука злого рока упорно толкала на авансцену, в освободившуюся пасть дракона, зовущегося троном Речи Посполитой.

        Кажется, надоело полякам, что королями «Республики обоих народов» становятся люди русские: то литвины, то русины. Так мы выберем теперь побогаче француза и будем иметь его так и эдак! Примерно так рассуждала шляхта в Варшаве на выборах нового короля и великого князя в 1697 году, через год после смерти Яна. Основными кандидатами на престол оказались француз — Анри де Конти, никому не известный «известный полководец», и свой — Якуб Собесский. Кажется, что в Варшаве многие были настроены на избрание сына покойного. Вероятно, что эта королевская партия и победила бы, если бы не мать самого Якуба Мария Собесская-д’Аркьен. Эта маленькая тихая женщина с большими кроткими глазами, став королевой, достаточно быстро преобразилась, превратившись в истеричную стерву. Ее поведение трудно было предугадать. Вот и сейчас, не веря, что ее сына изберут на трон, она заперлась в королевском дворце и принялась собирать все ценности, чтобы ничего не оставить новым хозяевам. Королевская вдова даже влезла в казну, вопя, что все золото и серебро принадлежит Собесским, то есть ей.
        — Матуля! Что ты делаешь?!  — пытался Якуб образумить мать.  — Я тут борюсь за корону, а ты меня порочишь! Ты же сама хотела, чтобы я был королем!
        — Не ты должен быть королем, а твой брат Александр!  — кричала женщина.
        — Но Алесь же не выдвигал своей кандидатуры?  — удивлялся Якуб.  — Он же мой младший брат, мама!..
        Но мать Якуба, похоже, потеряла всякую логику и смысл происходящего. Она уже превратилась в звено той самой роковой цепочки… В результате странного поведения «любимой всеми Марыси» королевская партия стала терять какое-либо доброе расположение к королеве и к ее сыну. После очередных истерик и битья придворных фрейлин возмущенные шляхтичи настойчиво попросили Марию освободить дворец. С руганью и проклятьями королева подчинилась, подчинилась, наверное, только потому, что спешила увезти все упакованные драгоценные вещи. Для этого багажа не хватило телег, а в те, что нашлись, все набранное женщиной добро все равно не влезало… А тут Марысенька всех окончательно доконала тем, что собралась погрузить и вывезти гроб с телом мужа.
        — Тело короля останется во дворце и будет захоронено, как положено!  — с угрозой надвигались на маленькую женщину шляхтичи.
        — Это мой протест против того, что меня выдворяют!  — всхлипывая, кричала Мария.  — Еесли в этом дворце не уважают меня, то не уважают и моего покойного супруга! Я похороню его в семейной усыпальнице, вот так!
        — Никуда вы его не увезете!  — грозно отвечал королеве примас Михал Радзейовский…
        Люди с ужасом смотрели на великосветскую вдову.
        — Да она сошла с ума,  — шептались все вокруг. Расположение королевского двора к Марысеньке враз пропало… Кароль Станислав, до сего момента поддерживающий как раз Якуба (кого считал пусть и дураком, но все-таки своим родным дураком, в отличие от француза), был возмущен идиотскими выходками своей тетушки настолько, что перешел в стан французской партии и подписывался полностью под решением специальной комиссии, чтобы королева покинула не только дворец, но и саму столицу. Этому, впрочем, препятствовал примас Михал Радзейовский… Тем не менее, тело почившего Яна Собесского решено было охранять от возможных дальнейших попыток сумасшедшей д’Аркьен вывезти гроб. В этой «почетной» охране оказался и Кароль Станислав, но вскоре вся эта грязная возня ему настолько опротивела, что Несвижский князь покинул Варшаву. Этот отъезд дорого стоил Великому Княжеству Литовскому. На проходившем в эти же августовские дни 1696 года сейме польские шляхтичи, пользуясь моментом, что нет никого из авторитетных представителей Литвы, отменили закон, по которому государственным языком Великого Княжества Литовского, Русского и
Жмайтского являлся литовско-русинский язык, родной язык литвинов, на котором был писан Статут ВКЛ — первый свод законов литвинской державы, а также издавали книги Франциск Скорина, Сымон Будный, Ян Федорович…

        Единственным государственным языком всей Речи Посполитой объявлялся польский язык. Отныне «все решения должны составляться на польском языке»… Ущемление прав литвинов сопровождалось дракой самих литвин между собой: сцепились Сапеги и Огинские. Первые стали двигать сына Яна Сапеги Юрия на поставу маршалка, а вторые сочли это, и вполне объяснимо, за попытку Сапег захватить власть в Литве. Ведь кроме Казимира Сапеги, великого гетмана литовского, высокие посты в ВКЛ занимали и оба его брата: подскарбий Бенедикт Павел и конюший литовский Франциск Степан… В Бресте бурно протестовал против Сапег Станислав Огинский, собирая вокруг себя недовольных Сапегами шляхтичей. В ответ Сапеги осадили Брест, окружив его обозом своих хоругвий, и Кароль Станислав, прямо как его миротворец-отец, миривший всех подряд, за что его в Литве часто называли Юстусом, также бросился мирить не в меру распалившихся соотечественников… Медленно, но верно в крышку гроба государства литвинов вбивались гвозди… Со всех сторон…

* * *

        Вокруг Бреста на осеннем ветру развевались хоругви Сапег, дымили костры, пестрели шатры и палатки… Разноцветное воинство Сапег обступило город со всех сторон. Люди, впрочем, разогревшись крепкими наливками, медовой крамбамбулей и горелкой, как правило, находились в приподнятом настроении, словно пчелиный рой слетелся на праздник к Бресту. Шум, смех, крики, бой барабанов и писклявый гул дудар, завывания колесных лир, песни и пляски… Среди многообразия фетровых шляп, меховых шапок и круглых медных касок с перьями мелькала меж палаток и маленькая черная треуголка Миколы Кмитича. Его попросил сам примас Радзейовский срочно вмешаться в примирение двух противоборствующих сторон:

        «Прошу вас, пан Януш Микола! Вы ведь в хороших сношениях и с Сапегами, и с Огинскими! Повлияйте, прошу вас, любый пан!..» — писал в отчаянии от всего происходящего примас в Оршу…

        Микола, впрочем, впервые улаживал конфликты не за границей, а в собственной стране… Он тут же прискакал к стенам Бреста на взмыленном коне.
        — Мне нужен Казимир Сапега! Где он?  — свесившись с седла, спрашивал Микола какого-то здоровенного усатого шляхтича в костюме явно лютеранского немецкого покроя, и явно хмельного, но по виду важного здесь человека: вокруг него сидело много других шляхтичей, до появления Кмитича распевавших:
        А заграю ў дуду,
        Бо ў Берасце жыць ня буду.
        Бо ў Берасце пан сярдзіты…

        — Сапегу ищете, любый пан? Там он! Там!  — махнул пан рукой и захохотал, будто сказал что-то смешное.
        «Да они все пьяны, холера ясна!»,  — подумал Микола и пришпорил коня, лавируя между палаток, костров и повозок, толкающихся людей, порой совсем пьяных… Солнце уже клонилось к закату, но в лагере было многолюдно и шумно, как на дневной ярмарке. Около ярко-красной палатки с гербом Сапег «Лис» в оранжевом отблеске лучей заката Микола увидел самого Казимира Сапегу в его длинном пышном белом парике и в темно-синем камзоле, чисто бритого, сияющего, словно солнце. Сапега, держа треуголку под мышкой, о чем-то мило говорил с молодым офицером, в котором Микола даже не сразу признал Кароля Станислава. Тот так же, как и Сапега, выглядел скорее немецким военным в темно-голубом камзоле и в расшитой галунами треуголке с белым пером. На Кароле, правда, не было парика, а его волосы были тщательно, почти прилизаны, зачесаны назад. Но длинный радзивилловский нос и выразительные, как и у отца, глаза, конечно же, не узнать было невозможно.
        — Вечер добрый, Панове!  — Микола подскакал и спешился прямо перед ними.
        — О, Микола!  — обрадованно воскликнул Кароль.  — Как вовремя!..
        Сапега, мило улыбнувшись, поклонился оршанскому старосте, отведя в сторону руку с треуголкой, словно перед ним был сам король. Впрочем, гетман был весьма доволен уже тем фактом, что великий литовский канцлер Кароль Станислав более не выступал за «бервяно» Якуба Собесского, а перешел во французскую партию.
        — Вы собираетесь штурмовать Брест? Ваши же люди все пьяны!  — сердито накинулся на Сапегу Кмитич, которого явно не смутило подчеркнуто вежливо-миролюбивое поведение великого гетмана.
        — Никто Брест штурмовать не собирается,  — еще шире улыбнулось розовощекое лицо Сапеги,  — я даже дал команду не производить не единого выстрела по городу.
        Вот тут-то Кмитичу и стал понятен смысл веселья в войсках гетмана…
        К немалому удивлению Миколы, причина конфликта между Сапегами и Огинскими заключалась уже вовсе и не в Казимире Сапеге, как того ожидал оршанец, а в Огинском. Если с литовским гетманом удалось быстро договориться, то Станислав Огинский, сидя в осаде, проявлял странное упрямство и идти на мировую никак не желал… Тем не менее, общими усилиями миротворцам удалось помирить Яна Казимира со Станиславом Огинским. С трудом, но удалось. Впрочем, Огинский понимал, что долго сидеть в окруженном городе он все равно не сможет без значительного запаса провианта, которого, конечно же, никто не припас.

        Ян Казимир Сапега

        Ну а пока конфликт был исчерпан. Надолго ли?.. Воспользовавшись моментом, Микола и Кароль решили провести время вместе, отправившись на охоту в Беловежскую пущу, чтобы расслабиться и отдохнуть среди вековых дубов и гигантских елей.
        — Ну, как твоя семейная жизнь? Как девочки и сын?  — спрашивал Кмитич у друга.
        — Дзякуй, добра. Растут. А жизнь… Ничем не отличается от всякой другой,  — улыбнулся Кароль… Но Несвижский князь лукавил. Женитьба, хитро устроенная его матерью, пусть и на молодой красивой девушке знатного рода, тем не менее, не породила в его сердце страсть к Анне. Для Кароля Анна стала символом его разлуки с Марией, которую любил всем сердцем… Анна, похоже, также не смогла полюбить своего мужа, за которого ее выдали таким коварным способом. И все же молодожены много времени проводили вместе, и в постели у них была полная гармония. Увы, первенец и второй ребенок оказались слабенькими и умерли еще в младенчестве. Анна во всем винила Катажину и проклятый род Радзивиллов.
        — Я знаю, у твоего отца с матерью тоже рождались больные дети и умирали. Мы оба теперь прокляты!  — со слезами на глазах бросала расстроенная Анна в лицо Каролю. Тот мрачнел и думал о том же самом. Правда, три следующих ребенка: Катерина, Микола Кристоф и Констанция — появились на свет вполне здоровыми детьми. Анна, кажется, утешилась. Успокоился и Кароль…
        — Все добра,  — вновь улыбнулся Кароль Миколе,  — Анна опять беременна. Надеюсь, будет второй сын.
        — Поздравляю!
        — Ну а ты когда ожанишься, вечный юноша?
        — О!  — замахал руками, засмеявшись, Микола.  — Наверное, никогда!
        — У тебя хорошая мать, моя бы уже давно придумала какую-нибудь каверзу и силой затащила бы тебя в костел. Точнее, в протестантскую кирху.
        — Так,  — соглашался Микола,  — моя мать в этом прекрасная женщина. Всем бы такую!..

* * *

        А в это время в крышку гроба Литвы вбивался очередной гвоздь: через год после смерти Собесского трон все еще пустовал, в теплые майские деньки 1697 года, когда в Польше и Литве по-прежнему спорили о том, Якуба или же Конти выбрать на престол, на сцене появился еще один кандидат: мало кому известный и проворный саксонский курфюрст Фридрих Август. Этот двадцатисемилетний высокий, здоровенный, с недюжинной силой в крепких руках человек по прозвищу Сильный имел и аналогично сильные амбиции. Ему надоело быть местным саксонским королишкой, он решил сесть на трон куда как более крупной и славной страны Речи Посполитой. Но не только! Королевство поляков и литвинов должно было стать лишь началом его славной карьеры! Он пойдет пробиваться дальше, к примеру, в императоры Священной Римской империи!
        — Увы, мой друг, герр Фридрих, у тебя нет шансов,  — объяснял Фридриху его кузен епископ Рааб Кристиан Август,  — ты протестант, а королем Польши может стать только католик…
        — Разве?  — морщил увесистый нос и хмурил черные густые брови Фридрих.  — А я и не знал. Вот же черт!
        Кузен, наверное, ожидал, что Фридрих, отличающийся тем, что мало думает перед тем, как что-то сделать, плюнет на польский трон и успокоится, но он ошибался. Или просто недооценил родственничка. Фридрих не задумываясь плюнул не на свою затею, а на лютеранскую веру и 2-го июля в Бадене перешел в католицизм.

        В это время чаша весов все больше склонялась в сторону Конти. В Польше партию его сторонников возглавил скандальный литвин Любомирский, а в Литве — Сапеги. Поддерживал француза, естественно, французский король Людовик XIV. И в тот момент, когда всем уже казалось, что королем и великим князем уж точно станет французский ставленник Конти, в шумной и душной атмосфере затянувшихся выборов резко проявилась высокая фигура саксонского курфюрста Фридриха. За него вступились австрийский император и молодой московский царь Петр I. Ни австрийцы, ни московиты не желали, чтобы француз садился на трон Речи Посполитой, полагая, что в таком случае эта польско-русская страна получит сильного союзника в лице Короля-Солнца — Людовика. Царь Петр даже заявил в грамоте делегатам сейма, что выбор Конти на престол будет расценен в Москве как нарушение условий «Вечного мира», который не то чтобы не затрагивал таких деликатных тем, как выбор короля, но даже и не был ратифицирован сеймом. Поэтому заявление московитского царя сейм лишь разозлило.
        — Опять эти варвары со своими гуннскими понятиями лезут в наши дела!  — кричали поляки…
        — Какое царю дело, кто взойдет на наш трон!  — возмущались литвины. А а кто такой этот его курфюрст? Родственник? Знакомый? Так ведь нет! Наш король — это лично наше дело!
        Австрийцы словно и забыли, что пятнадцать лет назад именно литвины с поляками спасли их любимую Вену от турецкого ига. Теперь в Вене разыгрывали собственную антифранцузскую карту и тоже вмешивались в дела сопредельного государства, хотя ни поляки, ни литвины никогда не давили на австрийцев по поводу их собственных правителей.

        В такой вот тревожной и наэлектризованной атмосфере начался элекционный сейм от 26 июля. И в первый же день заседания французский кандидат получил большинство голосов. А вот на следующий день слово взял Радзейовский. Его речь шокировала. Примас, ярый, как все были уверены, сторонник республиканской партии, поддерживающей Якуба, призвал не голосовать за Собесского, а выбрать… Фридриха Августа.
        По залу сейма прошел единый вздох недоумения. Делегаты крутили головами, удивленно глядя друг на друга.
        — В дупу вашего немца!  — выкрикнул кто-то.
        — Панове! Да что же это творится?!  — разрывал кто-то на себе одежду на груди.  — Чтобы немца на польский трон?!
        — Погодите, Панове,  — поднял руку Радзейовский,  — выслушайте далей! Не такой уж он и немец! Вот я зачту сейчас один документ!
        И примас зачитал о конверсии — переходе в католичество — саксонского курфюрста. Однако протестантов сей документ лишь возмутил еще больше.
        — Гандьба!  — кричали реформаторы.  — Мало того, что немец, так еще и предатель собственной веры! А завтра он что, магометянство примет, если в султаны пригласят его?
        Но на польских католиков этот дешевый трюк Фридриха странным образом подействовал. На следующий день саксонский кандидат получил уже значительно больше голосов. Миколе как протестанту-кальвинисту не понравился факт перехода Фридриха из одной конфессии в другую. «Одни уроды!» — думал в отчаяньи Микола, не видя, кому бы отдать предпочтение.

        В эти же дни агенты саксонского курфюрста не скупились на взятки, вследствие чего голосов за Фридриха заметно прибавилось. Иные же голосовали как раз потому, что боялись новых войн с Московией. А выбор Фридриха, кандидата царя Петра, казался прочной гарантией мира с этой восточной непредсказуемой страной. Были и такие, которые оценили вовсе и не Фридриха, а количество бутылок отменных вин и наливок, выставленных агентами саксонского кандидата…

        Ну а Кароль Радзивилл твердо стоял на своем — никакого Фридриха, никакого Якуба, только Конти и никто другой. Его позиция еще больше сблизила его с Казимиром Сапегой. Радзивилл даже постригся и теперь носил длинный пышный парик под треуголкой, обшитой белыми галунами, как у Сапеги. «Вот тебе и держаться вместе!» — думал Микола Кмитич, бросая косые взгляды на друга. Лично он вообще никого не мог выбрать из трех предложенных кандидатов. Оршанец был склонен отодвинуть выборы на будущее, передав затем литвинскому сейму полномочия короля и руководство всей страной.
        — Вот тогда мы точно будем республикой! Не на словах, а на деле!  — громко кричал своим оппонентам Микола, но его заглушал хор активных сторонников Фридриха и какофония республиканцев и «французов»… Кто-то уже дрался, и их растаскивали в разные стороны драгуны… Микола в своей низенькой треуголке, скрестив на груди руки равнодушно взирал на перипетии сейма. Аналогичное ему мнение высказывали еще несколько человек, но и они тонули в общем гомоне «прихильников» либо Конти, либо Фридриха…
        Микола уже и не думал о всех этих дурацких кандидатах в короли. Он думал об Авроре. Куда исчезла его любимая девушка? Оршанский князь слал листы куда только можно. Ответа не было. В прошлом месяце он даже отважился подробно рассказать про Аврору своей матери, Алесе Биллевич-Кмитич, чего ранее никогда не делал, не посвящая обычно мать в свои амурные дела. Всегда мудрая и ухватывающая самую суть дел мать внимательно выслушала сына и грустно улыбнулась:
        — Действительно, редкая девушка, трудно не влюбиться в такую. Но… фрукт еще тот! Не твоя она. Такие обычно влюбляются в пятнадцать или в семнадцать лет, а потом… потом продают себя как дорогой и редкий бриллиант. Боюсь, что нынче твоя Аврора окручивает очередного жениха. Не иначе короля какой-нибудь страны. Или будущего короля.
        — Но о тебе ведь говорили тоже самое!  — возражал Микола матери,  — ты ведь тоже славилась красотой, умом, шармом! И стихи сочиняла не хуже! Но ты ведь не продавала себя в твои двадцать лет, когда встретила отца, который на тот момент был нищим, потерявшим в огне войны все свои маентки! Почему такое говоришь про Аврору?
        Алеся улыбнулась. Ее лицо все еще хранило остатки красоты ее молодости, но когда она вспоминала Самуэля, то, кажется, разглаживались даже самые последние морщинки на ее белом миловидном лице, словно две маслины глаза вновь вспыхивали огнем молодой страсти…
        — Твой отец…  — улыбалась Алеся,  — я тут ничего не могу объяснить. Это было волшебство. Самое, сынок, настоящее!
        Микола соглашался с матерью, но уговаривал себя тем, что Аврора чем-то сильно занята, уехала, не в состоянии чиркнуть строчку любимому Нику… Но понимал — это лишь самоуспокоение…

        Голоса за Фридриха росли, как грибы после дождя. Особенно за счет польских представителей воеводств и даже сенаторов. Но 29 июля большее число голосов вновь получил Конти. И вот, вынесение решения. С кислым выражением лица примас Радзейовский встал и объявил, что королем Речи Посполитой провозглашается… принц Анри де Конти…
        — Виват!  — громко кричали одни.
        — Гандьба!  — орали другие…
        Кароль Радзивилл ликовал. Кмитич задумчиво поглаживал свой квадратный подбородок с ямочкой по середине… Сторонники Фридриха кричали, что не признают этого решения и объявляли королем Фридриха Августа… Шляхта раскололась на два лагеря: одна за, другие — против. В Варшаве наступил хаос, словно по летним улочкам и закоулкам старого города задули ветра всех времен года, завьюжила метель, грянул гром, подул холодный ветер, пришел восточный муссон… Кто-то призывал к войне, кто-то кричал, что покидает столицу собирать конфедерацию… В этом хаосе человеческих эмоций, страстей и шума Фридрих первым прибыл в Краков на место коронации, пока его французский соперник только-только причалил на корабле в Гданьском порту. Но даже там сторонники курфюста встали цепью, вскинув мушкеты, и не дали сойти на берег Анри де Конти.

        Фридрих и его команда творили, что хотели. Вопреки оглашенному решению Фридрих Август короновался 15 сентября в Вевельском замке Кракова, приняв августейшее имя Август II. И к этому имени добавил свое саксонское прозвище — Сильный. Сильный, увы, не умом, а руками, ибо легко сгибал и разгибал подковы.

        Фридрих Август

        Впрочем, противники Фридриха объявили коронацию актом узурпации, обозвали новоиспеченного короля всеми бранными словами и разъехались. Кмитич уехал в Оршу, а Радзивилл в уютную тихую Белую, где любил успокаивать нервы еще его отец. И не успел Кароль как следует разместиться в замке и распаковать вещи, как от узурпатора-короля пришло письмо. Фридрих благодарил Кароля за… нейтралитет, хотя Кароль и не думал о нейтралитете — он голосовал как раз против Фридриха, за Конти. Это Микола Кмитич поддержал нейтралитет! «Лукавит или же перепутал меня с Кмитичем этот дурной саксонец?» — зло думал ошарашенный Кароль Радзивилл, читая лист с красивым размашистым почерком. «Хитрит. Переманивает меня к себе, холера его побери»,  — решил в конце концов Несвижский князь, скомкал письмо, зашвырнув его в угол комнаты, и прямо в ботфортах завалился на кровать, чтобы отдохнуть с дороги и поспать…

        Ну а тем временем ссора между Сапегами и Огинскими вспыхнула с новой силой. Не желали мириться эти литвинские Капулетти и Монтекки… Сын великого гетмана Михал Сапега и восемнадцатилетний Ян Фредерик Сапега, молодые и горячие паны, собрав до четырех тысяч ратных людей, двинулись под жмайтский городок Юрборк на новоиспеченного жмайтского воеводу Григория Антония Огинского. Михал жаждал отомстить за разорение фамильного замка в Ружанах, который спалили антисапеговские конфедераты. Огинский успел собрать не более двух тысяч человек… То, чего так боялись в Литве, и то, что так упорно оттягивали Кароль Станислав и Януш Микола, увы, все-таки произошло: брат шел на брата.

        Наверное, летом 1698 года сам черт, выскочив из преисподней, бегал по городам да подбивал всех к бунту. В Москве подавили восстание стрельцов, казнив более двух тысяч человек, а молодой царь Петр лично рубил пятерым стрельцам головы… Рубить своих шли и молодые потомки полоцкого Рогволода, князья Сапеги… Всякий стыд и честь утратил литвинский шляхтич Самуэль Лашч. Этот пан ударился в грабежи, словно заправский разбойник, во главе конной ватаги таких же сумасбродов, как сам. Знаменитый смутьян множество раз был приговорен к изгнанию из страны, лишению шляхетской чести и имений, но ему было все нипочем. Свой плащ-делию Лашч вместо меха подбил листами с текстами вынесенных ему судебных приговоров…

        Впрочем, Григорий Огинский, выступая навстречу Сапегам, был настроен оптимистично. Он собрал пусть и малочисленную хоругвь гусар, роту татар и жмайтов, но выставил до двух сотен собственных хорошо обученных мушкетеров с только что закупленными в Швеции фузеями. На этих бравых стрелков и надеялся в первую очередь жмайтский воевода, выстроив их в пять линий. Роковая битва разразилась 22-го июля, под жаркими лучами солнца.

        — Атакуй!  — взмахнул отцовской саблей-карабелой Михал Франциск Сапега, посылая своих гусар на ненавистного Огинского. Гусары, поблескивая на летнем солнце круглыми шлемами и броней кирас, развернули коней, опустили длинные копья и пошли в атаку.

        — Приготовились!  — кричал мушкетерам Огинский, поднимая над головой шпагу…

        Стволы фузей ходили в разные стороны, руки мушкетеров дрожали… Ратники целились и не могли представить, что надо стрелять в то, что они считали всегда символом мощи армии Великого Княжества Литовского, Русского и Жмайтского, да и всей Речи Посполитой… Гусары шли ровным строем под хоругвиями с изображением «Погони» — всадник с занесенным мечом на коне, старый герб Литвы, герб и Полоцкого воеводства, откуда родом Сапеги… Гусары молча шли конным строем с леопардовыми шкурами на плечах, сверкая на солнце латами и шлемами, с развевающимися бело-красно-белыми прапорами на длинных пиках. Щитки заслоняли их лица, отчего эти всадники казались ожившими железными безликими воинами… Но под металлом кирас бились человеческие сердца, бились учащенно, взволнованно.
        — Там же свои! Своих бить, что ли?  — спрашивал громко Юрий Сапега у Михала Франциска.
        — Там одни жмайты и наемники!  — размахивал саблей Михал.  — Не хвалюйтесь, Панове! Рубите их, бейте их в самое сердце!

        Над блестящими шишаками гусар вышитый на хоругви всадник «Погони» извивался, словно норовя повернуться в обратную сторону… Ратники Огинского растерянно смотрели друг на друга…
        — Огня!  — рубил саблей воздух славный потомок Рюрика…
        Никто не выстрелил.
        — Огня!  — повторил Огинский, бешено озираясь… Раздалось несколько хлопков… Затем треснул нестройный залп. Лишь один сраженный гусар упал, его конь рухнул в пыльную траву. Пули летели куда угодно, но только не в кавалеристский строй…
        — Огня! Стрелять точно!  — кричал перепуганный Огинский… Второй ряд дал почти такой же неуверенный залп, отошел вглубь строя, вышел третий ряд…
        Огинский уже кричал татарам и жмайтам также открывать огонь — его мушкетеры, так всегда хорошо стрелявшие на учениях, сейчас действовали как «несграбные парубки»…
        Татары и жмайты стреляли лучше, дав быстро три дымных мушкетных залпа, но их пули лишь выбили гусар первой колонны. Тяжелые, бряцающие железом кавалеристы смяли пехоту, а бросившиеся на них гусары Огинского и легкая кавалерия не остановили атаки панцирной конницы Сапег. Тут же подключились и мушкетеры полоцких князей… Все! Пошла кровавая бойня, и уже никто не спрашивал и даже не имел секунды, чтобы задуматься о смысле братоубийственной резни, от которой все равно никто не выиграет ни гроша… Разгром маленького войска Огинского был полный. Ратники жмайтского воеводы в панике бежали на южный берег Немана, кто по мосту, кто вплавь… Но и тут их доставали пули… Несколько сотен трупов осталось лежать на северном берегу Немана, многие раненые так и не смогли добраться до берега…

        Литвинский селянин, на телеге проезжая по мосту, остановился, в ужасе глядя, как по Неману плывут трупы трех шляхтичей в богатых, некогда расшитых золотистыми галунами камзолах, потемневших от воды. Мужик испуганно осенил себя крестом, бормоча молитву:
        — Божа, дай iм шчасце у небе разам з yciмi Апосталамi Амэн…

        Смута — иного слова и не придумаешь, чтобы описать то, что творилось в многострадальной Литве в последние годы уходящего семнадцатого столетия.

        Глава 4
        Ловушка для Кароля

        До далекой шведской Риги волны бурных политических штормов Речи Посполитой также докатились. Здесь весенним тихим вечером 1699 года в полумраке аскетичного зала кабинета губернатора города, знаменитого на всю Европу инженера Эрика Дальберга собралось сорок человек — членов всех самых знатных рыцарских семей Риги… Северяне больше напоминали жителей жаркого юга: они спорили, громко выкрикивали, размахивали руками, трясли кулаками, бросали в сердцах об пол треуголки и шляпы…
        — Господа, прошу тишины!  — поднялся высокий статный мужчина в красном с белыми отворотами и манжетами мундире офицера Речи Посполитой. На голове господина был взбитый белый парик, а мужественное лицо его являлось лицом римского императора: уверенное, с волевым взглядом и подбородком, с сурово сдвинутыми бровями… Это был Иоганн Рейнгольд фон Паткуль. Осенью 1680 года двадцатилетний лифляндский дворянин фон Паткуль поступил на шведскую военную службу в качестве капитана. Говорят, родился Паткуль в тюремной крепости, где содержался его отец, также лифляндский офицер шведской армии, за… Впрочем, это не так уж и важно… К своим двадцати годам Паткуль был прекрасно образован, изъездил много стран, имел обширные познания в юриспруденции и математике… Правда, через восемь лет после поступления на военную службу в его биографии появилось первое грязное пятно: против Иоганна Паткуля было возбуждено дело по обвинению в тяжелом оскорблении, нанесенном некоей девице План, невесте лифляндца Михаила Фосса. Паткуль сам вел свою защиту и, по всей вероятности, вышел бы по суду оправданным, но, ввиду неких событий,
разбирательство дела было приостановлено и приговор так и не был оглашен…

        В 1689 году Паткуля избрали вместе со старшим ландратом и асессором Дерптского суда, бароном Будбергом, в депутацию от дворянства Лифляндии к шведскому королю с целью просить Карла XI о восстановлении нарушенных прав и привилегий лифляндского дворянства. 18-го ноября 1691 года Паткуля принял-таки шведский король, и энергичный полунемец-полулетгалл со всем своим адвокатским красноречием доказывал Карлу XI необходимость отмены редукций, ссылаясь на привилегии дворянства и бедственное положение страны.

        Затем вновь неприятная судебная история: в следующем году по поручению трех капитанов своего полка Паткуль написал жалобу на обер-лейтенанта Гельмерсена. Губернатор Лифляндии Гастфер усмотрел в подаче жалобы государственное преступление и приказал отдать подателей под военный суд. Паткуль, видя, что судьи одновременно выступали и обвинителями, решил бежать, что и с блеском исполнил, уехав в Курляндию… Оттуда он вновь написал Карлу XI письмо, в котором старался оправдать свой побег, жаловался на Гастфера и просил охранной грамоты для приезда в Лифляндию. Между тем несогласия между лифляндскими чинами и шведским двором дошли до того, что было велено первых предать суду за неповиновение. Паткуля вызвали в Стокгольм. Но в столицу он не поехал. Вновь бежал, но уже вон из страны «трех корон», в Германию.

        Паткуль за побег был приговорен к лишению правой руки, чести, имений и жизни, и во всех шведских владениях было объявлено о бегстве его и назначена премия за его голову. Уезжая, Паткуль оставил два письма: одно оправдательное, другое — на имя Карла XI с просьбой о помиловании. Однако бумаги, которые, по его мнению, могли служить к его оправданию, он все же прихватил с собой…

        В 1698 году по предложению генерала Флемминга Паткуль поступил с чином полковника на службу к саксонскому курфюрсту Фридриху Августу, новоиспеченному королю Речи Посполитой. Ему Паткуль постоянно внушал мысль о необходимости войны со Швецией, доказывая, что тотчас после объявления войны вся Лифляндия восстанет против шведов.
        — Лифляндия?  — хитро щурил глаза Август.  — Мне плевать на нее! А вот Рига, немецкий город, меня интересует!
        — Рига за вас!  — убеждал Паткуль.  — Там почти одни немцы живут, а вы ведь тоже немец. Они вас за своего человека считают!
        — А раз так,  — продолжал предательски морщить нос Фридрих,  — то давайте секретным циркуляром пропишем в договоре, что Рига переходит даже не к Речи Посполитой, а лично ко мне. Я и мои потомки будем владеть этим портовым городом.
        — Хм,  — почесал мужественный подбородок Паткуль, явно задумавшись,  — в принципе, Риге все равно, но боюсь, что большинство этот факт отпугнет. Думаю, что уладить сей момент можно, но посвятить в него лишь одного губернатора. Ну и еще парочку верных ему людей с выгодой для них.
        — Вот и организуйте это, герр Паткуль,  — милостиво кивнул Фридрих,  — тогда и за мной дело не станет, чтобы вознаградить вас по-королевски…

        Но теперь, при обсуждении перехода под знамя Речи Посполитой, этот звездный план Фридриха обращался в пыль. Паткуль явно нервничал, не подавая, впрочем, вида. Из сорока человек восемнадцать сразу же готовы были подписать договор о переходе Риги под власть Фридриха, но сейчас, кажется, сторонников Паткуля резко поубавилось.
        — Господа,  — зазвучал в притихшем зале уверенный, но уже слегка подрагивающий голос Паткуля,  — вспомните, что Лифляндия была вассалом Речи Посполитой всегда, при достойных вольностях и правах. В 1623 году моя страна перешла под лоно Швеции, но только лишь из-за глупой и проигрышной войны тогдашней Польши, когда король Жигимонт вздумал претендовать на шведский трон, вспомнив о своей крови по линии Ваза.
        — Ну так и что из этого?  — в светло-песочном камзоле поднялся со своего места Эрик Дальберг. Губернатору перевалило за семьдесят, но стариком этого высокого, так же крепкого, как и Паткуль, человека с аналогично чисто бритым лицом, тоненькими усиками и взбитым париком назвать было трудно. В отличие от Паткуля карьера Дальберга, некогда простого шведского крестьянского мальчика, рано осиротевшего, но достигшего славы лучшего в Европе инженера по фортификации укреплений, развивалась без скандалов.
        — За восемьдесят лет здесь уже все забыли о тех временах!  — произнес Дальберг, оглядев всех присутствующих строгим взглядом.  — А под шведской короной живется Риге не хуже! Какую обиду нанесла нам Швеция, чтобы вот так предательски переметнуться к полякам и литвинам?
        — Так!  — вновь зашумели рижские дворяне. И не только летгаллы и шведы, коих здесь было всего несколько человек, но и все остальные немцы не видели причин измены шведскому королю.
        — Мы не очень страдаем от редукции и налогов!  — кричали люди вокруг Паткуля.  — Мы понимаем, что все это для безопасности страны делается! Для содержания сильной армии! Мы еще и рыцарскую честь имеем, герр Паткуль!
        — Ваш Фридрих проходимец! Он обманом стал королем! Лютеранству изменил! Не хотим его!  — кричали рижские дворяне…
        Дебаты закончились полным провалом Паткуля: большая часть лифляндского дворянства и жителей Риги подписали заявление, в котором говорилось, что они считают Паткуля изменником, что они в короле польском видят врага, что они вместе со своими детьми и детьми детей своих навсегда останутся верны шведскому королю…

        «Дело дрянь. Что я скажу Фридриху?  — в ужасе думал Паткуль.  — Ладно, пока ничего не скажу. Пока все нормально». И лифляндский аферист поехал уже в Копенгаген с

        Иоганн Паткулъ

        целью убедить теперь молодого датского короля вступить в союз с Польшей и Литвой (кои сами об этом ничего не ведали) против Карла XII. Осенью того же года он вместе с литвинским генерал-майором Карловичем едет уже в Москву к молодому царю Петру, чтобы 11-го ноября 1699 года заключить в Преображенском от имени Августа союз Московии с Речью Посполитой.
        И все это время Фридрих Август слал лист за листом Несвижскому князю. Ему, новоиспеченному великому князю Литвы и королю Польши, поддержка самого главного магната Речи Посполитой и великого литовского канцлера нужна была как воздух. Да, Фридриху много рассказывали, что Кароль Станислав — это далеко не Богуслав или Януш, и даже не Михал Казимир, но все-таки!.. И вот просьбы Фридриха об аудиенции возымели-таки успех. Кароль приехал в гости к королю в конце ноября 1699 года и теперь сидел за столом, заставленным блюдами с колбасами и бокалами с вином, сидел в своем белом парике и любимом темно-синем камзоле. Напротив него восседал Фридрих, весь в красном, с голубой лентой через могучую грудь, и также в белоснежном кучерявом парике, с милой улыбкой на мясистом розовом лице. Опухшие веки Фридриха говорили о бурно проведенном накануне вечере.

        «Тупая саксонская свинья. Зря я приехал. Зачем? Только чтобы увидеть эту довольную рожу негодяя?» — думал Кароль Станислав, бросая на Фридриха хмурые взгляды.

        Но по ходу беседы мнение Радзивилла о «тупой свинье» постепенно менялось. Фридрих много говорил о Литве, к удивлению Кароля, знал почти о всех ее бедах, что навалились за последние годы, годы кровавых войн то с казаками, то с московитами… Он убеждал Несвижского князя, что будет заботиться о своей новой стране, и особенно — о горемычной Литве, как любящий сын о больной матери.
        — Ведь я дружен с московским царем Петром,  — говорил Фридрих,  — в эти дни с ним подписывается договор о мире и дружбе. Петр очень смышленый человек! Хочет, чтобы Московия стала ближе к Европе, вводит европейские порядки в этот дикий край. Сам он знает немецкий язык, привечает немцев в Москве, хочет строить корабли и торговать с нами… Милый парень! С ним Литва сможет вздохнуть свободно и не ждать новых неприятностей с востока.
        — Неприятностей!  — усмехнулся Кароль.  — Последняя война, пан Фридрих, была сущим всемирным потопом!
        — Знаю, мой друг, знаю!  — грустно кивнул Фридрих головой, которая за счет парика смотрелась огромной львиной гривой.  — Половину населения смыло! Это ужасно! Я даже не сразу поверил в эти цифры.
        — А все из-за дурацкой политики польского короля Яна Казимира на тот момент! Януш и Богу слав Радзивиллы, если вы знаете, даже разорвали Люблинскую унию, заключив унию со Швецией. Мой отец также порывался выбить независимость для Литвы. Они с Богуславом, Самуэлем Кмитичем и Яном Собесским хотели в принципе сохранить Речь Посполитую, сохранить союз и беспошлинное пересечение границы, но избрать своего великого князя либо передать всю законодательную власть сейму и не зависеть от политики польского короля вообще. Но эти планы так никто и не успел осуществить! Ян Собесский один оказался слишком слабым, хотя его и считали все силачом. Мой отец часто говорил, что Янка слаб характером.
        — А я сильный! Меня так все и зовут!  — улыбнулся довольный Фридрих.  — Я и мечту вашего отца смогу осуществить!
        — Неужели?  — Кароль подался вперед, немало удивленный.
        — Так, мой друг, так! Вашей стране нужна полная независимость от поляков, этого глупого своей чванливостью народа, держащего собственных крестьян в полной забитости, как свиней!
        Фридрих встал и принялся ходить по комнате, подняв, словно скальд, руку.
        — Я разорву этот порочный круг, мой друг! Я не буду счастливым королем, если мой народ будет несчастлив! Хотят литвины независимости? Они ее получат! Моя власть в вашем Княжестве будет лишь номинальной. Мы, как вы верно сказали и как верно желал ваш славный отец, сохраним беспошлинное пересечение границ друг друга, сохраним связь между народами, но литвины пусть сами полностью управляют своей страной!
        — И вы, король, пойдете на такую жертву?  — не верил своим ушам Кароль.
        — Это не жертва!  — улыбнулся Фридрих, останавливаясь и глядя счастливо на Кароля.  — Это нарушенное status quo! Я же хочу его исправить, чтобы оставить в истории доброе о себе воспоминание. Конечно, вы правильно спрашиваете и о жертве. Жертвовать надо. Но я компенсирую уход из-под моей власти Литвы тем, что восстановлю еще одно нарушенное status quo — вновь приобрету Ливонию, отданную Швеции при Жигимонте Ваза. Вы не хотите зависеть от поляков — и я вам помогу, а жители Риги не хотят зависеть от шведов — и я им тоже помогу! Рижане уже сами просились под мою корону, еще когда я был саксонским курфюрстом. Вот поможете мне в деле присоединения Риги к Речи Посполитой, а я помогу вам с отделением Литвы от чересчур навязчивой Польши! На любых ваших условиях!
        — Думаю, мы договорились,  — улыбнулся Кароль,  — тут у нас в самом деле о независимости заговорили вновь в связи с тем, что ляхи запретили наш собственный язык, в нашем же собственном государстве в делопроизводстве. Возмутительно! Мы желаем, чтобы никакой более польский сейм не вмешивался в наши домашние дела! Зачем нам тогда такая Речь Посполитая?
        — Так! Возмутительно!  — согласился Фридрих, почему-то улыбаясь при этом.  — Это есть, как говорят французы, не па нормаль!
        — Постойте,  — Кароль перестал улыбаться,  — но ведь Рига — это Швеция, пусть там и живет много немцев! А шведы с ливонцами? Захотят ли они отдать Ригу нам?
        — Вот тут-то и нужно нам хорошенько подумать, как сделать лучше, чтобы захотели,  — тоже резко задумался до сих пор сияющий, словно медное блюдо, король.  — Воевать… Не хотелось бы. У них хорошая армия. Шведы храбрые и сильные солдаты. Что-то надо придумать. Герр Паткуль этим усердно занимается, но одного его недостаточно. Уж больно…  — Фридрих скривил физиономию, словно ему подсунули под нос лимон.  — Уж больно он скандальная личность в Швеции! А у вас авторитет не запятнан ничем! В Ливонии много живет литвинов, которые были бы рады оказаться вновь в пределах Речи Посполитой.
        — Надо поговорить с их королем. Может, выкупить, может, взять в аренду… Там тоже новый король, Карл. Очередной Карл. У них там все Карлы!  — засмеялся Кароль.
        — Англичане называют его Чарльз. Он мой, между прочим, кузен,  — усмехнулся Фридрих и вновь погрузил свое массивное тело в кресло перед столом,  — но он совсем еще юн, ему нет и семнадцати лет. Говорят, сумасброден.
        — Но король не захочет терять Ригу, даже шестнадцатилетний, даже сумасбродный!
        — Не захочет,  — глубокомысленно повторил Фридрих, все больше погружаясь в какие-то размышления,  — но он молодой и непослушный, как говорят о нем. Таких легко провести, мой друг Кароль. Может, как-то надавить на него, подослать кого надо, девушку, к примеру, красивую, да уговорить? Паткуль уверял меня, что за мной пойдет вся Рига. Рига уже готова.
        — А почему так? Чем им там плохо?  — недоверчиво спросил Радзивилл.
        — Там высокие налоги на нужды армии. Я снижу им налоги. Да и немецкое рыцарство Риги явно желает себе такого короля, как я, тоже немца,  — объяснил Фридрих, махнув рукой, как бы говоря, мол, и так все понятно. Он, конечно, скрывал от Кароля свои секретные делишки по прикарманиванию Риги. Как, впрочем, и сам ничего не знал, как же его с Паткулем план по приобретению Лифляндии реализуется на самом деле. Паткуль пока что ничего не сказал о провале попытки переманить рижан на свою сторону. Фридрих же продолжал витать в своих розовых облаках, наивно доверяя информации неисправимого комбинатора и авантюриста Паткуля.

        Но Кароль Станислав покидал Варшаву окрыленный. Его мнение о Фридрихе резко изменилось. «Так, он некрасиво пришел к власти, но, похоже, собирается красиво править, с ним можно договариваться! Он деловой человек!» — радостно думал, трясясь в карете, Кароль, скинув надоевший парик на сидение и доставая флягу с крамбамбулей.
        — Ну, за удачу нашего союза!  — крикнул он в стенку кареты и выпил…

* * *

        Кароль срочно списался с Павлом Потоцким и Миколой Кмитичем, и вот, как это делали отцы Кароля и Миколы, зимним декабрьским вечером все они сидели в Несвижском замке напротив камина. За окном завывал лютый ветер, гоняя снежинки, раскачивая голые ветки дубов возле Пионерского пруда, но внутри царили уют и зачарованная тишина знаменитого замка… В Гетманском зале, где собрались друзья, теплом грели кафельные и фаянсовые печи, украшенные лепниной, потрескивали камины с металлическими геральдическими изображениями. Стены украшали дубовые резные панели, лепка, покрытая позолотой…

        Кароль любил Гетманскую залу, пусть она была ничем не лучше Мраморной или Золотой… Здесь, под взглядами с полотен картин своих знаменитых родственников — Януша, отца Михала, Богуслава,  — он ощущал некую атмосферу рабочего кабинета, здесь легче думалось и легче принимались решения… Кароль Станислав возвышался перед сидящими в креслах друзьями, стоя без парика с тщательно зачесанными назад остриженными волосами, и, размахивая руками, с энтузиазмом рассказывал о встрече с Фридрихом и о тайном его предложении по Риге и полной независимости Литвы, о договоре Паткуля от имени Речи Посполитой с царем Московии…
        — Мечта наших отцов может сбыться уже скоро!  — говорил Кароль, и его глаза светились, а на его щеках играли рыжие блики отблесков от жаркого камина.  — Мы получим-таки полную независимость от Польши и вернем в делопроизводство свой родной язык! И помогать нам в этом будет сам Фридрих!
        — Да уж!  — усмехнулся Микола.  — Он сидел, как-то зябко обхватив плечи, облаченный в свой темно-голубой мундир. А его, в отличие от Кароля, еще более отросшие волосы двумя мягкими потоками ниспадали ниже плеч.  — Только вот плата странная — поддержать Фридриха в захвате Риги! Это, сябры мои любые, война со Швецией! И Паткуль! По шведским законам он преступник, а заключает от нашего имени какие-то договора! Вздор!
        — Верно!  — Павел поддержал Миколу.  — Опасное дело предлагает этот Август.
        В своем шляхетском одеянии, бордовом плаще, со стрижкой под горшок и усами, Павел представлялся Каролю как человек из прошлого века. «Боже, в Европе так уже никто не ходит»,  — думал Кароль, с укоризной глядя на богато декорированную саблю на боку Павла, который всей своей внешностью более всего напоминал казака.
        — Почему война?  — развел руки в стороны Кароль.  — Микола! Павел! Фридрих ничего не говорил о войне. Он ее тоже не хочет! Он говорил о дипломатической войне. А тут и пригодится наш с тобой, Микола, опыт!
        — Уж верно, спадар Юстас,  — улыбнулся Микола,  — опыт у нас есть. Но тут надо учесть и то, что дипломатия бессильна, когда перед тобой стоит гордый мальчишка, умеющий хорошо драться. А Карл XII такой и есть. Я даже примерно не представляю, какими сладостями или рождественскими пирогами можно этого хлопца одарить, чтобы он отдал нам Ригу! Я только знаю, что царь Петр, пытаясь заполучить за большие

        деньги какие-то порты в Финском заливе, получил от шведов отказ по всем статьям. Вот, думаю, это и нас ждет.
        — А я согласен воевать за Ригу, если только Август выполнит все обещания по Литве!  — вдруг поменял свое мнение Павел Потоцкий.  — Тогда к нам сможет присоединиться и Русь Подолья, и Галиция. Хотя нет… Не так хутко, паны мои любые. Тут уже с поляками придется воевать.
        — Ты хочешь воевать ради Литвы за Ригу против Швеции?  — усмехнулся Микола.  — Брось, Павло! Мы уже навоевались! Шведы, может, и не будут костьми ложиться ради Риги, но народу в нашем Княжестве после этого точно снова поубавится.
        — Погодите же,  — раздраженно всплеснул руками Кароль,  — что вы все о войне да о войне! Я же вам уже сказал, никто не хочет пока что воевать! Давайте так, поддержим Фридриха, и все на этом! Возможно, что мы вообще ничего делать не будем, просто скажем: так, мол, пан, берите Ригу, мы не против! И вот еще! Я и сам голосовал против Фридриха. Знаю, Микола, что ты вообще не голосовал ни за кого. Но давай притворимся, что Фридрих нам нравится. Представьте, спадары мои любые, что мы сейчас в ответственности за всю страну! Не Сапеги, не Огинские, которые, похоже, только друг с другом и готовы выяснять отношения, но именно мы, люди вроде бы, не самые приметные на сцене, но сейчас на деле самые важные!
        — Серые кардиналы!  — усмехнулся Микола.  — Ну-ну! Но я вот что скажу. Не враждовать со Швецией, а дружить должны мы! Мой отец в Кейданах и Риге подписывал унию с ней, считая, что лишь под короной Карла Густава можно выжить между всех этих польш и московий. Я до сей поры так считаю. Нам Швеция нужна как союзник. Заваривая кашу против Швеции, Август может втянуть нас в новую кровавую войну, как втянул когда-то Ян Казимир.
        — Значит, ты не хочешь поддержать Фридриха?  — спросил Кароль с явно разочарованным лицом.
        — Хлопцы, я тут самый старший, и прошу послушать меня хотя бы поэтому,  — Кмитич встал из кресла,  — не вмешивайтесь вы в грязные дела Фридриха и его сомнительного сябра Паткуля! Они отъявленные авантюристы! Вон, был Фридрих лютеранином, а как стало надо, тут же стал верным католиком… Конечно, я не собираюсь его поддерживать! Я вас хочу поддержать, а не его.
        — Странно все у нас получается,  — усмехнулся Павел,  — мы вроде вместе, а вроде каждый сам по себе. Как же ты, Микола, нас поддержишь, если мы поддерживаем того, кто тебе неприятен?
        — Сябры!  — повысил голос Кмитич.  — Я уважаю ваше право выбора. Вам мил нынче Фридрих? Добре! А мне нет! И вот вы тоже уважайте мой выбор!
        — А как же Литва? Как же ее вольности?  — как-то по-мальчишески спросил Кароль, глядя на друга полными разочарования глазами.
        — А я не вижу тут шансов для нашей Литвы никаких! Фридрих что-то обещает и все. Так, спадары, за Литву я буду бороться, но пока не вижу для нее тут никакой пользы! Рига, Фридрих, Швеция… Где же здесь Литва, Панове?
        Кароль молчал. Молчал и Павел. Кажется, Микола говорил правильные вещи. Но вот только не понятно, что же им троим делать дальше?
        — А вот что делать!  — отвечал на посыпавшиеся вопросы Микола Кмитич.  — Ни в какие авантюры не лезть! Никакая Рига нам, литвинам, не нужна! Она и так хороша и доступна. Я уже там несколько раз бывал и не вижу препятствий! Надо, сябры мои милые, просто добиваться у Фридриха отмены дурацкого закона по языку, отмены влияния польских решений на наши законы, отмены вообще юридической силы их короля и сейма в нашей стране. Если он такой уж добрый и справедливый король, то пусть и поможет нам в первую очередь. Ну, а мы потом, чем сможем, поможем и ему. Может, даже оружием потрясем в его пользу. Вот как надо!
        — В принципе, я с этим согласен,  — пожал плечами Потоцкий, пощипывая свои усы и вопросительно посматривая на Кароля. «Оно верно все,  — думал Кароль Станислав,  — но я ведь вроде как обещал Фридриху поддержку. Он мой король.
        Я великий канцлер литовский. Может, в самом деле, пускай первым идет навстречу? Ведь сделал же он вид, что не заметил, что я голосовал против. Или же просто перепутал?..»

        — Короче, думайте,  — изрек Микола,  — ну, а пока я домой, на Коляды хочу успеть. У вас тут калядуют в Несвиже?
        — Так, малость калядуют. Народу все еще мало. Половина города все еще пустует,  — вяло ответил Кароль, садясь в свое кресло и вытягивая ноги в блестящих лакированных туфлях ближе к огню,  — но валы и стены с воротами я все же укрепил. Замок крепок, как и в былые годы.
        — Так что мы решили, Панове?  — по-домашнему мягко спросил Потоцкий.
        — Короче, пока ничего мы не решили,  — махнул рукой Кароль.
        — Верно,  — улыбнулся Кмитич,  — нечего пока и решать. Давайте лучше выпьем за грядущее Рождество. Или вы поститесь?..

        Глава 5
        Роковой Сочельник

        Кароль Радзивилл после встречи с друзьями был несколько обескуражен. Ему было грустно, что Микола Кмитич так-таки его и не понял, так-таки и не растопил свой лед по отношению к Фридриху, в принципе, как уже казалось Каролю Станиславу, вполне деловому человеку… Не знал Кароль, что Фридрих и не собирался ничего никому давать. Напротив, он мечтал об узурпации власти на манер англичанина Кромвеля… Неограниченная власть над Речью Посполитой, власть над Ригой — вот чего единственно жаждал саксонский авантюрист, которому судьба благоволила настолько, что, кажется, посади он дерево в декабрьском заледенелом пруду, и оно прорастет…

        Радзивилловский городок Биржи, не избалованный в свое время вниманием даже собственного князя Богуслава Радзивилла, ныне принимал дорогих гостей: короля Речи Посполитой Фридриха Августа и московского царя Петра… И почти в то же время, когда литвинские князья обсуждали насущные дела в Несвиже, здесь, в Биржах, накануне Сочельника за богато уставленным закусками и спиртными напитками всяких сортов столом заседали два союзника, два нашедших друг друга в этом бушующем мире сумасброда, каковых стоит еще поискать. Правда, внешне между огромным и изысканно одетым Фридрихом и Петром, в его абсолютно ненадушенном темном длинном парике, в скромном сюртуке из толстого серого баракана, без галстука, манжет и кружев, кажется, общего совсем ничего не было…
        Бегла свiнка от Максiмка,
        Да сгубiла коляду,
        А ты, хлопчiк,
        Не гуляй, не гуляй,
        А калядкi збiрай, збiрай…

        — доносилась с улицы через окно замка веселая громкая песня ряженых или же просто хмельных молодых хлопцев.

        — О! Литвины уже завыли свои паганские песни!  — кивнул надушенной белой гривой парика на окно Фридрих Август.  — Да уж, Рождество…
        И он поцеловал в губы сидящую у него на коленях обворожительную девицу с почти обнаженной умопомрачительной выпуклой грудью. Петр завистливо сглотнул. Девушка рассмеялась, показывая ровный ряд белых зубов. У нее было идеальной формы овальное лицо, прямой тонкий носик, маленький рот и огромные черные блестящие лукавые глаза. Волосы у нее были также черные, руки и плечи — само совершенство, а цвет лица — натуральный, без. пудры.
        — А у меня тоже литвинская фамилия — Козел,  — сказала девушка, шутливо щелкнув Фридриха по носу.
        — А вот это странно, милая моя Констанция,  — улыбался Фридрих, глядя на девушку влюбленными глазами.  — Твой же отец датчанин?
        Но Констанция не ответила. Она соскочила с огромных колен Августа и подняла кубок вина.
        — Господа! Давайте выпьем за Рождество! А то ваши разговоры о политике меня изрядно утомили. Возьму сейчас и пойду с литвинскими ряжаными!
        И она кокетливо покружилась в своем изысканном платье со смелым декольте. Фигуру ее можно было сравнить с произведением великого скульптора. Красивая, хорошо сложенная очередная фаворитка Августа…
        — Ну, давай, герр Питер, за Рождество!  — и курфюрст поднял бокал вина.  — Правда, я не постился ни черта! Но… на кой дьявол поститься, если все эти посты и даже многие праздники сочинили обычные людишки, сами священники! Вот пускай они и постятся да заставляют поститься тупоголовых плебеев, что распевают такие вон песни,  — король вновь кивнул на окно, за которым уже, впрочем, никто не пел,  — хамы, не умеющие ни читать, ни писать, ни думать самостоятельно! Им же надо хоть чем-то заниматься помимо траханья своих не менее тупых свинских жен! Ну а нам, королям, не до такой ерунды. Нам каждый день нужно о делах думать, так что у нас пост порой каждый день и происходит!
        — Верно,  — Петр поднял и свой бокал. Чокнулся с Констанцией Козел, чокнулся с Фридрихом. Девушка не умолкая смеялась. Петру нравилась Констанция. Он завидовал Фридриху. Знал, что стоила ему эта красавица целого мешка талеров, который он держал в одной руке, прийдя как-то к ней в гости.
        — К чертям этих священников!  — московский царь выпил, скривил губки маленького рта под кошачьими усиками.  — Эх, доброе вино! Крепкое! Правду сказали, герр Фридрих! Я так же думаю! Особенно наших московских священников терпеть не могу. Дикий мракобесный народ. Они мне все реформы тормозят! Они тянут мою страну на дно первобытной ущербности. Им не нужны науки и современные достижения! Вот собрал бы всех их в одну повозку да вывез бы в дремучий лес без еды и одежды. И пускай соответствуют там окружающей среде своим диким первобытным видом, своими бородами дремучими запущенными, как у дикарей!

        — Ох, не жалуете вы своих священников! Аккуратней надо!  — усмехнулся Фридрих, утирая ладонью блестящий от вина подбородок и вспоминая, что «нарядом дикаря» как раз называли французы платье самого московского царя. Впрочем, дикарем Петра считал и сам Фридрих. «Оделся, ордынский турок дурной, в немецкое платье и думает: стал немцем!» — мыслил про царя Фридрих. С другой стороны, Петр был ему чем-то близок и приятен. Такой же веселый сумасброд, и так же хочет отхватить от Швеции кусок из Прибалтики. «Вдвоем у нас выйдет,  — полагал Фридрих,  — поодиночке — нет…»
        — Ох, аккуратней надо с этими чертовыми святошами, герр Питер. Аккуратней! Послушайте моего совета! Я ведь все-таки на пару лет вас старше!

        Петр в 1700 году

        — Да, не люблю я священников!  — и делая страшные глаза, переходя на полушепот, Петр добавил:
        — Религию вообще не люблю!
        — О!  — весело оживился Фридрих.  — Еще один Лыщинский! Слышали о таком поляке? Тоже Бога отрицал!
        — Геройский человек!  — кивнул Петр.  — Вот таковых я уважаю! И за что мне нравится ваша страна, герр Фридрих: заступилась же шляхта за Лыщинского! Не дала спалить на костре мракобесам-священникам! Поймите, церковь тянет нас всех на дно! Науки — вот истинная вера и церковь!
        — Это понимают только такие люди, как мы, избранные Богом,  — кивнул Фридрих,  — народ этого не поймет. Науки…  — Фридрих усмехнулся, потянувшись за полным бокалом вина.  — Это верно, герр Питер. Вот у меня в Дрездене есть один химик. Или алхимик, как угодно. Йохан Беттгер его зовут. Он мне обещал из серебра золото сделать. Во! Ни один священник, сколько вы его не просите, не даст ни гроша, да и сам Бог не даст, а ученый — пожалуйста. Поэтому вы, герр Питер, правы, но все же, поосторожней со священниками.
        — А я их и не трогаю,  — зло мелькнули большие темные глаза московского царя,  — хотя так хочется взять нож да срезать эти их космы страшные и лохматые! Пинком вытолкать из их долбанных храмов! Вот вы сменили конфессию, так?
        — Так,  — кивнул, состроив кислую физиономию, Фридрих,  — пришлось стать этим дурацким католиком!
        Он бросил взгляд на Констанцию, подливающую себе и Петру вина в бокалы.
        — Милая, милая Анна Констанция!  — умоляюще сложил на груди руки курфюрст.  — Не могла бы ты оставить нас с герром Питером на пару минут одних. Мне тут нужно об очень важных делах поговорить с царем с глазу на глаз.
        — Ну и пожалуйста!  — деланно обиделась Констанция, метнув в мужчин игривый взгляд своих очаровательных глаз. Прихватив бутылку вина со стола, она удалилась, шурша платьем и постукивая каблучками.
        — Красивая,  — покачал головой Петр,  — везет вам, господин Фридрих, на красивых женщин! И где вы их только находите? А где же та ваша, блондинка? Мария… Как там ее звали?
        — А!  — махнул рукой Фридрих.  — Родила ребенка! Мне сейчас не до нее. Констанция, похоже, умеет ревновать. Очень сложно под ее пристальным наблюдением предаваться утехам с другими женщинами. Я стал почти что подкаблучником этой милой особы! А ведь нельзя зацикливаться на одной женщине, герр Питер! И религия этого, кстати, не запрещает!

        — А я вот тоже, украдкой в лютеранство в Голландии перешел,  — понизив до шепота голос, наклонился к Фридриху Петр.
        — Отлично! Браво!  — тот хлопнул московского царя по плечу.  — Лютеранство — хорошая религия! Никогда бы из нее не ушел, если бы не эти чертовы поляки-фанатики! А почему шепотом, герр Питер?
        — Не хочу, чтобы кто-то знал из наших,  — покосился на лакеев Петр,  — народ у нас не менее фанатичный по части религии и куда как менее образованный и цивилизованный в отличие от поляков! Им это знать не нужно. Дикари, одним словом!
        — Попробуйте всю страну крестить в протестантизм!  — усмехнулся польский король.  — Дикари и исчезнут!
        — Не сейчас,  — покачал головой царь,  — не поймут, осудят, мерзавцы. Их вначале нужно перевоспитать, людьми сделать, как у вас, в Европе. Вот я вам скажу, какой нынче год в Московии эти мрачные попы отметили, так вы и не поверите! В сентябре пошел 7208-й год. Что за дикое летоисчисление?! Я Новый год решил отметить, как все — 1-го января! И будет с этой поры у нас 1700-й год, как везде в Европе! А для этого мне вообще нужно уехать из Москвы и построить новую столицу, в Европе, где-нибудь на берегу Балтийского моря, ближе к цивилизованным странам. И название Московия отменить! Новую страну с новой столицей и названием строить буду! Московия — запятнанная кровью и холуйской слюной ордынская страна, герр Фридрих! Даже мой отец платил хану Гирею дань! А я Россией страну назову! Да и люди в Новгородщине не такие дикие как в Москве, все же европейцы куда как больше, чем татары да мордва. Только вот шведы ходу мне туда не дают.
        Пытался купить в Финском заливе землю под город — деньги им, мерзавцам, не нужны!
        — Да уж,  — покачал огромным париком Фридрих,  — Карл юнец упертый! Хотя чем-то он мне даже нравится. Взял, и собственноручно надел на свою башку корону, присягу не дал! Ха-ха-ха! Вот же бесенок, мой кузен! Так давайте же, мой друг, нападем на этого зеленого и желторотого Чарльза и отвоюем те земли, что нам нужны! Вот об этом я и хотел с вами поговорить. Вы порты к морю в Ингерманландии возьмете, а я — Ригу и Лифляндию всю!
        Фридрих весело смотрел на Петра, словно задумал славную вечеринку.

        Петр нахмурился. Ригу он не любил. Губернатора Риги славного во всей Европе инженера фортификации Эрика Дальберга тоже… 31 марта 1697 года молодой двадцатипятилетний царь Московии впервые прибыл в Ригу, как и вообще в европейский город, по дороге в Голландию в составе Великого посольства. Петр, впрочем, скрыл, что он царь, взяв себе свой любимый псевдоним — Петр Михайлов, урядник Преображенского полка. И как следствие, Великое посольство разместили не по-царски, поселив не в самом городе, а на постоялом дворе Мермана, который не отличался удобством. С первых же дней Петр был жутко раздосадован, особенно тем, что отсутствовал фейерверк в честь посольства, и возмущался халатным с ним обращением. Проще говоря, на московитов, имеющих дурную репутацию во всей Прибалтике еще со времен Ивана Ужасного, мало кто обращал внимание (тем более, что там «не было царя»). Даже губернатор Дальберг отказался их принять, прикрывшись позже своим «неведением» относительно личности Петра, который, собственно, и сам скрывался под личиной «урядника». А когда длинная фигура Петра стала маячить у рижского рва, изучая
городские укрепления, то какой-то стражник выстрелил поверх головы царя, немало того напугав. Петр выронил подзорную трубу и упал на колени, а стражник настоятельно приказал чужеземцу убираться вон. Петр не вытерпел такого обращения и 8 апреля в самый разгар ледохода самостоятельно переправился в лодке через реку, предоставив Францу Лефорту разбираться с его долгами за проживание. Лефорт безропотно уплатил затребованную сумму и отправился вместе с «великими послами» вслед за раздраженным негостеприимной Ригой государем…

        — Дурное место. Гиблое место,  — скрипнул зубами Петр, вспоминая унижения в Риге,  — и нужно оно вам, господин Фридрих? Впрочем, то ваше дело! Берите!  — махнул он рукой так, словно Рига была его собственностью.

        — Воевать я свеев хочу, но…  — Петр разом осушил бокал без тоста, без Фридриха.  — Я ведь лишь только месяц тому назад отправил послов Швеции с клятвенным заверением в дружбе и любви. Хотя… Пошло оно к чертям собачьим!  — Петр пьяно махнул рукой.  — Я бы хоть завтра на них напал и забрал Нарву с Ивангородом, да у свейского короля армия не то что у меня. А я еще мир с турками не заключил. Там тоже тяжко пришлось. Жду вестей из Стамбула. Вот будет мир с Турцией подписан, тогда у меня и на севере руки развяжутся. Но опять-таки! Нет хороших воевод. Одни чурбаны!
        — Я вам помогу с армией! Дам офицеров хороших, дам оружия нового немецкого! Питер!  — Фридрих явно оживился.  — Тут просто надо быстро действовать, пока этот Карл на охоте развлекается да с факелами голым по улицам бегает. Молодой датский король Фридрих уже на моей стороне. У него свои претензии к северной соседке имеются. Так что нас уже будет трое. Даже четверо! Саксония вся на моей стороне! За Данией Норвегия потянется, ибо датская это провинция. Создадим лигу! Ну, а вчетвером разве не одолеем этого молодого выскочку? К нам присоединяется и моя Констанция!
        Август расхохотался.
        — Она жуть как не любит этого Карла! Может, в ней говорит давнее соперничество датчан со шведами, но эта красавица меня здорово вдохновила на борьбу с моим шведским кузеном. Ведь что там за армия у Карла в Риге и в Ингерманландии?! Одни финляндцы, лифляндцы, эсты да ингры! Ведь эти финны не такие уж и хорошие солдаты! Они даже команд не всегда понимают, лопари дурные! Вот немцы и шведы — это да! Что вас так смущает, мой друг? Знаете, мой юный друг, как в рифмованной Саксонской летописи сказано, уж не помню по какому поводу…
        Selhen, Liven, Letten lant
        Waren in der Russen hant.
        (Зелов, ливов, леттов земля
        Была в русских руках — нем.)

        — Вы московитянин, герр Питер, но вы же русский, так?
        — Русский,  — пьяно кивнул головой Петр, выпучивая блестящие от спиртного глаза,  — самый что ни на есть, мой друг Фридрих! Хотя… кто такие русские? Русины польские, литвины — тоже русские! Новгородцы русские, но Москва с ними постоянно воевала!
        — Значит, вам все эти земли в шведской Ингерманландии и принадлежат! Берите! Ха-ха-ха!
        — И возьму!  — Петр вдруг резко встал во весь свой почти трехаршинный рост. При этом хмельной царь шатался, и его худые руки и узкая грудь делали его похожим на раскачиваемое ветром тонкое высокое дерево.  — Что мне тот Карл? Он еще совсем зеленый! Молоко на губах не обсохло! Воевать он скорее всего не умеет! Пока сообразит, мы уже Нарву возьмем! Народу у меня много!  — и царь обратно сел.
        — Лигу, говорите, создадим?  — усмехнулся Петр, словно не одобряя решение, хотя еще раньше и сам предлагал такое.  — Можно и лигу! Дело хорошее. Но я и один много чего могу! Во!  — Петр, схватив блюдо, краснея и потея, так что жилы выступили на лбу, согнул эту оловянную тарелку почти пополам.
        — Во!  — Петр просиял и швырнул согнутое блюдо Фридриху на стол.  — Во как я его! А вам слабо, герр?
        — Хо!  — усмехнулся Фридрих, схватил другую тарелку и почти без усилий повторил «подвиг» Петра.
        — Вуаля!  — и он всунул плод своих трудов в тонкие длинные пальцы царя.
        — И это еще не все!  — усмехнулся Фридрих и тут же крикнул в сторону: — А ну, подкову сюда!
        Появился слуга с подковой в руке, словно бы специально заранее приготовленной.
        — Глядите, герр Питер!  — Фридрих напрягся и разогнул подкову. На этот раз на широком лбу немца выступил блестящий пот. Он тяжело выдохнул.
        — А ну-ка дай мне!  — Петр схватил подкову и затрясся от натуги, краснея, как вареный рак, согнул ее обратно.
        — Браво!  — крикнул Фридрих.  — А как, мой друг, вам это?
        И польский король, сграбастав руками золотой кубок, с силой сжал его обеими руками, скрипя от усилия зубами. Кубок смялся, словно картонный.
        — Да уж,  — только и произнес удивленный Петр,  — да мы друг друга стоим, герр Фридрих!
        Польско-литвинский король лишь улыбнулся в ответ, поднимая бокал навстречу царю.
        «Стоим друг друга…» Тут царь Петр был полностью прав… Только вот если царь Московии собирался хотя бы официально объявить войну Швеции, то Фридрих даже этой «глупой формальности» не желал делать. «Еще чего!  — думал курфюрст.  — Нападу неожиданно, и все дела! Ну а Питер, если такой уж честный простак, то пусть объявляет войну да получает по роже шведским кулаком! Мне до этого дела нет никакого!»
        — За нашу лигу, герр Питер!
        — За нашу будущую побе…
        Петр вдруг замер. Его пальцы разжались, и бокал полетел на пол, разбиваясь на мелкие кусочки. Но царь словно и не видел этого. Расширенными зрачками он смотрел в одну точку. Издав странный звук, Петр упал со стула на пол, его голова запрокинулась назад, лицо исказила страдальческая гримаса, длинное тело стянуло судорогой… Фридрих в изумлении смотрел, как дергается на полу царь, как выступает розовая пена на его губах… Словно с неба свалившись, в зал влетел Меньшиков. Он проехал на коленях по начищенному до блеска полу, подхватил голову царя, вставил ему в рот скрученный рулон платка, зафиксировав дрожащие челюсти… Но Петр уже очнулся. Он недоуменно оглядывался.
        — Что, опять?  — спросил царь, с ужасом глядя на Меньшикова…

        Глава 6
        Война

        В мае 1684 года юный розовощекий мальчик, царь Петр I, целовал перед шведскими послами крест и клялся на святом Евангелии чтить все статьи Кардисского мирного договора с этой скандинавской страной. 20 ноября 1699 года, за месяц до пьянки Петра с Фридрихом, очередные шведские послы имели прощальную аудиенцию у царя Петра. Их одарили мехами и прочими подарками, а также вручили грамоту, в которой черным по белому заверялось, что «в соседственной дружбе и любви мы с вашим королевским величеством бытии изволяем»… В середине июля 1700 года из Стамбула в Кремль примчался взмыленный гонец Емельяна Украинцева, сообщивший радостную весть — мир с султаном подписан!
        — Теперь и со шведами повоевать можно!  — бросился в пляс Петр, хлопая себя по-чухонски ладонями по груди и ногам…
        Тут же все царские клятвы на Библии, подписи всех договоров и указов по миру со Швецией превращались в филькины грамоты — царь давал приказ о срочном начале войны со шведским королем. И уже 28 июля 1700 года на стол русского посланника в Стокгольме Хилкова лета роковая депеша, в которой послу было предписано незамедлительно объявить войну шведскому королю. Царь, подписывая этот документ, даже и не подозревал, что в эти же дни датский король уже подписывает другой документ — капитуляцию с Карлом XII. Война еще не успела начаться, а антишведский заговор лишился одного своего верного члена… В депеше Хилкову были туманно и путано изложены и причины начала столь неожиданных военных действий против «доброго соседа»:

        «…За многие их свейские неправды и нашим, царского величества подданным учиненные обиды, наипаче за самое главное бесчестье нашим, царского величества великим и полномочным послам в Риге в прошлом 1697 г., которое касалось самой нашей, царского величества персоны».

        Что-то в этой официальной писанине уж сильно напоминало текст аналогичной претензии отца Петра Алексея Михайловича к польскому королю и к его «неправдам» в 1654 году. Та война унесла жизни многих граждан Речи Посполитой, и еще больше погибло в ней ратников Московии. И вот история повторялась. Но пока что в назревающей войне, кажется, не было опасности ни для Литвы, ни для Польши, однако очень скоро холодные северные ветра раздуют зарождающееся пламя пожара и в этих нейтральных странах.

        Шведы были удивлены… Немало. Инцидент в Риге, где в сторону Петра выстрелил часовой, не имея и понятия, кто это тут рассматривает рижские валы в подзорную трубу, они считали давным-давно исчерпанным после того, как Карл XII извинился за этот случай и заверил, что губернатору Дальбергу вынесено замечание. Нет, оказывается, сия мелкая глупость служила Петру поводом ввести свою армию в Ингерманландию. И царь, объявив войну, страшно торопился. Государь Московии желал завладеть Нарвою, сильнейшей из шведских крепостей Финского залива финской страны Ингрии, что шведы именовали Ингерманландией. Петр спешил напасть на город прежде, нежели Карл XII, занятый разбирательством с Данией, успеет оказать помощь гарнизону Нарвы.

        Войско Московии, назначенное в поход, разделено было на три генеральства: Головина, Вейде и князя Репнина. В генеральстве Головина было десять полков пехотных и один драгунский (в том числе Преображенский и Семеновский полки): всего 14 727 человек. В генеральстве Вейде находилось девять полков пехотных и один драгунский: 11 227 человек. В генеральстве князя Репнина располагалось девять полков пехотных: 10 834. Кроме того, в собственном полку фельдмаршала велено быть: стольникам 2920, стряпчим 1497, дворянам 1659 и жильцам 5457, всего 11 533. Из Новгорода назначены были два полка солдатские до 1700 и пять стрелецких полков до 3000; из Украины, той части, что незаконно после Вечного мира отошла Московии, под начальством наказного гетмана Обидовскаго собралось 10 500 казаков. Таким образом, наряжено под Нарву было 63 520 человек, но полки генеральства Репнина, равно и казаки русские к Нарве не поспели, наметилось массовое дезертирство, как и массовый грабеж местных городов и сел. Что касается самой войны, то новгородцы и псковитяне большую симпатию питали как раз к Швеции, нежели к Московии. До 20
000 человек перешло на сторону армии шведского короля. Шереметев был в панике.

        «Все местные мужики-новгородские, псковские, валдайские — все нам противны. Переходят на сторону Карла»,  — писал дрожащей рукой фельдмаршал Борис Петрович Шереметев послание к царю…

        Таким образом, под Нарву могло прийти, считая и полки иррегулярные, и новгородских со смоленскими дворянами, не более 40 000 человек. Осадная артиллерия была отправлена из Москвы, Новгорода и Пскова… В Новгород от Фридриха Августа к Петру на переговоры прибыл герцог Карл Евгений фон Круи. Или как его иначе называли на французский манер — Карл Евгений Кроа де Круи, французский герцог венгерского происхождения.
        — Его величество король Польши и Великого Княжества Литовского выражает беспокойство действиями вашей армии, Ваше величество,  — обратился фельдмаршал к царю.  — Лифляндия, что должна отойти к Речи Посполитой по нашему предварительному договору («Хотя что для этого турка значит договор?!» — в сердцах думал фон Круи) и лично к Его величеству королю Августу, разоряется вашими войсками так же преступно и беспутно, как это делали Иван III и Иван IV Ужасный. Мы, представители священной Римской империи и Речи Посполитой, протестуем, мы хотели бы…
        — Да, знаю!  — перебил фельдмаршала Петр, густо покраснев щеками.  — Я… я виноват, знаю! Мои солдаты — сущие воры! Но я вам в качестве компенсации выделю десять, нет, не десять, двадцать тыщ солдат! Идет? Ну а мародеров буду наказывать! Вешать, как собак! Кстати, господин фон Круи, не хотите ли возглавить мою армию здесь, под Нарвой? Мне нужно отлучиться, а вот никого вместо себя оставить не могу. Нет у нас таких блестящих военных, как вы, господин герцог!
        Фон Круи, снисходительно улыбнувшись, милостиво поклонился:
        — Премного благодарствую, Ваше величество, но ваше лестное моей скромной персоне предложение вынужден отклонить.
        — Вы только послушайте, господин фельдмаршал, мои условия! Я вам предлагаю…
        — Увы, нет, нет и еще раз нет,  — худощавое чуть истерзанное лицо фельдмаршала скривила гримаса раздражения. Он не собирался возглавлять армию Петра, эту, как он полагал, армию полуазиатских варваров.

        Тем временем войну, еще только-только начинаемую Петром и Фридрихом, уже заканчивал их датский сотоварищ король Фридрих, кузен Карла XII. Шведский семнадцатилетний король, будучи на охоте, узнал, что датчане, эти вечные претенденты на лидерство в Скандинавии, высадили до шестнадцати тысяч солдат в немецкой провинции Гольштейн-Готторп, что входила в Шведское королевство, взяв крепость Гузум и осадив Тоннинген. Карл не долго думая при поддержке англичан тут же пересек на кораблях Зунд и молниеносно появился у берегов Дании, в порту Копенгагена. Датский новоизбранный король Фридрих сдался, пообещав выплатить огромную контрибуцию в 200 000 талеров за участие в заговоре против Швеции. 26 июля между Данией и Швецией был подписан мир…
        На борту одного из боевых кораблей, самого большого и красивого,  — «Конунг Карл» — причалил в гавань Хельсингборга около датской столицы и Микола Кмитич. Перед самым началом войны, в апреле, оршанский князь поехал по торговым делам своего города, а также Менска и Могилева в Стокгольм, где его позже и застала весть о нападении на Шведское королевство вначале Речи Посполитой в лице Августа и его саксонского войска, а затем и Дании… Царь Петр пока молчал, но явно также готовился, спешно собирая войска и закупая офицеров у немцев, датчан и литвинов.

        Фридрих Август напал на своего кузена как вор, без ультиматума, без объявления каких-либо претензий. Это был нож в спину Кмитича — его поездка в Стокгольм теряла смысл. Взбешенный оршанский староста явился к королевскому дворцу Карла XII, чтобы хоть что-то для себя прояснить.

        Кажется, это было не очень патриотично, но собственного короля Кмитич всем местным характеризовал как проходимца и преступника, узурпировавшего власть, и, казалось, оршанский князь готов был удушить собственными руками Августа, лично стащить его за воротник с трона и пинком отправить обратно в Саксонию… Швеция для Миколы Кмитича всегда была не просто главным торговым и стратегическим партнером, но и хорошим примером для подражания. Находя многонациональное Шведское королевство во многом схожим с ВКЛ, Микола видел и те достоинства, которые хотел бы перенять у шведов, в частности, их организацию и дисциплину, четкую систему безопасности страны, хорошо организованную армию и флот, где не царили тот бардак и анархия, что литвины с гордостью именовали правами и вольностями… Шведы казались похожими на литвин и в быту. Они часто переезжали жить в Литву, и уже многие граждане Великого Княжества Литовского, и даже знаменитые, имели шведские корни. Так, Микола обожал литвинского поэта-латиниста XVI века Грегера Лаврена Барастуса, который в молодости под именем Грегера Ларссона переехал из Швеции.
        В свою очередь многие литвины переселялись за лучшей долей в Швецию. Сейчас, возмущенный вероломным нападением на эту страну своей собственной, Микола стремился к тем из своих соотечественников, кто ненавидел Фридриха так же сильно, как и он. И нашел. В Стокгольме Микола встретился с молодым познанским воеводой Станиславом Лещинским, карпатским русинским шляхтичем, который собирал Варшавскую конфедерацию против Августа. Двадцатидвухлетний шляхтич, сын великого коронного подскарбия Рафаэля Лещинского, Станислав обаял Кмитича: энергичный молодой пан со светлым взглядом, образованный и логично рассуждающий… И главное: не терпящий махинаций ни Фридриха Августа, ни его рижского дружка Паткуля…

        Вскоре после приезда Кмитича во дворец шведского короля «Тре Крунур» сюда прибыл и сам Карл XII… Первый и пока последний раз Кмитич видел Карла три года назад на похоронах Карла XI. И то был хрупкого вида бледный мальчик с длинными локонами светлого парика ниже плеч, с. робкой застенчивой улыбкой. Сейчас же Кмитич никогда бы не узнал короля. Он, впрочем, и не узнал его, даже когда Карл прошел мимо, звеня огромными шпорами… В обычном голубом однобортном рейтарском мундире с желтым подбоем и медными плоскими пуговицами, с красным воротником, в желтом лосинном нижнем платье и огромных сапожищах с пребольшими шпорами, с маленькой мятой без всяких галунов треуголкой под мышкой. Его лосинные желтые перчатки почти доходили до локтей, но такие, впрочем, носили все шведские офицеры, а вот сапоги со шпорами были явно не по его росту, хотя роста он был высокого, но по-подростковому худ и несколько бледен. Карл не носил парика, а его каштановые волосы, слегка напудренные, остриженные и взбитые или взъерошенные вверх, были буйно зачесаны назад и стояли почти дыбом. И мятая скромная фетровая треуголка, и
сальная прическа, и не по размеру сапоги, и перчатки придавали королю слегка неряшливый вид младшего офицера.
        — Titta, dr kommer han (Смотрите, он идет сюда — швед.)!  — шепнул Лещинскому и Кмитичу высокий генерал в белом взбитом парике, ярко-желтом мундире и в черной блестящей кирасе. Это был Магнус Стенбок — один из самых приближенных к королю людей, с кем до этого Микола уже успел познакомиться.
        — Кто? Этот?  — приподнял брови Микола, недоуменно спрашивая Лещинского.  — Это же какой-то рейтарский офицер, причем не самого высокого ранга!

        Две молодые девушки приглушенно фыркнули от смеха. Видимо, они также видели Его величество впервые.
        — Рассматривайте короля, мой друг!  — толкнул локтем в бок Миколу Лещинский.  — Этот, как вы выразились, рейтарский офицер не самого высшего ранга есть великий муж, как наши Ян Собесский или Стефан Баторий! Я чувствую! Он — наше спасение и надежда!

        Кмитич посмотрел на Станислава, не зная, шутил ли он или нет, потом с удивлением осмотрел толпу расфуфыренных офицеров, где наименее солидным по возрасту и одежде смотрелся тот, которого Лещинский назвал великим мужем.
        — Эх, пан Микола, пан Микола!  — сокрушенно покачал головой Лещинский, видя некоторое разочарование на лице Кмитича, и только сейчас оршанский князь обратил внимание, что у Станислава очень похожая на шевелюру Карла прическа: никакого парика, а светло-рыжие волосы, аналогично буйно зачесанные назад, стояли несколько дыбом. И вообще! Они, Лещинский и Карл, были похожи! Как братья! Только вот лихие усики делали из русинско-польского шляхтича явно брата старшего…

        Карлу представили Миколу Кмитича. Представил сам Лещинский, видимо, уже встречавшийся ранее с королем Швеции… Карл приветливо улыбнулся литвинскому князю. Лицо у Карла было маленькое, совсем не соразмерное с его высоким телом. Красавцем молодой монарх явно не был, как нельзя было сказать, что он не красив. У короля были

        Карл XII в 1700 году

        тонкие черты слегка рябого лица, длинный с горбинкой нос, а темно-голубые глаза блестели, словно сапфиры, хотя улыбка по-прежнему была по-детски смущенной. «А ведь он рыжий, только темно-рыжий, каким был мой дед»,  — подумал Микола, рассматривая бледные рыжеватые веснушки и каштановые, а скорее всего темно-рыжие волосы…
        — Я рад, что в вашей стране не все такие, как ваш король! А еще мой кузен! Как стыдно!  — произнес несколько не сочетающимся с внешностью грудным и глуховатым голосом Карл.  — Слышал, что польский сейм отказал в войне вашему Фридриху. Но этого нахала это не остановило. Он с саксонским и московским войском движется к Риге. Я восхищен и удивлен вашей государственной системой, господа Лещинский и Кмитич! Королю парламент отказывает в войне, и он воюет как частное лицо с наемным войском! Удивительно!
        Король оглядел окружающих. Офицеры закивали головами в знак согласия. «В самом деле, удивительно,  — подумал при этом Кмитич,  — где еще такая странная вольность есть?»
        — К черту такого короля! Таким образом нам будет легче сбросить его с трона в самой Польше,  — поддержал короля Лещинский. Карл вновь повернулся к нему:
        — Господин Лещинский!
        — Так, Ваше величество?
        — Королем Польши будет сын Яна Собесского Якуб Собесский как истинный наследник. Как только мы сбросим этого узурпатора Фридриха с незаконно занимаемого им трона, его займет обязательно Якуб! Фридрих датский хотя бы объявил мне войну! А этот кузен, как грабитель, забрался в мое королевство! И наш юный датский Фридрих с ним заодно! Позор!
        «Наш юный Фридрих,  — усмехнулся про себя Кмитич.  — Королю Швеции самому едва сравнялось восемнадцать лет!»
        — Вначале мы навестим нашего датского друга и научим его кое-каким манерам!  — продолжал излагать свой план действий Карл.  — Вы со мной, господа?  — тонкие губы Карла усмехнулись, впрочем, весьма приветливо. Он словно приглашал всех на охоту.
        — Так, мы с вами,  — уверенно кивнул головой Лещинский, отвечая и за себя, и за Кмитича.
        — Слышал о вашем отце!  — вновь взглянул на Кмитича Карл.  — Он ведь подписывал Унию со Швецией вместе с Радзивиллами, так?
        — Так, Ваше величество,  — поклонившись, ответил Кмитич.
        — И был, как мне рассказывали, азартным охотником, отважным и удачливым полковником?
        — Так.
        — Ну так берите мой батальон, господин Кмитич!  — вновь улыбнулся король, повысив голос.  — У меня в Вестманландском полку один батальон без командира! Кстати, второй командир там — ваш земляк Сигизмунд Врангель!
        — Э-э,  — Микола явно опешил,  — я, правда, Ваше величество, здесь по другим обстоятельствам…
        — Они изменились! Поможете мне с Фридрихом?
        — Так, Ваше величество,  — вновь слегка поклонился Кмитич, уже слабо соображая, про какого именно Фридриха идет речь…
        — А почему ваш хороший друг Кароль Радзивилл поддерживает не меня, а этого саксонского выскочку? Извините за крепкое слово.
        Микола несколько удивился хорошим познаниям Карла о делах в Литовском княжестве. «Не такой уж он и юный самодур, любящий одну охоту и состязания! Информирован верно…» Кмитич смутился.
        — Видите ли, Ваше величество, тут дело даже не столько в том, что Фридрих обещал Каролю новые вольности для Литвы, сколько в том, что Радзивиллы Несвижской линии всегда считали своим долгом, даже наперекор желанию, поддерживать Корону. Ведь Кароль не голосовал за…
        — Много слов, князь!  — похоже, Карл не любил длинных монологов своих подданных.  — Пока ваш друг не перейдет на мою сторону, он для меня такой же враг, как и ваш тупица Фридрих. Так ему и передайте. Надавите на Несвижского князя, или мои солдаты надавят штыками на него. Все, господа,  — Карл оглядел всех несколько смущенным взглядом,  — собираемся и немедля отплываем!..
        Карл покидал Стокгольм, в который ему уже не суждено было возвратиться. Толпа народа провожала своего молодого монарха, плача и выкрикивая добрые пожелания пути и победы. Сенату было перепоручено управление государством. Сам же Карл желал теперь заниматься только войной.

        Кмитич вместе с Лещинским и королем взошел на борт самого большого линейного корабля шведского флота «Король Карл», оснащенного сто двадцатью пушками различного калибра. Водоизмещение этого корабля составляло 2730 тонн… На морском ветру на всех трех мачтах развевались огромные голубые полотнища с золотистым крестом… Тут же в порту на борт грузовых кораблей подъемными кранами загружали королевских коней из баркасов.
        — Красота!  — восхищался красным красавцем-кораблем с позолоченной скульптурой на носу Микола, любовно гладя по фальшборту это произведение искусств морского дела. В оршанском князе, наверное, «умер» моряк, а не воин. Он любил путешествия и мореплавания, а вот отправляться в Данию,

        чтобы «отшлепать» зарвавшегося датского короля, у него никакого желания не было…

        Едва вступив на палубу, Карл сорвал с головы и бросил в море парик, обнажая свои торчащие дыбом каштановые вихры, и весело крикнул:
        — Эту ненужную и последнюю деталь, связывавшую меня с мирным прошлым, пусть уносит вода!
        Лещинский усмехнулся. Он был тоже без парика, в своей красной четырехугольной польской шапке со свисающими позолоченными кистями.
        — А я бы не хотел рвать пуповину, связывающую меня с мирным прошлым,  — тихо сказал он Миколе.
        — Ох, Станислав!  — покачал оршанский князь головой.  — Будь моя воля, я бы сейчас прыгнул в воду за этим париком, если от него в самом деле зависит мир. Как можно любить войну?
        — Думаю, Карл как раз тот человек, который очень быстро решает такие проблемы,  — негромко отвечал Лещинский, украдкой наблюдая за шведским королем,  — этот юноша, как Александр Македонский, способен одним ударом разрубить Гордиев узел. Вам не кажется, пан Микола?
        — Думаю, что вы правы, пан Станислав. Это в самом деле так. Главное, чтобы этот хлопчик не увлекся войной, как в его годы увлекаются девушками…

        Командовать десантом шведский король поручил генералу графу Карлу Густаву Реншельду. Решено было осадить Копенгаген с суши и с моря. Генерал был поражен дерзостью плана, но принял его. Шведский флот стремительно пересек пролив и уже вплывал в воды Датского королевства. Ну а на борту «Короля Карла» под скрип и стон канатов и снастей Микола и Лещинский все еще обсуждали свои собственные «хатние справы».
        — Почему так много поляков проголосовало за этого проходимца Августа?  — спрашивал Микола Станислава.
        Тот иронично усмехнулся:
        — Мой друг! Польская шляхта более всего гордится своим Белым орлом, своей шляхетской честью. Но уверяю, за хорошие гроши эти крикливые паны продадут Белый орел не задумавшись, а за дополнительную плату — продадут и честь шляхетскую. Гроши… Я никогда их не считал и не смотрел на них как на Бога. Гроши привели к тому, что шляхта польская вырождается, мой друг. Вот такие дела! Нет у нас притока свежей крови, зато есть «Книга хамов», которая защищает нас от этого свежего притока. В результате много таких гнилых людей, что за деньги сделают все что угодно. Даже проголосуют за самозванца. Свободы и права!  — Лещинский усмехнулся.  — Какие, к дьяволу, свобода и права, Микола! Вседозволенность и безнаказанность — вот что сейчас является правом наших зарвавшихся чванливых гордецов! Нам нужны реформы.
        — Верно,  — Микола с удовольствием подставил под морской ветер свое лицо. Корабль шел вперед на всех парусах.  — Нужно приблизить нашу экономику к шведской. Посмотри! У них все организовано лучше, за счет и более строгих, но справедливых законов! Тут вот так просто не выхватишь саблю и не зарубишь обидчика. А у нас даже на сейме некоторые хватаются за оружие. Позор! Это они хамы, а не те простые люди, перед кем эти настоящие хамы куражатся, демонстрируя свое происхождение и «права».
        — Согласен,  — кивнул своими стоящими дыбом волосами Лещинский,  — смотри, какие в Швеции продуктивные военные реформы, повысившие боеспособность армии! И они не ограничились реформами лишь одного Густава Адольфа, но и нынешний Карл ввел новую систему комплектования войск в Швеции, поселенную.
        — А в чем она заключается?  — Микола меньше Лещинского разбирался в военных тонкостях.
        — Основные расходы по содержанию войска покрываются у них за счет доходов от земельных владений, как частных, так и государственных. Частные и общинные крестьянские земли подразделяются на одинаковые по доходности участки, причем так, что доход от такого участка достаточен для содержания одного солдата. Один такой участок объединяет группу крестьянских хозяйств — роту. Каждая рота обязана содержать одного солдата-пехотинца. За это крестьянские хозяйства освобождаются от налогов. В кавалерии, правда, все чуть иначе. Такой принцип комплектования вооруженных сил позволяет Швеции содержать хорошую армию. Не знаю, как сейчас, но три года назад численность армии составляла шестьдесят тысяч человек. А в военное время она возрастает за счет рекрутских наборов. Кроме того, у них имеются и наемные войска. Королевская гвардия, драбанты, и артиллерия комплектуются наемниками.
        — Нам о таком можно пока что только мечтать,  — горько усмехнулся Микола, глядя вниз, на воду.
        — Так,  — печально кивнул Станислав,  — у нас черт ногу сломает! Нам реформы нужны не меньше, чем царю Петру. Вот сбросим этого заморского делягу Августа и сразу же возьмемся за переустройство нашей отчизны… Но вот что удивительно и что вдохновляет: сейчас даже большие деньги не заставят поляков, по крайней мере, многих из них, поставить свою подпись под именем Фридриха Августа…

        Корабль бросил якорь о 24 июля коло Гумлебека, в семи милях от Копенгагена. Датчане собрали в этом месте всю кавалерию. Позади нее в окопах находились ополчение и артиллерия.

        К десанту на берег приготовилось около шести тысяч солдат шведского короля. Кмитича поражала смекалка шведов: корабли с десантом имели очень высокие, словно щиты, фальшборты, которые в гавани должны были превратиться в опущенные мосты, и по ним на берег быстро и дружно сбегут все десантники. Карл, несмотря на мучившие его приступы морской болезни, возглавил ударный отряд из трехсот гренадеров, бравых высоких солдат в колпаках. За шведским флотом двигались два английских и два голландских фрегата, которые должны были прикрыть десант огнем.
        Карл стоял у борта в сопровождении Кмитича, Лещинского и французского посла графа Гискара. Карл, бросив мимолетный взгляд на иностранцев, негромко сказал на латыни:
        — Господа, вам не о чем спорить с датчанами. Я вас прошу не идти дальше.
        — Ваше величество,  — встрепенулся Лещинский.  — Льщу себя надеждой, что вы не прогоните меня сегодня от своего двора, который никогда не был столь блестящ!
        — Я также с вами, коли вызвался идти!  — посчитал своим долгом заметить Микола Кмитич.
        — И я пойду с вами!  — поддержал славян француз Гискар.  — Мой король приказал мне пребывать при Вашем величестве! И у меня нет ни малейшего желания вас покинуть в столь важный момент!
        — Ну, как хотите!  — кивнул Карл. Его все еще мутило…

        Подплыла шлюпка. Первым в нее сошел Лещинский и протянул руку королю, который быстро спрыгнул вниз. В это время с английского и голландского фрегатов бухали пушки, окутывая корабли белыми облаками дыма, прикрывая смелый десант короля яростным огнем по берегу… От английского корабля к берегу также плыла лодка. Гребцы быстро работали веслами, но человек в гражданском платье и с непокрытой головой, стоя на носу лодки, кричал по-английски:
        — Быстрее! Быстрее! Гребите прямо к шлюпке короля Чарльза!
        То был писатель Даниэль Дефо…

        В тридцати шагах от берега Карл нетерпеливо спрыгнул с борта шлюпки, погрузившись в воду по грудь. Его спутники, офицеры и солдаты, последовали за ним. К своему великому неудовольствию Микола также оказался по пояс в воде, спрыгнув в числе последних.

        Датчане отчаянно отстреливались. По ним стреляли также… Вокруг негромко свистели пули, словно воробьи пролетали над головой. Карл обернулся и встретился взглядом с английским генерал-квартирмейстером Стюартом.
        — Что это за шорох? Слышите, генерал?
        — Это не шорох,  — слегка улыбнулся наивности Карла опытный англичанин,  — это звук, производимый ружейными пулями, выпускаемыми в вас, мой король!
        — Да неужели!  — словно бы обрадовался Карл.  — С этих пор этот звук станет моей любимой музыкой, генерал!

        И не успел король договорить, как Стюарт схватился за плечо, раненный «любимой музыкой» короля. Все пригнулись.
        — Ваше величество! Осторожней!  — испуганно крикнул Лещинский. Однако Карл, прижимая одной рукой треуголку

        Карл XII во время десанта под Копенгагеном

        к голове, а другой сжимая шпагу, как ни в чем не бывало бежал вперед, разбрызгивая ботфортами воду.
        — Похоже, пан Микола, вы правы,  — оглянулся Лещинский на оршанца,  — кажется, наш юный король влюбился…

        Датчане уже не стреляли, они, побросав мушкеты, тоже бежали, только не вперед, а назад… Дания сдавалась.

        Очень скоро в шведский лагерь пришла депутация датчан, приветствуя сына своей доброй принцессы Ульрики Элеоноры и упрашивая его не бомбардировать город. Карл принял депутацию верхом, во главе своей бравой гвардии. Депутаты пали на колени, а король успокоил их:
        — Я был вынужден поступить так, как я поступил. Примите уверения, что с этого дня я буду искреннейшим другом вашего короля!

        Быстро одолев Данию, Карл стал торопиться в Ригу, чтобы разгромить дерзкого саксонца. К нему он отнюдь не питал тех же дружеских чувств, что к датскому Фридриху. Туда же, в Ригу, собирался со своим новым полком и Микола Кмитич, обдумывая, как бы по дороге отпроситься от дальнейшего участия в этой войне, в которой литвинский князь не видел никакой пользы ни для себя, ни для родной страны. Единственная выгода, какую видел Микола в тесном общении с Карлом XII,  — это разузнать хотя бы что-то про свою Аврору и поучаствовать в скорейшем сбрасывании с трона негодяя Фридриха Августа.

        Да, много воды утекло с того времени, когда юный Кмитич был влюблен, но, похоже, Микола все еще любил златокудрую шведку и просто хотел знать, где она. Находясь на борту «Короля Карла», оршанский князь уже порывался поговорить об этом с королем, но… то Карла укачивало и ему было не до разговоров, то Миколу останавливал Лещинский.
        — Поверьте мне, любый мой пан Микола,  — негромко говорил Лещинский,  — Карл обращается с паненками не лучше деревенского увальня и сторонится их, как черт ладана. Я уверен, что вашу Аврору он не знает и никогда даже не видел. Если бы знал, то мы бы ее уже где-нибудь сами заприметили.
        — Кажется, вы правы, пан Станислав,  — вздыхал Микола…

        Однако дальше дороги Миколы и так понравившегося ему Лещинского разошлись. Станислав поехал в Варшаву собирать союзную Карлу конфедерацию и возглавлять борьбу против курфюрста в Польше, а Микола Кмитич остался при шведской армии. С одной стороны, ему было интересно, он чувствовал, что является свидетелем грандиозных исторических событий, но с другой — всем сердцем желал вернуться в Оршу.

* * *

        И в эти же самые августовские дни Кароль Станислав Радзивилл в компании с Фридрихом Августом и Иоганном Паткулем собственной персоной бодрым маршем шел вместе с саксонской армией тоже к Риге, где уже больше двух месяцев без всякого толка стоял под стенами этого шведско-летгалльского порта семитысячный саксонский корпус польского курфюрста-короля… Ни поляки, ни литвины не изъявляли желания воевать в Лифляндии, и Фридрих нанял опытных солдат у себя на родине. И лишь Кароль Радзивилл шел с литвинскими гусарами, драгунами и рейтарами, набранными за собственные деньги.

        Лифляндия… Кароль здесь бывал лишь однажды, да и то морским путем приплывал в Ригу. Сейчас, трясясь в седле вороного коня, он ехал дорогами живописных зеленых равнин, чередующихся с холмистой местностью и речными долинами. Аккуратные луга, заботливо ухоженные поля, рощи, сады и уютные парки… И почти никого из людей… Люди попрятались, их миловидные, словно эльфийские, домишки порой пустовали, а там, где оказывались хозяева, солдат Фридриха не ждал праздничный ужин… У местных жителей приходилось силой забирать сено для коней, хлеб и вино для солдат…
        Разве такой прием ожидал Несвижский князь?! Разве в такую Лифляндию он ехал в «освободительный поход», о котором так много болтал Паткуль?!

        Кароль с трудом сдерживался, чтобы не ударить шпагой саксонских солдат по рукам, видя, как те отбирают лукошки с ягодами и грибами у местных деревенских мальчишек и девчат, как пинают их ногами, прогоняя прочь… Как все это было не похоже на то, что обещал Паткуль!

        — Ваше величество,  — подъезжал на коне Кароль к Фридриху,  — сейчас ягоды, грибы и орехи доступны в лесу каждому. Прикажите вашим грубиянам не мародерствовать!
        — Не беспокойтесь вы так о местных ливах!  — хмурил брови Фридрих.  — Эти свиньи проявляют недостойное поведение по отношению к нам!
        — Но Ваше величество! Это мы здесь непрошеные гости, а не они…
        — Хватит, князь!  — нервно краснели нос и щеки Фридриха.  — Не расстраивайте меня больше, чем я сам расстроен!..

        И чем дальше армейский корпус продвигался по Лифляндии, тем больше сомнений и терзаний возникало в душе Несвижского князя. Уж совсем не было все похоже на то, что рыцарство Риги готово перейти на сторону Фридриха Августа Сильного… Пылкие обещания Паткуля, что вся Ливония, а особенно Рига, с радостью перейдет под флаг Речи Посполитой, дали заметную трещину еще весной, когда к городу направился семитысячный корпус без какой-либо осадной артиллерии, видимо, полагая быстро принять капитуляцию. При приближении этого войска рижские разведчики вовремя подняли тревогу, зазвонив в церковные колокола, чем предупредили внезапную атаку. Тем не менее, воспользовавшись относительной незащищенностью левобережья Западной Двины, саксонцы взяли шанцевые укрепления, в частности, стратегически значимый шанец Коброна, переименовав его в Ораниенбаум. Также ими был оккупирован остров Люцау и ряд мелких островов у правого берега реки. И везде саксонцы встречали сопротивление!

        Во второй половине марта пала крепость Дюнамюнде, которую оборонял специальный финский легион числом в четыреста человек. Этот гарнизон также не изъявлял желания переходить на сторону Августа и вел отчаянное сопротивление достаточно долго… Губернатор Риги Эрик Дальберг мобилизовал защитников города, послал запрос к королю о помощи… Добровольная сдача Риги? Уж нет!

        Теперь Кароль лишний раз убеждался, что летгаллы вовсе не собираются восставать и переходить к Фридриху: добровольцев, жаждущих записаться в солдаты к самоуверенному курфюрсту, видно не было, все местные смотрели на армию захватчиков хмуро и явно неприветливо, цветов к ногам саксонских солдат никто не бросал. Бросали… но чаще камни. Взбешенный таким приемом Фридрих приказал своим солдатам стрелять поверх голов «проклятых ливов»… Один раз появилось местное ополчение при поддержке шведских королевских солдат. После недолгой перестрелки лифляндцы отступили… Вот такой вот горячий прием… Собственно уже и сам Фридрих начинал бросать косые взгляды на Паткуля, но медальный профиль бравого летгалла оставался непроницаемым.

        «Боже, что я здесь делаю?» — чуть ли не плакал Кароль, только сейчас понимая, насколько прав был Кмитич, говоря об авантюре Фридриха и Паткуля. «Похоже, один только я из всей Литвы и Польши поддерживаю Августа! Но это только ради Литвы! Ради нашей полной независимости от его же самого!..»

        Армия наконец-то прибыла под стены Риги и после короткого боя с местным небольшим подразделением встала главными силами на правом берегу Даугавы. На помощь Риге поспешил небольшой отряд под командованием шведского генерала Веллинга, «встречать» которого Август вышел у городка Пробштингшофа. Не видя возможности одолеть превосходящие силы саксонцев, Веллинг отступил. Гарнизон Риги приуныл: подкрепления ожидать больше было неоткуда. Ну а Фридрих, возвратившись к Риге, произвел усиленную рекогносцировку крепости, показавшую ему слабость рижских укреплений.
        — Вот вам и знаменитый инженер Дальберг!  — ухмылялся довольный Август.  — Наша знаменитость не успела укрепить собственный город! Ну, что же, нам только лучше!
        — А почему ее надо штурмовать?  — не унимался Кароль, указуя перстом на стены Риги.  — Почему к нам не идут с ключами от города на алой подушечке?
        — То спросите у Паткуля!  — отвечал курфюрст, но по его довольной физиономии было видно, что Фридрих, тем не менее, уже вполне удовлетворен ситуацией. Гордый саксонец был уверен, что упрямая Рига — без пяти Минут его город.
        Окрыленный успехами чванливый Фридрих вновь потребовал сдачи крепости.
        — Не позже чем через шесть дней вы должны сдаться,  — угрожал Август Дальбергу,  — иначе сотру бомбардировкой наш порт в порошок!..
        Однако рижский губернатор гордо отказался от сдачи, и 27 августа началось: тяжелые осадные пушки, подоспевшие к Риге позже основных сил, принялись изрыгать дым и пламя, забрасывая город разрывными и зажигательными ядрами. Каждый час стены несчастного города содрогались от ударов страшных снарядов, то и дело в Риге вспыхивали пожары, обрушивались крыши кирх и домов… Рижане роптали, уговаривали Дальберга сдаться… Но храбрый губернатор продолжал держать оборону, и как бы ни старался Август, у него не получалось захватить этот лакомый кусочек Лифляндии. Не так уж плохи оказались недостроенные бастионы Дальберга, откуда по захватчикам вели интенсивный огонь горожане… Впрочем, оборона, как и боевой дух рижан, постепенно слабела.
        В Риге наверняка не догадывались, что настроение в лагере самого Фридриха уже также было далеко не победным. Фридрих с Паткулем явно не рассчитали с порохом и ядрами для осадной артиллерии. Все это заканчивалось куда как быстрее, чем хотелось бы обоим воякам. Заканчивался и провиант, который приходилось добывать путем банального мародерства. К тому же дошли слухи, что Дания капитулировала и на подходе шведская армия, ведомая самим Карлом. Фридрих Сильный начинал нервничать.

        Возможно, что он даже обрадовался, когда под белым флагом в составе очередной делегации парламентеров пришли голландские и английские торговцы, которые волей судьбы угодили на эту ненужную им войну. Они предложили захватчикам 100 000 ефимков за снятие осады. И Фридрих, поломавшись для вида, с радостью в душе принял условия рижан. 8 сентября осаду Риги сняли, осадный лагерь сожгли, перевели войска на левый берег и оставили их там под начальством фельдмаршала Штейнау.

        В то же время Август разослал в разные стороны мелкие конные отряды для реквизиции и конфискации у местного населения скота. Один из отрядов подступил к Кокенгаузену, находившемуся недалеко от Риги вверх по Двине. Гарнизон Кокенгаузена, состоящий всего из двух сотен солдат под командованием майора Гейне, принужден был сдать крепость, получив право выхода из нее.

        Сюда, в Кокенгаузен, Август перевел и главную квартиру своих саксонцев, желая быть ближе к армии Петра. От царя он ожидал прибытия вспомогательного корпуса, для развития действий в Лифляндии. Петр ему обещал помощь, и весьма внушительную помощь — людей у Петра всегда было много, и он их, похоже, не жалел. Но Петр с подкреплением не спешил, он направил свою армию к Нарве, убеждая Августа идти к нему на соединение к Дерпту или к Печорам, к которым соберутся все московские войска…
        Ну, а Кароль спешно отправился со своей хоругвью в Вильно. Его жутко беспокоили вести о вновь обострившемся конфликте Огинских и Сапег. Два года назад дело уже дошло-таки до боевых столкновений и пролилась кровь. Событие это потрясло не только литвинскую шляхту, но и жмайтских крестьян, наблюдавших разгром Огинских под Юрборком… В ответ на поражение Огинских возникла новая конфедерация, которую возглавил шляхтич Михал Котел. Его союзниками выступили Вишневецкие со своим частным войском…

        Глава 7
        Хатняя и заграничная бойка

        В октябре Кароль Станислав прибыл в Вильну. Несмотря на то, что после освобождения города от московитских захватчиков прошло уже сорок лет, следы суровых годин и пожаров все еще не исчезли из старой столицы Великого Княжества Литовского, Русского и Жмайтского. И пусть вновь озарилась прежним жизненным огнем и шармом Вильня, кое где на окраинах города еще стояли заброшенные или полуразрушенные дома, заросшие кустарником и чертополохом… Портило лицо старой Вильны и то, что после пожаров и разрухи последней оккупации каждый, кто выжил как мог строился по своему собственному соображению, без всякой инженерной мысли. Некоторые улицы представляли из себя ряды грязных, курных изб, нагроможденных как попало, без всякого правильного планирования. Однако Большая улица, Замковая и Бискупская имели достаточно живописный благоустроенный вид. Но из городских предместий лишь Антоколь, вследствие красивого местоположения, выглядел так же опрятно, как и до войны. Остальные же оставляли чувство недоделанной работы.

        Реконструкция разбитого пушками Виленского замка Радзивиллов тоже была далека от завершения, но там уже жили. Здесь и встретился Кароль Станислав с Александром Сапегой, чтобы обсудить вновь возникшие противоречия с Огинскими и Вишневецкими. Несвижский князь принял Сапегу вполне сообразно литвинской гостеприимности, накрыв стол, ломящийся от крулевского красного вина, литвинских наливок, закусок и выпечек. На стол поставили зажаренного поросенка… Однако Сапега ни к чему не притронулся. Сидел хмуро, накручивая указательным пальцем длинный ус, бросая хмурые взгляды исподлобья… «Ну и наглые же эти князья!  — в сердцах думал Кароль.  — Ведь это они отобрали у меня маентки моей любимой кузены Людвики после ее трагичной смерти! Чем же еще они недовольны, холера их побери!..» На все расспросы Кароля, на все его предложения по миру с Огинскими «добрый Алесь» Сапега лишь хмурил брови.
        — Я прошу пробачення,  — заговорил наконец-то пан Сапега,  — но видеть вас, пан Кароль Станислав, в роли миротворца не желаю. Вы, кто примкнул к этому авантюристу Фридриху Августу, для меня нынче не авторитет. Поезжайте лучше к Огинским! Они уж наверняка вас послушают, ибо еще чуть-чуть — и в зад Фридриха целовать начнут. Вот это вам явно будет по душе!
        Кароль встал. Большей наглости и дерзости он даже и придумать не мог! «Вот тебе и раз!» — оскорбился Кароль… Во время первого серьезного конфликта, под Брестом, проблема была именно в Огинских, которые далеко не сразу шли на мировую. Сейчас же все было наоборот — Сапеги даже слушать не желали литовского канцлера…
        — Прошу, пан,  — указал на выход Радзивилл. Сапега встал, коротко кивнул и вышел.

        А вот Огинские приняли Радзивилла как раз очень даже радушно, ни слова не сказав ему про его «освободительный поход». Вскоре начавшийся сейм лишь обострил противоречия. Кароль, видя, что конфликта не избежать, требовал созвать посполитое рушение, но шляхта не поддержала Несвижского князя… Хатняя война назревала. Силы собирал Сапега, силы собирали Огинские и Вишневецкие. Кароль решил не участвовать в кампании против знаменитого рода Сапег, но помог Огинским, выделив для борьбы с враждебными магнатами три хоругви панцирных кавалеристов, хоругвь гусар, татарскую и две слуцких хоругви, а также целый полк пехоты. Во главе войска встали Вишневецкие, точнее, двадцатилетний малоопытный горячий Михал Серваций Вишневецкий. Эта генеральная конфедерация шляхты объявила себя Речью Посполитой Литовской, упраздняла Люблинскую унию, что крайне воодушевило Кароля…

        Не знали ослепленные злобой литвины, что не свободу Литве творили, а сколачивали эшафот для нее, своими же собственными руками! Эх, забыли за жаждой мести, как вместе бились под Грюнвальдом и Оршей, как освобождали страну в тяжелые годы войны с царем Алексеем Михайловичем, как вместе ходили на турок!.. Все забыли!.. Из сундуков и шкафов доставалась дедовская и отцовская зброя: короткие корды, булатные сабли-карабелы, трофейные выгнутые, как серпы, ятаганы турецкие, литвинские приднепровские дзиды, иклы, короткие мечи с широким лезвием, длинные граненые панцеропробойники, снимались со стен мушкеты и расчехлялись новые фузеи, пистолеты…

        В общей сложности под Вильно у противников Сапег собралось двенадцать тысяч человек — армия! Ими командовал молодой, еще безусый Львовский князь Михал Серваций Вишневецкий. И всего три с половиной тысячи ратников привели Сапеги под командованием тридцатилетнего конюшего великого литовского, генерала артиллерии Михала Франциска Сапеги. Под Олькениками, к югу от Вильны, оба войска сошлись.

        То был черный день, черный день для всей Литвы, для всей литвинской шляхты, даже не осознающей этого: тысячи шляхтичей шли на тысячи шляхтичей, на тех, с кем еще вчера встречались и мило расшаркивались на балах, общих свадьбах да поминках, с кем целовались и пили горелку на Каляды, Деды и Пасху. Из-за капризов нескольких ясновельможных человек брат шел на брата…

        18-го ноября 1700 года по небу плыли хмурые рваные снизу облака, словно дым пожарищ, предвещая недобрые события. Дул холодный ноябрьский ветер, голые деревья словно с

        Михал Серваций Вишневецкий

        мольбой возносили в серое пространство черные руки-ветки, моля небеса о пощаде. Но пощады не было. Не небо, а преисподняя правила в тот день бал на грешной земле многострадальной страны…

        Отчаянную попытку примирить обе стороны предпринял епископ Вильны Константин Казимир Бростовский, который, будучи противником узурпации власти Сапегами, тем не менее, считал, что война — это намного хуже, чем неограниченная власть знаменитого полоцкого рода. Бростовский в сопровождении епископа Яна Миколая Згерского встретился с Михалом Франциском Сапегой в таверне, в соседних Лейпунах.
        — Панове, нет хуже греха, чем брату идти на брата. Покайтесь и примиритесь,  — говорил епископ, но Михал Сапега не шел на мировую. Он отверг все условия мира, предложенные Бростовским.
        — Вот что я вам, святой отец, скажу,  — говорил Сапега на все предложения епископа,  — тут уже ничем не повлиять на этих упрямцев Огинских и их сябров Вишневецких. Конфликт может быть урегулирован только саблями…

        В войске Михала Вишневецкого, куда шляхта съезжалась разодетой в парчу, новые блестящие доспехи и в мундиры с золотыми галунами, словно на парад, собрались люди из Менска, Мстиславля, Пинска и даже Полоцка — пан Пац. Приехали Огинские, представители Жмайтии. Также приехали и нанятые молдавские вершники. Из Вильны, Великомира, Ковно и Мозыря пришла шляхта и татары поддержать Сапег.

        «Дуэлянты» расположили свои пехотные полки, вооруженные мушкетами, в центре своих войск, тогда как большая часть конной шляхты сконцентрировалась на флангах либо в резерве. Михал Вишневецкий поставил свое войско между Олькениками и Лейпунами, в то время как Григорий Огинский должен был повести свои войска через лес, в окружной маневр. Сапеги, выставив по центру опытную пехоту, слева и справа расположили татарские войска.
        Начались боевые действия под веской Липнишки, перестрелкой на реке Ошмянка. Хорошо обученные мушкетеры Сапег частыми и точными залпами и метким пушечным огнем разорвали нерегулярную разодетую в пух и прах конницу и пехоту шляхты Вишневецкого, заставив тех спешно ретироваться.

        Желваки заиграли на молодом бледном лице Михала Сервация.
        — Неужто и сейчас нас побьют, когда силу втрое больше собрали?!  — гневно обратился к своим шляхтичам рыжеволосый командир, в сердцах бросая шлем об землю.
        — Готовиться к атаке, Панове! Сейчас мы им покажем, что значит русский шляхтич на коне и с карабелой в руке! Григорий! Веди своих в обход!
        — Покажем зарвавшимся Сапегам где раки зимуют!  — кричали в ответ шляхтичи.
        — Наперад! Атакуй!  — выхватил саблю Михал Вишневецкий.
        — Наперад!  — прокричал своей кавалерии Григорий Антоний Огинский, славный потомок Рюриковичей. В обход лесом рысью устремлялась его тяжелая конница с длинными хоругвиями с развевающимся на них Георгием Победоносцем на гербе «Брама»…

        Были славные геройские дни, когда неслись гусары и пятигорцы, громыхая латами, с пиками наперевес, громя и сметая с пути чужеземцев, очищая от захватчиков Речь Посполитую либо защищая христианскую Вену от нашествия магометян-турок… Сейчас эти овеянные славой старших братьев, отцов и дедов панцирные товарищи шли друг на друга, покрывая свою собственную землю своей же собственной кровью, покрывая себя и всю эту «хатнюю бойку» позором, позором несмываемым, ибо сосед шел на соседа, а брат шел на брата…

        — Огня!  — кричал своим мушкетерам Казимир Сапега, а вперед навстречу неприятелю устремлялись в шлемах и кирасах Михал, Бенедикт и Юрий. Славные потомки полоцких князей громко кричали:
        — Руби!
        Громыхали залпы фузей, падали из седел гусары, летели через головы коней сраженные седоки, со свистом разрубали воздух сабли, длинные копья впивались в лошадиные крупы, крошили латы граненые панциропробойники, летели со свистом татарские стрелы, с шипеньем падали на землю гранаты… Вновь, как и сорок пять лет назад, под Вильно грохотали взрывы и выстрелы, клубился серый пороховой дым, кричали люди, испуганно ржали кони, звенела сталь… Только нынче не о защите Вильны шла речь: свои били своих…

        Сапеги не уступали, дружно и метко отстреливались из мушкетов… Отбросив атаку Вишневецкого и Огинских, они сами шли в кавалерийскую атаку силой татарской конницы, рубились, бросались под пули и на закованных в железо гусар, сквозь рой драгунских пуль вновь шли вперед, очертя головы клинками… В это время корпус Григория Огинского обогнул-таки лесом меньшее вчетверо войско Сапег с фланга и обрушился с тыла. Ожесточенно рубились литвины и татары под хоругвиями с гербом «Лиса». Но меньше было у Сапег людей, а тут еще схватили Юрия Сапегу, порубали его гусар и рейтар, смяли и покосили пулями и длинными копьями татар, обратив оставшихся в бегство… К вечеру кровавый бой был закончен. Более четырех тысяч человек с обеих сторон пало в братоубийственной рубке. С трудом прорвав кольцо окружения, бежал разбитый Ян Казимир Сапега с небольшим отрядом. Многие из его войска пали, многие были захвачены в плен, включая Михала Франциска. Пленных бросили под замок в соседний монастырь…

        Торжествовали победители, хотя впору плакать да рыдать было. Горелка да крамбамбуля лились рекой в Олькениках всю ночь, а по местечку шаталась ватагами пьяная шляхта.
        Гой-гой, сядзем у кола ды вясела,
        Выпiвайма, разлшўляйма,
        Пра ўсе забудзем,
        Хай нам добра будзе…

        — слышалась то тут то там пьяная песнь…

        «Хай нам добра будзе»… На заре озверелые и вдрызг пьяные победители ворвались в монастырь, где томились пленные.
        — Сапеги моего брата, когда нас разбили, пленили, и в прошлом году казнили!  — кричал виленский каноник Крыштоп Бяллозор.  — Давай, Панове, казним и Михала Франциска тоже! Кровь за кровь!
        — Смерть Сапеге!  — орали пьяные шляхтичи…
        «Пра усе забудзем?..» Шляхтичи вытащили Михала и Юрия Сапег и еще нескольких шляхтичей из монастыря во двор и без всякой пощады порубали саблями на куски, которые йотом три дня валялись в уличной грязи…

        Местный католический священник, собрав группку крестьян, хоронил мертвые тела соотечественников, плакал, осеняя крестом бессмысленно сгинувших шляхтичей, молясь:
        — Вечны адпачынак дай iм, Пане, а святло вечнае няхай iм свецiць. Няхай адпачываюць у супакоi вечным. Амэн…

        Не видел этого кошмара Микола Кмитич, не видел Кароль Станислав, отправивший своих ратников на убой Сапег, не видел и Павел Потоцкий. Потоцкий с товарищем князем Козловским, отрядом рейтар и драгун еще в начале октября поехал совсем на другую войну — под Нарву в московитский лагерь, посланный в помощь к Петру по рекомендации Кароля Радзивилла и по личному распоряжению Фридриха Августа…

* * *

        Пана Потоцкого было нынче не узнать: его шляхетский наряд заменил строгий офицерский камзол красного сукна

        Панцирные гусары

        со штабс-капитанским шарфом через плечо, на голове появилась маленькая треуголка с белым галуном и рыжий пышный парик. От пшеничных усов пана Павла не осталось и следа, изменились даже походка и манеры — вылитый англичанин. Так три друга, Кмитич, Кароль и Потоцкий, оказались ныне по разные стороны траншей, словно враги…

        В армии Петра, сконцентрированной вокруг Нарвы, Потоцкий и князь Козловский встретили множество немецких офицеров и столь же пестрое воинство московского войска, костяк которого составляли все же русские новгородцы и псковитяне, а также финские валдайцы и карелы, смоленские литвины и совсем не знающие русского языка эрзяне и высоченные широкоплечие мордвины… Командование над всей этой ордой после долгих уговоров Петра принял-таки фельдмаршал Карл Евгений фон Круи. Увесистый кошелек с золотым и серебряным звоном монет сделал венгерско-французского герцога более сговорчивым.
        Крепость Нарвы, фактически представлявшая собой сдвоенную крепость вместе с соседним Ивангородом, выглядела хуже, чем ожидали Потоцкий и Козловский изначально, ознакамливаясь с планом реконструкции 1686 года, планом, составленным выдающимся шведским инженером Эриком Дальбергом. Оно верно, лет пять-шесть назад укрепления Нарвы начали перестраивать согласно последним достижениям фортификации. Реконструкция бастионов проводилась строго по проекту… Просматривая план Дальберга, Потоцкий лишь завистливо качал головой.
        — Нелегко будет штурмовать город,  — говорил он Козловскому. Тот соглашался…

        Но по прибытию к самой Нарве оказалось, что план Дальберга не был выполнен шведами до конца: поскольку денег в их казне хронически не хватало, то работы так и не закончили. Поэтому армии Петра I предстояло осаждать недостроенные бастионы. Тем не менее, что и немало удивило Потоцкого, осада шла вяло и безуспешно при большом дезертирстве и прочих потерях, как от боевых действий, так и от болезней.

        Однажды ноябрьским дождливым серым и хмурым утром в офицерскую избицу, выкопанную в мерзлой земле траншеи и обнесенную еловыми бревнами, где над столом с планом города Нарвы склонили свои длинные парики герцог фон Круи, генерал Галларт, саксонский посланник Ланген и командир Преображенского полка Блюмберг, вошел Павел Потоцкий.
        — Вызывали?  — спросил он у фон Круи. Герцог поднял на русского князя опухшие глаза и кивнул:
        — Так, вызывали, господин штабс-капитан. Вы же у нас русский, может, вы лучше поговорите с русскими солдатами?
        — А что случилось?  — недоуменно оглядел присутствующих Потоцкий. Ланген отвернулся, Блюмберг прятал глаза.
        — К нам тут заходила целая делегация солдат-новгородцев, валдайцев и псковичей. Требуют, чтобы мы перешли на сторону Швеции. Тыкали в нос шведскими листовками. Им стало известно, что к Нарве быстро движется армия Карла о тридцати тысячах человек. Воевать, мерзавцы, не хотят. Хотя… где-то я их даже понимаю.
        — Мушкеты нам в лоб наставили, мол, высылайте вперед парламентеров, чтобы сдаться и не воевать с Карлом,  — произнес Галларт,  — вот какие у нас солдаты, господин Потоцкий!

        Потоцкий растерянно огляделся, не понимая, шутка ли это.
        — И такие настроения у всех солдат?  — спросил он.
        — Нет,  — Блюмберг замахал завитушками своего темного парика, надевая на голову треуголку, как бы давая понять, что уже уходит,  — в нашем полку все примерно. В Семеновском тоже. Но в остальной армии… Солдаты бегут. Уже двадцать тысяч удрало, и продолжают бежать. А те, что остались, не хотят воевать. Они не видят смысла и пользы в этой войне.
        — И что же вы им пообещали?
        — Мы под нажимом обещали начать переговоры с Карлом о полной капитуляции,  — опустил голову герцог фон Круи. Кажется, ему говорить об этом было крайне стыдно.  — Но теперь мы хотим вас делегировать, чтобы узнать, что думают солдаты делать и как много все еще желает сдаться. Ведь это же скандал! Что мы скажем герру Питеру?
        — Хорошенькую же вы миссию мне приготовили!  — невесело усмехнулся Потоцкий, думая, что зря не послушал Кмитича.  — Ну хорошо, я попытаюсь поговорить с новгородцами…

        В светло-серых коротких зипунах и таких же серых картузах с опущенными ушами новгородцы сидели у костра, о чем-то бурно беседуя. Но при появлении парика и треуголки Потоцкого все тут же смолкли. На князя уставилось полтора десятка пар настороженных глаз.
        — День добры, Панове!  — поздоровался штабс-капитан. Он стоял напротив них в своем красном камзоле с наброшенной на плечи черной шубой, сжимая трость в руке, словно школяр перед столом учителя.
        — День добрый, пан капитан,  — как-то не добро смотрели солдаты на офицера,  — с какими вестями? Переговорщиков к шведам уже выслали?

        Обстрел Нарвы

        — М-м-м,  — Потоцкий смутился, он понял, что если сейчас скажет, что еще нет, не высланы, и начнет просто убеждать солдат воевать дальше, то незамедлительно получит прикладом по голове, благо фузеи этих пехотинцев аккуратно были составлены в пирамидку неподалеку от костра. К тому же от соседней траншеи подошло еще человек десять в красных камзолах и красных епанчах на плечах, в желтых шапках, отороченных также красным — Псковский полк. Новгородцы и псковитяне внимательно и настороженно сверлили взглядами несчастного штабс-капитана.
        — Все делается. Парламентеров вскоре вышлем. Об… обговариваем условия сдачи,  — пролепетал Потоцкий, не без опаски глядя, как его обступают солдаты в треухах с красной подкладкой. Простые грубые голубоглазые лица людей, лица недовольные, настороженные, злые… И это были не те лица, что согласно указу Петра должны иметь солдаты перед начальством — «со взглядом придурковатым и лихим, дабы не смущать командира умным своим видом».
        «Только бы уйти отсюда! Боже! И нет никого из офицеров!» — лихорадочно думал Потоцкий, озираясь.
        — А что там обсуждать?  — выкрикнул какой-то солдат.  — Вы, господин штабс-капитан, им как человек русский, нормальный объясните, что тут никто со шведами воевать не хочет. У нас торг с ними бойко шел, а что теперь?
        — Верно!
        Солдаты заговорили громко, одновременно, некоторые почти кричали, грозя кулаками в серый ноябрьский воздух…
        — Это с царем мы воевать пойдем! Москва наш кровный враг. Дважды Новгород громила!  — кричали одни.
        — А с кем воевать? Со своими? Там, у шведов, наших уже половина от всей их армии чухонской!  — вторили другие…

        — Спадары солдаты!  — выставил вперед ладони Потоцкий, бледнея.  — Я вас убеждаю, что все будет добро! Никто ни с кем воевать не хочет! Я сейчас лично встречусь с герцогом фон Круи и скажу, чтобы предложение о капитуляции выслали шведскому королю немедля без всяких условий!
        — Это верно!  — враз просияли лица пехотинцев…

        — Что делать?  — спрашивал Потоцкий у герцога уже через двадцать минут.
        — Тянуть время,  — отвечал мрачный, как ноябрьская туча, фон Круи,  — дурить их, тянуть время, ибо мы здесь исполняем свой профессиональный солдатский долг. Мы не имеем права сдаваться без разрешения царя Петра. Нас наняли, и мы должны служить как положено! Ничего не сообщать Шереметеву или царю. Ничего!
        И уже по-немецки, стиснув зубы, герцог добавил:
        — Es mochte der Teuffel mit solchen Soldaten fechten (Пусть сам черт воюет с такими солдатами — нем.)!..

        Глава 8
        Битва под Нарвой

        Карл XII, по заключении мира с Данией, высадил свою армию в Пернау, торопясь к Риге. Но вестовые принесли в шведский лагерь две новости, одну хорошую, вторую плохую. Хорошая новость состояла в том, что Фридрих Август снялся с войсками и отступил от рижских мур. Как оказалось, об этом упросили польского короля английские и голландские торговцы, неожиданно для себя оказавшиеся в ловушке. Конечно, за снятие блокады Фридриху передали некую сумму денег, которую король Речи Посполитой предпочел не озвучивать… Вторая новость, плохая — царь Петр официально объявил войну спустя двое суток после подписания мира с Данией. И многочисленная армия Московии уже окружает Нарву…

        — Ну, этот, в отличие от своего друга Фридриха, хотя бы мне войну объявил!  — усмехаясь, сказал в ответ на новость Карл… Теперь планы шведского короля резко менялись: он уже спешил к Нарве через Ревель. В Везенберге отдан был строгий приказ: не брать с собою ничего лишнего кроме самого необходимого для продовольствия. Обозы были оставлены. Кмитич во главе второго батальона Вестманландского полка отправился на одном коне, без своей повозки, из оружия прихватив лишь шпагу и два пистолета.

        Войско маршем тронулось 12-го ноября и быстро достигло Малгольма, где принялось поджидать отставшие полки.
        Микола Кмитич уже участвовал в военных походах — в одном, в походе армии Речи Посполитой к австрийской столице, видел и другие армии, но боевой дух войска Карла его просто восхитил. Если под Веной польские и литвинские шляхтичи в броне панцирных гусар выказывали решимость и храбрость как рыцари, стоящие на страже христианского мира, то здесь не меньшую решимость и храбрость выказывали вовсе не дворяне, не рыцарство, а простые люди — горожане, ремесленники, крестьяне, вчерашние охотники и оленеводы, среди которых были не только шведы, но и финны, карелы, немцы, эстонцы, латыши и даже русские. Самодисциплине и преданности королю этих людей можно было лишь позавидовать. Если в армии Литвы и Польши Кмитич не поставил бы и ломаного гроша насчет того, какую реакцию ждать от той или иной шляхетской хоругви на тот или иной приказ своего короля, то здесь на солдат «синей гвардии» королю можно было положиться полностью. Эти солдаты видели своего короля, видели, как бесстрашно он бросался под датские пули, и теперь так же бесстрашно шли за ним хоть на край света. Тем не менее Микола спрашивал сам себя насчет
того, что же лично он сам делает в этой армии… В отличие от отца, он всегда ощущал себя сугубо гражданским человеком. Лишь только чтобы поддержать отцовскую славу лихого воина-освободителя, он, будучи юношей, встал под знамена Яна Собесского в его победоносном походе против турок на Вену. Но даже тогда понимал: война не его стихия. Миколе больше по сердцу была торговля, дипломатия, мирное сосуществование с соседями и дальними странами, а не войны с ними. Его сердце заполняла прекрасная Аврора, а не блестящие на солнце латами панцирные гусары под красно-белыми прапорами…

        Микола Кмитич понимал: он в шведской армии только потому, что не смог сказать «нет» Карлу на его напористую просьбу. Ну а Карл, похоже, чувствовал себя на войне как рыба в воде, гарцуя перед солдатами на коне, коротко, но емко распоряжаясь, словно за его спиной была уже далеко не одна военная кампания. «Александр Великий… Македонский»,  — думал про молодого шведского короля Микола, удивляясь не по возрасту бурной активности этого юноши в темно-голубом мундире…
        Однажды Микола отважился и подъехал на коне к Карлу, чтобы все-таки спросить про Аврору. Рядом с королем ехал в повозке священник и стоя, держась одной рукой, громко говорил на латинском Карлу:
        — Мы — это новые израильтяне, мой король! Царь Петр называет ныне Московию Руссией. Так, если прочесть наоборот древнее название главного противника народа Божьего Ассирии — Ассур, то получается Русса, то есть русская страна Московия! Мы — избавители!
        Карл усмехнулся, взглянув на подъехавшего Кмитича, как бы спрашивая его мнение.
        — Мы Русью не называем Московию,  — ответил Микола,  — земли Речи Посполитой: Волынь, Украина, Галиция, Подолье — вот прежде всего Русь, Ваше величество. Тут нельзя так огульно судить, святой отец,  — повернулся он к священнику, также общаясь с ним на латыни,  — Московию Русью только вы да они сами называют.
        Карл засмеялся. Дружески взглянул на Кмитича:
        — Тут эти святоши целые теории развивают! Но я и так знаю, что Бог на моей стороне и хранит меня в моем правом деле. И не важно, новые мы израильтяне или нет!
        — В Чехии интересная книга есть, называется «Кодекс Гигас»,  — отвечал королю Микола,  — в местечке Кутна-Гора она хранится. Огромная книга высотой человеку по пояс. Ей лет пятьсот, наверное. Там изображен огромный портрет сатаны, а страницы вокруг этого изображения вырваны, но кое-что осталось. Осталась строчка, где написано, что придет тиран, которого поддержат темные силы зла, чтобы захватить весь мир, а спасет мир некий северный народ. Так может, это как раз про вас, Ваше королевское величество?
        — А вот это намного интересней!  — оживился Карл.  — Надо будет как-то навестить Чехию и посмотреть эту удивительную книгу. Вы меня заинтриговали, пан Кмитич. Не то что мои священники-выдумщики!
        — Ваше величество, вам не знакома такая особа как Аврора Кенигсмарк?  — резко сменил тему разговора Микола, полагая, что, может быть, шведский король прольет свет на таинственное исчезновение Марии Авроры. Наверняка она сейчас жена какого-нибудь знатного шведского или немецкого вельможи… Карл не то удивленно, не то возмущенно взглянул на Миколу, сдвинув брови:
        — Фамилия знакомая. Но… не о том думаете, господин Кмитич. Не о том!  — и немногословный король пришпорил коня…
        Кмитич, вздохнув, посмотрел ему вслед. «Ладно. Если уж и участвовать в этой войне, то на стороне Карла,  — утешал себя оршанский князь,  — в конце концов, это он пострадавшая сторона, это на него предательски напали. Это он самый приличный во всей этой ситуации король, и протестантская мораль на его стороне…»

        Отставшие колонны наконец подтянулись, и на следующие сутки армия вновь двинулась в боевом порядке через Пурц и Гакгоф, стороною, полностью опустошенной московским войском. И вовсе не тридцать тысяч шло с Карлом, как полагали в русском лагере под Нарвой, а всего лишь 8430 человек. Причем сами шведы составляли мизерную часть этого сравнительно маленького войска — лишь отборные части гренадер и драбантов. В основном шведами были лишь офицеры, причем в составе высших офицеров было немало немцев, а среди офицеров младшего ранга — летгалл. Похоже, латыши были по ранжиру третьим после шведов и немцев народом в многонациональном Шведском королевстве…

        Среди рядовых солдат основная масса являлась финнами, карелами, латышами и даже русскими. В том, что русские представляют существенную часть населения Шведского королевства, Кмитич убедился еще три года назад на похоронах Карла XI в Стокгольме, когда траурную речь вместе со шведским и немецким языками распечатали также и на русском, но латинскими буквами… В батальоне же Кмитича все были либо финнами, либо карелами, и лишь десять русских подданных Шведского королевства. И если финны понимали все основные приказы по-шведски и по-немецки, то карелы — едва ли, но, что удивило Миколу: солдаты из Карелии куда как лучше реагировали на русский язык. «Наверное, соседство с новгородцами сказывается»,  — думал оршанский князь. Впрочем, были здесь и литвины. Правда, не у самого Миколы, а в первом батальоне Жигимонта Врангеля.

        Однажды на привале Микола Кмитич к собственному удивлению услышал веселую литвинскую песню, исполняемую сразу несколькими голосами:
        Хлопец здуру ажанiўся,
        Ой-ей-ей,
        На век жонкай naдaвiўся,
        Ой, божа ж мой!

        Микола пошел на песню и вышел к биваку, где у костра сидели пять солдат в синих шведских камзолах, шапках-ушанках с желтой оторочкой и весело распевали, сжимая в руках жестяные кружки крепкого кофе, с мисками каши на коленях.
        — Литвины?  — улыбнулся им Кмитич, снимая в знак приветствия треуголку.
        Все пятеро по-солдатски встали, держа кружки и миски в руках.
        — Вечер добрый, пан!
        — Я из Орши,  — представился Микола,  — меня зовут Миколай Кмитич.
        — Так мы вас ведаем!  — заулыбался самый веселый из них, курносый и рыжий солдат.  — Ну а мы лявоны!  — засмеялся он.
        — Из Лифляндии, стало быть,  — улыбнулся им Микола,  — и много вас тут?
        — Пятера!
        — Пан, а переведите нас в свой батальон!  — обратился к Миколе самый молодой из них, черноглазый парень лет восемнадцати.
        — У пана Жигимонта не желаете служить?  — удивился Кмитич.
        — Он строгий уж больно, да нас гоняет, будто мы здесь самые умные да прыткие!  — отвечал рыжий мужичок.
        Кмитич засмеялся.
        — Так может, так оно и есть! Ну, ладно, я с ним поговорю,  — пообещал оршанский князь и кивнул на миски с кашей.  — Смачнего вам! Что едите-то?
        Рыжий, кажется, он был в определенно хорошем настроении, вновь засмеялся.
        — Каша со шведами, пан Кмитич,  — ответил он.
        — Каша со шведами?  — приподнял брови Микола.
        — Да не!  — также рассмеялся другой солдат.  — Вы чего не подумайте, пан Кмитич! Мы людей не едим. Это мы так кашу со шкварками называем. У шведов переняли!
        — Хм, разве у нас такой нет?  — спросил удивленно Микола, впрочем, плохо знакомый с простой мужицкой кухней.
        — Оно, вроде, дело простое, кашу со шкварками смешать!  — вновь засмеялся рыжий лявон.  — Да вот шведы как-то первыми догадались. Может, и у нас где такое есть, не знаем…

        В тот же вечер Микола подошел к Врангелю. Жигимонт Врангель был типичным боевым офицером, высоким, широкоплечим, неулыбчивым вечно хмурым паном. Он был чуть младше Миколы, но смотрелся значительно солидней: мужественное скуластое лицо, прямой с горбинкой нос, повелительный взгляд и всегда, даже на войне, неизменный длинный бурый парик и треуголка с щегольскими галунами. Ему Микола даже завидовал — на войне этот человек чувствовал себя в своей тарелке. Кмитичу по-прежнему хотелось сесть на коня да поехать в любимую Оршу…

        — Не, пан Миколай, лявонов я вам, любы мой, не отдам,  — отрицательно покачал кучерявым париком Врангель,  — они у меня огонь! На них весь батальон держится.
        — А я вам за пятерых лявонов десять других русских дам. Тоже хлопцы хоть куда!
        — Десятерых? Ну, ладно,  — подумав, согласился в конце концов Врангель. И в тот же вечер обмен состоялся. Нельзя сказать, что новгородские русины приняли известие с большим энтузиазмом, но повиновались…

        В Гакгофе Карл узнал, что впереди теснины финской речушки Пигайоки заняты большим войском графа Шереметева, опустошавшим округу: путь пролегал между двух отвесных утесов по топкому болоту, где через ручей наброшены были два деревянных моста. За ручьем и притаились драгуны Шереметева, до шести тысяч сабель, прикрытые кустарником. Имелись и пушки. Московский граф мог обстрелять болото и, по всей вероятности, легко остановил бы шведов, если бы распоряжался искуснее: вместо того, чтобы разрушить мосты, Шереметев послал за ручей на противоположную сторону, версты за три, восемьсот человек для фуражировки и окончательного опустошения окрестностей с приказом жечь все на своем пути — уж такую тактику выбрал сам Петр, скопировав ее, видимо, с предыдущих стратегий ненавистных им самим царей Московии.

        Либо Петр не понимал, либо не хотел понимать, что тактика выжженной земли — это вырытая для себя же яма в темноте; это сотни, а то и тысячи местных крестьян, которые уже твои враги, убьют твоих же солдат как мародеров и бандитов… Не понимал царь… Как не понимал и его отец Алексей Михайлович, выжигая огнем всю Литву, как не понимал Иван IV Ужасный…

        16 ноября, в полдень, московский карательный отряд неожиданно наткнулся на шведский авангард, состоявший из не более чем шестисот человек, и под огнем пушек и фузей повернул врассыпную назад в полной панике. Карл по первым же пушечным выстрелам прискакал к своему авангарду уже вечером и направил орудия на теснины Пигайоки, с тем, чтобы на рассвете взять их штурмом. Шереметев, имея при себе дворянских «недорослей» до шести тысяч человек, полагая, что перед ним большое войско, оставив мосты в теснинах нетронутыми, в ночь на 17-е ноября почти бежал к Силламеге, где также не горел желанием оставаться, и уже на другой день пришел побитым псом к Нарве. Карл быстро следовал за ним. Быстрый марш шведской армии обеспечил местный латышский крестьянин Стефан Раабе, указав королю самые короткие и удобные тропы. На следующий день Микола Кмитич со своим полком был уже в Лагене, верстах в десяти от Нарвы…

* * *

        Рано утром 18-го ноября царь Петр покинул нарвский лагерь своей армии, уехав в Новгород и передав бразды правления только что появившемуся перепуганному Шереметеву. Скорый и непонятный отъезд царя и появление графа, а вместе с ним и слухов, что приближается многочисленная армия шведов, внесли страх в сердца солдат и создали переполох. Солдаты бузили, то и дело делегация от новгородских русин подходила к Шереметеву, Потоцкому либо самому фон Круи. с требованием сдачи шведам. Шереметев был в растерянности, но Круи уверял: нельзя идти на поводу у солдат, надо им отвечать, что переговоры ведутся, но самим готовиться к обороне…
        — Шведов до тридцати тысяч. А то и до тридцати двух,  — уверял трясущийся Шереметев герцога фон Круи…

        В это время изнуренная стремительным марш-броском восьмитысячная армия Карла с тридцатью семью пушками представляла из себя далеко не самое устрашающее зрелище: много было больных от трудности быстрого похода в глубокую осень, которая всегда холодна в Южной Балтике. Тем более, что вся страна от Пурца до Нарвы вконец была опустошена царскими ратниками… Шведское войско то и дело останавливалось на ночлег под открытым небом, нередко шли проливные дожди, а продовольствия было явно недостаточно: обоз остался в Везенберге, и солдаты все несли на себе. Никто, правда, не роптал… Карл мужественно разделял со своими солдатами все тяготы похода, ночуя под открытым небом, помогая канонирам выталкивать из грязи пушки, поедая солдатскую похлебку на глазах у своих подчиненных… До Нарвы оставалось пройти не более пяти верст.

        Днем 18-го числа, когда в Литве сошлись друг с другом войска Огинских и Сапег, в московской армии тоже ударили тревогу. Пока что учебную. Герцог фон Круи осмотрел лагерь, велел поставить впереди него сто человек для наблюдения и, при пароле «Петрус и Москва», отдал приказ всем офицерам:
        — Тщательно всю ночь ходить дозором от одного полка до другого. Если же случится тревога, немедленно донести. После пароля в лагере не стрелять, под смертною казнию. Половине войска всю ночь стоять в ружье. Перед рассветом раздать солдатам по 24 патрона, и в случае тревоги полковнику артиллерии Крагену быть на главной батарее, а по сигналу всем офицерам находиться на своих местах. Пред солнечным восходом всей армии выстроиться, чтобы видеть, в каком она положении, и по трем пушечным выстрелам музыке играть, в барабаны бить, все знамена поставить на ретраншементе. Стрелять же не прежде как с двадцати или с тридцати шагов от неприятеля.
        — Но ведь солдаты могут ослушаться!  — возразил Потоцкий.  — Мы же дурим их насчет переговоров о сдаче!
        — Никаких попустительств этим чертовым солдатам!  — разгневанно выкрикнул герцог, обведя всех раздраженным взглядом.  — Слышать больше об этом не желаю! Всем выполнять свои обязанности! Дер тойфель!  — выругался он в конце по-немецки…

        Микола Кмитич со своим Вестманландским полком был уже на расстоянии пушечного выстрела от московитского лагеря. В подзорную трубу был хорошо виден остров «Пильной мельницы».
        — Именно это препятствие предстоит вашим солдатам взять,  — тыкал пальцем в желтой перчатке Жигимонт Врангель, указуя на остров,  — мы тогда разрежем московскую армию на две части и разобьем…
        Ночь прошла спокойно. Объезд, назначенный фон Круп для дозора, из лагеря выслан так и не был, и шведский генерал Рибинг, пользуясь ночною темнотою, измерил глубину рва вокруг московитского ретраншемента совершенно никем из московитян не замеченным. В 11 часов утра 19-го ноября полк Кмитича вместе со всей армией шведов вышел из леса на возвышении Германсберг, прямо перед московитским лагерем. Карл и его «правая рука» — генерал Карл Густав Реншельд, весь торжественный, в длинном белом парике, в черной кирасе поверх желтого мундира, приказали войску строиться в боевой порядок, сами же поскакали вперед для обозрения местности. Шведская армия была так малочисленна, что, при полном ее выходе из леса, герцог фон Круи сказал своим офицерам, опуская подзорную трубу:
        — Ну, господа, прибыл авангард шведов. Надо быть готовыми, что вскоре появятся и основные силы нашего друга Карла. Авангард слишком мал, чтобы атаковать наши позиции…

        На правом фланге шведского войска командующим был генерал от кавалерии барон Отто Веллинг. Пехотой руководил генерал-майор Кнут Поссе… Один взвод гвардейских гренадеров шел под командованием лейтенанта Франса Антона Реншильда. Один батальон лейб-гвардии пешего полка (сводный гренадерский) подчинялся капитану графу Якобу Сперлингу. Первая линия атаки состояла из трех батальонов лейб-гвардии пешего полка под командованием майора Карла фон Нумерса, подполковника Карла Густава Пальмквиста, капитана Эдварда Эренштеена. Второй линией командовали капитан барон Карл Магнус Поссе и капитан Карл Эриксон Спарре. В третьей линии синими рядами с поблескивающими багинетами стояли солдаты батальона Хельсингландского пехотного полка полковника Ерана Юхана фон Кнорринга. Казимир Жигимонт Врангель — земляк Кмитича — находился рядом с оршанским полковником, командуя вторым батальоном Вестманландского полка.
        Для атаки развернулись две роты Карельского ланддрагунского батальона майора Николаса де Молина, а также семь рот Карельского кавалерийского полка полковника барона Ханса Хенрика Ребиндера…

        Кавалерия расположилась за пехотными колоннами. Резервной же кавалерией командовал генерал-майор Юхан Риббинг, пехотой — три роты эстлянского адельсфана — подполковник барон Рейнгольд фон Ливен. Всего резерв состоял из 1650 человек. Остальные семь тысяч должны были не медля вдарить по московитам после артобстрела.

        Артиллерией армии командовал генерал-фельдцехмейстер барон Юхан Шеблад. Он разбил ее на две группы: правую — 16 орудий под началом майора Густава Габриэля Аппельмана, и левую — 21 орудие, где распоряжался генерал-фельдцехмейстер барон Юхан Шеблад. Триста тридцать четыре человека обслуживали пушки.

        Маленькая армия работала как хорошо смазанный механизм: все знали свои места, все понимали свои обязанности… Кмитич, явно волнуясь, присматривался к своим солдатам. Но они, кажется, чувствовали себя вполне уверенно. Карелы о чем-то, улыбаясь, переговаривались с финнами, натачивая багинеты, а пять литвинов из Ливонии вновь хором пели, но уже молитву Ангелу-Хранителю:
        Анеле Божы, дружа мой,
        Ты заўседы будзъ са мной,
        Рана, увенар i ўначы
        Будзъ ласкаў мне памагчы
        Змагацъ духа злога,
        Верна служыць Богу,
        Душу, цела сцеражы,
        Да жыцця вечнага давядзi
        Амэн.

        При этом их лица сияли, словно они пели калядки на Рождество, а не молились перед боем. Лишь десять русских солдат батальона Врангеля выглядели слегка подавленными, видимо, зная, что по ту сторону укреплений такие же русские, как они, люди.
        — Там против нас не хотят воевать,  — к Кмитичу подошел солдат-карел, говоривший с окающим акцентом,  — там ждут сдаться.
        — Нам этого никто не предлагал,  — ответил Микола Кмитич, и солдат, опустив голову, вернулся на свое место…

        А вот точной численности армии Московии не знал не то чтобы Павел Потоцкий, но даже сам фон Круи. Солдаты продолжали сбегать. Сам фон Круи уговаривал себя тем, что те, кто хотел капитуляции, уже давно разбежались и от состава смутьянов никого почти не осталось. Так ему хотелось верить…

        — Будем надеяться на шесть полков стрельцов и Преображенский, Лефортовский и Семеновский полки,  — говорил фон Круи офицерам. Да и на драгун Шереметева герцог также делал большую ставку. Успокаивало его и то, что, по слухам, у шведов мало пушек, а в московском лагере их было до ста восьмидесяти четырех.

        Карл XII, основываясь на сведениях, доставленных рекогносцировкою, перебежчиками, а также местными жителями, решил сосредоточенными силами ударить по центру армии Петра, чтобы разделить московитскую армию пополам и разбить отдельно оба крыла ее.

        Простояв напротив московских укреплений минут двадцать при сравнительно ясной погоде, Карл дал приказ сигнальщикам открывать огонь. Трубы и литавры возвестили о начале битвы… Ухнули пушки левой и правой группы. В ответ облачками порохового дыма окутались московские укрепления. До двух часов дня продолжалась яростная

        Шведская артиллерия

        перестрелка двух артиллерий. Но шведы били прицельней. Это хорошо было видно в подзорную трубу, которую Кмитич то и дело прикладывал к правому глазу… К оршанскому князю вновь подъехал Карл в сопровождении генерала Магнуса Стенбока. Генерал Стенбок, словно спелый лимон, в абсолютно желтой форме от перчаток до штанов — черными были лишь его блестящая кираса и низенькая треуголка на белом парике — постоянно улыбался, словно победа была уже одержана… Король, бросив взгляд на Миколу, тоже улыбнулся.
        — Ну как настроение, господин полковник Кмитич?  — спросил по-немецки король, полагая, видимо, что немецкий Микола знает лучше шведского.
        — Jag fryser (Я мерзну — швед.),  — ответил подчеркнуто по-шведски оршанский князь и добавил:
        — Как и положено перед боем, немного нервничаю, Ваше величество.
        — Пустое!  — усмехнулся Карл.  — Вы протестант? Лютеранин?
        — Я, как и мой покойный отец, протестант, но кальвинист,  — ответил Микола.
        — Прекрасно!  — воскликнул Карл.  — Кальвинисты — это улучшенные лютеране! Тогда давайте, князь, помолимся перед битвой. И вы перестанете сразу нервничать!
        Карл махнул рукой. Все солдаты и офицеры опустились на колени. Вслед Стенбоку и самому Карлу соскочил с коня и встал на колено Микола, сунув треуголку под мышку, сжав руки у подбородка.
        Pater noster qui est in caelis…

        — кто-то громко читал Отче Наш на латыни сразу за спиной у Кмитича. Карл, закрыв глаза, низко склонив свои торчащие дыбом волосы, самозабвенно молился. Рядом с Миколой какой-то солдат, не то финн, не то эстонец, читал по-своему, бормоча:
        Теiе palvetage
        Teie palvetage…

        Оршанский князь закрыл глаза и погрузился в молитву на родном языке:
        Ойца наш, які есьць на небе!
        Сьвяціся Iмя Твае.
        Прыйдзі Валадарства Твае.
        Будзь воля Твая
        Як на небе, так i на зямли
        Хлеб наш штодзенны
        дай нам сеньня.
        I адпусьцi нам грахi нашы,
        як i мы адпускаем
        вінаватым нашым.
        I ня ўводзь нас у спакусу,
        але збаў нас ад злога.
        Амэн.

        Вдруг над склоненными головами молящихся солдат и офицеров что-то прожужжало.
        — Ого!  — Карл обернулся и встал.  — Что это был за звук, господин Кмитич?
        — Не иначе ядро,  — обеспокоенно заметил оршанский полковник, вспоминая, что аналогичный вопрос Карл задавал по поводу свиста пуль над его головой.  — Давайте все-таки отъедем подальше, Ваше величество. Здесь небезопасно…
        — Ядро?  — Карл загадочно улыбался.  — Еще один прелестный звук, пан Кмитич! И в самом деле, музыка войны мне определенно нравится!
        И король, выхватив длинную саблю, громко крикнул:
        — Meth Guds hielp (С Божьею помощью — швед.)!
        Все офицеры также сверкнули над своими черными треуголками клинками, крича: «Мет гуде хьелп!» То был сигнал к атаке…

        И вдруг, словно юный шведский король повелевал не только своей армией, но и небесами — как будто сам Бог был явно на стороне этого конопатого юноши,  — подул сильный западный ветер, и серые скученные облака также откликнулись на призыв короля: небо заволокло аспидной пеленой, ветер задул вперемешку с мелким снегом. И все это моросило, выло и дуло прямо в лицо московской армии и в спину шведской. Под прикрытием снега и града, словно это было обговорено с небесной канцелярией заранее, солдаты тихо, без барабанов и флейт пошли вперед. Над головами по-прежнему жужжали ядра, свистели редкие пули, хлопали разрывы гранат, но в московском лагере из-за метели и порохового дыма никто и не заметил, что их атакуют. А снег с градом повалил так густо, что Кмитич, со шпагой в вытянутой руке и с пикой в другой, ведя свой батальон вперед, ничего не видел уже в пятнадцати шагах перед собой. Ветер трепал его длинные волосы, мелкий снег и град кусал щеки… Солдаты, впрочем, не выглядели обескураженными такими капризами природы. Почти все местные, они, похоже, привыкли к подобному климату…
        Первые колонны солдат несли фашины из хвороста, чтобы завалить ими ров. Вот и ров. «Почему никто не стреляет?» — подумал Кмитич, но дальше думать времени не было. Над укреплениями показались небритые лица в серых ушанках. Кмитич махнул шпагой:
        — Фойер!
        Его солдаты дали два рваных залпа. Пороховой дым тут же смешался с белой вьюгой… Солдаты бросали фашины в ров. В ответ никто не стрелял. То же самое происходило в батальоне Врангеля, но сквозь пелену метели в той стороне ничего нельзя было разобрать: лишь копошилась какая-то серая масса.
        — Форвард!  — крикнул оршанский князь, махнув шпагой вперед. Его солдаты, опустив фузеи с фиксированными багинетами-штыками, с криками ринулись на плетеный забор, куда уже бросились два знаменосца с багровыми полотнищами, развевающимися на порывистом ветру. Захлопали нестройные мушкетные выстрелы где-то справа и слева, но на участке Кмитича все было тихо, лишь сигнальщик громко бил в барабан. Солдаты бежали по хворосту фашин, перелазили через укрепления «пильной мельницы». Со стороны неприятеля застучали первые выстрелы. Стреляли беспорядочно, стреляли свои, стреляли чужие…
        — В штыки!  — скомандовал Кмитич и сам перемахнул через забор. Впереди суетливо разбегались люди в светлосерых зимних зипунах. Никто не сопротивлялся.
        — Шведы! Шведы!  — кричали перепуганные русские солдаты.  — Немцы нас предали! Они атакуют!..
        — Не адыходзим!  — истошно орал какой-то московитский офицер, явно по-литвински. Кмитичу показался знакомым голос… Но увидеть кричавшего человека в этой каше метели, дыма и бегущих людей было невозможно.
        — Фойер!  — крикнул младший офицер батальона Кмитича — совсем еще юный парень в простой черной фетровой треуголке. Сухо треснул короткий залп, и еще одна дюжина солдат в синих ушанках с желтой оторочкой ринулась вперед, поблескивая матовыми на морозе штыками…
        Холодный воздух огласился громким подбадривающим ревом сотен атакующих солдат:
        — Мет гуде хьелп!

        Кмитич от неожиданности ойкнул, перепрыгнув через лежащего на земле московитского солдата… Не разглядев из-за вьюги, споткнулся еще об одного… Тела убитых и раненых московитов в серых, зеленых и красных кафтанах, кажется, лежали повсюду. На заснеженной земле валялись похожие на скоморошьи гренадерские колпаки из красного сукна с вышитым спереди серебристым двуглавым орлом… «Откуда их здесь столько?» — в ужасе думал Микола, глядя на припорошенные вьюгой тела убитых московитов… Но тут же сообразил: от точной пушечной стрельбы… В руке одного убитого московита Микола заметил сжатый листок вроде как газеты, что показалось несколько странным. Он нагнулся и вытащил листок из окоченевших пальцев мертвого солдата… Это была шведская пропагандистская листовка, отпечатанная на русском языке:
        «Армия короля освободит народ от несносного ига и ярости московского правительства, от иностранного тягостного утеснения и бесчеловечного мучительства ради свободного и вольного избрания законного и праведного государя вместо Петра I. Как только утвердится новый государь, шведский король сложит оружие, но будет помогать всем, кто на его стороне…»

        «Холера!  — Кмитичу стало все понятно.  — Эти несчастные солдаты готовы были идти в плен! Ждали случая, чтобы капитулировать… Вот почему никто не стрелял! Но почему? Почему никто об этом не знал? Почему не знал Карл? Ведь подходил же ко мне карел, говорил!..»
        Микола, сторонник дипломатических мер во всем, от этой ужасной мысли даже забыл, где находится. «Бедные люди! Погибли ни за что!» — вертелось в его голове…

        Центр московских укреплений был уже полностью в руках армии Карла. Батальон Кмитича, кажется, обошелся вообще без потерь во время атаки… С ходу его солдаты налетели на правофланговый вагенбург, над укреплениями которого мелькали черные треуголки преображенцев. Но здесь аналогичного легкого успеха достичь не удалось. Вагенбург прямо разрывался облаками порохового дыма-московские гвардейцы стреляли часто и дружно, тут сдаваться никто не желал. Подойти к укреплению не удалось. Пули свистели повсюду. Стали падать первые сраженные солдаты батальона Миколы Кмитича. Одна из пуль сбила треуголку князя.
        — Холера!  — ругнулся Микола, поднимая треуголку и рассматривая круглую дырку от пули…
        Пехота Миколы Кмитича открыла пальбу по огрызающемуся вагенбургу. Вперед выскочил строй гренадер, в колпаках с желтыми медными налобниками и с гербом Швеции на них — три короны. С гренадными сумками через плечо, эти высоченные солдаты сжимали в руках дымящиеся гранаты. Черные шарики брошенных бомб тут же исчезли в сером вьюжном воздухе. Бах! Бах! Бах!.. Укрепления московитов осветились рыжими всполохами взрывов. Кто-то истошно закричал по ту сторону вагенбурга…
        — Форвард!  — вновь махнул шпагой своим финнам оршанский князь, полагая, что взрывы разбросали преображенцев… Но атака снова захлебнулась в ожесточенном огне со стороны московских солдат.
        — Фойер!  — командовал Микола. Его мушкетеры давали залп за залпом, вновь в ход шли бомбы гренадер — уже последние. Кажется, повозки и рогатки преображенцев утонули в огне и дыме гранат, были посечены и разбиты пулями… Но и следующая атака солдат Кмитича была остановлена яростным огнем московских гвардейцев… Преображенцы оттаскивали убитых и раненых, тут же на их места вставали новые… И вдруг прямо на повозках вспыхнула ожесточенная схватка между пятеркой литвинов из батальона Миколы и московскими гвардейцами. Прав был Врангель — лявоны оказались не простаками. Эти смышленые славяне, орудуя, как шестами, длинными оглоблями, как заправские гимнасты, запрыгнули на вагенбург и, расстреляв оттуда заряды своих фузей прямо в упор, выхватив сабли, спрыгнули вниз, рубя направо и налево. Эта атака обещала много: прорыв обороны противника, но только если бы храбрую пятерку кто-нибудь поддержал. Увы, поддержать лявонов было некому. Уложив с десяток вражеских солдат и утаскивая своего раненого, ливонские литвины вынуждены были отступить обратно за вагенбург.
        — Фойер!  — надрывался Микола, прикрывая храбрых земляков. Солдаты его батальона беспорядочно стреляли, и это помогло славянам отойти назад к своим, без новых потерь, уволакивая раненого товарища. Но тот был уже мертв… Им был тот самый восемнадцатилетний чернявый хлопец, что напросился в батальон Кмитича.
        — Эх, жаль парня!  — плакал рыжий.  — Молодой, горячий, на рожон полез…

        — Отходим! Цурук! Аллее декен!  — крикнул оршанский князь, ибо прямого приказа штурмовать Преображенский полк не имел, но мог запросто положить под интенсивным огнем многих своих людей…

        Из всей московской артиллерии отстреливалась лишь одна пушка Преображенского полка и две-три Семеновского. Остальные артиллеристы петровской армии сраженными устлали заснеженную землю своими красными зипунами либо разбегались кто куца. Менее чем через четверть часа центральные укрепления были в руках шведов. Быстрый разгром московитов здесь определило и то, что вдоль бруствера солдаты Московии стояли в одну шеренгу, нередко на расстоянии сажени друг от друга. Прочие же были в резерве и, не трогаясь с места, ожидали обещанной сдачи в плен… Шведы достаточно быстро опрокинули и этих, и всеобщий ужас распространился по всему лагерю герцога фон Круи.
        — Немцы нам изменили!  — кричали не дождавшиеся капитуляции перепуганные солдаты и, вместо того, чтобы дружным отпором отразить атаку малочисленного неприятеля, в беспамятстве бросились врассыпную…
        — Стойте! Стойте! Не отходим!  — Потоцкий бегал со шпагой между разбегающимися солдатами. Его парик с треуголкой сдуло ветром, и короткие волосы трепала снежная вьюга.
        — Получи, сука!  — кто-то с силой приложился кулаком к лицу штабс-капитана. Потоцкий, ослепленный яркой вспышкой, упал лицом в мокрую от дождя и снега землю. С трудом встал, утирая кровь с лица.
        — Бей немцев!  — орал кто-то по-русски…

        Всей московской армией овладела паника. В числе первых бежал сам Шереметев. Он, в страхе отступавший от шведов и раньше, полагая, что неумолимая кара шведов, словно Дикая охота Одина, настигла-таки его, вместо того, чтобы пойти вперед и смять атаку врага, кинулся со своею немалой по численности конницей вплавь через Нарову близ порогов. Люди кричали, ржали кони, вода кишела драгунскими голубыми мундирами и их треуголками, конскими головами, и все новые и новые всадники плюхались в реку, толкая друг друга, падая, скрываясь в мутной серой воде… По реке били ядра, часто влипая в человеческие и конские тела, плескали фонтанчики злых шведских пуль… Сам не зная как, Шереметев выбрался на противоположный берег, весь мокрый и дрожащий, его высокую треуголку сбила пуля… Граф, не оборачиваясь, пришпорил коня, оставляя в воде убитыми и утонувшими до тысячи своих драгун… Прочие бросились бежать через узкий мост на остров Камперхольм. От страшной давки мост разорвался и с ужасным треском ухнул в реку. Десятки людей и коней вновь полетели в студеную воду…

        — Вуаля!  — смеялся Карл, отдавая камергеру Акселю Гердту подзорную трубу.  — Мы разгромили их в пух и прах менее чем за двадцать минут!

        И только два московских полка, Преображенский и Семеновский, оградив себя рогатками, отбивались и стояли на берегу реки непоколебимо, хотя на их головы постоянно летели ядра, по ним давали залпы колонны атакующих солдат и драгун, швыряли гранаты рослые гренадеры в высоких колпаках… Тут же находился герцог фон Круи с генералом Галлартом, саксонским посланником Лангеном и командиром Преображенского полка полковником Блюмбергом. К ним в шатер с окровавленным носом вбежал Потоцкий.
        — Господин герцог!  — крикнул штабс-капитан, утирая нос платком.  — Полный конфуз! Все бегут! Что делать?
        Герцог в залепленной снегом шубе ничего не ответил Потоцкому, он тут же вышел из шатра, все выскочили за ним следом.
        — Коней сюда!  — крикнут фон Круи, размахивая маршальским жезлом. К нему и генералам подвели коней. Фельдмаршал нервно оглянулся на убитого немецкого офицера, лежащего в окровавленном снегу. Его явно только что застрелили свои же солдаты.

        — Es mochte der TeufFel mit solchen Soldaten fechten (Пусть сам черт воюет с этими солдатами — нем.)!  — повторил свою фразу фон Круи.  — Уходим, пока не убили и нас!
        — Куда?  — недоуменно спросил Потоцкий.
        — К шведам, конечно!  — сердито ответил фон Круи, взобрался в седло и пнул пятками коня. Галларт, Ланген и командир преображенцев Блюмберг последовали за своим командиром. Их кони спустились в долину реки и, с трудом ступая по топкой перемешанной со снегом земле, двинулись вдоль берега в сторону шведского войска…
        — О, черт!  — Потоцкий бросился в противоположную от них сторону…

        Карл видел, как немецкие офицеры царя Петра вручают полковнику графу Стенбоку свои шпаги, как сдается командир гвардейского полка преображенцев… В начале атаки король стоял со своими драбантами между отрядами Стенбока и Мейделя… Однако, несмотря на кажущуюся быструю викторию, с флангов, где стояли семеновцы, лефортовцы и преображенцы, все еще доносились выстрелы и грохот орудий…
        — Скачем туда!  — крикнул Карл Акселю Гердту и, пришпорив коня, понесся прямо в грохочущее месиво из дыма и мокрого снега. Но на пути лежало болото. Король из-за свежевыпавшего снега не разглядел топь, и его конь тут же увяз в трясине.
        — Достаньте меня!  — кричал Карл, видя, что самому ему уже не выбраться. Два финских солдата-пикенера — род войск, от которого в Швеции решили пока не отказываться,  — подбежали и протянули королю свои длинные копья. Карл схватился за протянутые ему древки, с трудом на четвереньках вылез из трясины, оставив в болоте ботфорт, шпагу и коня, которого продолжали вытаскивать солдаты. И так, без ботфорта и с солдатской саблею в руке, король поскакал к своей инфантерии, сражавшейся с полками Преображенским и Семеновским.
        — En fr alia och alia fr en (Один за всех и все за одного!  — швед.)!  — громко крикнул своим солдатам Карл и, размахивая одолженной у пикенеров саблей, отважно бросился под пули. Ободренные присутствием государя, солдаты пошли на штурм укреплений, составленных из повозок и рогатин, с маячившими за ними темно-зелеными и синими силуэтами преображенцев и семеновцев, укутанных в красные и серые плащи. Перед укреплениями королевские солдаты остановились от шквального огня, дали ответный залп, второй… но приблизиться к ограде не смогли. Подскакали карельские драгуны, вооруженные парой пистолетов и коротким мушкетом, выставляя вперед свои широкие и острые палаши. Но до палашей дело не дошло. Драгуны, разрядив в неприятеля свои фузеи и пистолеты, все равно не могли преодолеть заграждения — в них также с близкого расстояния стреляли московские гвардейцы, выставляя длинные, в пять сажень пики. И драгуны отпрянули, потеряв за раз два десятка ранеными и убитыми… Еще несколько раз бросались они в атаку вместе с самим Карлом и пехотой, но тщетно. Оградив себя повозками артиллерийского парка, московитяне
отчаянно защищались. В снегу и под повозками темными холмиками виднелись тела их павших товарищей, которых уже не было куда оттаскивать — треть преображенцев полегло, но бывший потешный полк царя не сдавался…

        Гвардейские пушкари московитов перетащили шесть орудий из редутов циркумвалационной линии в вагенбург, и сейчас эти пушки также активно огрызались на огонь и атаки шведской армии. Вновь и вновь бесстрашно бросался Карл на туманные от порохового дыма укрепления, пока его лошадь не свалило ядром. Карл кубарем полетел из седла, перелетев через голову убитой лошади, вновь оказавшись на земле.
        — Каковы же московские мужики, однако! Не такие уж и никудышные воины!  — усмехнулся Карл, когда два солдата вновь заботливо помогали ему встать на ноги. Король при этом имел вид жалкий: весь мокрый, чумазый, в разных ботфортах, со слипшимися мокрыми волосами…

        Уже начало смеркаться, но ни яростный огонь шведов, ни атаки пехоты и карельских драгун, ни усталость не заставляли преображенцев и семеновцев сложить оружие или бежать… Карл велел прекратить атаки. В темно-сером воздухе ижорской страны наконец-то зазвенела тишина…
        Микола Кмитич не участвовал в последних атаках на укрепления московитян, его батальон стоял в резерве, ожидая момента, чтобы ворваться и поддержать шведов, карелов и финнов, атакующих московские полки… Сам Микола все время думал о том молодом парне, сложившем голову на вагенбурге, и перед глазами то и дело всплывала плачущая физиономия рыжего солдата, до того постоянно смеявшегося…

        Король вызвал к себе Себлада, Мейделя и Стенбока и приказал занять высоту, где находилась главная московская батарея. Сам же Карл расположился с левым крылом между городом и ретраншементом, в намерении возобновить битву на другой день. Однако продолжения битвы более не предвиделось.

        Часам к восьми, когда уже совсем стемнело и пальба стихла, генерал-комиссар князь Долгорукий, царевич Имеретинский Александр, Головин и Бутурлин, собравшись в окопе под землею, в деревянной избице решили послать к королю князя Козловского, Потоцкого и майора Пиля с предложением о капитуляции, изъявляя согласие отступить с войском в пределы своего государства. Именно на Якова Долгорукого как на наиболее родовитого и старшего по возрасту генерала в этом грязном окопе легла горькая ноша руководить последним военным советом в отсутствие бежавших командиров Шереметева и фон Круи…
        — Глупцы мы все!  — говорил генерал-комиссар.  — Солдаты раньше тоже сдачи требовали. Мы же сопротивлялись, а теперь исполняем их требования, только положив костьми половину армии и потеряв всех офицеров-немцев!..

        Втроем парламентеры отправились к шведским позициям. Снега намело по щиколотку. Офицеры старательно ступали, чтобы в темноте не провалиться в яму или в теснину Наровы, как вдруг вспышка озарила вечернюю мглу и ахнул выстрел. За ним второй.

        Генерал Стенбок поздравляет короля с победой

        — Vem gr dr (Кто там идет — швед.)!  — раздался из темноты голос.
        — Не стреляйте! Нихт шисен!  — кричал майор Пиль, вместе с Потоцким падая в мокрую траву и снег.  — Мы парламентеры! Идем сдаваться!
        — Вем гор дэр?  — громко повторил голос, словно и не слышал ответа.
        Пиль прокричал по-немецки, добавив на плохом шведском:
        — Комиссион комма!
        Но шведские солдаты, карелы или же финны, либо плохо понимавшие немецкий, либо не знавшие его совсем, как, впрочем, и мало говорившие по-шведски — зная лишь «кто там идет»,  — продолжали стрелять.
        — Отползаем и уходим отсюда!  — прошипел Пиль. Они с Потоцким стали пятиться. Козловский все еще лежал, сжимая в правой руке белый флаг.
        — Козловский! Уходим!  — кричал Потоцкий. Но его товарищ не шевелился, лежа ничком.
        — Козловский! Что с вами, спадар Козловский!  — Потоцкий подполз. Но литвинский офицер по-прежнему не шевелился. Штабс-капитан перевернул Козловского и… заплакал, увидев слипшийся от крови мундир на груди. Козловский уже не дышал…

        И еще где-то зазвучали выстрелы… Правда, вскоре прекратившиеся. Это два шведских батальона, состоявшие из финнов и латышей, спьяну принялись было палить друг в дружку…

* * *

        В шведский лагерь от московского отправился сам генерал-майор Бутурлин. После долгих переговоров, шведские генералы, именем короля, дали слово, что на следующий день московское войско может свободно отступить с знаменами и оружием, но без артиллерии… Причем самого Бутурлина оставляли в плену.

        По заключении условия со стороны царской армии отправились в шведский лагерь часов в девять вечера князь Долгорукий, царевич Александр и Головин. Король принял их сидя, держа по привычке треуголку под мышкой. Он подтвердил условие о свободном отступлении. Московские генералы просили всей артиллерии. Король, снисходительно усмехнувшись, отвечал:
        — Артиллерия ваша за моей спиною, и нечего о ней говорить. Хотя… так и быть. Мы великодушны. Можете забрать, но только… пять… нет, пожалуй, все шесть пушек…
        На том и условились…

        В это же время генерал царской армии Вейде, отразив в начале битвы напор шведского генерала Веллинга, стоял со своей дивизией при деревне Юале и, ничего не зная о происшедшем, послал к Веллингу записку следующего содержания:

        «Отделенные от армии, мы готовы биться до последней капли крови; поможем заключить договор, и если условия будут женерозны, я согласен».

        Карл принял капитуляцию и Вейде. Его сей факт даже развеселил.
        — Если бы генерал Вейде, имеющий до 6000 под ружьем, решился нас ударить, мы были бы разбиты непременно,  — говорил со смехом король своим генералам… Веллинг ответил Вейде, что Бутурлин уже капитулировал и что Вейде тоже может положиться на великодушие короля, но прежде всего должен сложить оружие… Вейде безоружным явился в королевский лагерь.

        Трофеи шведов поразили Кмитича: пленных солдат было больше, чем самих принимавших их шведов. Поэтому многих пленных отпускали восвояси даже с радостью. Оставили лишь 79 человек, из них 10 генералов: герцог Карл фон Круи, царевич Имеретинский Александр, князь Яков Феодорович Долгорукий, Автоном Михайлович Головин, Адам Адамович Вейде, князь Иван Юрьевич Трубецкой, Иван Иванович Бутурлин, Людвиг фон-Галларт, барон фон-Ланген и генерал Шахер… Королевскому войску также досталось огромное число московского оружия: 24 000 ружей, 145 пушек, 32 мортиры, 4 гаубицы, 10 000 пушечных ядер, 397 баррелей пороха…
        К утру 20-го ноября рухнувший под тяжестью драгун Камперхольмский мост, который принялись чинить в 11 вечера предыдущего дня, был полностью восстановлен и по нему устремились через Нарову московские гвардейские полки с оружием в руках без всякого препятствия, однако у них задержали орудия. С ними ушел и Потоцкий, угнетенный разгромным поражением и смертью Козловского. У следовавшей за ними дивизии генерала Вейде, также отпущенной, шведы тем не менее отняли все фузеи со знаменами, а у некоторых забирали даже одежду. Все петровские генералы, находящиеся в шведском лагере, были объявлены военнопленными под тем предлогом, что московские комиссары вывезли казну, 300 000 рублей.

        «Боже! Сколько напрасных смертей!» — думал Микола Кмитич, крестясь, глядя, как растаскивают убитых московитов. Их, казалось, было многие тысячи трупов… Насчитали до пяти с половиной тысяч. И это без тех, кого поглотили холодные воды Наровы…

        Трупы московитян, кажется, заполонили всю округу — царское войско потеряло, по словам самих московитов, только одними убитыми более шести тысяч человек пехотинцев, гвардейцев, стрельцов, бомбардиров и драгун, но судя по тому, что на восточный берег Наровы ушло едва ли семнадцать тысяч из тридцати пяти, можно было сделать вывод, что царь Петр потерял в этой битве около восемнадцати тысяч убитых, утонувших, тяжело раненных, пленных и разбежавшихся кто куда человек. Преображенский и Семеновский полки потеряли более четырех с половиной сотен солдат каждый — треть от первоначального своего состава. В одном лишь Семеновском полку были убиты полуполковник Павел Кунингам, капитаны Матвей Мевс и князь Иван Шаховской, поручик князь Иван Великорушилов и прапорщик Никита Селиванов…

        Что касается потерь армии самого Карла, то они, напротив, были в десять раз меньшими, чем у царя: 31 офицер и 646 солдат. Вот только раненых оказалось достаточно много — 1200. Но Карл ликовал.
        — У нашего дорогого Петтера нет больше пушек, да и армии нет!  — поднимал шведский король кубок темного пива — все, что он лишь иногда мог позволить себе из спиртного.
        — Теперь мы можем дойти до самой Москвы и взять их Кремль!  — ликовал король…

* * *

        Павел Потоцкий с распухшими от удара носом и губой, в солдатской ушанке на голове и натянутом поверх тулупа шарфе с золотистыми кистями — только так и можно было признать в нем старшего офицера — вместе с преображенцами и семеновцами, подавленный, измотанный и голодный, добрался до Камперхольма. Рядом в повозке бомбардиры бережно везли спасенную ими полковую икону Святого Николая…

        В отличие от своих друзей, Потоцкий не жалел о своем неудачном выборе и не чувствовал себя не в своей тарелке. Да, все складывалось плохо, очень плохо, но пан Павел Потоцкий, настоящий солдат, сражался за союзника Речи Посполитой, чтобы не столько завоевать Ингрию для царя, сколько вернуть Ливонию, некогда литвинскую страну. Так он, по крайней мере, считал, верил и полагал, что борется за правое дело, хотя нет-нет да и вспоминал слова старшего товарища Миколы про мошенников Фридриха и Паткуля…

        Там, в Камперхольме, оголодавшие за сутки солдаты и офицеры нашли много вина в фуражном обозе, и вмиг вся уцелевшая армия превратилась в пьяную толпу. Попытки Потоцкого и некоторых других офицеров выставить часовых успеха не имели… Литвинский штабс-капитан хоть и согрелся красным вином, все же ощущал на душе тревогу: если какие-либо шведы вдруг вздумают напасть, то армию разобьют в пять раз быстрее, чем под Нарвой… «Хотя зачем им на нас нападать, если сами же и отпустили!» — махнул в конце концов рукой Потоцкий, зло пнув пьяного часового, спавшего сидя в обнимку с мушкетом…

        Переночевав, Преображенский и Семеновский полки, а также бомбардирская рота прибыли 23-го ноября в Новгород, где сея потрепанная гвардия была встречена самим царем… Павел впервые увидел московского монарха в непосредственной близости. Царь был великан ростом и казался Потоцкому красавцем с черными усами и орлиным взглядом. Вот только огромный парик вкупе с немалым ростом придавал лицу Петра непропорционально малый размер. Царь был в синем мундире, ловко и быстро двигался. Ему было уже под тридцать лет, но лицо царя казалось моложе.

        Петр в ужасе смотрел на более чем вполовину уменьшенную армию, словно побитый бездомный пес, плетущуюся по древней новгородской дороге без пушек и знамен, без своего военачальника… Весть о нарвском поражении ошеломила Петра. Он знал свою тогдашнюю армию, не думал о скорых блестящих победах и легких завоеваниях, но даже в страшном сне не ожидал увидеть все свое многочисленное воинство разбитым наголову, без артиллерии и вполовину без знамен, без оружия, и главное — без командиров, кои остались либо лежать в холодной земле Наровы, либо сидеть в шведском плену… Потеря артиллерии составила сто сорок пять орудий. С утратой всех этих пушек московская армия окончательно рассталась с использованием своих излюбленных шлангов, пищалей в виде изображения львов и медведей, неуклюжих дробовиков и прочих орудий. Под стенами Нарвы царская артиллерия в последний раз действовала с подобными пушками, детьми невежества пушечных мастеров Московии, пушками, отличающимися щеголеватою отделкою, но при этом уродливой конструкцией. Еще три месяца назад московский царь пускался вприсядку от радости, что может начинать
войну со Швецией. Ныне же он плакал, кричал на подчиненных, заставлял писарчуков писать и срочно отсылать письма с предложением Карлу о мире, не скупясь на любые денежные компенсации…

        А 24-го ноября в Вильне также вволю навоевавшиеся друг с другом литвинские шляхтичи подписали договор, в котором маентки сбежавших в Варшаву Сапег, «нейбургские владения», должные, в принципе, перейти к Каролю Станиславу еще после смерти Людвики Радзивилл, закреплялись-таки за Несвижским князем. Вишневецкие и Огинские платили по счетам Радзивиллу за помощь… Август II, впрочем, не стал по просьбе Огинских лишать Сапег всех должностей, прав и имуществ. В Варшаве побежденные Сапеги нашли надежное укрытие, и возможно, именно они поспособствовали тому, что Фридрих начал искать пути примирения с Карлом. А может, на то польского короля натолкнули разгром под Нарвой и покорение Дании?

        Глава 9
        Веселая и печальная зима

        Победа под Нарвой опьянила Карла, и первое время, как и опасался Микола Кмитич, он намеревался закрепить ее, вторгнувшись в Московию, захватив саму Москву Кое-кто из советников короля также утверждал, что теперь можно без труда захватить Кремль, низложить Петра, посадить на царство Софью или сына Петра царевича Алексея и подписать новый мирный договор, по которому шведской балтийской империи отойдут новые территории финно-угров… Карл, кажется, загорелся этой идеей. Однако приближенный к Карлу генерал Магнус Стенбок такой шапкозакидательской стратегии не разделял. Он жаловался всем подряд, включая Миколу:
        — Образумьте Его величество короля! Конечно, разгром армии Московии — дело нужное и полезное. Но… король же ни о чем больше не думает, как только о войне! Король уж больше не слушает чужих советов, он принимает такой вид, как будто сам Господь внушает ему, что он должен делать… Думаю, что если у него останется только 800 человек, то он и с ними вторгнется в Московию, а там много солдат, и царь Петр обучает их по европейской войсковой науке. Это надо учитывать!

        Тем временем в ставке Петра было уже не до войны, уже не до новых завоеваний. Там царила паника. К Карлу приходили письма с предложениями о мире, с уступкой Дерпта и выплатой денежной компенсации за Нарву… Но Карл приказал возвращать все эти письма обратно нераспечатанными.
        — Мир будет заключен только в поверженной Москве,  — говорил юный король.
        — Наверное, именно так молодой Александр Великий Македонский захватил весь мир,  — говорил министру Пиперу Аксель Гердт, умиленно взирающий на Карла…

        Несмотря на одержанную блестящую победу, холод и отсутствие провианта, Карл не спешил отпускать армию на зимние квартиры. Все готовились весело встретить Рождество — главный праздник в лютеранской Швеции. Днем 24-го декабря Кмитич еще собирался отпраздновать Каляды со знакомыми лявонами по-литвински, но подошел генерал Магнус Стенбок и дружески пригласил Миколу на Рождество к королю:
        — Его величество лично вас приглашает на наш Юльбурд — это такой Рождественский шведский стол!
        — Хорошо, я приду,  — согласился Кмитич, полагая, что проведет достаточно скучные Каляды, где все запланировано, где кроме этого самого Юльбурда будут унылые молитвы и заздравные тосты за молчаливым столом… Но он ошибся. В старинном Нарвском замке, где остановился Карл, царила почти сельская атмосфера праздника с играющими веселую музыку музыкантами на галерее. Шведы готовили свой Юльбурд с небывалым южным темпераментом, споря и ругаясь из-за того, каким должен быть губброд — салат из яиц и анчоусов, каковым должен быть традиционный окорок, что подавать на стол из пива и водки, как правильно запекать рыбу… В просторном зале замка туда-сюда сновали повара и прислуга с подносами, хотя стол уже ломился яствами, а рядом с ним возвышалась необычно пышная, почти правильной пирамидальной формы, ярко-зеленая елка в рост человека, украшенная зажженными свечами и Вифлеемской звездой на макушке…
        — Никлас! Душа моя!  — с распростертыми объятиями к Миколе бросился Адам Левенгаупт, знакомый еще по Вене датский немец, с явно оправдывающим его фамилию — львиная голова — огромным рыжим париком. Вместе с этим бравым офицером, в 1683 году таким же молодым, как и Кмитич, вставшим под знамена Речи Посполитой с другими наемниками — шведами и немцами, Микола сражался против нашествия турок, а теперь вот и против московитов.
        — Рад вас видеть, Адам!  — обнял крепкие плечи худощавого Левенгаупта Микола.  — И вы здесь?
        — Только что приехал из Дерпта! Браво! Как лихо вы разделались с этими гуннами здесь, под Нарвой!
        Перед глазами Миколы сразу же всплыл солдат с зажатой в руке листовкой. Гунны… То был простой русский человек, вероятно, новгородец, а может, и псковитянин… Ему не хотелось войны, он хотел сдаться, но не успел, ждал, когда же подпишут капитуляцию его немецкие командиры. Немецким офицерам Петра, наверное, казалось, что они честно исполняют свой долг, но на самом деле помогли московскому царю загубить тысячи и тысячи жизней… Сколько именно? Этого не знали ни они сами, не знал и царь, для которого люди — всего лишь шахматные пешки в собственной игре… Миколе стало плохо от этих мыслей, даже слезы навернулись на глаза — сколько людей не встретят это Рождество! И все из-за какого-то алчного Паткуля, ненасытного царя и жадного захватившего польский трон саксонского курфюрста, кому вдруг стало тесно в собственном государстве, захотелось хапнуть побольше да пожирней…
        — Э! Да ты, брат, вижу, расстроен!  — удивленно округлились глаза Левенгаупта.  — Что случилось, мой добрый друг?
        — Столько напрасных смертей, Адам…  — сдавленно произнес Микола.  — Какая нелепая человеческая мясорубка! Ради чего погибли эти русские и финские солдаты, там, у стен города? Чего добился царь?
        — Ну-ну!  — похлопал по плечу оршанца немец.  — Это война, господин «чтобы всем было хорошо»! Ничего не поделаешь! И не мы ее начинали. Мы обороняемся и бьем захватчиков. Как под Веной. Но там отличились ваши гусары, а здесь, как я понял, гренадеры Карла…
        Тут же был и Жигимонт Врангель. Он важно разгуливал меж снующих людей с подносами, осматривая стены с картинами батальных сцен и портретами шведских королей. Но подойти к Жигимонту Микола не успел. Он невольно залюбовался необычно пушистой и зеленой рождественской елкой. В памяти всплыли теплые домашние сочельники с отцом и матерью, с братом Янушем и сестрой Яниной, которая всегда любила и баловала младшего братца, присматривая за ним, как заботливая мать…
        — Это кунгсгран…
        Микола вздрогнул. Как-то незаметно подошел шведский король.
        — Кунгсгран — это такая норвежская пихта, не обсыпается до трех недель и хорошо пахнет. Мне привезли ее специально из Норвегии,  — похвастался Карл, словно мальчишка новой игрушкой. Его чуть конопатое лицо в этот момент и в самом деле было обычным лицом довольного рождественским подарком мальчишки… «Боже, он же в самом деле еще почти ребенок, а воюет, слушает не песни, а свист пуль, видит не раскрашенные книжки, а кровь на земле!» — подумал Микола, вспоминая, как месяц назад этот хлопчик с саблей в руке бесстрашно бросался на стреляющие вагенбурги московских гвардейцев…
        Оршанский князь поклонился королю:
        — Я и гляжу, Ваше величество, что елка чуть необычная, очень пышная,  — улыбнулся он,  — красивая ель, то есть пихта.
        — У вас в Польше ставят елки на Рождество?  — полюбопытствовал король, называя Польшей, похоже, всю Речь Посполитую.
        — Не знаю, как именно в Польше,  — ответил Микола,  — а наши литвинские протестанты елки ставят уже давно. Ну а остальные — католики да православные — вначале все чаще просто украшали дома еловыми лапками, а теперь тоже начинают помаленьку перенимать нашу традицию. Впрочем, в разных городах по-разному. В Менске, например, все елки украшают, а вот в Полоцке далеко не все. Это ведь вы в Швеции все лютеране, а поляки в Польше — почти все католики. В Литве католиков, протестантов и православных примерно одинаково. В годы молодости моего отца протестантов было вдвое, а то и втрое больше католиков и православных, вот они и зародили традицию с елками. Но теперь иезуиты свое дело сделали, католический приход вновь увеличился…
        — Хм, отчего же?
        — Ну, после ухода из Польши вашего короля Карла Густава поляки отыгрались на наших протестантах. Ариан вообще изгнали из Польши. Так что елки ставят, но в разных местах по-разному. Мы — ставим каждый год.
        — Да,  — вполне довольно улыбнулся Карл, также явно любуясь огоньками свечей на норвежской пихте,  — и за эту хорошую традицию спасибо нашему Мартину Лютеру. Ну… Прошу к столу, полковник!
        — Я уже полковник?  — удивился Микола.
        — Уже да!  — резко смутился Карл.  — Я вопреки традиции выдал вам маленькую тайну заранее. Эту новость должен будет принести вам Томтене.
        — Извините, Ваше величество, а это кто?
        — У нас это такой старый гном, который разносит послушным детям подарки на Рождество, если они хорошо себя вели. В Литве и Польше нет такого?
        — Не совсем. Мы говорим детям, что подарки приносит ночью Святой Николай. Мы калядуем. Ходят ряженые по домам, поют калядки, получают за это плату или угощение и выпивку… Весело…
        И Микола негромко запел калядную песню:
        A цi дома — святы вечар,
        А ці дома, дома
        Сам пан гаспадар,
        Святы вечар добрым людзям…

        — Хм,  — усмехнулся Карл, явно ничего не поняв из незнакомого языка,  — ну, у нас тоже есть свои ряженые, только на Пасху. А в кого одеваются ваши ряженые?
        — В козу, в волка, в медведя или лошадь…
        — Наши — в ведьм!  — засмеялся Карл.  — Видимо, мы еще не до конца расстались с язычеством, мой друг Миколай. Пасхальные ведьмы — это отголосок нашего мрачного поверья, когда ведьмы улетали на Блокулле — Синюю гору, чтобы встретиться с дьяволом. Сейчас, правда, они никуда не летят. Точно так же, как ваши ряженые, ходят по домам и за подачки поют и танцуют… Ну,  — Карл оглянулся на галдящих у стола офицеров,  — давайте все-таки присоединимся к Стенбоку и Реншильду, а то они там передерутся из-за еды…
        За столом, в отсутствие короля, порядка и дисциплины, шведские офицеры и в самом деле уже разбились на два враждующих лагеря, готовых драться на саблях и шпагах. Одни, возможно, немцы, кричали, что традиционный окорок нужно обмазывать горчицей, другие, возможно, шведы, кричали, что обмазывать нужно хлебной крошкой, но не горчицей.
        — Это не Рождественский сыр!  — зло кричал на кого-то Стенбок, пробуя сыр.
        — Такую сельдь не подают даже в наших деревенских тавернах!  — кричал, перекрывая шум, один летгалльский офицер другому, вероятно, немецкому… Конец всему этому бедламу положил король.
        — Господа! Прошу всех замолчать!  — не особо громко сказал он, но все тут же смолкли.
        — Ваше величество! Так какую же мазь выбрать для окорока?  — спросил Реншильд, будто от этого решалась судьба всего Шведского королевства.
        — Чтобы вы не спорили, используйте и горчицу, и хлебную крошку вместе!  — посоветовал Карл.
        Все взорвались от смеха. Конфликт был исчерпан.
        Еды на Юльбурде было и в самом деле много, как на пиршестве викингов в легендарной Валхалле… Все много ели и пили. Карл лишь выпил полкварты темного пива, более к алкоголю он не притрагивался. Микола пил вино и ел вволю свиные колбасы, салат, окорок… Но более всего ему понравился Рождественский хлеб, чуть кисловатый и сладковатый. Хлеб напомнил ему тот самый домашний Рождественский хлеб, что пекли в доме его матери в Россиенах… Ощутив знакомый вкус хлеба, Микола сразу же захотел вернуться домой и встретить, как в былые годы, Сочельник вместе с семьей, с мамой, с сестрой Яниной и шумными игривыми племянниками… Оршанскому князю, среди всего этого необузданного веселья, стало грустно, а на глаза набежали слезы…

        Карл куда-то пропал. Правда, на это уже мало кто обратил внимание, ибо появилось много местных девушек, одетых модно, по-городскому, но достаточно фривольно, с большим вырезом на груди, что, вроде бы, уже вышло из моды… Появился и Карл… Все рассмеялись. На молодом короле была бутафорская белая борода, на голове красный колпак, а в руках мешок.
        — Томтене пришел!  — смеялись шведы.
        — Это же Кристкинд!  — смеялись немцы, тыкая в короля пальцами…
        — Вы мои дети, и в уходящем году вы хорошо себя зарекомендовали,  — говорил Карл в роли рождественского гнома… Все давились от смеха.
        — И за это я вам принес подарки,  — говорил Карл-Томтене. Он залезал в мешок и доставал офицерские нагрудные бляхи и шарфы… В мешке также лежали приказы о награждениях и повышении в звании особо отличившихся. Получал бляху и офицерский шарф полковника Микола Кмитич.
        — Теперь вам, мой друг, нужно пошить шведский мундир!  — хлопал по плечу Кмитича Левенгаупт, смеясь.  — Поздравляю!
        Миколе было в самом деле приятно, но… «Значит, так просто мне уже от Карла не уйти?  — думал он не без грусти.  — Дзякуй, конечно, но можно было и без подарка…»

        Про поход на Москву в уже новом 1701 году никто более не говорил. Эти планы были скорее мальчишескими шутками опьяненного первым большим успехом победителя. Вскоре Карл повернулся лицом к более насущным и реальным проблемам: голод и болезни. Ливония и Эстляндия были опустошены армией Московии, которая истребила все съестные припасы. До весны нельзя было ожидать поступления провианта из Швеции, и скоро шведские кавалерийские кони начали обгладывать кору с деревьев. Ослабленные голодом полки Карла стали редеть от лихорадки и дизентерии: умерло почти четыреста человек Вестманландского полка и более двухсот шестидесяти Далекарлийского. Микола Кмитич был в ужасе от таких не боевых потерь своих солдат. К весне под ружьем грозило остаться менее половины…

        С явной неохотой Карл покорился необходимости и отправил войска на зимние квартиры. Сам же занял старинный замок неподалеку от Дерпта. Там король пробыл пять месяцев, занимая себя любительскими спектаклями, маскарадами, ужинами и нешуточными снежными баталиями. Магнус Стенбок организовал оркестр и услаждал слух короля музыкой собственного сочинения…

        Ну а к весне 1701 года Карл уже вообще пресекал все разговоры о вторжении в Московию. Он ни во что не ставил московских солдат и считал, что мало чести сражаться с таким противником.
        — Еще одна победа над Петром только потешит Европу,  — говорил Карл,  — иное дело обученные саксонские войска Августа. Победу над ним Европа оценит! К тому же было бы неразумно двигаться на страну царя Петра, позволив не разбитой саксонской армии угрожать нам с тыла и хозяйничать в нашей Лифляндии!

        Глава 10
        Разгром Фридриха под Ригой

        К июню месяцу из пределов Шведского королевства: из Финляндии, Прибалтики и самой Швеции — прибыло десять тысяч новых рекрутов, пополнив армию Карла до 24 000 человек. После затяжной и холодной зимы 1701 года шведская армия, оставив отряд на случай появления московитских частей, двинулась к Риге. Карл с основными силами в 18 000 человек шел на юг, намереваясь форсировать Двину близ Риги и разгромить армию, состоявшую из 9000 саксонцев и 4000 московитян под общим командованием саксонского генерала Штейнау. Фельдмаршал Штейнау занимал укрепленные позиции на берегу реки Западная Двина (Даугава). Не зная, где произойдет переправа противника, он разбросал свои войска вдоль берега реки небольшими отрядами. Карл XII не замедлил воспользоваться этой явной ошибкой саксонского командующего, даже не подозревая, какие в реальности у того в резерве силы.

        От Дерпта до Риги, по неимоверной июльской жаре, преодолевая более чем двести пятьдесят верст расстояния, шведская армия шла к югу, шла со всей осторожностью, чтобы у саксонского главнокомандующего не создалось определенного мнения о том, в каком месте — у Риги или у Кокенгаузена — задумал Карл переправить свои полки через реку. Этого, впрочем, пока никто не знал даже в армии Карла. Когда шведские драгуны появились под Кокенгаузеном, саксонцам стало ясно, что форсировать Двину шведы намеревались именно в этом месте, и они принялись спешно укреплять позиции. Но король, неожиданно даже для своих генералов, отдал приказ всем частям идти форсированным маршем к Риге, и у педантичного саксонского фельдмаршала действительно голова шла кругом от неизвестности. В его распоряжении было почти тридцатитысячное войско, в котором лишь одну треть составляли хорошо обученные саксонские пехотинцы и кавалерия, а остальные две трети — московский корпус Аникиты Ивановича Репнина…

        Царь Петр, вновь встретившись в Биржах с Фридрихом Августом 26 февраля 1701 года, договорился о дальнейших совместных планах войны против шведов. В том числе передал в распоряжение короля-курфюрста корпус пехоты в восемнадцать солдатских и один стрелецкий полк, общим количеством около 20 000 человек. Корпус был полностью вооружен, в основном новейшими, закупленными в Европе «маастрихтскими» и «люттихскими» фузеями, и обеспечен запасом пороха в 100 000 фунтов… Кажется, о такую силищу Карл должен разбить себе лоб… Уже сам факт нахождения подобной огромной армии на театре боевых действий заставлял многих в шведской армии проявлять беспокойство. Жигимонт Врангель вообще советовал отложить операцию. Микола Кмитич с ним соглашался. Соглашались, впрочем, многие. Кроме Карла.

        По его приказу саперы стали строить специальные транспортные барки с высокими бортами, плавучие батареи, понтонный мост для переправы кавалерии и подтягивать к реке большое количество стогов сырой соломы, которую надлежало поджечь для дымовой завесы. Все это загодя приготовил для шведов губернатор Риги Дальберг. Непосредственно напротив переправы у селения Спильве была построена батарея на 28 орудий. Для атаки предназначалось пятнадцать батальонов пехоты и пять рот кавалерии (всего 7156 человек). Саксонцы стянули свои основные силы к месту переправы шведов. Штейнау располагал шестнадцатью батальонами пехоты, четырьмя кирасирскими и пятью драгунскими полками (около 12 700 человек) при тридцати шести орудиях. Саксонцы развернулись в классический боевой порядок — в центре две линии пехоты, на флангах кавалерия, а артиллерия в интервалах между батальонами. План Штейнау заключался в том, чтобы позволить шведам переправиться через реку и дать построиться, а затем предполагалось нанести по ним мощный удар всеми силами. Таким образом, противник оказывался сброшенным в реку и терпел сокрушительное
поражение. В победе Штейнау почти не сомневался — у него сил было намного больше, чем у шведов, которые, к тому же, вынуждены были атаковывать.

        76-летний генерал-губернатор Риги Дальберг заблаговременно был посвящен в детали этой крупной военной операции и внес свою посильную лепту в ее подготовку. Несмотря на свой преклонный возраст, ветеран Тридцатилетней войны был полон сил, смекалки и энергии. Еще в армии Карла X Густава, сорок три года тому назад, он блестяще организовал преодоление датского пролива Бельт, и его опыт был более чем полезен. Дальберг дал указание собрать все имеющиеся в городе плавсредства и подготовить их к десантной операции. Особенно усердно помогали Дальбергу местные латышские рыбаки во главе со своим старшиной Нариньшем. Губернатор также позаботился о средствах для дымовой завесы, которая должна была прикрыть рискованный марш шведов через реку, а для кавалерии соорудил специальный плавучий мост. Формально за саперное обеспечение операции отвечал генерал Стюарт, учитель Карла.

        Карл взялся лично возглавлять атаку пехоты. Возражения своих встревоженных офицеров, что это чрезвычайно опасно, шведский Александр Македонский отмел.

        — Я не погибну раньше, чем судил мне Господь!  — гордо ответил Карл. Он и в самом деле верил, что десница Бога ведет его и охраняет — молодость презирает смерть.

        Там, где предстояло форсировать Даугаву, река достигала в ширину более шестисот ярдов. Берега в этом месте были отлогие, а русло реки изобиловало многочисленными наносными островами. Лодки, плоты, баркасы, подготовленные Дальбергом и Стюартом, могли за один раз переправить шесть тысяч человек пехоты, пару эскадронов кавалерии и немного пушек. Остальные части должны были перейти по понтонному мосту… Переправу наметили на 18 июля, но неожиданно подул штормовой ветер, пошел сильный дождь, и «мероприятие» пришлось отложить. Это позволило саксонцам спокойно перебросить из-под Кокенгаузена своих кирасир. Положение шведов осложнялось.

        Ночью 19-го июля ветер стих. Карл тут же дал сигнал атаковать. В четыре часа утра Даугава начала чернеть от дымовой завесы. Подожженную нагруженную на баржи и лодки прошлогоднюю солому с сеном шведы погнали перед собой. Густые клубы дыма скрывали от саксонцев движение самой шведской армии, которая тихо, без барабанов и музыки, без крика и шума бросилась к реке, села в заранее подготовленные лодки и плоты и оттолкнулась от берега. Король в сопровождении генерал-адъютанта Дюккера, шталмейстера Ройтеркранца и камер-пажа Клинковстрема в небольшой лодке плыл в центре колонны одним из первых. В своем неизменном однобортном голубом мундире, грубых ботфортах и простой черной фетровой треуголке на голове… Французского посла де Жискара не взяли, и он вместе с графом Пипером мог наблюдать за всем происходившим с одной из башен рижской крепости. На другом берегу остались и литвинские офицеры Микола Кмитич и Жигимонт Врангель. Они лишь только начали грузить на плоты и баркасы свои батальоны.

        В последний момент французский посол уговаривал короля отказаться от опасной идеи форсировать Двину.
        — Ваше величество,  — умолял француз,  — ведь на том берегу не какие-нибудь московские варвары, которых вы так блестяще разгромили под Нарвой, но отличное саксонское войско!
        — Да хоть бы французское!  — резко ответил ему на ходу Карл на латинском языке… Удивительно, но меньше чем за год манеры и даже голос шведского короля изменились: исчезла застенчивая улыбка, в движениях прибавилось уверенности и быстроты, а голос из низкого и невыразительного стал громким и звонким…

        Черный дым вскоре заволок всю переправу, скрывая от Штейнау шведское войско. Саксонский генерал-лейтенант, летгалл Отто Пайкуль, прозевал атаку. Десант увидели, когда с плывущих плотов начала палить по берегу легкая артиллерия шведов. Тут же «залаяли» саксонские пушки.
        — Черт! Они нас заметили!  — ругнулся Дюккер. Карл весело обернулся на него:
        — Конечно, заметили! Да бросьте бояться, Дюккер! Двина не будет для нас злее, чем море у Копенгагена. Поверьте, генерал, мы победим!
        Впрочем, ядра саксонцев не приносили особого вреда. Ш-ш-ш-ш!  — с шипением поднимались из воды белые столбики от падающих бомб, но ни одна не угодила в лодку или плот. В ответ с крепостных стен Риги заухали гарнизонные пушки, ядра полетели на головы саксонцев. Все стены Риги были утыканы фигурками людей — рижане пристально наблюдали за разворачивающейся баталией…

        Через двадцать минут шведский король был уже на другом берегу, хотя ступил на него лишь четвертым, что весьма его раздосадовало. Карл сразу же выгрузил пушки и бросился в атаку на неприятеля, каковой, ослепленный дымом, ответствовал ему лишь редкими беспорядочными выстрелами. Когда ветер рассеял сей дымный туман, саксонцы к своему ужасу увидели прямо перед собой наступающего на них шведского короля: в неизменном темно-голубом мундире и низенькой треуголке Карл, вскочивший на коня, размахивал длинной саблей, лично возглавляя атаку.
        — Шведы! Шведы! Сам Карл!  — закричали немцы, вскидывая свои фузеи.
        Штейнау также вскочил на коня. Фельдмаршалу удалось погасить начавшуюся было панику и суету…

        Шведы тем временем огнем орудий и фузей распылили пехоту Отто Пайкуля, но понтонный мост Дальберга, увы, сломался, его отнесло течением, и кавалерия не смогла переправиться. Первыми на левый берег Двины ступили лейб-гвардейцы с гренадерским батальоном. За ними со штыками наперевес бежали вестманландцы, уппландцы и далекарлийцы. Палисадные заграждения саксонцев были преодолены с ходу, и захваченный плацдарм по приказу генерал-майора фон Ливена быстро обнесли линией испанских рогаток.
        — Нушна дьелать всье бистро!  — кричал по-шведски с сильным акцентом немецкий генерал фон Ливен.  — Нушна успеть до атака Пайкуля!..

        Высадка шведской армии под Ригой

        Через несколько минут белые мундиры саксонцев появились у плацдарма. Пехота шла в центре, а великолепные в своем величии и блеске брони и шлемов кирасиры — по флангам. Они, обнажая палаши, с криками бросились в атаку. Шведская пехота, уже высадившаяся, не успела построиться в боевой порядок, как в ее ряды с гиканьем врезались кирасиры. То курляндский герцог Стенау повел на десант Карла отборную кавалерию. Синие ряды шведских солдат, беспорядочно отстреливаясь и выставляя в конские морды длинные копья, под натиском тяжелой кавалерии были отброшены назад в реку. Микола Кмитич и Жигимонт Врангель уже также были здесь. Они тоже очутились по колено в воде, лихорадочно строя смешавшихся солдат.
        — Дело дрянь!  — кричал Микола князю Врангелю…

        Но тут словно из-под воды выскочил Карл. Он со шпагой в руке, уже спешившись, как и при десанте в Дании, бежал вдоль берега прямо туда, где по колено в воде стояли солдаты в синих камзолах с желтыми манжетами, отбиваясь и отстреливаясь от наскоков огромных всадников в черных кирасах поверх белой и лимонного цвета формы.
        — Держать строй! Стоять твердо! Заряжай!  — командовал Карл, размахивая шпагой. Неровный смятый строй пикенеров выровнялся, гренадеры воодушевились, выстроились, дали залп, отшвырнув саксонских всадников… Штейнау был отброшен, и шведы вышли-таки на берег в топкую теснину Спилвского луга… И вот уж удивительно! Похоже, потеря ботфорта стала доброй приметой для шведского короля: он вновь провалился, увязнув в теснине ухабов Спилве, выбрался, правда, сам, но вновь, как и под Нарвой, оставив в топкой грязи свой королевский ботфорт — наверное, обувь король подбирал на размер больше.
        — Да что же это такое!  — возмущался Карл, пока солдаты под руки выводили его на сухое место.
        — Быстро сапог мне!  — кричал король…
        Теперь в смятении пребывали саксонцы. Видя это, Штейнау отвел их к месту, окруженному лесом и болотом, где находилась его единственная пушка. Здесь саксонцы построились и вновь пошли в атаку. Герцог курляндский ободрял их, выказывая чудеса храбрости: он трижды врывался в середину шведской гвардии, под ним убили одного коня, герцога оттащили, он сел на другого коня, вновь бросился на шведский строй, вновь упал его сраженный конь… И вот полупьяный от стрельбы, криков и падений герцог меняет уже третьего коня. Он вновь ведет своих кирасир в атаку… Но на этот раз сильный удар мушкета выбил Штейнау из седла. Шлем слетел с головы командира тяжелой саксонской кавалерии, а сам он потерял сознание… Однако двое кирасир, не обращая внимания на свистящие над головой пули, схватили герцога за руки и вытащили его полумертвого из-под копыт коней… Еще несколько минут — и строй саксонских кавалеристов окончательно был смят и скомкан. Кирасиры бросились бежать под огнем шведских фузей.

        Здесь же распоряжался и шведский генерал Стенбок. В своем желтом камзоле и черной кирасе он мог бы быть принятым за упавшего с коня саксонского офицера. Отважный граф успел сплотить два батальона своего полка, к которому примкнула группа полка Кмитича с ним самим, и встретить неприятеля плотным огнем фузей… Берег Даугавы заволокло пороховым дымом. Залп следовал за залпом. Солдаты быстро перезаряжались и стреляли вновь… Пули косили саксонских кавалеристов, как коса траву… Поражение кавалерии Штейнау было полным.

        Часы на башнях Риги били семь часов утра. «Всего семь утра, а битва уже проиграна»,  — грустно думал Штейнау, видя провал атаки своей тяжелой конницы и бегство московского войска Репнина, даже не вступившего в битву. Штейнау тут же отдал приказ всем отступать на главную позицию, прикрытую с левого фланга болотом, а с правого лесом.
        Пока саксонцы приводили себя в порядок, шведские части полностью выгрузились с судов и перевезли часть пушек… Карл приказал перейти в наступление. Пушки открыли пальбу по саксонским позициям, шведские солдаты пошли вперед, то и дело останавливаясь, чтобы дать залп… Свежие части Августа II трижды пытались остановить синие шеренги неприятелей, которые, отбив все атаки, неумолимо двигались вперед. Сократив дистанцию до двадцати шагов, шведы произвели еще два ружейных залпа и, выхватив шпаги и багинеты, бросились в штыковую атаку… Здесь в скандинавах воспрял дух их предков викингов. Микола Кмитич немало удивился: саксонцы, как бы мужественно ни бросались навстречу шведам, даже при численном большинстве были опрокинуты, поколоты холодной сталью в мгновение ока и бежали… Саксонская армия, потеряв здесь убитыми до тысячи человек и оставляя в плену пять сотен своих солдат, обратилась в беспорядочное бегство, бросив в руки противника знамя, три штандарта, весь обоз и тридцать шесть пушек. Московский вспомогательный корпус генерала Репнина бежал еще во время схватки саксонцев со шведами на берегу Двины.
        — Знакомая картина!  — обронил Карл, глядя в подзорную трубу на полный хаос и панику в рядах саксонцев и московитян… Со стен Риги радостные горожане приветствовали разгром армии Августа громкими возгласами и пальбой из мушкетов, вверх летели шляпы, звонили колокола церквей…

        Весь левый берег реки был очищен от саксонцев, малые крепости были быстро взяты штурмом, почти все они капитулировали без боя, за исключением острова Лутцаусхольма, который отчаянно защищали четыре сотни московских солдат. Как и при Нарве, армия царя оставляла странные противоречивые впечатления: когда одни московиты трусливо разбегались, другая их часть, пусть и малая, сопротивлялась с необычайным мужеством…
        Впрочем, все пути к отступлению для этих отважных московитов были отрезаны, но они даже не думали сдаваться… Штурмовали остров части засидевшегося за крепостными стенами рижского гарнизона. Разгневанные летгаллы и немцы яростно бомбили Лутцаусхольм, раз за разом атаковывали, вновь бомбили, вновь атаковывали, но русские московиты стояли твердо. Вскоре, когда от четырехсот защитников осталось всего двадцать, они все-таки сдались. С пленными, впрочем, обошлись так же ужасно, как и ужасно с местным населением обращался сам царь Петр: их перебили, кого закололи штыками, кого рубили саблями, в кого стреляли в упор из мушкета… Ярость победителей усилило и то, что при штурме рижане потеряли здесь своего полковника и много «хорошего народа». Карл, уже успевший под барабанный бой и радостные крики горожан въехать в Ригу, услышав про упорное сопротивление Лутцаусхольма, поспешил туда в сопровождении лишь двух офицеров. К приезду короля все уже было кончено, но трупы пленных еще убрать не успели.
        — Идиоты!  — крикнул Карл, глядя на порубленные и изувеченные тела московских ратников.  — Надо было их хотя бы просто расстрелять, как солдат, а не рубить на куски, как предателей или бандитов!
        — Это не солдаты. Это подонки варварской армии. Как они с нами, так и мы с этими варварами,  — оправдывались, опуская виновато головы, летгалльские офицеры…
        Впрочем, Карл решил никого не наказывать — победителей не судят.

        Потери саксонцев в тот горячий во всех для них смыслах июльский день составили более 1300 человек убитыми, включая 400 московитян, в то время как шведская армия потеряла всего 100 человек убитыми и 400 ранеными.
        — Кажется, наш юный Карл военный гений,  — с удивлением говорил Жигимонту Врангелю Микола,  — вторая такая блестящая и стремительная победа — это уже не просто случайность, пан Жигимонт!
        — Верно, пан Микола,  — кивал пушистым бурым париком Врангель,  — у этого юноши явно дар Божий. Далеко пойдет!
        Поразительно! Микола Кмитич уже начинал любить то, чем занимался. Восемнадцатилетний король Карл восхищал его. Восхищали быстрые почти бескровные победы… Микола ощущал себя в центре грандиозных событий, о которых вскоре, он был в этом уверен, напишут тома книг…

        Глава 11
        Марта

        Рига гуляла с размахом! На хмельных узких улочках Риги солдат и офицеров практически невозможно было увидеть без девушки, висящей на шее, либо трезвыми. В Рижском замке Эрика Дальберга, где стены украшали гравюры и чертежи, нарисованные его собственной рукой, состоялся торжественный прием. Впрочем, Карл, никогда ничего не пьющий из спиртного, быстро ретировался с мероприятия, оставив своих подчиненных превращать официальную заздравную часть в банальную веселую пьянку… Рекой лилось крулевское, французское, итальянское вино, шведская водка и немецкий эль, литвинская медовуха-крамбамбуля, но офицеры пьянели большей частью не от напитков всех сортов, а от общества веселых раскрепощенных молодых женщин, которые, кажется, сбежались со всей округи…

        — За нашу победу,  — Микола, улыбаясь, подошел с бокалом французского шампанского вина к Врангелю. Он решил ближе познакомиться с несколько холодным и чопорным земляком, скупым на слова.
        — За нас с вами!  — также мило улыбаясь, перевел тост пан Жигимонт.
        — Как вам все это?  — кивнул на бурное застолье Микола.
        — Мне нравится. После столь долгих суровых дней, после столь долгой холодной зимы и столь славной победы мы имеем на то право.
        — Согласен, пан Жигимонт.
        — Ну а вы, пан Януш Микола, уже не собираетесь покидать расположение армии?  — Врангель с любопытством смотрел на оршанского князя.
        — Надо бы ехать домой, но такие события!  — смущенно засмеялся Микола, убирая пятерней с лица упавшие длинные локоны волос. Он, как и Карл, принципиально не носил парика, в отличие от Врангеля.
        — Наша задача — свергнуть Фридриха и посадить на трон Станислава Лещинского,  — говорил далее Врангель, беря с подноса лакея еще парочку бокалов — себе и Миколе.
        — Что-то пью и не могу опьянеть,  — усмехнулся он,  — давайте за победу, пан Микола!
        Они звонко чокнулись…
        — Вы, господа, литвины? Ой, как приятно услышать нашу славянскую речь в этом немецко-шведском гомоне!
        Микола и Жигимонт оглянулись. Перед ними стояла девушка, лет, наверное, не более восемнадцати, с большими темными глазами и льняными волосами, закрученными в модную прическу с буклями, ниспадающими на ее смелое декольте яркого бирюзового платья. Щеки девушки раскраснелись, большие черные глаза горели, а голые плечи были свежи и белы, как первый снег. Она была, наверное, чуть пьяна и возбуждена, как, собственно, все присутствующие. Говорила девушка с легким акцентом… Кмитич остолбенел… Перед ним стояла… его Аврора, его любимая Аврора Кенигсмарк, каковой он ее увидал двадцать лет назад… Миколе в самом деле в какой-то момент показалось, что время повернуло вспять и он смотрит на свою любимую девушку вновь. О том, что он все-таки не попал в прошлое, говорило то, что этой девушке-литвинке не хватало голубизны в ее очаровательных темно-карих глазах и чуть-чуть золотистости волос… Впрочем, и платье не отличалось богатством и изысканностью, пусть оно и совпадало с платьем Авроры узким лифом с глубоким вырезом… Обнаженная по максимуму грудь уже вышла из моды, иметь вырез глубже, чем на два дюйма ниже шеи,
нынче считалось неприличным либо чересчур откровенным приглашением к флирту… Тем не менее, девушка ничуть не смущалась своего дерзкого декольте, даже не прикрывая его вопреки опять-таки моде платком… Из всего этого можно было сделать вывод, что девушка далеко не высшего света молодая дама, но, скорее всего, мещанка среднего достатка или же «жрица любви»… Но Кмитич, похоже, на эти мелочи совершенно не обращал внимания. Он смотрел только на лицо этой молодой литвинки…
        «Матка Боска! Как похожа она на Аврору!» — еще раз сказал сам себе Кмитич и поклонился, скрывая замешательство.
        — Вы… вы литвинка?  — сдавленно улыбнулся Микола девушке и приосанился, расправляя плечи, оправляясь от первоначальной растерянности.
        — Так,  — низко присела в реверансе она,  — лявониха,  — и звонко рассмеялась,  — это мы, ливонские литвины, сами себя так кличем.
        — Мы вас тоже,  — улыбаясь, вновь поклонился девушке Микола,  — в Вильне даже танец появился, «Лявониха» называется.
        — Да вы что!  — весело рассмеялась девушка, показывая свои белые ровные зубки.  — Чудно! А я и не знала! Не была в Вильне сто лет!
        Врангель, впрочем, достаточно равнодушно смотрел на землячку, лишь слегка улыбаясь краешком рта.
        — Меня зовут Марта. Марта Василевская,  — представилась девушка.
        — Микола Кмитич. Староста Орши,  — кивнул оршанский князь.
        — Пан Врангель,  — представился Жигимонт, не считая нужным оглашать свой титул. Он лишь, усмехнувшись, похлопал по плечу Миколу:
        — Ну, Панове, я тут отойду на минутку, а вы пока поговорите. Мне надо кое-что со стариком Дальбергом обсудить.
        Возможно, не из-за Дальберга вовсе, а из-за того, что девушка пожирала глазами сероглазого красавца-шатена Миколу, Врангель деликатно отошел. Он был на пару лет младше Миколы, женат, имел четверых детей, хотя когда эти два литвина стояли рядом, то казалось, что младше именно Микола Кмитич, с моложавым лицом, стройный и по-юношески подтянутый…
        — Давайте выпьем за вашу блестящую победу и наше знакомство!  — подняла бокал Марта.
        — Давайте!  — Микола вновь взял бокал.  — Ох, я кажется уже пьянею!..
        — Это потому, что тут шумно! Выйдем на галерею. Там вид на море!  — и девушка запросто потянула за руку Миколу, будто они уже давно были хорошими друзьями. На галерее никого не было, лишь в дальнем углу в сумраке молодой балтийской ночи самозабвенно целовался шведский офицер с какой-то блондинкой, но Микола с Мартой не обращали на них ровным счетом никакого внимания, словно то была мраморная ваза с цветами.
        — Судя по акценту, вы давно живете в Риге,  — заметил Микола, облокачиваясь на каменные перила ягодицами. С моря дул приятный прохладный бриз, шевеля его длинную светлую шевелюру.
        — О, так!  — белозубая улыбка Марты была просто очаровательна.  — Но не в Риге, а в Мариенбурге. Мы с братом и сестрой рано осиротели. Мой отец Самуэль Василевский и мать Анна Скавронская как-то быстро и одновременно умерли от какой-то болезни. Меня отдали немецкому пастору Эрнесту Глюку на воспитание. Он и привез меня в Мариенбург. А сейчас… Сейчас он хочет выдать меня замуж. Вот затем я и здесь. Но война заперла меня в Риге надолго, а Крузе, как я любовно называю жениха Ехана Краузе, где-то воюет. Мой будущий муж, какой-то родственник Глюка, завтра или послезавтра должен приехать в Ригу. Он служит драгуном в шведском войске, в Лифляндском полку, а живет здесь.
        — Ах, вот оно что!  — кивнул Микола.  — Значит вы жениха дожидаетесь? Понятно.
        — Так, будь он неладен!
        — Ого! А что так?
        — Занудный немец. Такой же, как и Глюк! Правильный весь какой-то,  — невинно захлопали длинные ресницы девушки, а ее розовые пухлые губки смущенно улыбнулись.
        — Ну, это же хорошо. Таковым муж и должен быть,  — возразил Микола.
        — Не должен,  — капризно надула губки Марта, отчего ее лицо стало почти детским,  — мне не нравится все делать по правилам. Я люблю их нарушать,  — и Марта обхватила своими почти горячими ладошками крепкую руку оршанского князя. Микола несколько смутился.
        — Смелая вы девушка, однако!
        — Вы тоже! Вон как разгромили этих саксов! Дзякуй вам за то!
        — А я было думал, что вы как раз саксонцам симпатизируете…
        — Почему?  — вновь захлопала ресницами Марта.  — Нам и под шведской короной добро живется. Польша? Уж нет! Там, говорят, простым людям, или как там их называют — хамы,  — никакой карьеры не сделать. Ну а в Швеции ты сегодня сирота крестьянская, а завтра — королева!  — и она засмеялась, даже не догадываясь, как скоро эти слова сбудутся.  — Вон, наш Дальберг: был простым крестьянским мальчиком, а дослужился до губернатора Риги, стал известным в королевстве инженером. В Польше же, говорят, такое никогда бы не произошло. Там шляхта в свои ряды «хамов» не пускает.
        — Это верно,  — кивнул Микола,  — но в Литве все по-другому. Франциск Скорина тому пример.
        — Ой, я такого уж и не помню!  — смутилась Марта.
        Она вдруг привстала на цыпочки и сочно поцеловала Миколу в щеку, обхватив правой оголенной рукой его за сильную шею. Оршанский князь вновь смутился. Близость этого молодого, жаждущего любви тела красивой девушки волновала его. «Она же вроде не уличная девка и вроде как обручена,  — думал князь,  — сегодня, похоже, все немного сошли с ума в этом городе любви. Ну и пусть!»

        Не встретив сопротивления, девушка обхватила его руку в синем мундире и прижалась к ней.
        — Как хорошо с вами, пан Микола! Так безопасно! И так не хочется замуж выходить! Тем более за этого драгуна Крузе!
        — Так ты и скажи об этом своему Глюку!

        Марта Василевская (Скавронская)

        — Бесполезно!  — вздохнула Марта.  — Эти немцы что решат, то уж никогда не передумают.
        Она подняла на Миколу свои большие глаза. Темные и глубокие, как омут…
        — Пойдемте со мной! Я тут знаю одно место, где нас никто не увидит!

        Микола сразу сообразил, куда тащит его Марта, но сопротивляться уже не мог. Они вскоре уединились в какой-то темной комнате. Видимо, девушка здесь временно жила, а возможно, просто хорошо ориентировалась во дворце.
        В комнате царил беспорядок, повсюду на стульях и на кровати валялись какие-то детали женской одежды, пахло духами, а небольшой столик был заставлен темного стекла бутылками и пустыми бокалами…
        Кмитич запалил лампу на столике у часов, но когда обернулся на Марту, шуршавшую одеждами, то остолбенел. Девушка стояла нагой прямо перед ним. Ее маленькие круглые груди с торчащими розовыми сосками вздымались от частого дыхания. Ее фигура была точеной, как у древнегреческой статуи. Даже оранжевый свет лампы не скрывал белого цвета ее кожи. Талия тонкая, как у осы, круглые вызывающие бедра, расширенные зовущие глаза… Марта бросилась в объятия Миколы, и их уста соединил длинный поцелуй… На ходу лихорадочно срывая с себя камзол и развязывая галстук, не отрываясь от ее губ, Микола добрался до кровати, куда они рухнули, как в пропасть любви… Марта громко стонала.
        — Коханку, коханку!  — твердила она, а гибкие, словно змеи, руки девушки обвивали его шею, горячие пальцы Марты погружались в его спутанные волосы… Волосы самой Марты, длинные, шелковистые, кажется, затопили всю постель… Микола продолжал срывать с себя остатки одежды… Трижды его стон оглашал стены темной надушенной комнаты… Такого буйного амура в его жизни давно не было, со времен расставания с Авророй… Неужели уже прошло двадцать лет?!

        Ночи в июле короткие…
        — Уже светло,  — улыбнулась Марта, поглаживая Миколу по его растрепанным по подушке волосам.
        — Так,  — вздохнул он, поворачиваясь навстречу ее большим серым глазам,  — не жалеешь? Ведь обвенчана же!
        — Не жалею,  — хитро улыбнулись глаза Марты.  — Даже напротив — счастлива, как никогда!
        — Странно,  — тоже улыбнулся ей Кмитич,  — мой отец учился в Риге на офицера-инженера артиллерии. И рассказывал мне, что у него тут тоже была девушка Марта. Правда, она латышка была… Кстати, тебя твой пастор не будет искать?
        — Привык. Он особо за мной не смотрит. Мягкий он человек, а я этим и пользуюсь.
        — Понятно,  — смекнул Микола,  — вот, значит, почему он спешит с женитьбой! Чтобы не гуляла больше?
        — Я и не гуляю!  — чуть обиделась Марта.  — Не так ты меня, мой любы коханку, понял. Я просто не люблю сидеть дома да читать Библию, как того, наверное, Глюк хочет.
        — Значит, отмечаешь свои последние свободные дни?
        — Так,  — засмеялась девушка. Она перевернулась на живот, легла на голую широкую грудь оршанского князя, быстро поцеловала его в губы.
        — Я… я бы за тебя пошла, а не за Крузе,  — ее взгляд вдруг стал серьезным,  — ты бы взял меня?
        Микола взглянул ей в глаза. Он не мог сказать того, что хотел. А в данный момент он желал того же: не расставаться с этой очаровательной девушкой, не важно, как складывалась ее непонятная веселая жизнь до него… До Марты у Миколы Кмитича тоже была несчастная любовь, разбитое сердце, потом новые романы, другие женщины… Но после Авроры Микола более не влюблялся ни в кого. Сейчас же эта юная лявониха заставила трепетать его сердце. Кмитич чувствовал, что ему хорошо с ней, как не было хорошо уже очень-очень давно. Возможно, что и никогда… И еще! Микола понял, что эта невысокая юная девушка, похоже, не семи пядей во лбу, но ужасно милая, вернула его к жизни. Он уже начал было поддаваться чарам Карла XII с его войной… Нет же! Не разрушение, не война, а любовь — вот что ему на самом деле нужно было в этой жизни!
        — Давай сбежим!  — она села, упираясь руками в грудь Миколы, сжимая его бока бедрами, словно сидела в седле.
        — Но ты же обвенчана. Нет, поздно,  — грустно покачал головой Кмитич,  — я вот даже не знаю ни твоего Глюка, ни Краузе, но обижать их не хочу. Они-то ни в чем не виноваты. Готовятся к свадьбе.
        — Это верно,  — также грустно кивнула своими распущенными, ниспадающими до пояса волосами Марта,  — Крузе вполне милый человек, но… не люблю я его, вот в чем дело.
        — А меня, значит, любишь?
        — Так,  — она засмеялась и вновь легла рядом.
        — Мне надо идти на службу,  — вздохнул Кмитич, хотя ни на какую службу пока идти не требовалось. Просто сказал, чтобы хотя бы что-то сказать отвлеченное, ибо говорить о любви не мог. Его сердце разрывалось. Да, ему ужасно понравилась эта молодая девушка, настолько, что, возможно, и женился бы. Но… Марта была не его — это Микола понимал. Нельзя воровать невесту из-под венца.
        — А вдруг мой Крузе погибнет?  — неожиданно встрепенулась Марта.  — Тогда возьмешь меня?
        — Нельзя такие вещи загадывать. Не по христиански это,  — Кмитич поднялся, стал ходить вокруг кровати, собирая свою одежду. Он набросил на плечи белую сорочку, надел узкие штаны… Марта молча наблюдала, склонив голову, все еще нагой сидя в кровати. Прекрасная, как Ева в райском саду.
        — Хотя,  — Кмитич повернулся к ней,  — пиши мне, если вновь осиротеешь. Может, и женюсь…
        — А где тебя искать?
        — Пока ищи меня в расположение Вестманландского полка во втором батальоне. В самом деле, не теряйся…
        — Я в Мариенбурге буду,  — отвечала девушка,  — найдешь меня у пастора Глюка. Его в городе все знают…
        — Глюк,  — усмехнулся Микола,  — по-немецки это значит счастье…

        Карл не давал особо расслабиться своим солдатам. Полк Кмитича уже через сутки покинул Ригу, чтобы преследовать разбегающиеся войска Фридриха Августа. Но перед отъездом Микола все же вновь повстречался с Мартой.
        — Ну, как, твой жених еще не приехал?  — не без ревности спрашивал оршанский князь.
        — Нет,  — печально глядели на него два серых глаза, полных слез,  — и ты уезжаешь… Я вот решила прямо сейчас вернуться в Мариенбург. Пускай меня Крузе ищет, если хочет. Я его не хочу, я тебя ждать буду.
        — Ну, как знаешь. А я… но я тебя…  — Кмитич не знал, как объясниться с Мартой. Сказать ли ей, что любит, или же нет? Нужно ли признаться? Не хуже ли от этого будет ей?.. Он крепко поцеловал Марту, натянул на голову треуголку и быстро вышел. У двери, правда, оглянулся:
        — Ты мне пиши, не забывай!..

        К сентябрю 1701 года армия Карла полностью заняла всю Курляндию — вассальное герцогство Речи Посполитой. Остатки саксонцев укрылись на территории Западной Пруссии. Ну а в Литве безумие продолжалось: все еще полыхала собственная хатняя бойка. Против Огинских восстали крестьяне, сторонники Сапег. 8 июля и 10 сентября они дважды были разбиты хоругвиями республиканцев, но 23-го ноября восемнадцать хоругвий Огинских и Вишневецких были в свою очередь также разбиты селянами и нанятыми Сапегой казаками. На месте боя полегло две с половиной тысячи человек…

* * *

        Саксонский курфюрст Фридрих Август и без того пребывал в скверном расположении духа: дела в Лифляндии не шли, обещания мерзавца Паткуля все до единого не сбылись, со шведской любовницей из-за ревнивой датской Фридрих расстался, а тут еще эксперименты дрезденского химика Беттгера с переплавкой серебра в золото так пока что и не увенчались успехом. Похоже, и не увенчаются никогда. Об этом всем грустно и думал курфюрст, сидя в седле, принимая парад своей саксонской гвардии. Рядом в охотничьем зеленом платье гордо восседала в седле белого скакуна Констанция.

        К ним подскакал вестовой.
        — Ваше величество! Срочное донесение из Риги!
        — Что там?  — метнул испуганный взгляд на вестового Фридрих.
        — Полный разгром. Штейнау разбит, Репнин бежал. До двух тысяч солдат потеряно за один только день. Король Карл движется к границам Речи Посполитой…
        Лицо Фридриха Августа побелело. Его черные густые брови полезли на лоб. Констанция испуганно приоткрыла свой чудный ротик.
        — Что?!  — не то с возмущением, не то со страхом выкрикнул курфюрст и пришпорил коня. Тот встал на дыбы, заржал… Курфюрст хлестал животное, бил шпорами… Обезумевший конь стремглав понесся, не разбирая дороги.
        — Куда он?
        — Что случилось?
        — Догнать короля немедля!  — заволновались саксонские офицеры Фридриха, но Констанция первой бросилась за королем. Ее конь лихо перемахнул через забор…
        Перепуганные адъютанты поскакали вдогонку, но настигли своего хозяина лишь тогда, когда Фридрих загнал бедное животное… Когда конь упал на землю, взбешенный курфюрст выхватил саблю и отрубил своему скакуну голову одним ударом… И вправду, Сильный… Констанция подбежала, обняв Фридриха за руку.
        — Ты, главное, не паникуй, еще не все потеряно. Далеко не все!  — твердо говорила молодая женщина.  — Вот теперь нужен мир с Карлом. Это я во всем виновата! Я его недооценила!
        — Н-нет,  — промычал Фридрих, мотая головой,  — Карл не пойдет на это. Я знаю своего кузена Это гордец! Он не пойдет! Мне конец!

        Ну а шведский король с заметным удовольствием вступил в радзивилловское местечко Биржи, где не так давно встречались Август и Петр, обсуждавшие, как легко и быстро они разделаются с «желторотым» королем. Здесь, в Биржах, Карл задумал лишить Августа трона… Прием был оказан праздничный, но все равно столы не так ломились яствами и напитками, как во время буйных пьянок Августа с Петром. Некий немецкий полковник не преминул на это обратить внимание Карла:
        — Я прошу прощения, Ваше величество, но нынче ваш стол сильно отличается от пиров Августа и Петра, и не в лучшую сторону.
        — Да,  — сказал Карл, вставая и бросая салфетку в пустое блюдо,  — тем они быстрее накладут в штаны от страха!
        Шведские офицеры громко рассмеялись…

        Глава 12
        Литва и ведьмы

        Перепуганный Фридрих слал лист за листом. Он уговаривал французского посла, уговаривал и бранденбургского, уговаривал Империю выступить посредниками по заключению мира с Карлом XII на любых условиях своего шведского кузена. Те без особого энтузиазма соглашались. Но сам Карл не желал ни о чем говорить с Фридрихом. Он отмел все предложения о мире царя, отметал предложения и своего кузена.
        — Как я могу верить тому, кто несправедливо и хитро напал на мое королевство? Какие гарантии может дать человек, которому нет больше никакого доверия?  — спрашивал у посредников Карл.  — Мы можем ему только сообщить, что мы обязались против известного нападения, которое позволил себе совершить упомянутый король, искать нашей справедливости и сатисфакции в собственном оружии. Поэтому мы не можем принять названного посредничества, но и отвергнуть его пока не можем, до тех пор пока все не будет восстановлено как было, и мы не получим достаточного удовлетворения…

        Мог ли Карл, даже если бы заключил мир с курфюрстом, полагаться на то, что тот не нарушит данного слова и не нападет на него снова? Да и вообще, как говорил Карл генералам:
        — Унизительно для моей чести входить в какие бы то ни было сношения с человеком, который повел себя столь постыдно и бесчестно.
        Шведский король ставил лишь одно условие, необходимое для перемирия: отставка Фридриха. Король предлагал и кандидата на трон: Якуба Собесского — сына последнего короля и великого князя Речи Посполитой. Перепуганный еще больше, что Якуб заменит его на троне еще до прихода шведов, курфюрст приказал схватить и Якуба, и его брата Константина, увезти их подальше с глаз долой — в Саксонию — и заточить в одном из своих фамильных замков… Это деяние еще больше возмутило шляхту. В Польше более никто не поддерживал Фридриха, даже самые ранее к нему лояльные шляхтичи. В Литве, странным образом, все еще находились князья, заступавшиеся за сумасбродного авантюриста либо просто из уважения к официальной власти, либо из уважения к Каролю Радзивиллу, который, проявляя недовольство курфюрстом, тем не менее, продолжал ему служить.

        Кардинал Михал Радзейовский, примас Польши, постоянно настаивал на том, что Речь Посполитая не имеет никакого отношения к войне против Швеции, которую Август развязал без согласия ее сейма, и, следовательно, Карл не должен ступать на польскую землю. Тем не менее, Фридрих — король Польши… Что за заколдованный круг?

        В ответном письме от 30-го июля 1701 года Карл писал, что король Август сам лишил себя права на польский трон, начав войну без согласия шляхты Речи Посполитой, и поэтому единственная возможность для Польши гарантировать мир — это собрать сейм, низложить Августа и избрать нового короля. Карл обещал, что пока он не получит ответа от кардинала, шведская армия не нарушит польской границы и не станет преследовать Августа на польской земле.

        В этом полном напряжения и замысловатых политических вихрей году Кароль Станислав временно отошел от дел войны и решал дела домашние — у него вновь скончался ребенок: его четвертая дочь Теофилия умерла, не достигнув трех лет. Кароль как мог утешал вновь расстроенную и опять заговорившую о проклятии Радзивиллов Анну…
        Также Несвижский князь, будучи чуть ли не главным опекуном в Княжестве униатского монашеского ордена базилиан, пригласил в радзивилловский Мир монахов этого ордена, предоставив им для службы церковь Святой Троицы. Еще десять лет назад Кароль выступал фундатором при возведении базилианами церкви и монастыря св. Иосафата Кунцевича в фамильном местечке, в городе Белая…

        К концу мая 1701 года Несвижский князь вновь прибыл в Варшаву на сейм, на котором зачитал престранный удививший всех акт, дающий право Августу наследовать власть в Великом княжестве Литовском. На этом документе стояла личная подпись Несвижского князя… Делегатов сие привело в состояние шока. Как? Как может влиятельнейший человек Речи Посполитой предлагать такой кошмарный документ, нарушающий, или даже так — уничтожающий одно из самых главных прав шляхты — право выбора короля! Всеобщее возмущение привело к тому, что заседание сейма было сорвано. Кароль тогда еще не знал о лифляндской катастрофе своего патрона…

        Январь нового, 1702 года принес и новый «подарок» — в ВКЛ вторглись-таки вооруженные силы Карла XII. Кароль Станислав на сейме просил сенат обратиться с призывом объединить все силы для спасения Спадчины от армии шведского короля. И вновь бурные споры.
        — Шведы нам не враги!  — кричали одни польские шляхтичи.  — Это все Август заварил. Вот с него и спрашивайте.
        — В отставку Августа! Тогда и шведы уйдут!  — вторили им другие.
        — Вот пока держаться будете за подол Фридриха вашего, терпите и его оплеухи у себя на щеках!  — кричали Каролю Сапеги. И ведь верно кричали…

        Впрочем, кроме сторонников Карла нашлись союзники и у Кароля Радзивилла. Верными Августу остались вчерашние союзники по войне с Сапегами: Огинские и Вишневецкие, пусть последние явно колебались. И большей глупости выдумать было невозможно! Не имея никаких претензий и никакого конфликта со шведским королем, литвинские князья шли на него с войском, которое возглавил Станислав Огинский, потрясая оружием, крича: «Вот мы здесь, иди и разоряй нашу страну, ибо мы твои неприятели!» Поляки, которые в массе своей и голосовали за Фридриха, повели себя умней и осторожней — Польша отреклась от курфюрста и смотрелась всецело союзником Карла, и в польские пределы шведский король пока не вносил свое смертоносное оружие… О чем же думал в те дни ослепший от верноподданничества перед Фридрихом Августом Кароль Радзивилл? Понимал ли хоть что-нибудь из происходящего? Понимал ли, что открывает ворота перед старухой войной, лично зазывая ее в гости?

        Однако, чтобы понять странные нелогичные поступки Кароля, нужно было влезть в его кожу… Юстусом не зря называли Несвижского ордината и великого канцлера литовского. Кароль исходил из соображения, что главным и самым страшным врагом для ВКЛ остается, тем не менее, Московия. И только лишь в союзе с Фридрихом Кароль видел, что бывший кровный враг становится союзником. Именно так воспитал Кароля его отец Михал Казимир Радзивилл.
        — Запомни, сынок,  — говорил в свое время отец,  — не надо бояться Польши, не надо бояться Швеции. Бойся царей московских. Они воюют даже не ради процветания своего народа, которое все равно не наступает, и даже не ради новых земель или новых возможностей торговли, нет. Они воюют ради войны и крови, принося жертву князю тьмы, поставившему их во главе сей страны Гога и Магога. Захвачены были Московой русские республики Новгорода и Пскова. Богатые процветающие края. Разве стало московитам от этого жить богаче? Нет, только хуже стало Новгороду и Пскову. Захватили цари наши литвинские Курск, Брянск, а затем и Смоленск… Какую выгоду поимели московитяне от этого? Никакой. Лишь в запустение пришли Курск, Брянск и Смоленск. И вот уже дракон сей точит зубы про нашу страну, желает сожрать Вильну, Витебск, Полоцк, Менск. Не совершай моих ошибок, не бойся ни шведа, ни поляка, ни прусса. Бойся московского царя…
        И Кароль не боялся шведов, не верил, что они причинят существенный вред свободе страны; его больше волновала возможная новая агрессия Московии, отход очередных литвинских городов под власть царя-тирана, и вот тут-то саксонский курфюрст представлялся Радзивиллу гарантом спокойствия на границах с Московией. Фридриха, которого Кароль также считал сумасбродом и нечистоплотным политиком, он все-таки видел оберегом восточных границ ВКЛ, талисманом от огненного дыхания восточного змея Горыныча. В этом драконьем огне уже сгинула третья часть восточной Литвы… Царя Петра, как бы не подхваливал этого человека Фридрих, Кароль по-прежнему считал варварским «северным турком», как все называли царя, считал его человеком, который прослыл реформатором, только лишь потому, что сменил азиатские одежды на европейские, перевооружил армию, но сам по себе не реформировался ни на грош. Алчные желания завоевывать и повелевать у Петра ничем не отличались от аналогичных желаний его отца, Ивана IV Ужасного, Василия III, Ивана III… Как и его предшественники, он каленым железом выжигал захваченную территорию, словно собираясь
вспахивать там новые поля под овес…

        Кароль знал, что некогда процветающие Мстиславль и Смоленск обращены царями в провинциальные дыры, что угасли под царским сапогом Псков, Новгород, Брянск и Курск… Такой судьбы для своей страны Несвижский князь не желал. Да, он будет пить кофе с Фридрихом и мило улыбаться красавцу-весельчаку Петру, а если надо, то и с чертом сядет завтракать и вечерять… Пока что Кароль верил и в обещания Августа, и в его прочный мир и союз с Петром… Верил, но и видел, что все это трещит по швам, что последние союзники Петра вот-вот разбегутся от непредсказуемого царя варваров, привыкшего по-варварски себя вести и в чужих странах, не уважая ни местные устои, ни людей… А между тем наступала весна.
        Станислав Огинский как-то подозрительно быстро передал бразды правления армией Михалу Вишневецкому, который силой шляхетской кавалерии под Дарсунишками напал на небольшой отряд шведской армии и заставил его ретироваться. Все! Литвины сами сплели себе петлю! Сук, на котором сидели, как глупые вороны, Огинские, Вишневецкие и Кароль Радзивилл, был срублен их же руками!.. Под Егной, в талых снегах Северной Литвы, Вишневецкий уже сам разбит в пух и прах. Карл показал недалекому гордецу, что значит современная армия. У Вишневецкого не было никого, кто знал, хотя бы примерно, что такое современная атака пехоты со штыковым боем… Григорий Огинский затянул петлю на собственной шее тем, что сдуру также полез на шведские штыки и пули, а затем разгромленным побежал прятаться в Вильну, подписывая тем самым смертный приговор литвинской столице…
        Благаславі Божа,
        Вясну красну пеці
        На цiхае лета,
        На буйнае жыта.
        Каб наша жыта
        У трубы павілося,
        У трубы павілося,
        Набок схілілося.
        На полі cнaпaмi,
        А ў гумне mapпaмi,
        У арудзе прысыпна,
        А ў млыне прымолна,
        А ў дзяжы падходна,
        А ў пячы пячыста,
        А на стале кpаicma.
        Сям'і на здароўе,
        Панам — безгалоўя!

        В первый день марта вместе с праздником Гуканне весны шведский король вошел в Вильну, вошел без боя, в распахнутые настежь ворота, но вошел как в город своих врагов саксонцев и их союзников Огинских и Кароля Радзивилла. Вильну с ее тридцатью храмами и двадцатью монастырями, двумя замками и семинариями католиков и православных униатов, ее восемью госпиталями и четырьмя типографиями, семью воротами и предместьями занял корпус под начальством немецкого генерала кригс-комиссара Ехана Альдерштейнау. И уже 3 марта Магнус Стенбок докладывал Карлу:
        — Ваше величество, местная рада Вильны, купцы, хотят перейти под протекторат Швеции. К союзу со Швецией склоняется много шляхты из Руси… Артикул под номером 1926 назначил шведскую Ригу единым морским портом для ВКЛ, Украины, Пруссии и Курляндии.
        Ты, вясна, ты, красна,
        Да што ж ты нам вынесла?..

        16 марта в город торжественно въехал Казимир Сапега. У него чесались ладони, чтобы отомстить ненавистным Огинским и Вишневецким… Вновь столица Княжества запылала огнем пожаров. Поджогами занялся сам Казимир Сапега, сжигая дома своих «хатних ворагов»… Особенно ярко пылали королевский дворец, палаты королевы Барбары Радзивилл и Митрополитальный собор. От огненного жара деревянные детали обращались в золу, кирпичи плавились и крошились, стены обрушивались, и вскоре на месте величественных будынков торчали лишь жалкие руины… Карл же повел свою армию к следующему крупному городу Литвы, в Гродно…

        Разорение Вильны возмутило Миколу Кмитича. Его полк стоял в городе, и все было спокойно, но уже покинув Вильну, оршанский князь узнал, что столица горит, а некоторые здания взорваны… Он понимал, что в том есть большая вина самих его соотечественников, в частности, Вишневецкого, и все-таки… «Нужно срочно выводить Литву из войны, куда ее втолкнул Кароль Станислав с такими же идиотами, как сам!  — сердито думал Микола.  — Нужно убедить Карла, что Литва — это еще не Вишневецкий и Огинский…» Микола добился аудиенции у короля и с возмущением изложил. Карлу все свои соображения по поводу разорения Вильны… Король спокойно выслушивал оршанского князя, сидя за столом и расписываясь в бумагах, кои надлежало отослать в Швецию. Рядом стоял генерал Стенбок. На столе перед Карлом на блюде лежали куски свежего хлеба, а в высоком стакане белело молоко. Стенбок, внимательно выслушав претензии Миколы, не менее пылко стал отвечать, выполняя, видимо, функции королевского секретаря:
        — Идет война, пан Кмитич! И не мы ее начали, а ваше государство! Короля с самого начала не могли не тревожить странные и противоречивые отношения Августа с Речью Посполитой, где Фридрих Август выступал в непростой роли самопровозглашенного короля… Август начал войну против Швеции даже не как король Польши и Литвы, но как курфюрст Саксонии, полагали мы, с саксонским же войском! Поляки и литвины его не поддержали. Но сейчас литвины, по крайней мере, часть их, его поддерживают! Ваш друг Радзивилл тоже! Его города и имения — это города и имения врага! И теперь, когда саксонские войска разбиты и отступили на территорию Польши, шведская армия не может их преследовать? Но ведь как не преследовать войска своего противника, пан Кмитич? А поляки, умоляя, чтобы мы не вторгались в Польшу, даже не дают никаких гарантий, что и впредь их территория не будет использована как база для саксонских войск! Проклятие! Мне и королю тоже жаль Вильну, но ваши сами виноваты, что вышли с оружием против нашего войска. Зачем? Все происходит по строгим, но жестоким правилам войны, господин Кмитич, которые даже король не в
силах изменить. В нас стреляют — мы стреляем. Нас пытаются разбить — мы отвечаем контратакой. Вот вы лично что-нибудь сделали, чтобы Август ушел с трона? Вы сделали что-нибудь, чтобы Вишневецкие и Огинские не воевали со Швецией и против своих же многих земляков?
        Нет, вам король благодарен за вашу поддержку и мужество, вы многое сделали на самом деле, но и от короля вы просите слишком многое. А он всего лишь ведет войну, которую не начинал, но ведет ее правильно и лучше своих врагов. Не мы выбрали себе врагов, а враги выбрали нас! Теперь они должны ответить, и они отвечают за свое поведение! Мы взрываем не города литвинов, а укрепления непосредственных противников, чтобы уничтожить стратегические объекты врага!

        «Ах вот зачем Карл приказал взорвать крепость Кокенгаузена!  — подумал оршанский князь.  — Как стратегический объект противника! И вновь непонятно — ведь этот объект уже достался Карлу! В чем тогда он лучше московитов? И почему он молчит, а отвечает лишь один Стенбок?»

        Оршанский князь вопросительно посмотрел на Карла. Тот молча кивал, как бы соглашаясь с генералом, продолжая неторопливо перекладывать бумаги.

        Микола опустил голову. В принципе, Стенбок на его вопросы и возмущения говорил пусть и жестко, но, в принципе, по делу, и крыть его слова было абсолютно нечем. Тем не менее, вопросы были. Кмитич уже более не видел железной справедливой логики в действиях и решениях короля Карла. Зачем его армия идет вглубь Литвы, оставляя беззащитной Прибалтику, где, после отказа Карла заключить мир с Петром, вновь активизировалась армия царя? Зачем не приняли мир от Московии? В последние дни 1701 года, дождавшись ухода Карла из Курляндии и Лифляндии, в финскую Ингерманландию вновь вторглись московиты и на сей раз одержали свою первую победу под Эрестфере, где командовал немецкий генерал Шлиппенбах. Почему Карла это ничуть не волнует? Зачем воевать за границей, когда в пределах твоего королевства вновь захватчики? Но молодой король вел себя так, будто дела Прибалтики его больше не занимали, а интересует лишь один Фридрих со своей недобитой армией. Этого всего Микола понять никак не мог. «Впрочем, если королю плевать на собственную Прибалтику, то зачем и мне забивать этим себе голову?  — подумал Микола.  — У меня
своя страна страдает, надо собственные города уберечь…»

        — И последний вопрос, Ваше величество,  — уже более спокойно сказал Микола, доставая медаль, которой его недавно наградил сам Карл за победы под Нарвой и Ригой. На одной стороне этой позолоченной серебряной медали был изображен «Шведский Геракл», раскалывающий палицей головы трехголового Цербера,  — так изображалась борьба с датско-московско-саксонским Северным союзом. На второй стороне, с гордым профилем Карла XII, красовались латинские слова «GLORIA SVECORUM» («Слава Швеции»).

        — Вот, медаль,  — застенчиво усмехнулся Микола.  — Шведский Геракл бьет трехголовое чудовище, датско-московско-саксонское. Обратите внимание, не литвинское и не польское. И вот завтра-послезавтра мы вступим в мой город Гродно. Его недавно стали называть второй столицей Великого Княжества Литовского. Не дай Бог, на нас еще раз нападет хоругвь этого полоумного Вишневецкого. И что? Вы так же взорвете Гродно, как Кокенгаузен, как вражеский город? И мое имение взорвете как стратегический объект неприятеля? В чем мы лучше Петра, в таком случае, Ваше величество?

        Карл отложил бумаги, взглянул своими яркими, сапфиристыми глазами на Кмитича, встал со своего раскладного стула, подошел к Миколе, дружески положил ему руку на плечо.
        — Мой добрый князь Кмитич,  — улыбнувшись, произнес король,  — вы чертовски правы! С городом Вильно мы погорячились, дав волю Казимиру Сапеге. И в самом деле, чем мы тогда лучше московского царя?! Я вам обещаю, что такого больше не повторится и ни один город больше не сгорит, ни ваш Гродно, ни какой-либо еще!
        — Благодарю вас, Ваше величество,  — Микола поклонился ниже обычного. Этих слов он и ждал.

        — Но генерал Стенбок сказал вам сущую правду,  — не менее дружелюбно добавил король,  — идет война, и хотим мы оба этого или нет, но мы будем расстреливать предателей и саботажников, вредителей и мародеров, будем взрывать укрепления противника. И не важно, кто это будет — немцы, шведы, литвины или же поляки. На войне как на войне, мой добрый князь. Скажу вам честно, виленский замок Радзивиллов сожгли с моего ведома и одобрения. А что вы хотели? Ваш друг, якшаясь с моим врагом, тоже мне враг. Может, хоть так он поймет, что воевать со мной нет никакого смысла. Или он хочет остаться чистеньким, не принимая близко к сердцу позицию ни одной из сторон? Так не получается на войне! Или он с нами, или против нас!
        Микола лишь кивал головой с кислым видом. Что было возразить королю? Нечего! Абсолютно нечего!

        Король выполнил обещание: офицерам был дан приказ ничего не жечь и не грабить в Гродно и пресекать такие попытки, рассчитываться с мещанами за провиант строго по цене… И вот сам красавец Гродно! Не зря называли город на Немане второй столицей: с 1678 года каждый третий сейм Речи Посполитой проходил здесь, среди узких улиц, вымощенных брусчаткой, среди маленьких зеленых двориков… После объединения католиков и православных в Унию в городе обосновались ордена иезуитов, кармелитов и бригитов, новые монастыри гармонично вписались в более старые… Однако шведскому войску не пришлось идти парадным маршем по гродненской брусчатке, любуясь фигурными фронтонами домов. В городе засели саксонские солдаты Фридриха при поддержке людей из недобитых хоругвий Огинского. Все они отступили в Лидский замок, который был окружен и расстрелян осадными пушками шведов. Защитники сдались, когда уже начинали рушиться башенки и стены замка, обваливалась горящая от зажигательных бомб крыша… С пленными обошлись благородно, но Лидский замок был наполовину сожжен и разрушен. «На войне как на войне»…

        Все эти события удручали Миколу Кмитича еще больше. Карл и в самом деле был не в силах выполнять свои обещания — война вносила свои коррективы в поведение даже всесильных королей. «Нет, тут нужен мир и нужен он очень срочно»,  — думал оршанский князь…

        Миновал апрель. Вернувшиеся в родные края скворцы принесли на своих черных крыльях и чисто южное тепло, но еще не настолько, чтобы можно было купаться. Поэтому Миколу крайне удивила сцена на окраине города — там на деревянном помосте, где обычно местные женщины полощут в водах Немана постиранную одежду, сидели три обнаженных молодых женщины, рядом на берегу толпилось человек десять-двенадцать — мужчины и женщины, судя по всему, горожане. Со своего возвышенного места, где разбил лагерь его батальон, полковник Кмитич разглядел что-то весьма странное: две голые женщины как-то по-лягушачьи сидели на корточках, а третья как-то не менее странно откинулась на спину, задрав согнутые в коленях ноги.
        — Эй, Евген! Со мной!  — крикнул Микола солдату-литвину, и тот, прихватив свою длинную фузею со штыком, отправился вслед за командиром вниз по берегу реки к странному столпотворению.
        Подойдя к подозрительному сборищу, Микола остановился в нерешительности и в полном удивлении. На деревянном помосте, вклинившемся в реку, находились три полностью нагие девушки. То, что издалека показалось сидением на корточках, на самом деле представляло из себя странную картину: большие пальцы рук девушек были привязаны к большим пальцам ног, крест-накрест: левый палец руки — к большому пальцу правой ноги, а правый — к, соответственно, левому. В таком малоудобном скрюченном виде сидели две молодые блондинки с заплаканными лицами; одна, та, что смотрелась моложе, мелко дрожала, а третья девушка, с длинными, рассыпавшимися по помосту темно-русыми волосами, лежащая на спине в этой связанной позе, выглядела вполне спокойной, хотя, наверное, просто отрешенной, словно она грелась в первых теплых лучах солнца. Было за полдень… Рядом стоял мужчина с длинной веревкой в руках. Он испуганно смотрел на приближающихся людей в шведской форме.
        — Эй! Что это у вас тут происходит?  — указал пальцем в длинной желтой перчатке Микола на связанных девушек. Тут из-за спин взрослых выскочила девочка лет десяти, не старше.
        — Ой, паночка, любый, спасите! Они моих сестер утопить хотят! Говорят, что они ведьмы! А это не так!
        Девочка заплакала. Люди молчали, они испуганно сделали шаг назад, напряженно глядя на офицера со шведским солдатом за спиной.
        — Верно, пан офицер!  — кивнул хмурый мужчина, видимо самый старший из них, в серой магерке из валяной шерсти на седой голове. На его квадратных плечах был короткий плащ из парчи, называемый тут приволокой, что простые крестьяне не носили, лишь шляхтичи и зажиточные горожане.
        — Я есть староста вески Мосты, пан Бык,  — поклонился мужчина,  — тут совсем рядом веска находится эта. Мы ждем лишь ксендза, чтобы… Короче, пан офицер… Есть подозрение, что эти девки — ведьмы. Мы не собираемся их топить или убивать, а только лишь Суд Божий осуществить, проверить, будут ли тонуть, как нормальные люди, или же нет, оставаться плавать на поверхности, как ведьмы.
        — Ах, вот оно что!  — брови Миколы сердито сдвинулись. Он сразу же вспомнил печально знаменитую охоту на ведьм в Германии и Франции, распространившуюся и на некоторые другие страны, и мужественного правоведа Кристиана Тамазия, с которым в Крулевце его познакомила в свое время Аврора. Этот отважный прусский немец немало сделал, чтобы правительство Пруссии пресекало всяческую охоту на ведьм, из-за которой полтора столетия назад в землях Германии, Франции и Швейцарии сотни тысяч человек отправились на костер. Те кровавые страшные времена прошли, но отголоски, как, собственно, и ведьмы, не перевелись. И во многом гонения на ведьм, под которые часто попадали ни в чем не повинные люди, прекратились и благодаря героическим усилиям Кристиана Тамазия.

        Как человека близкого к юрисдикции, Миколу Кмитича всегда поражало, как это в XVI веке, веке вроде бы просвещенном, подозреваемых в ведьмарстве и в связях с Сатаной судили и казнили видные в стране люди, судили аналогично в духе дикого язычества, подвергая мучениям и ужасной смерти в огне. «Даже если подтвердится, что тот или иной человек ведьмак, то он все равно как гражданин страны должен иметь хотя бы какие-нибудь права и защиту»,  — так считал Кмитич. Вот и сейчас при виде этих несчастных обнаженных молодых женщин, старшей из которых было, видимо, не более двадцати пяти, а младшей явно не больше шестнадцати, кровь в жилах оршанского князя вскипела. Аналогию с шестнадцатым столетием придавала и несколько старомодная прическа самой старшей девушки — убранные на затылке волосы и обмотанная вокруг головы коса, как носили в позапрошлом столетии…
        — Да вы с ума посходили!  — заиграли желваки на крепких скулах оршанского князя.  — А ну немедля развяжите их!  — он выхватил шпагу. Евген снял с плеча фузею, направляя ее в старосту. Лицо этого уже немолодого мужчины приобрело плаксивый вид.
        — Пан! Не гневайтесь, Христа ради! Выслушайте вначале!  — умоляюще сложил он руки.  — Тут же много всего произошло, и много примет сходится! Не просто так мы их испытанию решили подвергнуть. Все началось с того, что их покойная мать родила семь подряд дочерей — а это верный знак, что кто-то в семье будет ведьмой. Но и это не все. Минулая ночь, ночь на первого травня, есть Вальпургиева ночь, когда ведьмы слетаются да летят на свою Лысую гору. Так вот, эти трое тоже куда-то убегали на всю ночь. И в прошлом году то же самое делали. А сегодня рано утром корова у их соседей умерла, а два часа назад еще одна, у других соседей. Через четыре дня Юрья — день первого в году выпаса скотины на лугу. А что мы будем на Юрью выпасывать, когда эти бестии порчу и на остальных коров напустят? Но мы давно замечали — необычные они…
        — Чем?  — все еще недоверчиво смотрел Кмитич на пана Быка. Люди, что стояли на берегу, кажется, также были настроены враждебно по отношению к девушкам.
        — Вот эта,  — указал на темноволосую девушку староста,  — природная ведьма. Она, когда говорит, никогда в глаза не смотрит. Часто с кем-то невидимым разговаривает. Верный знак. Ганулька ее зовут. Но она, пане, не такая опасная, как эти две, она еще может свою порчу исправить, а вот эти, наученные ею, учеными ведьмами называются. Они только вредить могут. Но и тут мы еще милостиво поступаем. Если не ведьмы, то отпустим. Коль они останутся на поверхности воды плавать, не пойдут сразу на дно, то значит точно — ведьмы! Нехай тогда их святой костел судит.
        — Ересь! Паганство и суеверия!  — грозно надвинулся на старосту Микола, но тут же остановился. «Да если я их сейчас разгоню, девушек освобожу, то что это изменит? Мы не сегодня-завтра на Польшу пойдем, а эти вновь соберутся да и повторят свое паганское «ведьмино купание». Нет, тут умней надо действовать. Пусть проверяют, только под моим чутким руководством, чтобы девушки, не дай Бог, не захлебнулись, как бывало не раз во время проверок в Германии».

        — Добре,  — резко сменил тон Микола,  — проверяйте. Только привяжите к ним веревку и по моей команде будете их доставать. Если кто ослушается моих команд, я тут же стрелять прикажу.
        — Согласны, пан офицер!  — обрадовался староста Бык.
        Две сидящие блондинки продолжали всхлипывать. Самая молодая все еще дрожала. Может, от страха, а может, и от холода: солнце пусть и припекало, но ветер все еще был холодным, по небу быстро плыли белые кучевые облака. И только Ганулька, как ее назвал староста, продолжала с безразличным видом лежать на спине. Ее маленькая округлая грудь двумя карими бусинками сосков также равнодушно смотрела вверх. Девушка, красивая, чернобровая, лет ей было около девятнадцати, похоже, смирилась с участью либо совсем не боялась проверки.

        — Не бойтесь,  — бросил Микола подозреваемым в ведьмарстве,  — я прослежу, чтобы вам ничего дурного не сделали.

        — Лет сорок назад на Больше, я там тогда жил, проверяли одну шляхенку! Шляхенку, пан офицер!  — оживленно рассказывал староста, обрадованный тем, что «Божий суд» разрешен властью.  — Пани Яворская ее звали! Говорили, что по ночам в кошку черную оборачивается. В собаку черную. Вредила многим. Так ведь когда ее тащили на Божий суд, то эта паненка потеряла чувства, то бишь сознание потеряла. Закатила глаза, да и упала. А тут неожиданный порыв ветра налетел и понес ее, как пучок сухой травы, понес по земле, а потом по поверхности озера прямо на другой берег. И больше ее никто не видел. Вот какой случай был. И это правда, пан офицер!
        Пока староста рассказывал, Микола пристально наблюдал, как между руками и ногами связанных в неловкую позу девушек продевают шнур.
        — Давайте первой опускайте эту вашу Ганульку,  — приказал Кмитич,  — если она на дно пойдет, то и продолжать проверку нет смысла…
        Двое мужчин столкнули Ганульку в воду. Громко закричав, она тут же скрылась под водой.
        — Тащи назад!  — скомандовал Микола, и мужчины за веревку вытащили девушку обратно на помост, вмиг покрывшийся водой, стекающей с несчастной Ганульки. Девушка судорожно хватала ртом воздух и отплевывалась от воды.
        — Ладно, проверяйте и этих двух,  — согласился Микола, зная: так будет надежней, что девушек после ухода армии вновь не потащат к берегу Немана.

        В воду, охнув от страха, отправилась самая старшая из сестер, со странной старомодной прической. Она тоже оказалась отнюдь не невесомой и тут же начала тонуть… Ее быстро вытащили на мокрый помост. Но младшая из сестер, ее звали Антонина, упорно не желала идти в воду.
        — Нет, не надо! Я боюсь!  — кричала девушка, трясясь всем телом.
        — Набери воздуха и не дыши!  — советовал участливо Евген, который, похоже, проникся сочувствием к несчастным девушкам…
        «Может, хватит уже? Вон как бедняжка перепугалась!» — подумал было Кмитич, но девушку, издающую дикие крики, уже столкнули в воду. Лицо Кмитича обдало брызгами.
        — Тащи назад!  — крикнул он, глядя, как белый силуэт скрюченной девушки уходит на глубину, впрочем, небольшую — взрослому человеку по грудь, но утонуть в позе, когда не пошевелить ни рукой, ни ногой, можно даже в луже…
        — Тащи!  — громче крикнул Микола, видя, что мужчина, стоящий на помосте, замешкался…
        — Сорвалась!  — крикнул тот, показывая обрывок тонкой веревки… Все стояли, остолбенев.

        «Купанье ведьм»

        Микола первым пришел в себя и бросился в воду, скрылся там с головой, тут же вынырнул, держа в объятиях мокрое скользкое тело девушки… Оршанский князь выбрался на берег, положил девушку на землю, чуть покрытую свежей зеленой травкой.
        Антонина лежала с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни.
        — Утопла!  — вскрикнула какая-то женщина.
        Кмитич припал ртом к холодным мокрым губам девушки, стал делать искусственное дыхание, периодически хлопая ее по щекам… Ресницы девушки задрожали, и вот ее веки приоткрылись, обнажая светло-голубые глаза. Она вздохнула, закашлялась.
        — Она больше перепугалась, чем воды наглоталась. От страха в обморок упала,  — как-то спокойно сказал пан Бык, стоя рядом. Вид у него был кислый, словно под нос старосте подсунули луковый суп. Похоже, не того результата Суда Божьего он ожидал.
        — Заткнитесь, вы!  — Кмитич сам не узнал себя в таком гневе.  — Это из-за вас чуть не утонула девушка! Ответили бы, пан староста, по всем статьям закона за убийство!
        Староста побледнел, перекрестился и, часто кланяясь, отступил, как бы извиняясь… Девушка уже сидела, прикрыв грудь руками, продолжая дрожать, стуча зубами. Кмитич ножом освободил ее пальцы от пут. Кажется, бедняжка была не на шутку перепугана. К Антонине подскочила ее маленькая сестра, рыдая и обнимая за шею… Люди заботливо укрыли девушку длинными белыми рушниками…
        — Пан, пойдемте в хату! Вон мокрый весь!  — обратилась к Миколе пожилая женщина, что принесла рушники. Похоже, она иного исхода «купания ведьм» и не ожидала.
        — Дзякуй,  — кивнул ей благодарно Кмитич,  — очень будет кстати.
        Он поднял свою треуголку, выжал ее, отряхнул и отправил на мокрую голову, бросив на ходу в сторону старосты:
        — Вы лучше не мудрите с ведьмами, пан староста, а пригласите лекаря, пусть разберется, от чего дохнут ваши коровы, или я пришлю судью, чтобы разобрался с вами…

        Глава 13
        Терзания Кароля

        Не дождавшись Юрья, армия шведского короля покинула Гродно, громыхающим грозным обозом отправившись в Польшу, по варшавскому тракту, прямиком в столицу Речи Посполитой. Сейм Польши, когда требовал, чтобы Карл не нарушал польских границ, в самом деле не давал никаких обязательств со своей стороны, что впредь польская территория не будет служить прибежищем для саксонской армии. Это обстоятельство не на шутку разозлило Карла и его генералов и заставило наплевать на обещания полякам. Поэтому юный шведский монарх ничуть не колебался перед пересечением границы Польши. Варшава, впрочем, сама распахнула ворота перед шведским войском. Там Карла ожидали как приятные, так и не очень приятные новости. Из неприятных: Якуба Собесского, кандидата Карла на польский престол, как и его брата Константина, в Варшаве, увы, не оказалось — оба сына последнего славного короля Речи Посполитой Яна Собесского были насильно вывезены Фридрихом в Саксонию… И лишь юный Александр остался на свободе. Ему Карл и предложил занять польский трон вместо Якуба.
        — О, нет!  — краснел Алесь, похожий как две капли воды на своего великого отца в юности.  — Королем должен стать не я, а Якуб. Я никогда не соглашусь. Или ищите кого другого…

* * *

        Ну а что же Кароль Станислав? С вверенной ему Фридрихом Августом панцирной хоругвью он не стал оборонять Варшаву, не желая воевать со шведами, считая это самоубийством. Вопреки желанию Фридриха, Кароль тихо удалился в Олыку, где засел без признаков существования, приглядываясь, однако, к сторонникам лагеря шведского короля. Затем «Радзивилл-номер-один», понимая, что его балансирующая между всеми политика не доведет до добра его самого и его семью, приехал в родной Несвиж, к жене Анне и детям, чтобы подготовить их эмиграцию…

        Кароль Станислав сидел вечером в кресле Гетманской залы и смотрел на портреты своих знаменитых родственников, думая, что, может, сейчас во мраке холлов и комнат по замку бродит неупокоенный дух Барбары Радзивилл. Он долгое время не верил в рассказы о привидении Барбары, даже не верил отцу, но сейчас стал думать, что и тут ошибался. Ему стало даже казаться, что дух Барбары далеко не одинок в Несвижском замке… Сидя в глубоком кресле перед потрескивающим камином, Кароль и в самом деле слышал какие-то шаги по коридору, какие-то странные не то женские, не то детские голоса… Зябкий холодок пробежал по телу Кароля Станислава, он вздохнул, встал, подошел к столу и запалил еще один подсвечник; возвращаясь обратно, остановился, чтобы посмотреть на свое отражение в большом круглом зеркале… «Странно, ем в последнее время мало, а лицо опухло, круги под глазами… Почему? Может, много курю и нервничаю?» — подумал Кароль… Он вновь сел в кресло и, докуривая трубку в длинном янтарном мундштуке, принялся рассматривать портреты своих знаменитых родственников в позолоченных рамах. С полотен молча и как бы с укоризной
смотрели лица молодых, с пышными шевелюрами Януша, Богуслава и Михала Радзивиллов… «Что бы посоветовал сейчас мне отец, окажись он здесь?» — Кароль с грустью глядел на молодое лицо отца на полотне… Князь задремал в ароматном облачке ямайского табака, как вдруг… Он поднял голову от странного холодного порыва ветра… Даже на руках волоски встали дыбом… Перед ним стоял… его отец, точно такой же, как на картине, лет двадцати, не больше, с каштановыми кудрями, ниспадающими на плечи, в модном флорентийском платье.
        — Тата…  — не то спросил, не то подумал Кароль, выронив от растерянности трубку. Михал Радзивилл, не глядя на Кароля, поднял трубку, прошелся по комнате, скрипя новыми блестящими ботфортами, прошел мимо зеркала, не отражаясь в нем никак, остановился у окна, положив на подоконник трубку Кароля, и стал что-то рассматривать во дворе.
        — Ну и что ты будешь делать? Доволен ли тем, что уже сделал?  — спросил наконец отец, продолжая что-то с любопытством рассматривать за окном.
        — Н… нет, не доволен,  — ответил Кароль, сам не узнавая своего испуганного голоса, идущего словно со стороны.  — Но… что же мне тогда делать, тата?
        — Я тоже ошибался, когда была война. Тоже считал, что Несвижский князь должен быть преданным рыцарем именно короля Речи Посполитой, что в трудную минуту нельзя бросать монарха в беде. Не слушал Самуля Кмитича, что спасать Отчизну надо, а не думать о короле, который тоже забыл о твоей собственной Родине. Потом я одумался. Достаточно поздно, но одумался, сынок. Странно,  — усмехнулся Михал Радзивилл, лишь мельком взглянув на Кароля и вновь уставившись на стекло окна,  — ты меня старше, а я тебе советую, как более опытный… Смотри, не повторяй моих ошибок. Послушай Кмитича. Все, к сожалению, повторяется, все…
        Кароль проснулся… Правда, он не мог толком понять, спал ли или же просто грезил, впав в транс из-за дурманящего табачного дыма… Образ отца и его голос были слишком уж живыми и реальными… Кароль встал. «Где же трубка? Если я спал, то куда же она упала?» Но у кресла ничего не было… Кароль вздрогнул, сделав испуганно шаг назад: трубка лежала на подоконнике…

        — Святая Марыя, Маці Божая, маліся за нас, грэшных,  — князь перекрестился. Его лицо стало белым как мел… «Все повторяется, все,  — думал о последних услышанных словах странного сна Кароль,  — значит, я зашел слишком далеко? Значит, снова жди штурма Несвижского замка? Кем? Шведами ли? Москалями ли? Сапегой ли?
        В моем случае могут прийти и те, и другие, и третьи…» Отец, сон ли, призрак ли, привиделся Каролю не просто так. Первый в государстве князь прекрасно понимал это…

        Поспешный отъезд из Несвижа Анны с детьми был похож на стремительное бегство, и в самый неблагоприятный для Анны Катерины момент: у нее только что родился мальчик Михал Казимир — названный так в честь отца Кароля.
        — Ты говоришь, нам надо уезжать в Венгрию? Не далеко ли? Дальняя дорога может отразиться на младенце!  — удивленно отвечала Анна, когда Кароль неожиданно потребовал собираться в дорогу, причем немедля.
        — Но если вы останетесь, то он погибнет еще раньше, вместе с тобой и остальными!  — чуть ли не кричал на жену Радзивилл, чего никогда не позволял себе раньше… Анна испугалась, впервые увидев страх в глазах мужа. Она больше уже ни о чем не спрашивала, лишь приказала прислуге паковать вещи…

* * *

        В эти же дни Фридрих Август, за которого его сторонники в Сандомире провозгласили свою собственную конфедерацию, поддержанную, кстати, и Каролем, нервничал как никогда. Его звериное чутье подсказывало саксонскому курфюрсту, что Кароль Радзивилл не хочет больше оставаться с ним, ищет возможности уйти в лагерь Карла… «Неужели и Кароль переметнулся к шведам?» — то и дело думал Фридрих, не зная, где и что делает его правая рука… В Несвиж поспешил Ян Гордон, бывший резидент князя при короле Речи Посполитой. Он должен был разузнать, как же обстоят дела у затаившегося Радзивилла. Кароль встретил Гордона приветливо, долго уходил от прямых ответов, но в конце концов убедил, что предавать своего великого князя не собирается. На деле же Несвижский ординат не горел более желанием поддерживать Фридриха, но и прослыть предателем, перебежчиком тоже не хотел. Приходилось выжидать и тянуть время, оставаясь как бы союзником курфюрста, но уже не столь явным и деятельным.
        Прошла и конференция Великого княжества Литовского, также высказавшаяся за поддержку Августа и дальнейший союз с Московией. Огинские вновь отличились: отдали московскому царю за обещание помощи город Друю… Кароль был неприятно удивлен таким разбазариванием государственных земель, полагая, что Московия еще со времен Вечного мира не ушла из городов, из которых обязана была уйти по договору. А тут еще один город с барского плеча! Кароль срочно принялся договариваться с Михалом Вишневецким и Людвиком Потеем, а также Марцияном Воловичем о распределении должностей, ранее занимаемых Сапегами, чтобы Огинские еще чего-нибудь не успели подарить царю. Кажется, всех этих панов ничуть не волновала поступь чужеземных солдат по дорогам родной страны. Их волновали лишь собственные поставы, маентки и привилеи…

        В это же время до Кароля дошли слухи, что, огорченный исчезновением Якуба и Константина Собесских, получивший отказ от младшего брата Якуба Алеся быть королем Польши, Карл стал рассматривать в качестве кандидата на трон Речи Посполитой именно Кароля Станислава Радзивилла. Говорили также, что такой вариант предложил Карлу французский посол дю Герои от имени самого Людовика XIV. Увы, прямых контактов у шведского короля с Несвижским князем, скрывающимся и от своих, и от чужих, на тот момент не было. Поэтому Карл однажды вспомнил про Лещинского.
        — А почему бы не двинуть на польский престол того, кого не надо искать со свечкой в руке? Я имею в виду Лещинского!  — спрашивал Карл своих советников.  — Чем плох Станислав Лещинский? По-моему, ничем!

        Фридрих понимал, что его дни на троне сочтены. Но он цеплялся за накренившийся престол, цеплялся судорожно и всеми имеющимися силами. Сил у человека по прозвищу Сильный, правда, оставалось все меньше и меньше. Но у курфюрста в запасе был последний козырь. Была у него в любовницах одна великосветская дама шведского

        Ружанский дворец Сапег

        происхождения, которую саксонец решил запустить на переговоры, да хоть бы и в постель к молодому и неискушенному Карлу. Очаровательная и умная женщина должна была охмурить шведского короля, обещая ему все, что только можно. Вот только кто же сведет ее с Карлом, когда молодой монарх даже видеть не желает не то чтобы Фридриха, но и его послов!.. Может, Микола Кмитич? Он обязательно должен помочь! Фридрих знал, что в последних письмах, присланных Каролю, Микола страшно сердился на друга, даже обиделся на него, что тот стал причиной разгрома Вильны. У него, у оршанского князя, судя по всему, был хороший и тесный контакт с Карлом. Этим надо обязательно воспользоваться, к тому же оршанец уж очень серчал по тому поводу, что война вновь пришла на землю Литвы, и предпринимал усилия остановить ее во что бы то ни стало.

        «Всеми святыми умоляю, сведи меня с Миколой Кмитичем. Помоги через него заслать моего человека для переговоров с Карлом. Пообещай ему все что угодно»,  — умолял в письме к Каролю Фридрих.

        Кароль, также весьма заинтересованный в прекращение войны на территории Княжества, отписал лист обиженному сябру:

        «Любый мой Микола. Прости. Я уже и сам ищу пути спасения Отчизны нашей милой, понимая, что немало дров наломал, слушая то Паткуля, то обманутого им Фридриха. Старался быть верным рыцарем короля. Ошибался, верно, ибо мыслил лишь о мире с Петром и о его ненападении на наши восточные границы. Но сейчас не время меня клеймить, позже этим займемся. Сейчас всеми средствами нужно мир восстановить, отвести от наших местечек и весок новый пожар войны. Помоги, Христом-богом прошу. Твой вечный должник Кароль Станислав».

        Ради восстановления мира Кмитич готов был даже помириться с бывшим другом…

        Глава 14
        Неожиданная встреча

        А война продолжалась. 9 июля 1702 года войска Карла XII подошли к лагерю саксонских войск и их союзников из Польши у деревни Клишов, что приютилась к северо-востоку от Кракова. У Фридриха был значительный перевес в численности войск: 24 000 солдат (16 000 саксонцев и 8000 поляков) против 12 000 шведского войска. К тому же военный лагерь саксонцев и поляков был окружен со всех сторон лесом и болотами, что затрудняло боевые действия Карлу. Но неожиданно для саксонской армии в полдень 9 июля шведская армия, словно ястреб на перепелку, перебравшись через болота, напала на лагерь союзников. Карл лично повел своих солдат в атаку. Преодолевая болота по центру саксонско-польской армии, ударила в штыки пехота Кнута Поссе. На правом фланге заменивший короля генерал Реншильд, несмотря на то, что совершивший обходной маневр Штейнау атаковал его с тыла, быстро развернул свои позиции и отбил атаку Штейнау. И сразу после этого шведское войско пошло в атаку на кавалерию Флемминга. После ожесточенного боя Флемминг был разбит и бежал. Но еще ранее бежали все поляки. Пятичасовая битва к шести вечера была уже
полностью завершена очередной славной победой Карла XII. Разгром Августа был вновь оглушительным: саксонский курфюрст потерял более 2000 человек убитыми и 1700 взятыми в плен. Со своей стороны шведы вновь обошлись малой кровью: 300 убитых и 800 раненых. Победителям досталась и вся саксонская артиллерия. Но Микола Кмитич уже в этом не участвовал. Он отпросился у шведского короля по неким важным домашним делам, взяв отпуск, и сейчас в сопровождении пяти литвинских драгун скакал на восток, в Беловежу.

        Беловежа — западный литвинский городок — начинался как королевская охотничья сторожка, построенная еще во второй половине XVI века Жигимонтом I. Беловежа удачно вписалась в зеленое море Беловежской пущи, где короли Речи Посполитой так любили поохотиться на зубров, тетеревов, кабанов и оленей. Правда, уютный и одновременно изысканный охотничий домик появился здесь лишь при Владиславе IV в 1639 году, во времена правления династии Ваза. Именно Владислав Ваза любил Пущу больше всего, и при нем сторожка превратилась в достаточно обжитое литвинское местечко, с конским депо, с фальварком по производству смолы и дегтя, с охраной и своим губернатором. Но даже в это укрытое от постонних глаз за вековыми елями место умудрились войти московские войска в годы тринадцатилетней войны с Московией. И знаменитый охотничий дом был сожжен захватчиками князя Ивана Хованского, а Беловежа после этого несколько лет представляла из себя обычные, заросшие бурьяном развалины, где проживало всего пару семей. Однако местечко восстановили, дом отреставрировали, превратив его в небольшой дворец. При Собесском сюда уже вновь
приезжали самые ясновельможные паны, чтобы выследить и пристрелить зубра, поохотиться на фазанов или глухарей…

        И вот именно в это глухое место, меж заболоченных пойм рек и низинных болот, в сокрытую в зеленом море лесов Беловежу Фридрих Август прислал необычного эмиссара, обладающего исключительным даром убеждения, в надежде склонить Карла к миру. Прислал, чтобы свести его с Миколой Кмитичем, который дал согласие доставить этого тайного посла прямиком к Карлу, представив его неким третьим лицом, никак якобы не связанным с Фридрихом.

        Кмитич поехал в Беловежу с отчаянной в душе надеждой, что участвует в деле, которое, не исключено, поможет остановить войну. Оршанский полковник с отрядом драгун скакал сосновыми и осиновыми лесами, мимо столетних дубов и таких высоких елей, каких пока не видел ни разу в жизни. Беловежская пуща представилась Миколе дремучим лесом, тянущимся долгих шестьдесят верст с севера на юг, лежащим в бассейне рек Буга и Нарева… Дорога в Беловежу петляла по сравнительно плоской равнине с небольшими холмами и впадинами. Озер Микола по дороге не видел…

        Он постоянно думал о Марте. Миколе приснился сон, где он бегал по улицам неизвестного ему горящего города, наполненного дымом, криком и разнообразным людом, как гражданским, так и военным… Микола искал Марту, открывая какие-то двери, выбивая их ногой, врываясь в темные незнакомые коридоры, расталкивая каких-то людей, бросавшихся на него… Искал, звал и… проснулся в холодном поту… Из Прибалтики, впрочем, приходили тревожные сведения: пока Карл углублялся в земли Речи Посполитой, в Ингерманландии вновь объявились войска Петра. В начале этого года Шереметев ударил по прибалтийскому корпусу генерала Шлиппенбаха, расположившемуся у города Дерпт. Сражение произошло 9 января, и первый этап битвы был удачным для генерала. Шереметев приказал начать отступление, но тут подошла артиллерия и переломила ход битвы. Солдаты Шлиппенбаха бежали, потеряв все пушки. И вот совсем уж свежие новости: летом войска Шереметева нанесли еще одно поражение Шлиппенбаху в битве при Гуммельсгофе. Сражение вновь началось с успешных действий немецкого генерала, разбившего авангард московских войск и захватившего несколько пушек.
Но затем к Шереметеву подошли подкрепления, и Шлиппенбах вновь был разбит: более 2000 солдат погибли или попали в плен. И теперь, судя по последним донесениям шведской разведки, армия во главе с Петром I будет осаждать Нотебург — стратегическую крепость на Неве, а затем и Мариенбург. «А там сейчас моя несчастная Марта»,  — думал в тревоге полковник Кмитич. Он бы с большим желанием направил коня именно туда, в Мариенбург, чтобы хотя бы узнать, жива ли девушка, оставившая такой глубокий след в его сердце… Но нынешнее задание было делом государственной важности. Такое Микола тоже не мог проигнорировать… «Как только справлюсь — сразу поеду искать Марту»,  — думал оршанский князь, трясясь в седле.

        И вот, наконец, Беловежа, маленький, уютный, но по-королевски изысканный городишко с маленьким дворцом, покрытым бледно-желтой штукатуркой, маленькой, словно часовня, каменной церквушкой непонятно какой конфессии… В город Кмитич с отрядом въехал ровно в полдень. Встречал князя Кмитича перепуганного вида круглый, как клубок ниток, пан с красным носом и в старомодном венгерском кафтане, в лисьей шапке с длинным фазаньим пером. Им оказался местный губернатор пан Смоктунович.
        — Вас уже ждут,  — суетливо помогал Смоктунович Миколе отвести коня в стойло,  — но вы отдохните с дороги, умойтесь, перекусите, а потом уже дела, добре?
        — Добре,  — кивнул Микола,  — отдохнуть неплохо бы. Ноги от седла колесом, пан Смоктунович…

        Они встретились вечером за ужином в гостином зале маленького замка. Когда Кмитич вошел, то увидел со спины женщину с модной высокой прической из каштановых волос и длинным хвостом, струящимся от затылка на грудь. Она сидела в кресле перед столом с фруктами и тремя бутылками вина. Дама встала и не спеша обернулась, шурша складками красивого бирюзового платья с глубоким вырезом на груди. Корсетный лиф приподнимал грудь, делая ее еще более привлекательной… Микола обомлел.
        — Аврора! Du (Ты — швед.)?
        Аврору Марию Кенигсмарк было сложно не узнать, пусть она была уже несколько другой, с новым цветом волос, не той юной и милой девушкой-хулиганкой с озорным взглядом и хитрой улыбкой… Она стала женственной, солидной дамой с соответствующими манерами, о которой уж никак нельзя было сказать, что в свои девятнадцать лет она занималась любовью с оршанским князем, стоя за колонной Крулевецкого дворца или сидя у него на коленях в карете или на скамейке в саду Стокгольма…
        Аврора приоткрыла от удивления свой красивый ротик с ярко накрашенными губами, а ее голубые подведенные тенями глаза увеличились в размере.
        — Ник? О, Гуде! Ники! Jag frstr (Я не знаю — швед.)…  — смешалась Аврора, но тут же спросила по-шведски:
        — Что… Что вы тут делаете, господин Кмитич? Охотитесь? У меня тут важная встреча!
        — Я…  — Микола выдавил из себя улыбку,  — я тоже приехал на важную встречу с человеком… с послом от Фридриха Августа… Ты… Вы с ним?
        — Да? Значит… Так это к вам я и приехала, чтобы вы помогли… чтобы увидеть короля Карла?  — все еще недоуменно хлопала длинными черными ресницами шведская графиня.
        — Значит, это я,  — Кмитич смущенно усмехнулся и сделал шаг навстречу Авроре, которая полуиспуганно-полурастерянно подалась назад, сохраняя прежнее расстояние между ними… Она, правда, тут же оправилась от изумления.
        — Да уж, не ожидала! Ты далеко пошел, Ники,  — куда как более мило улыбнулась Аврора, обмахивая себя веером, и теперь уже сама сделала шаг к нему навстречу. Графиня сейчас четко понимала, кто здесь главный и как надо с ним себя вести… Она протянула Миколе руку, он как-то машинально поцеловал ее чудные, пахнущие французскими духами пальчики…
        — Может, сядем?  — все еще волнительно обмахивая себя веером, предложила Аврора.
        — Так,  — кивнул Микола и пододвинул женщине кресло. «Ей, наверное, уже под сорок, но выглядит она просто великолепно! И темный цвет волос идет ей лучше… Значит, именно Аврора пойдет к Карлу? Трюк Фридриха? Может, и сработает!» — лихорадочно думал Микола.

        Они некоторое время сидели в креслах у стола, в полном одиночестве — все же тайная встреча,  — обмениваясь рассеянными улыбками, не говоря ни слова.
        — Может, будем продолжать говорить по-шведски?  — сказала Аврора.  — В этой глуши не думаю, что кто-то его понимает.
        — Согласен,  — кивнул Кмитич.
        — Ну, как ты? Как поживаешь?
        — Спасибо, хорошо. А… А почему ты не отвечала на мои последние письма?
        — Так было надо, Ники. Прости. Я включилась в очень крупные политические игры с важными персонами. Мне нельзя было переписываться с тобой.
        — И что за игры?
        — Лучше спроси что-нибудь другое. Ну… просто долго рассказывать. Ты… ты женат?
        — Пока нет, а ты, надо полагать, жена какого-нибудь короля или графа?  — чуть с обидой спросил оршанский князь.
        — Что-то в этом роде,  — смущенно забегали глаза Авроры,  — а давай выпьем за нашу встречу!
        — Давай,  — Микола встал и наполнил из первой попавшей под руку бутылки бокалы. То было белое французское вино…

        Они выпили. Некоторое время посидели молча.
        — Странно, не правда ли?  — спросила Аврора, чувствуя, что неловкая пауза вновь затянулась.
        — Да, очень странно. Опять ты, и опять я. Ты это имела в виду?
        — Да,  — часто закивала головой Аврора,  — именно это… Ты и Карл! Признаться, ты меня приятно удивил, Ники. Я всегда думала, что ты не тот парень, который может сделать такую карьеру! Удивил!
        «Значит, мы расстались именно из-за этого,  — грустно подумал Микола,  — из-за моей якобы неперспективности».
        — А почему ты так думала?  — спросил Кмитич, отпив из бокала.  — Неужто я выглядел таким уж простофилей?
        — О, нет, Ники!  — замахала отрицательно рукой Аврора.  — Ты был очень даже изысканным и интересным юношей. Просто для таких дел ты был слишком хорош и романтичен. Ты казался мне слишком чистым, чтобы вращаться в королевских кругах.
        — Ах, вот оно что!  — усмехнулся Кмитич.  — То есть нынче я такой же грязный…
        — Как и я!  — перебила, засмеявшись Аврора. Но, как показалось Миколе, засмеялась деланно, неискренне.
        — Конечно, говоря о чистоте, я не хочу сказать, что дела высокой политики — это так уж грязно. Просто нужно быть человеком из определенного теста. Твоя стихия лежала в другом месте.
        — А мне кажется, никто не знает, где его стихия и куда его занесет!  — вновь криво усмехнулся Кмитич.  — Это только Богу известно. Иногда он шутит над нами. Вот я казался сам себе человеком торговым, дипломатом, строителем… А стал солдатом, разрушителем.
        — И хорошим другом короля Карла!
        «Пусть так думает, не буду ее переубеждать»,  — решил Микола и вслух произнес:
        — Не без этого, милая Аврора. Поэтому вы, женщины, очень ошибаетесь и совершенно не правы, когда быстро и по-деловому распределяете мужчин по сортам, как аптекарь ставит лекарства на нужную полку, надписывая на ярлычках их названия и категории. Вам кажется, что вы видите мужчин насквозь, что вы мудры, а потом вот, говорите: не ожидала я…
        — Ты прав!  — опустила ресницы Аврора.  — Ты чертовски прав, Ники. Мы такие! Глупые курицы, считающие сами себя умными…

        «Замысел Августа понятен,  — думал Микола, глядя на Аврору, но абсолютно не слушая, что она говорит,  — прославленная красавица, уроженка Швеции, наверняка сумеет приручить застенчивого и неотесанного Карла, смягчит его суровую воинственность, стоит ей поближе с ним познакомиться. Ведь Карлу всего девятнадцать, а Авроре почти тридцать девять. Хм, для успеха подобной миссии это, вероятно, то, что надо. А мне надо, чтобы воцарился мир. Ну что ж, Аврора, поработай теперь на благо Литвы!»

        — Когда выезжаем?  — спросил Микола, не дослушав что-то рассказывающую ему Аврору.
        — А когда надо?
        — Мне надо чем быстрее…

        Глава 15
        Провал миссии Авроры

        Всю дорогу, трясясь в карете и сидя напротив Авроры, Микола Кмитич чувствовал себя по-идиотски. Он не знал, как себя вести. Между ним и его бывшей возлюбленной словно находился плотный воздушный ком, пройти сквозь который навстречу друг другу бывшие любовники никак уже не могли. Тем более из головы Миколы не выходила Марта Василевская… Как она там, в бушующей пламенем несчастной Лифляндии? Жива ли, здорова? Кмитича и самого удивляла та забота, с которой он относился к этой едва ли знакомой девушке…

        Аврора прекрасно понимала, что Микола чувствует себя скованно. Она также понимала, что отношения с паном Кмитичем стоит несколько улучшить для пользы общего дела. «Если он и дальше будет сидеть как проглотивший палку, то и представить королю должным образом меня не сможет, а то и просто наговорит про меня гадостей»,  — думала Аврора. Она то и дело поправляла свою прическу, лиф, задирала юбку, подтягивая кружевную подвязку, что красовалась на ее стройной ноге в шелковом чулке чуть выше колена…

        В такие минуты Миколе хотелось провалиться сквозь дно кареты… Он, видя всю искусственность попыток соблазнения, отворачивался к окну, задавал первые попавшиеся вопросы, что-то сбивчиво рассказывал…

        И вспоминал. Вспоминал, как однажды, за полгода до своего похода на Вену воевать с турками, они вот точно так же

        ехали в карете куда-то из Крулевца. Аврора точно так же задрала свои юбки, выставив обворожительную ножку, начиная поправлять шелковую подвязку, соблазнительно улыбаясь Миколе. Оршанский князь бросился на девушку, обсыпая ее поцелуями, помогая освободиться от одежд, стаскивая трясущимися от нетерпения пальцами эту до ужаса сексуальную подвязку на ноге… Это была самая приятная и запоминающаяся поездка молодого Миколы Кмитича. И как только они не развалили карету, лаская друг друга, целуя, предаваясь бешеной страсти!..

        — Аврора,  — Микола серьезно посмотрел на бывшую возлюбленную,  — скажи, а ты лично знакома с Карлом? У вас с ним что-то было? Почему ты?
        Женщина явно смутилась такому вопросу.
        — Я с Карлом? Я… не была с ним знакома. Он же весь в охоте на кабанов, в играх, его же так трудно всегда было застать во дворце… Короче, мы так и не были представлены толком. Вероятно, он даже меня не заметил, проходя мимо…
        Кмитич видел, что Аврора что-то темнит, не договаривает. Проходил мимо… Что значит проходил мимо? Значит, она все-таки застала его во дворце, хотя бы однажды. Но зачем тогда нужен он, Микола Кмитич, как посредник, если они все же были знакомы? Какие-то сплошные загадки…
        — Милый Ники,  — чарующе улыбнулись ее выразительные губы и синие глаза,  — я даже не уверена, что он меня помнит. Я его видела вскользь пару раз. Однажды нам посчастливилось встретить его на дороге. Хотя…
        — Ты пыталась… ну… ты пыталась его… с ним заигрывать?  — Кмитич с трудом находил нужные слова.
        — Я?  — Аврора захлопала ресницами, будто раздумывая, что же сказать.  — Скорее нет, чем да. Точнее, я бы хотела ближе с ним познакомиться, но мне такого шанса Бог не дал.
        — И вот с такими вот едва заметными отношениями ты едешь к нему на переговоры?
        Аврора вздохнула.
        — Будем надеяться, что он не откажет мне в аудиенции. С твоей, Пики, помощью. Сейчас от нас двоих зависит окончание войны.
        Микола усмехнулся, покачав головой.
        — Что-то мне говорит, что король все равно сделает так, как сам пожелает…

        Длинная мучительная дорога наконец-то подошла к концу. Кортеж прибыл в Варшаву. С каким облегчением вылезал из кареты Микола, сознавая, что уже приехали…

        — Там к вам одна знатная шведская дама, Ваше величество. По очень важному делу,  — говорил Микола, пока стоял перед столом Карла. Король как обычно просматривал бумаги, ставил свои резолюции, иногда его рука тянулась к стакану молока, он делал глоток, ставил стакан на место, вновь шуршал бумагами… Король не менялся: все тот же голубой обычный мундир, те же зачесанные назад волосы, то же юношеское лицо. И по-прежнему явно не по размеру большие ботфорты…
        — Что за дама?  — спросил Карл, не отрываясь от бумаг.
        — Аврора Кенигсмарк…
        — Ах, эта!  — не дал договорить король и встал. Он подошел к Миколе, заложив руки за спину, слегка улыбаясь.
        — Это та, о которой вы меня как-то спрашивали по пути к Нарве?
        Кмитич остолбенел. Король это помнит?! Невероятно!
        — Так,  — растерянно кивнул Микола,  — это она, Ваше величество… Вы… Вы знакомы с ней?
        — Лично нет,  — как-то смущенно улыбнулся Карл,  — а вот кто она такая, знаю очень хорошо.
        Он прошелся взад-вперед перед стоящим оршанским князем, как бы размышляя, говорить дальше или же нет.
        — Вы, кажется, были в нее влюблены?  — поднял на Кмитича два синих блестящих глаза король. Микола явно смутился.
        — Не знаю, откуда это Вашему величеству известно, но… был. Давно. В двадцать лет. С тех пор мы и не встречались.
        — Ну а сейчас где встретились?
        — Случайно, Ваше величество. Случайно! По дороге в Варшаву. Она мне рассказала, что очень хочет с Вашим величеством поговорить об одном важном государственном деле.
        — Ну, ее дела мне известны,  — усмехнулся король и поднес к губам палец, как будто что-то вспоминая или обдумывая.
        — А вы очень расстроитесь, мой милый друг,  — продолжал Карл,  — если я вам скажу, что Аврора… что она была любовницей Фридриха Августа и даже родила ему сына, которому сейчас, если я не ошибаюсь, шесть лет?
        — Разве?  — бури непонятных эмоций нахлынули на оршанского князя. И вдруг все стало понятным… Так этот тайный агент Фридриха — просто его любовница! Как все предельно просто! Вот где она пропадала так долго, вот почему не отвечала на письма! У нее появился богатый и влиятельный любовник! Но почему именно Фридрих? Кто угодно, но только не этот болван!.. Микола закрыл глаза, провел ладонью по холодному лбу…
        — Не знаю, как сейчас складываются их отношения,  — продолжал Карл,  — но после рождения ребенка Фридрих охладел к нашей страстной Авроре, и та ушла в женский монастырь в Кведлинбурге. Ну а мой кузен завертел роман с очередной пассией, Марией Констанцией Козел!  — Карл усмехнулся, взглянув на Миколу своими блестящими темно-синими глазами, которые словно прокалывали насквозь.  — Тоже дама веселая, разговорчивая и красивая! Может, теперь ее ждать в гости?
        Кмитич лишь поклонился, не зная что ответить.
        — Ваше величество,  — решился оршанский князь на вопрос,  — а Мария Аврора? Куда она делась после?
        — В 1698 году она стала коадъютором, а двумя годами позже — настоятельницей монастыря, при этом попеременно проживая то в Берлине, то в Дрездене, а то и в Гамбурге. Странно, ей делали предложение многие знатные люди, но Аврора Кенигсмарк всем отказывала. Но ныне, видимо, Фридрих про нашу авантюристку вспомнил. И неудивительно, ибо друзей и почитателей у нашего Фридриха резко поубавилось, даже в его родной Саксонии. Может, и Констанция его уже бросила? Скорее всего! Есть у него только один верный друг — царь Петр. Наш не в меру хитрый Фридрих, получив по зубам, хочет заключить со мной мир, мой князь, в тайне от своего друга Петра, а я не хочу вообще никаких дел с Фридрихом иметь. Он утратил к себе мое доверие полностью. Как можно верить не раз солгавшему?.. И вы не верьте, мой добрый князь. Если вас этот курфюрст еще о чем-то попросит, то не соглашайтесь впредь быть его посредником. Гоните его подальше! Я приму его самого, но только с одним условием — отставка!..

        Карл был явно более чем хорошо осведомлен и по поводу Миколы с Авророй, и по поводу Авроры и Фридриха. Верно, спустя три года после смерти матери, в 1694 году, Аврора переехала в Дрезден, где была представлена курфюрсту Августу Сильному. Профессиональная светская львица и кокетка, она, конечно же, смогла произвести сильное впечатление на саксонского правителя, большого любителя женщин и вина…

        Карл говорил что-то еще, но Кмитич уже не слушал его, точнее, не мог понять, что говорит ему шведский король, ибо в голове его все смешалось и закрутилось в бешеном вихре… Аврора и Фридрих… Как это плохо сочетается! Как это глупо, нелепо и даже смешно! Ведь они разные, как день и ночь! А может, как раз именно из-за этого?..

        — Король вас не примет, сударыня,  — сказал Микола Авроре, возвращаясь к ней, ожидавшей его в гостиной.
        — Почему?  — в голубых глазах застыл почти ужас.
        — Потому что ему известно, кто вы!  — Кмитич отвернулся в сторону, не желая смотреть в глаза Авроры.
        Щеки женщины вспыхнули пунцовой краской.
        — Проклятье!  — она раздраженно швырнула веер.  — Вторая половина моей жизни состоит из сплошных неудач!
        — Наверное, накопились за первую,  — горько усмехнулся Микола, подавая ей руку… Аврора, поколебавшись, взяла его под руку…

        — Ники, ты, верно, думаешь, что я шлюха?
        — Не совсем так, но что-то в твоем, Аврора, поведении от этого есть.
        — Нет, нет ничего,  — холодно отвечала женщина, глядя себе под ноги, насколько позволяло пышное цветастое платье,  — ты просто ничего не знаешь. Я не просто так сошлась с Фридрихом. Я спасала брата.
        — Да?  — Микола остановился, с любопытством глядя на Аврору.  — Филиппа?
        — Так, Филиппа. Филиппа Кристофа фон Кенигсмарка, который бесследно исчез в ганноверском дворце Вельфов. Я пыталась хотя бы что-то узнать о нем…
        — И что, узнала?
        — Нет. Впрочем, можно с предельной точностью сказать, что он был убит в замке курфюрста в Ганновере из-за каких-то любовных интриг. Смерть брата перевернула всю мою жизнь, Ники.
        — Сочувствую… Карл верно сказал, что твоему сыну шесть лет?
        Аврора бросила немного удивленный взгляд на Миколу:
        — Он так сказал?
        — Да.
        — Верно. Я родила 28 октября 1696 года в Госларе сына, маленького Морица Саксонского.
        — От Августа,  — не то утвердительно сказал, не то спросил без вопросительной интонации Кмитич.
        Аврора не ответила. Это было ясно и без слов…

        Они вышли и остановились около скамейки перед крыльцом дворца.
        — Присядем,  — предложила Аврора. Они сели.
        — Теперь, когда все в прошлом, я могу кое-что тебе рассказать,  — вздохнула женщина, нервно потирая руки.  — Так, Ники, ты прав. Я заигрывала с королем Карлом. Мне он жутко нравился. Нет, он не был, как ты, красавцем. Но… Какая-то сила шла от него. Какая-то мощь! Увы, ничего из этого не вышло, несмотря на то, что он, похоже, любил меня.
        — Любил?  — Микола с удивлением посмотрел на правильный точеный профиль Авроры.
        — Так, Ники, любил…
        — Как я?
        — Нет. Ники, ты — это… другое. Хотя… я не знаю…
        — Но до Карла, Аврора, ты сошлась с его кузеном Фридрихом. Почему с ним? Он же тебя недостоин! Да к тому же младше тебя был! Ты, похоже, вообще любишь тех, кто тебя младше!
        — Да, и это началось с тебя,  — улыбнулась игриво Аврора, взглянув на Миколу.
        — С меня?
        — Так. Я ведь тебя старше почти на год. А ты был таким милым и привлекательным в свои семнадцать лет! Я в самом деле влюбилась тогда. Ты и сейчас выглядишь не старше двадцати восьми.
        — Спасибо,  — не особо обрадовался Микола,  — но почему все-таки Фридрих?
        — Эх, Ники,  — Аврора грустно улыбнулась, вновь метнув свой прелестный взгляд на Миколу,  — так, ты прав, недостоин. Прав ты и в том, что он был моложе. И красив. К тому же отважен. К нему вполне подходит французская песенка про Анри IV: «…Войну любил он страшно и дрался, как петух, и в схватке рукопашной один он стоил двух…» В шестнадцать лет Август храбро осаждал вместе с датчанами Гамбург под началом отца, а затем воевал на Рейне с французами. Потом он воевал с турками, командуя армией римского императора Леопольда…
        Микола прервал Аврору, издав звук, похожий на смех. Он горько усмехнулся, покачав головой. Ему тоже выпала участь в свои юные годы воевать с турками под Веной, но что-то это Аврору не впечатляло. Может, потому, что ему не светил никакой европейский трон?

        — И вот ты влюбилась в Фридриха…  — кивнул головой Микола с ироничной улыбкой на устах.
        — Нет, Ники, не влюбилась. Это была минутная страсть.
        — От которой ты родила ребенка?
        — Так, Ники, так,  — она опустила голову,  — так случается.
        — А ты знаешь, сколько было у Фридриха любовниц помимо тебя? Ты в курсе, что у него больше двухсот незаконнорожденных детей?
        — Знаю. Теперь знаю. Но тогда…
        — Пятьсот любовниц, Аврора! Пятьсот! И он этого даже сам никогда не скрывал! И ты решила встать в их плотные ряды?
        — О, нет, Ники,  — Аврора откинулась на спинку скамейки,  — я тогда всего этого не знала. Фридрих был просто молодой, красивый и удачливый воин. Это так нравится нам, женщинам!
        — А я? Я разве не был таким?  — Микола в сердцах хлопнул себя по коленям, стараясь заглянуть ей в глаза.
        — Нет, ты был таким, Ники,  — тихо отвечала женщина, печально глядя на оршанского князя,  — но ты был чистым и правильным. Я уже тогда была прагматичной. У нас с тобой был временный роман. Увы!
        — Вот! С этого и надо было начинать!  — Микола всплеснул руками и встал.
        — Ну,  — он протянул руку Авроре,  — пойдемте, госпожа Кенигсмарк. Ваша миссия вновь не увенчалась успехом. Как, собственно, и моя…

        Глава 16
        Снова Марта

        Узкая дорога на Мариенбург петляла среди холмов все выше и выше — более ста ярдов над уровнем моря. Мариенбург, самый высоко расположенный город Лифляндии, был здесь построен лет четыреста назад в земле финского племени ливов. Город приютился на берегу красивого озера, с пожелтевшими и покрасневшими под осенними лучами солнца кронами деревьев. Этот идеалистический пейзаж портили черные клубы дыма над самим Мариенбургом. Город, подожженный Шереметевым, горел. 25 августа армия московского фельдмаршала Шереметева взяла крепость, и граф подверг край беспощадному разорению. Но на одной из башен города все еще развевалось знамя — шведский желтый крест на голубом фоне с малинового цвета щитом с изображенными на нем Библией и скрещенными мечами… Кажется, увлеченным грабежом солдатам до снятия флага не было дела… Из захваченного Мариенбурга от Шереметева царю Петру I было отправлено письмо поистине изуверского содержания:

        «Послал я во все стороны пленить и жечь, не осталось целого ничего, все разорено и сожжено, и взяли твои ратные государевы люди в полон мужеска и женска пола и робят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20 000 или больше… и чего не могли поднять — покололи и порубили…»

        Разорение лифляндской и эстляндской земли будет продолжаться и в последующие несколько лет и достигнет печального итога: Шереметев не то с садистским удовольствием, не то с равнодушием пожирающего желуди кабана отрапортует царю, что в этих странах не осталось больше что разрушать, что от Пскова до Тарту и от Риги до Валки все опустошено, не осталось ничего кроме отдельных поместий кое-где вблизи моря… и полностью уничтожено более 600 деревень и поместий… Жестокость и дурь, кою себе не мог позволить даже Батый, как, впрочем, и его дед Чингисхан!

        — Стой! Кто таков! Куда едешь?
        Кмитич придержал коня… К нему шли два солдата в треуголках и темно-зеленых камзолах. Один из них, высокий и усатый, направлял в Миколу дуло своего мушкета.
        — Я в город. Я литвинский офицер. Служу у царя,  — коротко ответил Микола, оставаясь в седле. Второй солдат, похоже, татарин, схватил коня за узду, демонстрируя Кмитичу, что дальше хода нет. Усатый и хмурый, взявший было оршанского князя на мушку своего мушкета, опустил оружие и крикнул:
        — Поворачивай! Не велено никого пускать! Предъяви бумагу, если такова имеется, от графа Шереметева. Только тогда пустим.
        — Бумагу?  — решение пришло в голову Миколы моментально.  — Добре, есть бумага!
        Он спрыгнул с коня и полез под плащ, нащупав ладонями обеих рук круглые набалдашники рукоятей пистолетов… Микола резко выбросил руки, одновременно уперев стволы пистолетов усатому в грудь, а татарину в лоб. Солдаты опешили. Два выстрела слились в один громкий рваный хлопок и крик поверженных врагов. Конь князя дернулся, испуганно захрапев… Кмитич опустил дымящиеся пистолеты… Ветер тихо уносил белые рваные куски порохового облачка… Постояв с минуту молча, Микола оттащил в придорожные кусты обоих солдат, положил их там бок о бок, встал перед ними на колени и, не будучи, правда, уверенным, что они оба христиане, прочитал молитву:

        — Божа, Ойца Нябесны, аддаем Табе ў апеку гэтых жаўнераў. Ты ведаеш ix працу i цяжкасці ix жыцця. Праз муку i смерць Твайго Сына, у якога яны верылі, прабач iм усе гpaxi i прымі ix да неба. Дапамагай мне весці годнае жыцце, каб мы магліпп сустрэцца у шчаслівай вечнасці. Амэн.

        Микола поднялся с сухой травы и вернул на голову треуголку, надвинув ее низко на глаза.

        — Тата, а скольких врагов ты убил на войне?  — спрашивал Микола отца в свои неполные тринадцать лет. Отец при этом хмурил брови, его лоб ломался длинной вертикальной морщиной.
        — Многих, сынок, многих.
        — Ну скольких? Десять?
        — Не, не десять.
        — Двадцать?
        — Не,  — крутил головой отец.
        — Сто?
        — Может, сто, а может, и больше,  — глухо отвечал Саму эль Кмитич, а затем вставал и уходил по каким-то своим делам, явно не желая говорить на эту тему…

        Эти два солдата были первыми людьми, которых Микола убил на этой войне… «Странно,  — думал Микола,  — странно, что я вот так запросто пристрелил двоих человек. И странно, что за два года войны я до этого момента еще ни разу никого не убил… А отец убил более ста… Так стоит ли мне убиваться из-за этих двух? Но ведь я даже не знаю, как их зовут!.. Может, они хорошие люди? Боже, мы убиваем друг друга только потому, что какой-то царь решил завладеть не принадлежащей ему страной!»
        — Ладно,  — сказал мертвым солдатам Кмитич,  — сейчас идет война, вас сюда никто не звал. Сами виноваты. Да и другого выхода вы мне не оставили.
        Затем он снял камзол с похожего на татарина солдата, взял его треуголку, ремень…
        — Ну вот,  — сказал сам себе Микола, находя, что форма солдата ему в самый раз, только сукно заметно хуже — порвалось под мышками, пока он стаскивал мундир с убитого…
        Облачившись московским служакой, Микола вновь перекрестился и вернулся к оставленному на дороге коню…

        Мариенбург, чистый и метеный городишко, где даже зимой можно было купить живые цветы, представлял из себя Содом и Гоморру: то тут то там горели дома, бегали перепуганные жители, солдаты хватали девушек и даже пожилых женщин или же шатались пьяными, горланя песни, порой на непонятном языке… Городской замок, разрушенный, коптил черным дымом. Его взорвал капитан шведской армии немец Вульф вместе с солдатом Готшлихом, когда гарнизон Мариенбурга покидал крепость…
        — Где дом пастора Эрнеста Глюка?  — схватил какую-то женщину за рукав, спрашивая по-немецки, Микола. Перепугавшаяся было насмерть женщина чуть успокоилась и, заикаясь, начала по-немецки что-то быстро лепетать, указывая рукой. Микола понял лишь то, в какую сторону ему идти…
        — И на том спасибо!  — буркнул он, но второй местный житель, некий старик-латыш с клюкой, чей дом горел, указал уже более точно. Микола стремглав помчался по улице, заполненной кричащими людьми, дымом и пьяными солдатами. В дом пастора Глюка он успел как нельзя вовремя… Два солдата куда-то тянули из дома Марту — ее Микола узнал еще издали. На Марте Василевской было разорвано платье. Пастор Глюк, седовласый худой старик в протестантском черном одеянии, безуспешно пытался защитить девушку, что-то говоря солдатам то по-немецки, то по-шведски.
        — Пошел вон, немчура!  — один солдат толкнул пастора, и старик упал на ступеньки. Его шляпа слетела с головы, обнажая седые длинные волосы… Солдаты же с хохотом выводили во двор под руки плачущую и слабо отбивающуюся от них Марту с растрепанными волосами. И в этот момент в калитку вбежал Кмитич.
        — Марта!  — крикнул он и бросился к солдатам.
        — Микола!  — воскликнула Марта, также узнав Кмитича.
        — А ну отпустите ее!  — надвинулся на солдат оршанский князь.
        — А кто ты такой, чтобы мы ее тебе отдавали?  — нагло усмехнулся солдат с плоским лицом.  — Сам ищи!
        — В последний раз предупреждаю, отпустите ее!  — Микола выхватил два пистолета и наставил на солдат. Но те, пьяные и осмелевшие, видимо, посчитали, что их просто пугает свой же.
        — Ах, ты так!  — плосколицый выхватил свою короткую солдатскую саблю, но даже не успел замахнуться. Кмитич выстрелил ему прямо в лицо. Кровь брызнула во все стороны. Марта громко закричала, а солдат, не успевший даже вскрикнуть, с обезображенной физиономией рухнул на землю. Второй тут же отпустил Марту и бросился наутек. Бах! Микола выстрелил ему в спину, тот громко крикнул и упал, не добежав до калитки пару шагов. И теперь думать и молиться об их грешных душах оршанскому князю было уже некогда, да и не хотелось.
        — Любый!  — воскликнула Марта, бросившись на шею Миколе, крепко прижавшись к нему.  — Я знала, что ты меня спасешь!
        Ее платье было разорвано так сильно, что левая грудь беспрепятственно выглядывала наружу своим очаровательным розовым соском. Но Марта даже не прикрывалась… Пастор Глюк приблизился, бормоча благодарности на немецком.
        — Пойдемте отсюда!  — сказал им Микола, обнимая своей желтой перчаткой плечи Марты.  — Нужно срочно уносить ноги из этого города. Где твой муж, Марта?
        — Крузе?  — почему-то заулыбалась Марта своими очаровательными, как и тогда, в Риге, черными очами.  — Он ушел вместе с солдатами гарнизона.
        — А ты почему не ушла с ним?
        — Я его даже перед этим не видела! Тут такое творилось…
        — Гут, герр Глюк,  — обратился Кмитич на немецком к пастору, не смущаясь даже того факта, что они не были представлены друг другу,  — шнелер! Ком!
        Но пастор принялся убеждать, что идти надо к Шереметеву.
        — Вначале зайдем, все-таки, в дом. Марте нужно привести себя в порядок,  — потащил Кмитича за рукав вверх по ступенькам пастор.
        — Это верно,  — согласился Микола, взглянув искоса на голую грудь девушки.

        В доме оказалось еще трое перепуганных людей: две женщины и толстяк в белом фартуке,  — наверное, повар.
        — Почему вы не защищали Марту?  — набросился на него Микола, но толстяк тряс желеобразными щеками, таращил испуганно глазки и махал руками:
        — Нет-нет, господин, что вы! Я гражданский человек и не умею драться с этими зверьми!
        — Я тоже гражданский человек, но уже убил четверых, пробираясь до вас!  — сверкали гневом глаза оршанского князя.  — В доме есть оружие?
        Пастор вынес пистолет, маленький, с коротеньким стволом. С такого можно было убить, наверное, не далее, как с трех шагов…
        — Хорошо, хоть так. Закройте и забаррикадируйте дверь!  — приказал челяди Кмитич.
        — Я, пожалуй, сменю платье!  — Марта, стуча каблучками, убежала вверх по лестнице в свою комнату.
        — А вам надо починить мундир!  — указал сухим пальцем пастор на разрывы в предплечьях камзола Кмитича. Сукно в самом деле было дрянь, к тому же солдат, с которого стянул одежду Кмитич, похоже был узок в плечах.
        — Да, вы правы,  — осмотрел себя Микола.
        — А вы русский?  — спросил пастор.
        — Я русский, но литвин, а не Москвин. Меня зовут…  — тут Микола решил, что называть своего настоящего имени не стоит. Имя Миколы Кмитича здесь, в тылу врага, мото сыграть против него.
        — Меня зовут Януш Биллевич,  — вспомнил он о материнской фамилии.
        — Из Биллевичей?  — удивленно округлил белесые глаза пастор.  — Знатная фамилия. Герда!  — крикнул он служанке.  — Свари господину Биллевичу кофе! И дай поесть что Бог послал!
        Кмитич уже скинул мундир, а какая-то женщина, видимо, служанка пастора, принялась его зашивать. Повар и вторая служанка по распоряжению Кмитича придвигали стол к двери…
        — Нужно отсидеться дома!  — говорил Кмитич, заряжая свои пистолеты.  — У меня два пистолета и шпага. У вас еще один пистолет. Отобьемся, чуть что. На улицах опасно. Сами видите — кругом пьяная солдатня. Надо переждать этот бедлам.
        — Фельдмаршал Шереметев взял в плен четыреста граждан Мариенбурга,  — говорил Глюк, и его морщинистые руки тряслись от волнения,  — нужно позаботиться о них, узнать их судьбу и уговорить отпустить их. А то их могут угнать в Москву!
        — Я бы этого не делал,  — возразил Микола, поворачиваясь на звук шагов по лестнице. Марта, уже переодевшись, спускалась в новом платье. Она подскочила к Миколе, села рядом, обняв его за плечо. Выглядело все это несколько странно. По меньшей мере для пастора.
        — Вы… вы знакомы?  — спросил Глюк, явно озадаченный.
        — Немного, святой отец,  — ответил Кмитич.
        — Родня по линии Скавронских,  — улыбнулась Марта, соврав не моргнув глазом. Впрочем, сейчас все это было совершенно не важно.
        В это время служанка в белом фартуке и чепце принесла фарфоровую чашку кофе на блюдце и кусок лепешки с сыром.
        — Словно и нет войны!  — усмехнулся Кмитич.  — Спасибо за еду, пан пастор! Очень кстати, я голоден, как сто чертей!..
        — Надо срочно идти к графу Шереметеву,  — настаивал пастор, пока Микола поглощал кофе с лепешкой,  — граф Шереметев хороший культурный человек. Я его уже видел! Он поймет. Пойдемте к нему. Я не могу оставить своих граждан одних.
        — Хороший человек?  — усмехнулся Кмитич, жуя лепешку.  — Видел я этих хороших, что они тут творят!
        — Это лишь пьяная, как вы правильно выразились, солдатня. Здесь нет никакой дисциплины, но офицеры же ее соблюдают! Если мы не пойдем к графу, то может случиться непоправимое! Мы должны ходатайствовать, чтобы наших людей отпустили!
        — Москали не отпустят!  — отрицательно замахал своими длинными волосами Кмитич.  — Они пленных угоняют в Московию, чтобы восполнить потери от войны и болезней. Так было всегда.
        — Всегда, но не сейчас! Царь Петр вполне нормальный европейский человек. Знаете, что рассказывают о нем? Рассказывают очевидцы, что, когда долго осаждаемая эстляндская крепость наконец была взята штурмом, раздраженные долгой осадой солдаты стали грабить ее, пока сам государь не прибежал к ним с обнаженною шпагою и некоторых из них заколол и таким образом остановил их ярость и привел в надлежащий порядок. Потом вошел он в замок, куда приведен к нему был пленный шведский комендант. Государь в гневе дал ему пощечину и сказал: «Ты, ты один виноват в том, что столько пролито крови без всякой нужды». Потом, бросивши на стол окровавленную свою шпагу, произнес: «Вот моя шпага, она омочена не эстляндской, но нашей кровью. Я удержал ею собственных моих солдат от насильства и грабежа в городе, чтобы избавить бедных граждан от кровопролития, которому они без нужды подвержены были безрассудным твоим упрямством». Видите! Солдаты любых армий ведут в захваченных городах себя одинаково плохо.
        — А кто заставлял царя штурмовать эстляндские города?  — с иронией усмехнулся Микола.  — Что он делал со своей окровавленной шпагой в чужом городе, а, господин пастор? То-то!
        — Господин Януш Биллевич!  — пастор нахмурился.  — Я вас прошу, я вас умоляю! Пойдемте к графу Шереметеву!
        — Ну ладно, пошли к Шереметеву,  — недовольно ответил Микола, застегивая зашитый служанкой мундир.  — Хотя я бы не ходил…

        С другой стороны, Микола посчитал, что в московской форме его, конечно же, никто не тронет, как и не тронут его гражданских спутников…

        Микола и Марта с прислугой сидели во дворе богатого особняка, не тронутого захватчиками, и ожидали пастора, ушедшего разговаривать с Шереметевым.
        — Ты из-за меня приехал?  — спрашивала Марта, влюбленно глядя на Миколу и гладя его по руке.
        — Так,  — кивнул он, улыбаясь ей,  — лгать не буду, из-за тебя. Во сне все это видел,  — и Микола указал кивком головы на улицу города… Помимо князя и Марты во дворе толпилось около полусотни жителей Мариенбурга, в основном немцы и немного шведов, к которым отношение, похоже, было несколько более лояльным, чем к латышам. Вид солдат с мушкетами, охранявших этих людей, красноречиво говорил о том, что все эти несчастные горожане также ожидают решения своей судьбы. Судя по одежде, все они являлись элитой Мариенбурга… Вскоре на крыльце здания показались Глюк и статный несколько полный мужчина в белом парике и в высокой треуголке, обшитой белым галуном. На мужчине был темно-синий расшитый красной нитью мундир и красный плащ на плечах.
        «Шереметев»,  — смекнул Микола и встал вместе с Мартой с полуразбитой скамейки. О чем-то переговариваясь через переводчика, фельдмаршал и пастор сошли по ступенькам вниз. Лицо пастора сияло.
        — Все хорошо!  — крикнул он Кмитичу и Марте.  — Все они живы, и их всех скоро отпускают! Я же говорил, граф добрый человек!
        — А это кто?  — указал на Марту тростью Шереметев.
        — Это моя… воспитанница, вроде как. Марта. Литвинская девушка. Марта Василевская, по матери Скавронская. Сиротка, ваше сиятельство,  — стал зачем-то подробно рассказывать Глюк…
        — Замужем?
        — Только недавно вышла. Но муж, того, убежал со шведской армией. Драгун Ехан Краузе…
        — Значит, не замужем,  — улыбнулось розовое чисто выбритое лицо Шереметева,  — красивая,  — оценивающе произнес он, сощурив глазки,  — мне в прислугу как раз такие девки нужны, красивые.

        Пастор стоял, открыв рот, не зная, что сказать. Микола сжал руку Марты, заслоняя ее собой.
        — Говорил, зря пришли,  — тихо сказал он ей.
        — А ты кто таков будешь?  — нахмурился Шереметев, уставив трость в грудь князя… Конечно, Кмитич не мог назвать свое настоящее имя. Его в армии Шереметева определенно могли знать как отличившегося офицера Карла еще с Нарвы, где этот самый надутый, как индюк, граф уносил ноги, словно заяц, утопив шестую часть своих драгун в водах Наровы.
        — Рядовой Михайлов,  — сказал первое, что придумал, Микола, тем более, что и форма на нем была солдатская,  — но девушка, господин граф, принадлежит мне, я ее…
        — Вздор! Как можешь ты, болван, перечить твоему господину!  — разозлился на Миколу Шереметев.  — Неужто указ не читал, как должен стоять перед начальством служивый холоп?! А ну отойди от нее не медля!
        Но Кмитич не то чтобы не отошел, но даже положил руку на эфес шпаги, готовый драться.
        — Солдаты!  — заорал Шереметев, краснея, как вареный рак.  — Гнать со двора этого наглеца! Задайте ему хорошенько! Под арест! Батогами его до смерти забить!
        Три солдата подскочили и стали оттаскивать Кмитича от Марты, та протянула было к князю руки, но два других солдата подхватили девушку под локти и силой подтащили к фельдмаршалу. В это время уже пять солдат колотили вырвавшегося-было Кмитича прикладами своих фузей, пиная и толкая его вон со двора.
        — Не бейте его! Не трогайте!  — в ужасе закричала Марта.  — Скоты! Сволочи!
        — Ладно! Хватит с него!  — милостиво махнул солдатам рукой фельдмаршал.  — Под арест его! Никакой дисциплины, никакого уважения старшего по званию! Эх, не везет мне с народом!
        Шереметев вновь повернулся к Марте.
        — Хороша девка,  — продолжал он осматривать молодую плачущую лявониху,  — не плачь, дурочка. У меня тебе будет хорошо. Неужто ты бы того безродного солдата выбрала? Он бы бил тебя, обижал! А я бить не буду. Ну а вы, господин Глюк, можете присоединиться к нам и поехать в Москву. Там вам работа найдется сообразно вашему ремеслу…
        Микола Кмитич, оказавшись на улице лежащим в пыли, с трудом поднялся на ноги, подобрал примятую солдатским башмаком треуголку, надел на кружащуюся от ударов голову, потрогал разбитую в кровь бровь, губу…
        — Давай, пошел!  — толкнул солдат его в спину…

        Шереметев по убедительной просьбе Марты и пастора не отдал приказа забить вздорного солдата немедля. Он распорядился бросить того в полковую тюрьму и передать для наказания его командиру. Сам же Микола, сидя в тесной, заполненной разнообразным военным людом московской армии тюремной камере, готовился к худшему. Но ему было уже все равно. Единственное, что хотелось,  — это выхватить шпагу и проткнуть перед смертью этого наглого ухоженного графа с замашками татарского хана времен Батыя… Оршанский князь сидел словно громом пораженный. Он впервые чувствовал себя бесполезным, беспомощным и забытым даже самим Господом Богом…
        Дверь с грохотом ставень и скрипом несмазанных петель открылась. Вошли офицер и два солдата с мушкетами.
        — Кто тут рядовой пехоты Михайлов?
        Микола понял, что это спрашивают его.
        — Ну я,  — он встал.
        — Вроде как литвин, верно?  — спросил его офицер.
        — Вроде как,  — безучастно ответил оршанский князь.
        — Значит, из второго пехотного полка?
        — Стало быть.
        — Ну, собирайся. Пусть литовский штабс-капитан и разбирается с тобой…

        Миколу Кмитича провели узкой мощенной булыжником улочкой, завели в двери какой-то брошенной горожанами конторы, где за столом сидел офицер в красном камзоле. У офицера на груди блестела металлическая бляха с выбитой датой и номером «1700 NО 19». Эту бляху он получил после Нарвской битвы за то, что не бежал, не сдался шведам, оборонялся до последнего. Звали офицера Павел Потоцкий. Микола лишь бросил на офицера быстрый безразличный взгляд, он и за тысячу лет не признал бы в этом царском служаке в белом парике Павла Потоцкого…Да и Потоцкий не сразу признал в побитом солдате в запыленном московском мундире своего сябра Миколу.
        — Матка Боска! Господи Иисусе!  — медленно встал из-за стола Потоцкий.  — Микола, черт бы меня побрал! Это ты? В таком наряде?
        — Павло!  — Микола бросился навстречу другу. Они крепко обнялись.
        — Писем моих ты, конечно, не получал?  — радостно светились глаза Потоцкого.  — Да ты садись! Садись, братка!
        Побритый, без усов и в белом парике, подольский князь выглядел моложе лет на пять. Он усадил Миколу на стул, сердито махнул караульным, мол, идите вон, и налил легкого разбавленного водой вина в глиняную кружку.
        — На, выпей! Выглядишь ты не очень! Рассказывай, как тут оказался!
        — Из-за женщины,  — Микола осушил разом кружку, утер рукавом губы,  — налей еще.
        Потоцкий быстро наполнил кружку вновь. Микола снова выпил.
        — Мне бы помыться,  — устало улыбнулся оршанский князь…

        Кмитичу несказанно повезло. Из-за конфликта с Шереметевым ему светила либо разбитая палками спина, либо Сибирь. Да и Потоцкого он встретил случайно — Павел уже совсем собирался покинуть армию Шереметева, да задержался по просьбе фельдмаршала лишь на пару дней — слишком много поубивало русских офицеров.
        — Это не война, это черт знает что,  — объяснял Потоцкий свое желание уехать как можно быстрей,  — летгаллов убивают только за то, что они летгаллы. То же в Эстляндии было. Все жгут, скот забирают, а какой невмоготу забрать, то режут и бросают на месте. Дикость! Я видел, Микола, сам видел, как войска Шереметева не только разоряли усадьбы, но и сжигали селенья и посевы, а людей и скот поголовно утоняли в Московию на продажу. Такого варварства я не ожидал. Думал, Петр — нормальный европейский государь.
        — Он, может, и нормальный, европейский, да вот генералы и солдаты его — нет,  — отвечал Микола.  — Мне пастор Глюк рассказывал, что в каком-то эстляндском городишке царь лично запорол шпагой мародерствующих собственных солдат.
        — Так,  — кивнул Павел,  — было такое в Нарве. Я тогда подумал, что царь и в самом деле благородный и справедливый человек. Может быть, он таковым бывает в какие-то моменты. Но… ведь все это пожженное и побитое, говорят, его же тактика! Он приказывает все это творить!
        — Тогда и царю далеко до цивилизованного человека! Варвар и есть, как говорят о нем.
        — Вот я и гляжу,  — грустно покачал головой Павел,  — может, он и образованный, умный человек, но весь русский народ для него — это одна большая дойная корова либо пушечное мясо, что литвины, что русины, что московиты. Он их, похоже, всех своими рабами считает и всех ненавидит. Московитов ненавидит за то, что они не такие, как литвины, а литвин за то, что они богаче и лучше московитов! А соседние народы или же собственных инородцев он считает вообще недочеловеками, жалеть которых просто смешно, когда идет речь о собственных интересах… Никакая цена не кажется ему слишком высокой, если речь заходит о главной цели: отечество должно стать великим, а он лично — могучим государем. И вот он начал всю эту войну за величие ради величия, за мощь ради мощи. Не спорю, мощь может быть очень важной и деятельной, но здесь и этого нет! Царь больше тратит, чем добывает. В чем тогда его ценность?  — Павел в сердцах плюнул.  — Вот тут все говорили раньше, мол, реформатор, учится у Европы, образованный! Как он учится? Чем он образованный? Его Европа интересует только своими новыми пушками, ружьями да кораблями. Будь
таковые в Турции, он бы туда, к туркам ездил, там бы учился и послов засылал. «Северный турок»… Таков и есть! Царь не учится в Европе ничему благородному и доброму, но только одной войне. А воюет он как древний гунн, как варяг времен Рюрика! Нельзя так воевать! Нельзя! Насмотрелся я тут такого, что…  — Потоцкий не договорил, рубанув рукой воздух.
        — Раньше ты, Павел, был вдумчивым хлопцем, а теперь стал задумчивым философом!  — усмехнулся оршанский князь.  — Ты, любы мой сябр, пытаешься найти силу, ум и логику в войне? Ее там никогда не было! Еще ни одна война не принесла обычным людям, как, собственно, и дворянству, ничего хорошего — только расходы, потери и еще раз потери. От войны, думаю, выигрывают только сами короли, цари и прочие монархи, которые их начинают. Они становятся великими, если, правда, побеждают в этих войнах. И все. К примеру, Петр будет велик, если разобьет Карла! Кому от этого будет польза кроме одного-единственного царя Петра? Никому, мой сябр Павел! А победит Карл — то он единственным и выиграет во всей этой ситуации. Шведы, лифляндцы и прочие финны останутся при своем и просто будут вспоминать Карла и писать о нем книги как о разбившем царя Петра. Москве от победы над Швецией, вероятно, даже хуже будет — надо будет держать больше войск, набирать больше солдат для удержания прибалтийских земель, которые, к тому же, пожгли. Кому это нужно в Московии? Никому кроме Петра, ибо его дети все равно в солдаты не пойдут! Вот
Московия завоевала наши восточные земли: Курск, Брянск, Смоленск. Стала ли Московия от этого богаче? Нет. Даже цари не стали богаче. У них там даже Смута развилась. Лишь ближе к моей Орше придвинулась граница, и теперь Оршу легче захватить стало. Верно ты говоришь! Тут просто война ведется ради войны! Вот почему я не желал участвовать в этой бойне и вас отговаривал. В любой войне нет пользы никакой кроме вреда! Будущее за торговлей и добрососедством между всеми странами. Будущее за миром и любовью. А тебя понесло в армию к Петру! Прозрел, молодец, да поздновато.
        — Не знал я, не знал,  — крутил головой Потоцкий,  — а ты и в самом деле прав был. Как там Кароль?
        — И не спрашивай. Лавирует между Карлом, Августом и Петром. Долавируется, навигатор!..

        Потоцкий согласно покачал головой, но потом неожиданно улыбнулся:
        — Все же дзякуй Богу, что я задержался. Как чувствовал! Поедем отсюда вдвоем…

        Глава 17
        Двукоролевие в Литве,
        паника в Москве

        14 февраля 1704 года Варшавская генеральная конфедерация объявила о низложении Августа II и провозгласила под аплодисменты и радостные крики шляхты королем Станислава Лещинского. Вместе со всеми радовались за Станислава Микола Кмитич и Павел Потоцкий, приехавшие в Варшаву на коронацию… Микола считал, что Станислав — это лучший вариант и для Польши, и для Литвы, король, за которого, кажется, голосовали все. Так в стране появилось два короля. Первый отказываться от короны пока не спешил, уйдя, впрочем, в свою родную Саксонию.
        Кмитич с Потоцким лично подошли поздравить Лещинского. Он стоял, вновь чем-то похожий на Карла: без парика, с зачесанными вверх и назад волосами, но одетый по-польски и в красную королевскую мантию.

        — Вот прогоним окончательно Фридриха и Петра — займемся и твоей, Микола, страной!  — обещал Лещинский, отвечая на рукопожатие и поздравления.  — Я не забыл наш разговор в Стокгольме. Тоже считаю, что Литве нужно больше свобод. Так и будет… Ну а Фридрих…
        — Ничего, пусть сидит себе в Саксонии,  — усмехнулся Карл,  — скоро заставим его отречься лично. Еще раз навестим нашего кузена и еще раз положим его солдат. Под нашими ядрами и штыками он станет податливей…
        Но тут в окружении короля активно заговорили о походе на Москву.

        Станислав Лещинский

        — Москва? Надо ли?  — спрашивал Карл, не имея желания воевать в Московии.
        — Надо, Ваше величество,  — говорил Карлу бывший воспитатель царевича Алексея немец Нойгебауэр, ставший служить шведскому королю с 1703 года.  — Поход на Москву заставит Петра уйти из Прибалтики,  — утверждал Нойгебауэр,  — и принять битву, которую его армия, конечно же, проиграет аналогично битве под Нарвой…
        Карл кивал, похоже, находя советы немца весьма дельными. Впрочем, шведский король, несмотря на свою молодость, считал, что немец преувеличивал вероятность легкого сокрушения Московского государства. «Оно все же для этого слишком большое, и одной Москвой мы, чувствую, не ограничимся»,  — думал Карл и спрашивал о том других советников. Те соглашались:
        — Верно. Наша маленькая армия растает в Московии, как кусочек снега по весне. Не торопитесь с этим, Ваше величество…
        Не советовал идти на Москву и Лещинский.
        — Страна там бедная,  — говорил Лещинский,  — но сама Москва — город большой, дикий и сложный. Литвины дважды снаряжали походы на Москву, оба раза успешные, но в самой Москве словно дыра: все, кто туда попадал, пропадали либо возвращались ни с чем. Там кого ци ставь монархом — все равно по-своему все выйдет… Целовали бояре московские нашему королю Владиславу крест на княжение, а все одно: не принял его московский люд, прогнал, сам же передрался из-за власти да вновь своего человека царем назначил. Не ходи туда, мой король…

        Однако Нойгебауэр убеждал, что Дерпт, Нарву и Ингрию отвоевать куда как труднее, чем захватить Москву при содействии «большого друга шведов» князя Голицына. Голицын, по словам немца, готов поднять бунт пятидесяти тысяч человек, озлобленных на Петра из-за поборов, реформ, брадобрития, неуважения к церкви и прочих грехов царя.
        — После победы нам надо аннексировать Новгородчину и Псковщину,  — советовал Нойгебауэр,  — там все за нас…
        Тем не менее король, каким бы он ни считался азартным воином-викингом, рассуждал более чем здраво:
        — Московия слишком большая и слишком далеко, и у меня нет цели ее завоевать. Моя цель — разбить ее армию и загнать московского медведя в его берлогу. Если Петр здесь уклоняется от битвы со мной, сидит сейчас в Полоцке, то точно так же он будет уклоняться от нее на собственной территории…

        Как бы там ни было, но слухи о том, что Карл якобы собирается напасть на Москву, прошлись-таки по армии и докатились до ушей самого Петра…
        — Мин херц!  — делал страшные глаза Меньшиков.  — Карл, говорят, на Москву итить желает. Это же смерть нам всем!
        Петр белел лицом, а его щека нервно дергалась. Он не на шутку перепугался… Царь тут же бросился организовывать «генеральный план обороны». По этому плану западная часть Московии стала превращаться в военный стан. Царь указал оповестить все население в двухсотверстной полосе от Пскова до Гетманщины — «от границ на двесте верст поперег, а в длину от Пскова чрез Смоленск до Черкасских городов»,  — чтобы как можно дальше от дорог намечались «крепкие укрытия» для людей, скота и места для сена, а также ямы для хранения зерна. Жителям разъяснялось, что противник, не имея пропитания и подвергаясь ударам с разных сторон, будет побежден. Каждый комендант уезда должен был знать, где будут укрываться люди, и должен был собрать команды из дворян по тридцать человек, знающих леса и дороги, чтобы их отыскивать. От Чудского озера через леса Смоленщины и Брянщины прокладывалась огромная «линия Петра I»: рубились засеки в полях, отсыпались валы… На пересечении с малыми дорогами засеки тянулись на три сотни шагов. На перекрестьях больших дорог делали равелины, палисады, люнеты, шлагбаумы, рогатки. Позади «линии
Петра» предполагалась рокадная дорога в девяносто шагов шириной с мостами и гатями для переброски колонн вдоль фронта по четыре человека в ряд… На земле Великого Княжества Литовского у родного города Кмитича Орши, словно в собственном огороде, хозяйничали московские ратники, по обеим сторонам Днепра строя мосты, транжаменты, которые «заметывались» звеньями и рогатками. Регулярная правительственная и военная почта связала все города на востоке ВКЛ.

        Бойко работали почтовые линии Великие Луки-Витебск-Могилев-Гомель, Витебск-Лепель, Смоленск-Витебск-Полоцк-Рига, Смоленск-Орша-Минск, Могилев-Бобруйск-Минск и другие.

        Крупные города Московии: Москва, Смоленск, Новгород, Псков, Великие Луки, Брянск — обращались в крепости, не подлежащие капитуляции.
        — Стоять будем насмерть!  — оповещали глашатаи напуганных жителей Москвы… В городе началась паника:
        — Швед идет на нас войной!
        — А кто это такие?  — спрашивали многие.  — Это как немцы или литовцы?
        — Эти еще сильнее немцев! Лютые люди, с рогами на головах! У них король заговоренный, сабли, пули не берут его, а сам он всех побеждает, будь хотя бы сто солдат с ним всего, а у его врагов хоть сто тысяч, ибо он колдун, вещун и по течению звезд победы свои вычитывает!
        — Он антихрист!  — кричали московские попы, потрясая крестом в воздухе.  — Покайтесь, люди! Это за грехи ваши наказание!..

        Для подавления паники вышел указ об обороне столицы. Выезд из Москвы без разрешения запрещался. Москвичам предписывалось свозить хлеб для хранения в Кремль, чтобы не пришлось сжигать его во время осады. Но сии меры панику не гасили, лишь напротив — разжигали. Женщины плакали, мужчины крестились, разбегались, прятались в лесах… Жителям принялись разъяснять, что и в прежние времена «от бездельных татар» воздвигали Земляной город и копали в Кремле колодцы… Но это, похоже, мало кого успокаивало.
        — А чего только сейчас стали копать? Верно! Лютый враг на Москову прет!..

        В городе сформировали «Московскую регулярную армию». Этот тринадцатитысячный пеший гарнизон столицы Московии сбивался из московских ополченцев: семи тысяч рекрутов, трех-четырех тысяч «бесконных боярских людей» и тысячи «молодых посадских». Из приказов и ратуши выскребался весь канцелярский люд и ставился под ружье.

        До двадцати тысяч конных ополченцев обязаны были собраться с лучшим оружием, предпочтительно огненного боя. Лошадей, седла, ружья и годовое денежное довольствие предписывалось взять с приказных, монастырских и посадских людей. Для выпаса этот конный корпус собирались расставить на такой дистанции, чтобы он за неделю до нападения на Москву мог собраться у стен города. Все распоряжения подлежали беспрекословному выполнению, «как в день судный».

        С железоделательных заводов переправлялись на восток ядра, бомбы, гранаты, пушки. Население обязывали свозить свой «провиант и пожитки» в Смоленск, Великие Луки, Псков, Новгород и Нарву, «понеже под нужной час будут все палить»… Можайск и Тверь крепили пушками, палисадами и дополнительными людьми из уездов. Тех, кто не имел ружей, в города не пускали. В Петербурге царь приказал укрепить палисадом и брустверами кронверк Петропавловской крепости.

        Смоленск с гарнизоном в шесть с половиной тысяч человек превратился в крупнейшую военную базу со складами муки, круп, сухарей и фуражного зерна. Но смоляне, похоже, сражаться не собирались.
        — У Смоленска с готским и свейским берегом до захвата Московией всегда бойко торг и обмен шел. На Готланде даже свою церковь имели люди наши торговые. И сейчас отложимся от Москвы, как только швед подойдет,  — шушукались в Смоленске люди…
        Из округи в Смоленск свозили пушки, порох и свинец. Полосу земли в десяток саженей от смоленских стен расчистили от построек. Для развертывания госпиталей в городе готовили лес, железо, стекла и печные изразцы. Смоленскому воеводе Салтыкову предписали держать весь гарнизон в кулаке, мобилизовать все имеющееся оружие, уездную шляхту и наказать ей «под смертной казнью» свозить хлеб в Смоленск.

        Но самым главным и возмутительным для Миколы Кмитича было то, что войска Петра, как собственную, заняли его родную Оршу, готовясь и там к обороне… Происходила тихая оккупация Литвы. Исполнялся худший сценарий оршанского князя.

* * *

        Кароль Радзивилл, налаживая отношения с царем и его царедворцами, уже встречался и с Петром в Кареличах, и с Меньшиковым в Вильче, и с Иваном Мазепой в Меджиречье. Петр, веселый и милый в компании человек, в напудренном парике и в синем новом камзоле, все еще производил впечатление культурного образованного европейского монарха. Но только не своими поступками… Еще меньше нравился Каролю «правая рука» Петра новоиспеченный граф Меньшиков. Разодетый в красный камзол с огромным белым пышным париком Меньшиков, этот вчерашний продавец пирожков, старательно играл перед знатным Радзивиллом не менее знатного князя Московии. Каролю даже хотелось пару раз дать по морде этому надменному петуху, чья спесь живо исчезала в присутствии царя… И уж окончательно проливал свет на истинное лицо Петра и его дружка старик Иван Мазепа. Этот мудрый киевский гетман, верой и правдой служа московскому царю, во время встречи с Каролем в Меджиречье, выпив горелки, не удержался, чтобы не пожаловаться.
        — Да они же, пан Радзивилл, собственными руками толкают меня в противоположный лагерь!  — тряс кулаками в воздухе русский гетман.  — Мне вот из-под Гродно жалобный лист прислал полковник Дмитрий Горленко. Его москали с коня спихнули, как и из-под прочих начальных людей коней забрали на подводы царской армии! Полковника Черныша людям Киевского и Прилуцкого полков приказали идти в Пруссию для научения и устроения их в драгуны. Их, свободных казаков, в подневольные солдаты переводят! Какого же нам добра вперед ждать за наши верные службы? Идут постоянные разграбления и побои казаков. Царь, похоже, не жалует совсем казаков, за людей не считает! И кто ж был бы такой дурак, как я, чтобы до сих пор не приклонился к противной стороне, где все права и свободы шведский король усердно соблюдает!..

        И Кароль Станислав наконец-то решился покинуть стан Августа и перейти на сторону Лещинского. Решиться-то Несвижский князь решился, но заявлять пока что ничего не заявлял. Сидел тихо и наблюдал, как же разворачиваются события. А события, под его робкое молчание, разворачивались более чем драматично.

        В ноябре 1704 года в Гродно Петр встретился с Фридрихом Августом, чтобы обсудить дальнейший план борьбы с Карлом и Лещинским. Сандомирская конфедерация только сейчас ратифицировала договор о совместной войне со Швецией. Августу помощь Петра нужна была как тонущему человеку брошенный с берега канат, а Петру нужен был Август как приманка против Карла. Несмотря на проблемы Фридриха с его ускользающей из рук властью над Речью Посполитой, Петру этот побитый шведским королем курфюрст был необходим, ибо продолжал отвлекать на себя основную армию Шведского королевства. Ведь за то время, что Карл потратил, гоняя, как зайца на охоте, Фридриха, Петр сумел собрать новую армию и уже вновь осадить и захватить Нарву, а также другие города Лифляндии и Эстляндии. Отлил новые пушки, построил новые заводы и фабрики для производства фузей и пистолетов. Овладел Дерптом, Ямом, Мариенбургом, Копорьем… И заложил на топких берегах Финского залива, где во время стройки погибли тысячи местных финнов-ингров, новую столицу, назвав ее в честь себя Санкт-Петербургом…

        Ну а Карл все еще не обращал на битого им Петра внимания, почему-то совсем не интересуясь потерями городов в Лифляндии и Эстляндии. Для него куда как более важной целью было добить саксонское войско Фридриха. Шведский король понимал, что окончательно наступит на грудь своего личного врага, лишь вторгнувшись в Саксонию, ибо хорошо знал: больше, чем над короной Речи Посполитой, Фридрих трясется над своими фамильными имениями.

        В декабре 1704 года Карл с войском расположился на зимних квартирах вблизи границ Силезии, грозя наследственным владениям Фридриха. Петр спешил помочь своему союзнику. Его войска еще в октябре пришли в Полоцк в составе десятитысячного корпуса. Командовал корпусом князь Репнин. В январе 1705 года туда пришел пятитысячный конный отряд Шереметева. Основные же силы разместились в районе Гродно, где царь видел стратегически важное место: через город проходили маршруты, связывающие Карла с его прибалтийскими землями, но главное, операционная линия Полоцк-Гродно давала возможность вести борьбу со шведами на чужой для Петра территории, не пуская армию в пределы Московии, чего царь очень боялся.

        Глава 18
        Гроза над Полоцком

        Меж плоских берегов, минуя Старое Село с его древним городищем, с не менее древними курганами, мимо старинных урочищ у весок Горяны и Пирутино, мимо усадьбы униатских митрополитов, что у местечка Струнь, за Витебском тихо и мирно течет Западная Двина, расплываясь широкой голубой лентой. И вот так широкая и мелкая Двина втекает в древний, пожалуй, самый древний русский город Полоцк. У притока Полоты, где располагалась древнейшая часть города, на правом ее берегу, в урочище «Городище», среди огородов, все еще виднелись следы укреплений, построенных, возможно, самим Рогволодом, или, иначе, Регнвальдом — первым известным князем Полоцка, во времена, когда, сидя у окна своего дворца, расчесывала волосы его красавица-дочь Рагнхильда, или же Рогнеда… То было славное, но трагичное время, время, когда в городе лилась кровь, когда из-за Рогнеды сражался юный и злой на весь свет князь Владимир, нагрянувший из Швеции с варягами, чтобы заполучить и сам киевский трон…

        Бывший пират Блэки Микула Попович уже девятый год жил в Полоцке, работая уборщиком в Полоцком Софийском соборе. Рекомендация Миколы Кмитича пришлась как нельзя кстати — архимандрит Якуб Кизиковский устроил бывшего пирата, тут же направив его к викарию Зайковскому. Тот оставил Поповича работать при соборе. Одежду, монашескую, бывший Мик Блэки получал бесплатно, как и пищу, и сверх того еженедельно ему платили по талеру. Вначале Микула посчитал, что это деньги небольшие, но цены в

        Полоцк

        Полоцке оказались на удивление низкие, и за талер Попович мог несколько раз за неделю сходить в трактир и на славу выпить там, рассказывая завсегдатаям о своих странствиях на борту «Цмока», линейного корабля Его величества, а затем под черным флагом Генри Моргана…

        30 июня 1705 года уже хмельной Попович вовремя закончил свою работу, собрал в ведро огарки свечей и теперь, сидя в темном углу собора за колонной, допивал украдкой припрятанную бутылку горелки, что купил за несколько грошей. Бывший пират Моргана приноровился к местной дешевизне и мог запросто устроить себе небольшой потайной бар за ведрами и щетками.

        Успокаивали нервы спиртным и царь Петр с Меньшиковым. Пили, ругали на чем свет стоит местных литвин, враждебно воспринимавших непрошеных гостей, ругали шведов, ругали поляков, что против политики своего короля идут, московитских священников, глупых бояр, ругали и местных униатов, что не бросаются в объятья Петра и его войска… Петр рассказывал, как скоро расправится со всеми мешавшими ему бородачами и страна будет не хуже Швеции с Голландией… Затем царь с Меньшиковым вышли освежиться под прохладный вечерний ветерок, дующий с берегов Двины.
        — А вот и знаменитая Полоцкая София!  — как-то криво усмехнулся Петр, выбрасывая длинную руку в темно-зеленом сукне в сторону белеющего в синем летнем вечере храма с поблескивающими золотыми маковками шлемовидных куполов.
        — Скроменький какой-то, мин херц!  — хихикнул Меньшиков, крестясь.  — Прости меня, грешного, Господи… Я думал, что он огромный.

        Они стояли и смотрели на Софийский собор…

        Храм величественно возвышался среди деревьев на Верхнем замке Полоцка. Две высокие барочные ажурные башни, обращенные к Двине, огромный центральный неф, оканчивающийся на севере высокой и массивной апсидой,  — все это производило сильное впечатление на Петра. «Прав был Симеон Полоцкий. Красив!  — думал, почему-то злясь, Петр.  — Умеют же строить, проклятые униаты!»

        На восточном фасаде храма виднелись полукруглые многогранные пристройки, украшенные двумя рядами ниш с полуциркульным верхом, совсем как в старинных киевских памятниках времен Ярослава Мудрого. Здесь литвины издревле хоронили своих князей. Умерших погребали в саркофагах, сложенных из плинты…

        Последний раз Полоцкая София содрогалась от грома пушек и удара ядер в 1563 году, когда Полоцк штурмовал Иван IV, в тот же год утопивший в Двине всех полоцких евреев. С тех пор храм отремонтировали, дополнили. Его обновленный двухбашенный фасад с высоким щипцом в середине, с тонко найденными пропорциями, был необычайно живописен. На двух массивных ярусах башен высились ажурные, тонко прорисованные и затейливо декорированные еще два яруса, между которыми возвышался столь же ярко украшенный щипец…

        — Айда, Сашка, осмотрим сей знаменитый храм изнутри! В Москве о нем в свое время много Симеон Полоцкий рассказывал…
        Петр семимильными шагами направился к воротам Собора. Меньшиков и пять офицеров семенили следом. Петр, не крестясь, вошел, лишь пригнулся, словно боясь стукнуться головой о притолоку, хотя вход был достаточно высок даже для его трех аршинов роста. На голове царя не было треуголки, и обнажать чело Петру не пришлось. Меньшиков же снял треуголку, почти испуганно осенил себя крестом, поклонился. Офицеры, также снимая головные уборы и крестясь, вошли в полумрак пахнущего ладаном и воском священного зала, о котором так много слышали, но пока не видели воочию.
        — Venimus, Vidimus (Мы пришли, мы увидели — лат.)…  — произнес Петр вроде как в шутку.

        Внутри храма стояли, молясь, пятеро священников в похожих на католические рясах: викарий Константин Зайковский, проповедник Феофан Кальбечинский, регент соборного хора Якуб Кнышевич, отцы Язэп Анкудович и Мелета Кондратович.

        Когда Петр въезжал в Полоцк, то к нему первым делом пришли отец Анкудович и викарий Зайковский, просили:
        — Каб Божая хвала i ўсе малітвы нам засталіся нязьменнымі згодна са старадаўнім звычаем Усходняй царквы, а таксама ўсе цырымоніі ды абрады нашае Царквы…
        Петр чуть раздраженно отвечал, что приехал в Полоцк не реформы церковные вершить в чужом ему государстве, а военными делами заниматься.
        — Как положено тут у вас, так нехай и остается,  — махнул рукой Петр, и святые отцы вздохнули облегченно, ибо немало были наслышаны историй из прошлого, как правили да воевали

        Параскева Пятница, икона XVI века

        с истинно русским православием Литвы московские попы Алексея Михайловича, отца Петра.

        Однако с утра настроение у Язэпа Анкудовича было каким-то тревожным. Он не находил себе места, а в голове все время крутились мысли о царе и его воинстве, все еще стоящем в Полоцке, превратившемся в назойливую и нахальную толпу. Да и Петр в последние дни не выглядел очень уж благодушным.

        «Набрал дурного в голову и покоя себе не найду»,  — рассердился сам на себя Язэп Анкудович, и чтобы отвлечься от тяжелых дум и плохого настроя, решил лишний раз помолиться перед иконой Богоматери:

        — Biтaй, Марыя, поўная ласкі, Пан з Табою, благаславеная Ты між жанчынамі i благаславены плод улоння Твайго, Езус. Святая Марыя, Maцi Божая, маліся за нас, грэшных, цяпер i ў хвіліну смерці нашай. Амэн.

        И едва закончил читать отец Анкудович, как двери в храм с легким скрипом распахнулись, впуская шумную толпу в сопровождении высокой фигуры царя Петра.

        Священники обернулись.

        — Эй, кто тут у вас старший! Покажите царю Московии свой знаменитый Собор! Ну, что здесь самого древнего есть?  — громко произнес Петр, слегка пошатываясь и развязно озираясь по сторонам. Эхо громкого голоса царя отозвалось под сводами центрального купола Собора, где поблескивали мелкие кубики стеклянной мозаики, изображавшей главных библейских персонажей и сцены христианского вероучения. Сияющий мозаичный золотой фон усиливал яркие, насыщенные тона изображений сводов. Меньшиков восхищенно вздохнул, задрав голову.
        — Красиво, мин херц, однако!
        — Мы молимся,  — тихо, но твердо возразил викарий, но Петр уверенно ответил:
        — Мы гости! А ну, показывайте, что тут у вас ценного есть!
        Зайковский бросил вопросительный взгляд на Кальбечинского, потом на Анкудовича. Оба кивнули, мол, не отказывай. Священники видели, что царь пьян и заметно покачивается. С пьяными же спорить бесполезно, тем более с царем Петром — о его буйном нраве ходили разного рода нехорошие истории…
        — Это правда, что собор ваш по старине сравнимый с Киевским собором?  — спросил Петр, приближаясь к викарию и рассеянно осматривая левый и правый приделы, где запрестольными образами были «Явление Бога Моисею на горе Синай». На алтарной преграде виднелась копия известной фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря»…
        — Так, пан царь Петр,  — кивнул Зайковский,  — примерно в одно время построен с Киевским. Документов точных нет, но примерно одинаково…
        Викарий сделал приглашающий жест рукой и провел делегацию, которая, кажется, не особо смущалась древних стен культового храма всех православных. Меньшиков и Петр разговаривали и смеялись в полный голос. Их офицеры, по примеру своих командиров,  — тоже… В западной части собора у пилонов были размещены военные трофеи: знамена и знаки, отбитые при битве под Оршей в 1514 году, и даже один чудом сохранившийся татарский бунчук от 1276 года, года славной для литвин битвы под Мозырем, когда татарско-суздальское войско хана Курдана, вторгнувшееся в пределы Великого Княжества Литовского, было наголову разбито.
        Эти трофеи не понравились Петру. Желваки заиграли на его желтом в свете лампад лице.
        — Стало быть, наших били!  — нахмурил он брови.  — Стоит ли здесь выставлять сей хвастливый трофей войны? Пристало ли, а, отцы святые?
        — Это слава нашего края, Ваше величество. Били не ваших, а захватчиков, ордынцев, приходивших на нашу землю,  — отвечал викарий, не смутившись ни на секунду на явное раздражение царя.
        — А это что за латинский святой? Что он тут делает?  — указал перстом на икону святого Иосафата Кунцевича царь.
        — Это не латинский святой. Это наш, местный. Святой Иосафат Кунцевич, принявший смерть за веру,  — ответил из-за спины викария Язэп Анкудович, с остальными священниками сопровождавший «экскурсию».
        — Что он здесь делает?  — нервно задергался ус Петра.  — Он же палками загонял в вашу унию православных Полоцка!
        — Ну, так, его твердая позиция известна, но бить он никого не бил,  — смиренно сказал Зайковский, снисходительно улыбнувшись,  — а погиб как истинный святой — за веру, без вины.
        Предлогом для убийства 12 ноября 1623 года стало то, что православный священник Витебска Илья Давыдович был заперт слугами Кунцевича на кухне. Сам же Кунцевич об этом узнал, лишь вернувшись с богослужения. Несмотря на то, что Кунцевич приказал Илью освободить, горожане ударили в набат, и разъяренная толпа ринулась в покои Иосафата Кунцевича, растерзала его и избила слугу епископа. Но после гибели Кунцевича его же собственный оппонент Мелетий Смотрицкий перешел в унию и усердно ходатайствовал перед Папой о канонизации убиенного отца Кунцевича…
        — Вздор!  — щека Петра задергалась нервным тиком, лицо побагровело.  — Все это вздор! Немедля уберите эту икону из храма!  — вытаращил глаза Петр.  — Вы что же, вновь хотите сказать, что ваша церковь лучше московской? Вы это нарочно делаете? Убрать икону немедля!
        — Мы ничего не хотим вашей церкви сказать! Мы к ней не имеем никакого отношения!  — уже громче возразил Зайковский.  — Я же не могу убрать икону. На то нужны очень веские причины.
        — Тогда вы!  — длинный тонкий палец уперся в удивленное лицо Анкудовича.
        — Что?  — не понял святой отец.
        — Тогда вы уберите эту икону!  — Петр явно заводился.
        — Я этого тоже не сделаю!  — тихо, но уверенно произнес Анкудович, нервно проведя ладонью по аккуратно подстриженной бороде.
        — Тогда я сам вышвырну эту икону отсюда! Меньшиков!
        Меньшиков кивнул офицерам, и те кинулись исполнять приказание.
        — Что вы делаете!  — Зайковский и Анкудович бросились к офицерам, принявшись их оттаскивать от иконы, к которой уже тянулись лапы этих вояк.
        — Уберите свои руки!  — почти завизжал Петр и, схватив трость, с силой ударил Зайковского. Старик охнул и, схватившись руками за окровавленную после удара голову, упал. Петр бил тростью уже лежащего викария, потом выпрямился, повернув красное дикое лицо к Меньшикову.
        — Схватить их! Под арест всех!
        — Воронов! Выполняй!  — крикнул Меньшиков усатому офицеру…
        Офицеры бросились хватать уже не икону, а священников. Между ними завязалась потасовка. Святые отцы оказались не такими уж и слабыми мужами. Петр выхватил шпагу и, громко выкрикивая что-то неразборчивое, принялся ей лупить и колоть священников. Меньшиков обнажил свой палаш и наотмашь рубанул Кальбечинского, тот рухнул, а по гранитному полу от его головы стало расползаться черное в слабом свете лампад кровавое пятно… Святой Иосафат Кунцевич и другие святые молча и осуждающе взирали с икон на греховное злодеяние… Якуб Кнышевич, Язэп Анкудович и Мелет Кондратович окровавленными падали на пол, порубленные палашами, поколотые шпагой царя…
        — Заберите этого!  — бешено вращая глазами, кивнул офицерам на лежащего без чувств Зайковского Петр.  — Уходим отсюда!.. К черту этот храм! Алексашка! Завтра же сюда перетащи бочки с порохом. Ты намедни жаловался, что негде порох хранить? Вот тебе арсенал! Распоряжайся здесь!
        Офицеры схватили за ноги викария Зайковского и потащили к выходу, куда, стуча каблуками и звеня шпорами, уже направлялся царь…

        Из своего укрытия выбрался перепуганный Попович. Хмельной с обеда, он враз протрезвел. Не обращая внимания на лужи липкой крови, старик ползал на коленях среди лежащих на полу священников, что-то испуганно бормоча… Все святые отцы, кажется, были мертвы… Но вот зашевелился Анкудович. Попович на коленях подполз к нему:
        — Отец Язэп! Вы… вы живы?
        Анкудович приподнялся, тихо постанывая.
        — Рука,  — прошептал он. Попович подхватил Анкудовича, помог ему подняться.
        — Надо уходить, отец Язэп!  — полушепотом, дико озираясь, говорил Попович.  — Надо быстро уходить! Руку вам позже перевяжу. Сейчас эти волки вернутся, и тут будет как в

        Архангел Михаил, икона XVIII века

        Порт-Ройале в 92-м году или как в Панаме, куда заявился Генри Морган со своей командой… Что за люди, отец Язэп, что за люди!

        И было непонятно, о ком же говорил Попович — о царе ли Петре с Меньшиковым или же о команде английского пирата Генри Моргана…

        Попович был прав, уводя подальше раненого Анкудовича. Словно вампиры, вкусившие кровь, Петр и Меньшиков уже не могли остановиться. Бесы вселились в московского царя. Он орал, лютовал, приказывал всех перебить и повесить… Его солдаты ворвались к базилианам, учинили там погром и утащили с собой старого архимандрита Якуба Кизиковского. Царевы слуги забрали его в свой лагерь и всю ночь пытали на дыбе, требуя выдать, где спрятана соборная казна. Кизиковский молчал, терпеливо снося все издевательства и мучения изуверов.
        — Божий суд вас ожидает! Ох, не завидую я вам, царь вурдалаков!  — смеялся Кизиковский окровавленным ртом в лицо Петра. Царь еще больше свирепел:
        — Хватит с ним возиться!  — приказывал он Меньшикову.  — Повесить, и все дела! И этого викария Зайковского тоже повесить! Проклятый город! Проклятая страна!

        Утром в петле и скончались преподобные архимандрит Кизиковский и викарий Зайковский… «Червонный месяц, нехороший месяц…» — говорил про июнь когда-то оршанский волхв Водила князю Самуэлю Кмитичу. И верно же говорил…

* * *

        Город неделю пребывал в шоке от святотатства. Спустя же неделю в шоке пребывали уже Меньшиков и Петр: московского поручика Воронова нашли убитым в лесу, недалеко от окраины города, словно растерзанного, с перекошенным от страха лицом. Но, кажется, на это тогда никто не обратил внимания. Рассерженный Петр лишь приказал строже выискивать по окестностям повстанцев и нещадно убивать… Однако никаких повстанцев высланные Петром отряды казаков и драгун так и не обнаружили. Зато утром после Купаловской ночи прямо перед самим Собором нашли убитого, словно порванного когтями штабс-капитана Абдулова, который также участвовал в резне священников Софийского собора… Абдулова нашли прямо на площади перед храмом, головой к Софии, а его выброшенная правая рука указывала перстом на ворота Софийского собора…
        — И Воронов, и Абдулов были с нами в тот вечер,  — говорил Петру бывший продавец пирожков, а ныне граф Александр Меньшиков, и его губы тряслись от страха. Лицо Петра побелело.
        — Да ну!
        — Вот те крест! Нечисто! Ой нечисто тут, мин херц!
        — Расследовать пытался?  — черные усишки Петра нервно подрагивали.
        — Пытался. Но как тут расследовать, мин херц? Местных расспросил. Говорят, какой-то страшный волчий вой слышали в ту ночь, когда Воронова нашли. А Абдулова вопли слышали, да такие, будто черта встретил… Но тогда Купаловская ночь была. Подумали, что кто-то у костра танцует и кричит так страшно. Тут по Купаловским ночам они все свои дикие паганские пляски устраивают да над кострами прыгают… Но оказалось, что все же Абдулов кричал. Так ведь и не пулей, и не саблей забиты оба! Мин херц, снимаемся лучше отсюда. Согрешили же! Ой, согрешили!  — и дрожащая рука Меньшикова осеняла перепуганного графа крестом.
        — Я и сам отсюль,  — говорил Меньшиков, тряся за рукав синего мундира Петра,  — знаю, что страна эта еще языческая. Тут всякого хватает: и ведьм, и колдунов, и лешаков… А полоцкий князь Всеслав, говорят, потому и прозван был Чародеем, что в волка мог обращаться. Его даже Киев сломить не смог и обрести под свою власть Полоцк. Поехали отсюда, мин херц. Неспроста именно те гибнут, кто в тот вечер с нами был в храме. Как бы эта нечисть до нас не добралась. Может, это предупреждение всего лишь?  — спрашивал не на шутку перепуганный граф.
        — Может, и предупреждение,  — соглашался Петр, задумчиво приглаживая свои черные кошачьи усишки,  — в самом деле, готовь приказ, уходим отсюда на Гродно. Храм этот проклятый взорвать надо. Может, кто из местных мстит…

        Среди же самих местных люди много шушукались по тому поводу, что пропал куда-то Попович с отцом Анкудовичем… Попович, общительный и разговорчивый дедок, бывший пират Моргана, родом из Полоцка, вернувшийся в родной город лет двенадцать назад, словно сквозь землю провалился.
        — Его рук дело,  — говорили одни.
        — А может, и не его,  — отвечали другие,  — кто видел-то? Вот в том и дело, что никто не видел! А может, и его богиня смерти Паляндра к рукам прибрала да душу его Бабе-Яге продала?

        — Это все асилки,  — утвердительно кивали головами другие горожане,  — давным-давно, когда еще люди жили в лесах дремучих, пришли на нашу землю асилки, здоровые, высокого роста, широкие в плечах. Голос у них колоколом гудел. Они могли с корнем вырывать деревья, забрасывать за облака тяжелую дубину. Хозяйства они не вели, питались тем, что ловили в лесах зверей да в реках рыбу. Одежду шили из шкур зверей. Асилки строили городища, перебрасывая топоры из одного на другое, чтобы не тратить времени на хождение. Вот это все их рук дело. И Поповича с Анкудовичем тоже сожрали они…
        — Это дух Полевик убил их. Полевик не любит слякоти и в сухих местах живет. И вот если там присесть отдохнуть, то убаюкает до смерти или страшным солнцепеком убьет,  — говорили иные старики, но им возражали:
        — Так ведь разорванными москалей нашли! Значит, волк поработал. А волк впереди бога Велеса появляется. И если не сказать ему «здорово, браток», то порвет…

        Пороховой склад, что устроен был в Софийском соборе, Петр решил не брать в обоз.
        — Подожги порох да взорви все в этом храме,  — приказал он Меньшикову… Так и сделали. Перепуганные слухами об уничтожении Софии полоцкие мещане с ужасом наблюдали со стороны, как суетятся зеленые фигурки у стен белокаменного храма. Потом все ретировались… В воздухе Полоцка воцарилась мертвецкая тишина, словно даже ветер, шум листвы и насекомые примолкли, ожидая жуткого злодеяния… Грум!  — раздался раскатистый гул взрыва. Облако дыма и пыли заволокло белый силуэт Софии, вниз полетела башня с куполом-маковкой, полетели вниз куски галерей и звонницы, гулко ударил упавший колокол, расколовшись на два куска, осыпалась штукатурка и все стекла… Но… чудо! Легендарный храм выстоял, лишь содрогнулся вместе со всей землей древнего Полоцка… Устояла София!
        — Больше зарядов для взрыва нет!  — развел руками Меньшиков.  — Что делать, мин херц?
        — Ничего! Уходим отсюда подобру-поздорову,  — отвечал царь, метая черные молнии своих злых глаз в сторону неприступного храма.

        Армия царя спешно снялась и грохочущим обозом пошла в сторону Гродно, чтобы и там творить разбой и грабить ни в чем не повинную землю.

        Глава 19
        Вокруг Гродно

        Как бы ни переживал Микола Кмитич из-за Гродно, как бы ни молил Бога, чтобы миновала чаша войны этот город — не вышло. Облюбовали Гродно царь Петр и курфюрст Август. В конце 1705 года здесь расквартировалась армия под командованием фельдмаршала-лейтенанта барона Георга Огильвия и генерала Аникиты Ивановича Репнина числом до двадцати четырех тысяч человек… Солдаты царской армии тут же разграбили костел и дворец Сапег, находящийся рядом…

        До Рождества погода на Гродненщине была самая что ни на есть колядная: сверкающий на солнце снег, легкий зимний морозец, ясный месяц по вечерам на небе. Но едва отпели колядные песни ряженые хлопцы и девчата, зимний бог Зюзя раскапризничался: днем и ночью пошли дожди, струи воды сбили снег, развели грязь на улицах и дворах… Горожане чертыхались, прыгая через мутные лужи, увязая санями в липкой, смешанной со снегом и водой грязи… Сани сменили на телеги… Реки «прошли великим половодьем»… Мерзкая погода подбросила и еще одну неприятность московской армии — болезни… Солдаты болели и умирали. Десятками, потом сотнями… Число умерших уже пошло на тысячи. Но покинуть непригодный для стоянки большой армии город Репнин с Огильвием так и не успели: 13 января 1706 года шедшая из Польши шведская армия под командованием самого Карла XII, преодолев без боя Неман, ударила по коннице Меньшикова, заставив ее спешно отступать в Минск-Литовск, и отрезала Огильвия и Репнина от какого-либо сообщения с царем Петром… Репнин и Огильвий предприняли вылазку, но, попав под кинжальный огонь шведских орудий и мушкетов и в
очередной раз испытав холод штыков королевских солдат, быстро ретировались обратно за стены города. Увы, для московитских генералов в Гродно не было ни запасов провианта, ни пороха, ни пуль… Один за другим солдаты начали болеть на влажном литвинском морозе, падать мертвыми прямо на посту или в строю…

        Однажды, на Крещение, в город пришел литвинский крестьянин, якобы на праздник к родне. Его пропустили. Крестьянином оказался поручик московской гвардии Яковлев.
        — Царь требует от вас немедленно покинуть город и идти на Брест-Литовск!  — говорил он Репнину.
        — Как?  — Репнин и Огильвий смотрели на поручика бешеными глазами.  — Ну давайте лично мы оденемся в литвинскую одежду и выйдем из Гродно в Брест. Но тут же более двадцати тысяч солдат! Половина больные!
        — Шведов вокруг города не больше, всего двадцать тысяч,  — говорил Яковлев,  — они стоят неплотным кольцом. Постарайтесь пробиться.
        — У них один наших троих стоит,  — зло отвечал Репнин,  — а больных, голодных и изнуренных и всех десяти!..
        Тем не менее под нажимом Яковлева попытку выйти из осажденного города московиты все-таки предприняли. И вновь, потеряв людей под ядрами и пулями, вынуждены были быстро бежать обратно за стены города. Тем временем артиллерия Карла то и дело обстреливала Гродно… Положение ухудшалось. К концу февраля у Огильвия и Репнина умерло и погибло уже почти восемь тысяч человек. И солдаты продолжали умирать…

        Ну а сам Карл не долго находился в лагере под Гродно. 29 января он пошел на Сморгонь, но, одолев по мокрому слякотному бездорожью десять переходов, так и не настиг московскую армию, которая бросила бесполезные сани и отступала на телегах. Немецкие офицеры, перебежавшие к

        Генерал Аникита Репнин

        шведам, сообщали, что петровские драгуны «никогда противитца не будут неприятелю и всегда будут бегать».

        Захваченные пленные также говорили, что их государь оттягивает войска к своим границам, чтобы там дать баталию. Все эхо не нравилось Карлу…

        Яковлев, уходя из Гродно, оставил приказ Петра — до конца зимы увести армию в Брест. Взбешенный докладом Яковлева Петр вновь послал поручика в город, с новым приказом, что операцией теперь командует Меньшиков, а не Огильвий, с приказом, чтобы блокированные войска держались до весны и делали прорыв из города после половодья, отступая за Неман, к Бресту.

        Положение армии Московии осложнилось еще и тем, что Август II, от кого ожидали помощи Огильвий и Репнин, при появлении шведов под Гродно поспешно покинул гродненский лагерь, уведя с собой не только свои подразделения, но и четыре московских драгунских полка. В результате оставшиеся в Гродно войска лишились кавалерии, необходимой для разведки и добывания продовольствия… На ожидаемую помощь от Фридриха московским генералам рассчитывать более не приходилось: генерал Карла XII Карл Густав Реншильд, несмотря на почти двойное превосходство саксонско-московского войска, устремясь вслед за Фридрихом, нанес ему сокрушительное поражение под саксонским Фрауштадтом 13 февраля 1706 г. У Реншильда было 9000 солдат без какой-либо артиллерии. Было мало и конницы. Тем не менее немецкий полководец действовал дерзко, по стандартной для армии Швеции схеме — мощный удар был нанесен по центру саксонской армии — ее атаковали Вестманландский и Вестерботтенский пехотные полки. Свой батальон Вестманландского полка вел в бой и Микола Кмитич, ушедший с Реншильдом под Фрауштадт бить ненавистного ему Фридриха. Пока солдаты
оршанского полковника с победным кличем атаковали солдат генерала Шуленбурга, с тыла по саксонской армии вдарила немногочисленная, но яростная шведская конница. Уже через 45 минут центр саксонских позиций был разгромлен, а наемные швейцарские и французские солдаты подняли руки. Они не просто сдались в плен, но тут же повернули жерла своих пушек против саксонцев и московитян второй линии обороны. Под яростным огнем своих же недавних наемников солдаты Шуленбурга бросились бежать, многие и не бежали вовсе, оставаясь на месте с поднятыми руками. И лишь левый фланг яростно отбивался. Все это напомнило Кмитичу битву под Нарвой — быстрый и славный успех в центре и обороняющийся фланг, тем более что на этом фланге вновь сражались московитские солдаты — те самые драгуны, что увел с собой Фридрих из-под Гродно. Их батальоны были окружены Реншильдом и в течение нескольких часов вели бой, расстреливаемые захваченной у саксонцев артиллерией, сдерживая атаки и даже делая вылазки. Здесь командовал полковник Самуил де Ренцель, он и организовал столь блестящую оборону. Первая линия Ренцеля почти вся погибла, однако
драгуны все еще не сдавались, вызывая ярость своих врагов. Уже в сгустившихся сумерках раннего февральского вечера Ренцель сумел-таки штыковой атакой прорвать кольцо и вывести из окружения остатки своего корпуса — около двух тысяч измученных солдат, многие из которых были ранены. Потери же самого Ренцеля составили более четырех тысяч убитых драгун.

        Реншильд потерял в этом победном для него бою менее 500 человек убитыми и около 1000 ранеными, тогда как враг понес куда как более чувствительные потери: 7000 убитыми и 7600 пленными. От двадцатитысячной армии Шуленбурга осталось чуть более 5000… Увы, радость Миколы Кмитича от очередной славной победы омрачило варварское поведение победителей с пленными московитами. Разгневанный упорством царских драгун и, видимо, считавший московитов бесправными дикарями (коими, судя по всему, их считал и сам царь Петр), Реншильд приказал перебить всех пленных московитян — около пяти сотен человек. Солдаты немецкого генерала взяли пленных в круг и перестреляли и перекололи штыками около трехсот человек. Несчастные, забитые, словно овцы, люди падали друг на друга в три слоя… Другие плененные московские драгуны пытались скрыться среди саксонских пленных пехотинцев, выворачивая свои мундиры наизнанку. Их красные подкладки издалека в самом деле сливались с красной формой саксонцев. Тщетно! Реншильд обнаружил обман.

        В это самое время Микола Кмитич занимался своим батальоном и сортировал швейцарских пленных солдат.

        Генерал Георг Огильвий

        — Что это за стрельба?  — удивился он, заслышав пальбу и крики со стороны саксонских пленных. Оршанский князь быстро направился туда и в бледно-желтом свете факелов с ужасом увидел, как каких-то пленных солдат тут же, перед строем расстреливают выстрелом в голову. Когда Кмитич подбежал вплотную, то его взору открылась зловещая картина: на оранжевом от падающего света факелов снегу лежало около двух сотен человек, одетых в мундиры, вывернутые красной подкладкой наружу Вокруг голов убитых солдат снег чернел, пропитанный кровью.
        — Что здесь произошло?  — Кмитич в ужасе взирал на сцену чудовищной бойни. Саксонские пленные испуганно жались друг к другу, уже не будучи больше уверенными, что и с ними обойдутся по-христиански.
        — Из-за этих азиатских схизматов я лишился почти трех сотен солдат!  — надменно отвечал Реншильд. Кмитич побледнел. Ему стало плохо.
        — Вы с ума сошли, генерал! Это же пленные! Это же люди, в конце концов… Вы… мясник, а не военный!
        — Что?!  — еще не отошедший от азарта боя Реншильд схватился за шпагу. Выхватил шпагу и Микола. Они даже успели скрестить клинки, прежде чем бросившиеся офицеры оттащили их друг от друга.
        — Я обязательно напишу о вас рапорт!  — в гневе кричал Микола, пока два крепких шведа держали его за руки…
        Взбешенный жестоким обращением с пленными Кмитич тут же отписал жалобу Карлу и повез ее лично к королю под Гродно. Карл был полностью на стороне Кмитича. Реншильду вынесли строгое предупреждение.
        — Расстрела были достойны лишь те солдаты, что быстро сдались в плен и повернули оружие против своих!  — отчитывал генерала Карл.  — А мужественное сопротивление есть повод восхищения даже врагом! Как могли вы допустить такую дикую, недостойную христианина расправу над пленными врагами, которым должны были отдать почести за их мужество? Вспомните Нарву, генерал! Разве я так вел себя с пленными русскими гвардейцами, которые также до последнего оборонялись?

        Карл Густав Реншильд

        Всегда надменный и гордый Реншильд сейчас смотрел в пол. Пятидесятипятилетний немец стоял, словно провинившийся мальчишка, перед двадцатитрехлетним шведом.
        — Я полностью виноват, Ваше величество,  — глухо отвечал генерал,  — готов понести любое наказание и попросить прощение у господина Кмитича.

        — Реншильд совершил преступление!  — говорил Карл, сердито заложив руки за спину, обращаясь ко всем своим генералам, коих собрал по случаю дела Реншильда.  — Господин Карл Густав Реншильд пошел против протестантской морали, нарушил рыцарскую честь и учрежденный мной кодекс отношения к плененному врагу, у которого также есть права! Я понимаю, за преступления московитов в Лифляндии и Эстляндии многим хочется поквитаться с ними! Но имейте в виду, что солдат есть солдат. Закон есть закон. Правила и воинские инструкции есть правила и их пока никто не отменял! А пленный солдат врага, любого врага, что саксонца, что поляка, что московита, находится под охраной Вашего королевского величества короля Швеции. Я ответственен за них. Реншильд не только свой мундир опозорил, но и мой.

        Генералы согласно кивали своими пышными белыми, бурыми и рыжими париками, Реншильд пристыженно разглядывал кончики своих сапог. В свое оправдание он говорил, что воевал-де с московитами их же методами, что для забитого крепостным правом рабского московита казнь — это лучшее устрашение и, таким образом, почти стопроцентная вероятность, что он впредь не будет воевать против Швеции.
        — Позволю с вами не согласиться,  — усмехнулся на оправдательный лепет Реншильда Карл,  — под Нарвой в ряды нашей армии влилось до десяти тысяч русских Новгорода, Пскова и других городов и деревень. Пойдут ли они опять записываться в наши ряды, когда узнают, как вы разделались с их единоплеменниками? Кого вы, генерал, напугали своими расправами? Кому сделали хуже?

        Реншильд вновь краснел, не зная, чем ответить… Впрочем, публичная порка Реншильда окончилась ничем. Генерал отделался лишь устной экзекуцией. Карл не стал строго наказывать своего генерала, которым, тем не менее, все же был нескрываемо доволен, ибо все было похоже на то, что генерал Реншильд окончательно разгромил и вывел из игры королевского кузена Фридриха Августа, уничтожив его армию наголову. В военном плане больше недоволен Карл был как раз самим собой. Репнина с Огильвием шведский король проворонил. Пока он «летал» со своей «синей ратью» то на запад, то обратно на восток, во второй половине марта, уже под командованием Меньшикова, московиты, оставив в городе до девяти тысяч мертвых своих солдат, ночью тихо покинули Гродно и ушли через Неман в Брест. Шведы не смогли организовать плотной блокады, из-за нехватки продовольствия и людей, и 7 февраля им пришлось отодвинуться к местечку Желудек. Именно тогда у царской армии появилась возможность улизнуть. 27 февраля Петр приказал Огильвию выводить армию по направлению Брест-Киев. Царь предписывал воспользоваться весенним ледоходом, половодьем и
переправиться на левый берег Немана, уходя к Киеву, прикрывшись болотами Полесья. Но аккуратный и осмотрительный немец Георг Огильвий медлил с выполнением приказаний царя об отводе своей истерзанной армии, боялся рисковать, все еще ожидая прихода саксонских войск Фридриха и продолжения совместных действий. Петр торопил Огильвия, нервничал, даже не догадываясь, скольких трудов стоило дисциплинированному во всем немецкому фельдмаршалу сдерживать своих солдат от грабежей гродненчан, от смертельных драк между солдатами различных национальностей из-за куска хлеба или бутылки вина… Когда же Петру доложили о разгроме Августа под Фрауштадтом и стало ясно, что никаких саксонских войск фельдмаршал Огильвий уже не дождется, то раздраженный бездействием немца царь прислал в Гродно решительную директиву с требованием немедленно уходить.

        Маневр был рискованным, но все же рассчитан верно: у армии Огильвия и Репнина был постоянный мост через Неман, а у шведов только временный у местечка Орле. А тут в свои права вступил первый весенний месяц сакавик. Грязные, мутные потоки зашумели по оврагам, то очищая землю от прошлогоднего хлама, то унося плодородную почву и губя деревья. Желтые ручьи со всех концов побежали в Неман. Тесно стало старому Неману под ледяным панцирем, треснул лед, и вот уже пошли по реке льдины. Подхваченные быстрым течением огромные глыбы льда, сталкиваясь, переворачиваясь, кроша друг друга, смели и легкий временный мост шведов. Случилось это 23 марта.
        — Самое время!  — сказал тогда Огильвий, осматривая со стены города, как лед белыми бесформенными плотами движется по темно-серой воде. Как истинный литвин, немецкий фельдмаршал «долго запрягал, но быстро повез». Тут же был дан приказ спешно готовиться к переправе. Предварительно заслали человека к казакам Мазепы, чтобы те как могли отвлекали шведов. Казаки, мало уступавшие численностью шведской армии — их тут собралось до четырнадцати тысяч,  — и раньше то и дело тревожили лагерь Карла, ну а нынче, в ночь на 24 число, они безостановочно подскакивали на своих горячих конях к укреплениям шведского войска, стреляли в темноту, вызывали на себя огонь и тут же ретировались, появлялись вновь, вновь убегали и вновь наскакивали… Ну а в это время под покровом ночи московские войска бегом, поддерживая либо неся на себе больных и раненых, перешли на другой берег Немана и начали быстро уходить от города, превратившегося для них в мышеловку. В самом Гродно Огильвий оставил лишь небольшую партию немецких драгун под командованием уроженца Силезии бригадира Максимилиана Генриха Мюлленфельза. Ему был дан строгий
приказ разрушить мост, как только Огильвий и Репнин переправятся.

        Казаки гетмана Мазепы со своей задачей прекрасно справились — шведы не заметили ухода московского фельдмаршала. И 8 мая четырнадцатитысячная армия Огильвия, состоящая наполовину из больных, едва живых солдат, достигнет-таки Киева. Мало кто догадывался в московской армии, что к чудесному ее спасению приложил руку и сердобольный князь Микола Кмитич. Это его просьбы не причинять городу Гродно и его жителям вреда вынудили Карла не отдавать приказа бомбардировать город.
        — Из пушек обстрел вести только при крайней необходимости,  — постоянно говорил шведский король своим канонирам. Таким образом, за два месяца блокады стекла окон домов Гродно довольно-таки редко дребезжали от гула канонады и разрыва ядер. Отсутствие интенсивной бомбардировки и уберегло город, и спасло московитскую армию от окончательной гибели.

        На пути отхода войска Огильвия и Репнина заблаговременно были построены или починены мосты и переправы, что существенно ускорило продвижение потрепанного воинства, теперь уже подчинявшегося Меньшикову.
        Однако чуткое солдатское ухо Карла уловило, что в городе что-то не так.
        — Есть подозрение, Ваше величество, что московитов в городе уже нет,  — донесли дозорные.
        — Седлать коней!  — крикнул своим конным каролинцам Карл.

        Через два часа после ухода московитов пятьдесят каролинцев вместе с самим Карлом с факелами в руках свободно въехали в город. Подковы их коней загрохотали по гродненским мощеным улицам. От скачущих в черных плащах всадников немецкие драгуны в страхе разбегались либо испуганно жались к стенам домов, подняв высоко руки.

        В отличие от казаков Мюлленфельз со своей задачей не справился — он так и не успел, как было приказано, «разрубить мост», так как совершенно не ожидал такой дерзкой атаки Карла. Бригадир тут же сдался, лично протянув шпагу шведскому королю. Но на лице Карла не было удовлетворения победой. Враг ушел, ушел из-под самого его носа.
        — Мой король! Мы их быстро догоним!  — успокаивал Карла генерал Стенбок, указывая на так и не разрушенный мост через мутные воды весеннего Немана. И наверняка бы догнали, пойди Карл по пятам потрепанной армии. Но шведский Александр Македонский вновь проявил оригинальность: зная от пленных и перебежчиков, что Меньшиков будет пробиваться в Киев, король Карл решил преследовать его, но другой дорогой — через Пинск на Дубно, пытаясь перерезать отходившим частям путь к Киеву… И теперь шведское войско углубилось в полесские топи, преодолевая не только топь дремучих лесов, но и сопротивление малых московских заградительных отрядов.

        Достигнув тихого полесского Пинска, армия короля остановилась. Этот город, расположенный в центре края великих болот, разливающихся по весне, как моря, приютившийся лишь на одном берегу реки Пины, зачаровывал Карла своей тишиной и покоем. Построенный в непролазных пущах, город показался шведскому королю краем Земного крута. Время здесь текло неторопливо, куда медленней, чем бежали мысли в темно-рыжей голове неутомимого короля… Шведов немало позабавило, что в этом Богом забытом краю в городе есть коллегиум иезуитов и даже аптека, что в Литве шведам вообще попадались крайне редко, да и то лишь в больших городах, как Гродно и Вильно. Жители Пинска, вновь на удивление людям шведского короля, оказались самых разнообразных конфессий, пусть и с преимуществом православных (их шведы называли греками) и иудеев (жидов). Удивили пинчане и тем, что показались шведам людьми для провинциалов достаточно умными, образованными и предприимчивыми. По разлившимся рекам и болотам ловкие пинские торговцы, как заправские голландцы, лавируя меж островов доплывали по Пине через Неман и Днепр аж до Киева. В Пинске
находилась и своя собственная мануфактура «русской шкуры», считающаяся лучшим во всем Княжестве производством кожи. И это учитывая тот факт, что в годы последней войны с Московией город был разрушен и сожжен… Немалый интерес проявляли и пинчане к солдатам Карла, удивляясь, как же шведы забрели так далеко.
        — Пройти через наши болота невозможно!  — говорили Карлу и его генералам местные.  — Как вам это удалось?

        Забравшись вместе со Стенбоком и местным ксендзом на колокольню местного костела, Карл, упершись в гранит перил своими достающими почти до локтей желтыми перчатками, оглядывал местность. Его взору открылись бескрайние леса и болота, а прямо внизу, словно игрушечные, просматривались черепичные крыши маленького городка Пинска с его ручейками мощеных улиц и переулков, лежащего в обзоре полностью, словно на ладони огромной лосинной перчатки Карла… Король приставил к глазу подзорную трубу, всматриваясь вдаль, как настоящий капитан дальнего плаванья. И вновь ничего утешительного для себя не увидел. Лишь море верхушек все еще голых деревьев, зелень елей, глянец разлившихся по половодью рек Пины, Припяти и Гарыни да бурые пятна болот, называвшихся некогда Геродотовым морем…
        — Генерал,  — повернулся к облаченному в лимонного цвета форму генералу Магнусу Стенбоку Карл,  — вы когда-нибудь видели Балтийское море зимой?
        — Э-э, видел, Ваше величество,  — неуверенно отвечал генерал, не зная, как именно следует ответить.
        — Зимнее Балтийское море…  — Карл, грустно ухмыльнувшись, посмотрел на стоявшего рядом ксендза.  — Нет более безнадежного, пусть и весьма торжественного зрелища, зрелища бесконечного ледяного крошева, раскинувшегося до самого горизонта, святой отец. Царство снежной королевы… Ледяные торосы, защищающие зыбкие дюны от вязких на морозе волн… А там, в небе, словно отражение этого ледяного царства, висит желтая дымка, и только мелькающие белыми точками крикливые чайки без всякого успеха ищут корм… Грандиозная, торжественная красота, от которой мороз по коже, святой отец, красота и даль, которую совершенно не хочется постигать…
        — Могу представить, Ваше величество,  — склонил голову ксендз, не совсем пока что понимая, куда же клонит король, но восхищенный столь поэтичным описанием зимы на Балтике.
        — Этот пейзаж вам не напоминает зимнее Балтийское море?  — указал перстом в желтом лосине Карл в сторону моря полесских лесов и разлившихся рек.
        — Что-то есть в этом прекрасное, но лишь для созерцания, Ваше величество,  — отвечал Стенбок.  — Желания изведать и познать эти леса, увы, возникло бы, вероятно, у натуралиста, но не у короля Карла XII. Вероятно, вы правы, Ваше величество. Торжественная безнадежность — вот что есть этот пейзаж для нас. Если для этого места у натуралиста в руках лишь посох, а в кармане блокнот и увеличительное стекло, то у Карла XII целая армия людей, коней и пушек. Это море, Ваше величество, не для нашего судна.

        Сырой запах сбросившей снежный покров земли и море девственного бескрайнего леса полесских пущ…

        Генерал Магнус Стенбок

        Карл с тоской смотрел вдаль, кивая своим длинным носом, соглашаясь с генералом Стенбоком.

        — Я достиг пределов невозможного,  — Карл сложил подзорную трубу, бросая взгляды то на ксендза, то на Стенбока,  — я нашел свои Геркулесовы столбы.
        — И куда теперь, Ваше величество?  — Стенбок с надеждой смотрел, как Карл задумчиво то складывал, то раскладывал трубу Может быть, в голову короля пришла идея вернуться в родную Швецию? Давно пора!
        — Куда теперь? Поворачиваем на Волынь, мой генерал,  — вздохнул Карл,  — Литва — слишком большая для моей армии страна. Такая же большая, как и Швеция, и такая же редко населенная и непроходимая. И Петр не желает давать нам здесь битвы… Бежит, как заяц. А можно ли ловить зайца охотничьим эскортом со сворой собак? Может, и можно, но нелепо и не стоит затрат. А тут некоторые хотели, чтобы я еще на Москву пошел!..

* * *

        Тем временем царь Петр, довольный, что удалось сохранить и увести хотя бы половину от гродненской группировки, выехал в Вильну, подписав приказ об увольнении Георга Огильвия…

        Глава 20
        Рлзгром Несвижа

        Благаславi, Божа,
        Вясну красну пеці
        На цixae лета,
        На буйнае жыта.
        Каб наша жыта
        У трубы павілося,
        У трубы павілося,
        Набок схілілося.

        Набок схілілося… После Гуканья вясны пришли-таки первые теплые дни. Грязь и слякоть прошедшей мокрой зимы уже изрядно подсушили солнечные лучи. В Несвиж вернулись с зимовки грачи, важно разгуливая, уткнувшись своими белыми клювами в прошлогоднюю траву в поисках завалявшихся семечек…

        Долгое раздумывание Кароля привело к тому, что к его родному городу как к гнездовью вражеских сил подтянулась шведская армия под командованием подполковника Траутветтэра, майора Алекса Спэнса и еще одного немца — ротмистра Дрофеншульца. Они вначале отправились к Миру, где стоял обоз тысячи казаков Мазепы. Против них был выслан авангард, состоящий из молдаван, союзников Карла. В мохнатых шапках с соломенным пучком в знак отличия от прочих валахов, молдаване налетели на обоз казаков, и завязалась кровавая сеча. Нападение было, впрочем, столь неожиданным, что казаки так и не смогли организовать оборону, а шведские валахи, порубив неприятеля, удалились, уводя с собой десятерых пленных…
        Траутветтэр приказал спешно идти на Несвиж, до которого от Мира по дороге было каких-нибудь три часа быстрого марша. Этот город великого канцлера, союзника Фридриха Августа, должен быть сожжен — так решил Карл… Окруженный валом и рвом Несвижский замок впечатлял шведов и своими размерами, и своей красотой… То были неприступные размеры и неприступная красота… Замок предстал перед северными воителями возведенной на полуострове мощной фортецией на правом берегу реки Уши, подпертой плотиной, которая образовала два пруда — Паненский и Пионерский. Окруженная широким водяным рвом, где уровень воды регулировался, Несвижская твердыня была фактически островной, с двумя водными рубежами. Архитектор Джованни Бернардони построил замок таким образом, что дворец защищали не только крепостные стены и башни. Благодаря сооруженным каналам и системам прудов замок был окружен водой со всех сторон. Позаботился Бернардони и о многочисленных подземных тайниках и тайных ходах, ведущих из дворца. Длинный деревянный мост, идущий через озеро, соединял замок с городом. Сей мост доходил до оборонительного рва с переброшенным
через него подъемным мостом. Сам замок имел форму четырехугольника размером сто семьдесят шагов на сто двадцать, окруженного высоким земляным валом с бастионами по углам и башенками на них. В годы нападения Алексея Михайловича на ВКЛ князь Хованский дважды штурмовал эту твердыню, и дважды замок отбился. Отобьется ли сейчас?

        В Несвиже самого Кароля Станислава не оказалось, а комендант замка Болиман не впустил в крепость казаков. Не впустил, ибо так велел ему сам хозяин замка.
        — Пан Болиман, ни в коем разе не воюйте со шведами и не помогайте против них воевать московитам,  — давал наказ Болиману Кароль Станислав,  — близок день, когда мы все перейдем в лагерь шведского короля…

        Таким образом, люди Ивана Мазепы — две тысячи казаков под командованием полковника Михаловича — оказались меж двух огней, а точнее, между огнем шведов и холодной закрытой стеной замка литвин…

        Рано утром 14 марта Траутветтэр выстроил драгун и быстро атаковал одновременно ворота и городские валы. Отстреляв по первому заряду, казаки бросились к рынку, где уже лихорадочно готовились к обороне их товарищи. Трескотня мушкетов и пороховой дым запрудили рыночную площадь, но драгун это не остановило. Они атаковали стремительно, рубя палашами направо и налево. Между драгунами и казаками завязал с я бой, но бой короткий: оставив на земле до трех сотен порубленных и застреленных из драгунских мушкетов товарищей, казаки бросились в укрытия. Полковник Михалович, один из лучших воинов Ивана Мазепы, так и остался лежать на земле в луже крови… Пятьсот казаков укрылось в здании коллегиума. В замок вновь никого не пустили. Крепость угрюмо молчала, как гигантская рыба: ни выстрелов по шведам, ни помощи казакам…
        Болиман, невысокий полный человек в песочном камзоле, испуганно притаился у окна, наблюдая, как солдаты в синих мундирах и на конях рубят у стен крепости несчастных казаков.
        — Пан Болиман! Давайте поможем казакам!  — подскочил к коменданту замка взволнованный хорунжий Хломада. Ему было невыносимо смотреть, как гибнут казаки.
        — Нет-нет!  — испуганно затряс круглым одутловатым лицом комендант.  — Приказ пана Кароля Радзивилла — ни в коем разе не делать этого! Мы, по секрету только, пан хорунжий, собираемся переходить на сторону Карла!
        — Так какого черта, пан Болиман!  — вскипел Хломада, хватаясь за саблю.  — Какого лешего мы этого им не объявим? Ведь сейчас и шведы по нам из пушек дадут!
        — Нет приказа!..

        Несчастных русин, пытавшихся укрыться на территории замка, прямо у рва без остатка порубали драгуны. Как однажды те же самые казаки безжалостно рубали жителей Несвижа в 1654 году… Правда, тех казаков, которые скрылись в домах мещан, шведский подполковник приказал не трогать. Однако казаки не воспользовались сей добротой и безрассудно вели из окон домов беспрестанную пальбу, сами подписывая себе приговор.
        — Они сами хотят на тот свет!  — разозлился тогда Траутветтэр и приказал поджечь дома. И вот укрытия несчастных людей Мазепы накрыли жадные языки рыжего пламени… По коллегиуму, где также сидели казаки, уже стреляли пушки… В пожаре погибло еще шесть сотен, а то и больше казаков. Сто восемьдесят человек добровольно сдались в плен. Также шведам достались четыре казацкие пушки, четыре знамени, две пары литавр… От отряда Михаловича вместе с ним самим почти ничего не осталось. Подполковник Траутветтэр отослал пленных и пятьдесят своих раненых солдат, а сам двинулся на Ляховичи, оставив без внимания молчаливый замок, один вид которого не вызывал желания его штурмовать.

        Но через два месяца в Несвиж въехал уже сам король. Его внимательные глаза долго осматривали впечатляющую твердыню замка.
        — Хорошая крепость. Не удивляюсь, что московиты ее ни разу не взяли,  — усмехнулся Карл,  — но только не я. Приказываю — взять его!

        Гарнизон Болимана состоял из двух сотен человек, из которых лишь девяносто были солдатами, остальные же — горожане и крестьяне. Поэтому Болиман не надеялся, что ему удастся отбиться от самой мощной армии Европы… Траутветтэр и генерал-адъютант Расенштейн отправились под белым флагом к коменданту с предложением сдать крепость… Болиман на ватных ногах вышел к ним навстречу.
        Два немецких офицера, высоких, со спокойными обветренными лицами, в грубых плащах, пахнущие табаком, с видом полноправных хозяев положения возвышались над несчастной фигуркой коменданта. Под черными низенькими треуголками, их уверенные светлые глаза излучали несгибаемость и легкое сочувствие к Болиману, смотрели на него как на человека, попавшего в плен. Радзивилловский комендант, ни секунды не колеблясь, вытащил свою шпагу и отдал ее со словами:
        — Мы сдаемся на милость победителя. Обратите внимание, господа! Мы не помогали Михаловичу. Мы не стреляли в вас!
        — Рад иметь дело с благоразумным человеком,  — улыбнулся худощавым лицом Расенпггейн, принимая шпагу,  — вы спасли жизни своих людей, герр комендант…
        В металлическом голосе Расенштейна Болиману слышалось: «Иначе мы бы вас убили без всякого сожаления»…
        «Боже! Это не люди, это абсолютные воины, порождение Валхаллы»,  — думал испуганный комендант крепости…
        Карл и его солдаты вошли в замок. И как бы ни восхищался шведский король мощью и красотой фортеции, его вердикт был жесток:
        — Сжечь все военное имущество, в том числе знамена, оружие и утопить пушки. Коменданта и весь гарнизон отпустить, а замок… а замок взорвать.
        — Ваше величество, не надо взрывать замок! Дело в том, что пан Радзивилл уже ваш союзник…  — лепетал Болиман, заискивающе заглядывая снизу вверх в лицо шведского короля.
        — Да неужели?  — деланно приподнял брови Карл.  — А я и не знал! И сколько будет длиться переход пана Радзивилла на мою сторону? Год? Два? А может, все десять лет?
        Болиман что-то бормотал, пытаясь отговорить короля от уничтожения замка, но решение уже было принято. Выгнав из крепости прятавшихся там евреев и крестьян, которым разрешили взять их скарб, замок обложили бочками с порохом, и погоревший город содрогнулся от мощного взрыва. Когда дым и пыль рассеялись, замок стоял на месте, лишь обвалились с крыш черепица да башенки, облетели шпили, лепнина с окон и прочие мелкие детали, повылетали все стекла, из некоторых окон валил клубами дым, но твердыня устояла. Устояли и все четыре основные башни.
        — Значит, так желает Бог!  — махнул рукой Карл.  — Все, едем отсюда! Дома поджечь! Пусть Радзивилл знает, с кем воюет!
        Мы с ним обойдемся, как его союзник Петр с нашими летгаллами и эстами поступил!..
        — Это дух Барбары Радзивилл не дал разрушиться замку,  — шептались жители Несвижа,  — иначе эта здания не имела бы места, где жить…

        Только когда до Кароля Радзивилла дошли вести, что Несвиж погорел, а замок пытались взорвать, он окончательно понял, какую ошибку совершил своим дипломатическим, щадящим Августа и Петра молчанием! В тот же месяц, в начале июня, Кароль громогласно заявил, что рвет все отношения с Августом, и отправился в Торговицы на встречу с Лещинским и Карлом.

        И Карл, и особенно Лещинский были нескрываемо рады, когда в Торговицах на их светлые очи явился сам Кароль Станислав Радзивилл. Карл, впрочем, был уверен, что это именно его несвижский урок заставил Радзивилла быть куда сговорчивей… Многолетнее лавирование закончилось, нить, связывающая Радзивилла с Августом, была окончательно порвана. Кароль, жутко смущенный и пристыженный, преклонял колено перед новым королем Польши и Литвы, перед королем Швеции… Лещинский не скрывал своей радости — ведь Радзивилл являлся к тому же и великим канцлером литовским, владея такой важной государственной печатью! Без него любой указ, даже королевский, считался недействительным.
        — Вы не должны все время извиняться!  — дружески обнимал Кароля Лещинский.  — У вас непростая должность, любый мой пан, не простая роль в нашем сложном государстве. Знаю, не голосовали вы за Августа. За то и дзякуй вам вяликий…

        И уж подавно был рад Микола Кмитич. Он как раз находился в свите Лещинского.
        — Ну, с возвращением тебя на круги своя!  — обнял за плечи Радзивилла Кмитич. Кароль густо покраснел. Он несколько изменился: волосы остриг и зачесал назад — мода, что задал всем шведский король,  — но, как Лещинский, отпустил небольшие усы. Лицо слегка осунулось. Синие глаза стали чуть бледнее, словно выцвели от тяжких дум.
        — Ох, Микола,  — покачал головой Кароль,  — если бы знал, как все это трудно: думать сразу за всех, угождать сразу всем и никому одновременно.
        — Верно,  — улыбался Микола,  — а я тебя предупреждал. Ты не твой отец! Но даже он не смог быть одновременно в двух лагерях…
        — А у меня для тебя сюрприз,  — загадочно улыбнулся Кароль и извлек из глубокого кармана своего голубого камзола письмо.
        — От кого?  — приподнял черные брови Микола. Его сердце отчего-то учащенно забилось.
        — Можно сказать, что от московитской царицы,  — вновь улыбнулся Кароль и деликатно отошел в сторону.
        — От царицы?
        Микола сорвал печать с двухглавым орлом, с любопытством прочел первые строки.
        — Матка Воска!  — он удивленно и счастливо взглянул на Кароля.  — Это же от Марты! От Марты Василевской! Я ее спас от солдат в Мариенбурге! Нашлась родимая!..
        Но чем дальше читал письмо Кмитич, тем больше становились от удивления его глаза…

        «Моя судьба после того, как ты, любый мой Миколай, спас меня от разъяренной солдатни, более чем удивительно получилась,  — писала Марта по-литвински с частыми ошибками.  — Князь Александр Данилович Меньшиков вскоре забрал меня от этого старого козла Шереметева, у которого я прожила лишь пару месяцев. Расспросив, кто я такая и умею ли я готовить, князь сказал, что именно в такой женщине он сильно сейчас нуждается, ибо самого его теперь обслуживают очень плохо. И они из-за меня крепко разругались. Так я переехала к Меньшикову. Не могу, впрочем, сказать, что сей муж был лучше Шереметева. Осенью 1703 года, в один из своих регулярных приездов к Меньшикову в Петербург, царь Петр встретил меня и вскоре сделал своей любовницей. Сейчас я его жена.
        Я помогла перебраться в Петербург брату и сестре Василевским. Даже двоюродным Скавронским помогла, которые сами объявились, узнав, что я стала женой царя, пока, правда, не венчаной. Меня должны сперва перекрестить в православие, но, правда, по московской схизме. Если желаешь, то могу тебе любой чин в Петербурге рекомендовать как тоже моему якобы кузену Скавронскому. Тогда будем пусть и не часто, но встречаться. Не смущайся. Мой так называемый муж тоже имеет постельный реестр из всех понравившихся ему дам…»

        Кмитич не знал, смеяться ему или плакать.
        — Эту милую девушку в этой жизни устраивает сам Бог!  — сказал он Каролю.  — Вот это карьера!
        Кароль приблизился… Микола вкратце рассказал ему о знакомстве с Мартой, п поездке за ней в осажденный Мариенбург.
        — Тебе обидно читать все это?  — спросил сочувственно Кароль, понимая, что его друг был не на шутку влюблен в эту самую Марту, что ныне собирается стать царицей Московии. Кароль знал и то, что до этого Микола был влюблен лишь раз, давным-давно, в Аврору.
        — Наверное,  — улыбнулся Микола,  — но… я рад за нее. А может, это и не везение вовсе, а крест тяжкий? Позже увидим. Теперь про нее можно будет узнавать из газет и светских новостей, если, конечно, ее не отвоюет сам Карл.
        Кароль рассмеялся. Смех перешел в почти истерический.
        — Прости, друг, за мой идиотский смех,  — сказал, утирая слезы, Кароль,  — но… обе твои девушки становятся любовницами или женами королей! Это же надо таких выбирать!

* * *

        Некоторое время Кароль не расставался с Лещинским, следуя за ним то в Люблин, то в Божков… Ну а Фридрих Август II Сильный, у которого страх потерять наследственные имения в Саксонии переборол-таки страх потерять польскую корону, отрекся от престола 24 сентября 1706 года, заключив мир с Карлом в местечке Альтрандштадт. Невзирая на неожиданную победу московско-саксонской конницы под командованием Меньшикова и Фридриха под Калишем над войском Лещинского и шведского генерала Мардефельда, где двадцатипятитысячное войско Лещинского, потеряв до пяти тысяч человек, ретировалось под ударами драгун Меньшикова, пусть начало битвы было и за Мардерфельдом и Лещинским, тем не менее, после последовавшего разгрома под Лейпцигом, Август окончательно капитулировал-то, что он пытался сделать еще четыре года назад… Кароль Радзивилл, недавний друг и союзник, подписался под трактатом о лишении Августа всей власти и полномочий короля Речи Посполитой. Кажется, еще вчера разгневанный уходом Кароля Радзивилла Фридрих метал в его сторону молнии, лишал его должностей, привилегий и даже владений, собираясь передать О лыку
предводителю Сандомирской конфедерации гетману коронному Адаму Сенявскому… А тут уже и сам лишен всего, уже на коленях, умоляет о пощаде, просит простить…

        Итак, в Альтрандштадте был подписан мирный договор. Фридрих отрекался от короны в пользу Лещинского, соглашался выдать всех пленных и уплатить огромную контрибуцию за начало войны. От отказывался от союза с Петром и обязывался ограничить деятельность католической церкви в Саксонии. Обещал отозвать всех саксонских офицеров и солдат, сражавшихся на территории Польши и Литвы против Швеции. И наконец, выдал Карлу XII Иоганна Рейндольфа фон Паткуля, того самого летгалльского графа, из-за которого и вспыхнул весь этот гигантский пожар, охвативший всю южную Балтику от Украины и Польши до Финляндии. В руки своих врагов попал человек, от руки которого весь этот огонь войны испепелил шесть стран…

        И вот закованного в кандалы Паткуля привели и поставили перед Карлом. Грузной поверженной скалой стоял перед королем Швеции под охраной двух солдат арестованный

        Альтрандштадтский мир

        лифляндский граф… Карл с любопытством и не без злорадства рассматривал этого человека, знакомого ему раньше лишь по одному-единственному портрету, с которого на Карла взирало хмурое мужественное лицо статного офицера в блестящей кирасе. Сейчас кирасы на Паткуле не было, как не было и пышного длинного парика на его коротко стриженной взлохмаченной голове. Но медальный профиль хранил все такое же хмурое непроницаемое выражение.
        — Я тут познакомился с вашим личным делом,  — не глядя на Паткуля, произнес Карл, перекладывая бумаги на столе,  — пестрая биография. Ничего не скажешь! В тюрьме родились, в тюрьму стремились попасть всю жизнь, и вот, похоже, и похоронят вас в тюрьме.
        Паткуль молчал.
        — Вы, когда ввязывались в войну с моим королевством, то предполагали хотя бы на секунду, что вероятен и проигрыш?  — спросил Карл. Его раздражало молчание Паткуля.
        — Нет, Ваше величество, я был уверен в победе,  — глухо ответил арестованный лифляндский граф.
        — Ах да!  — усмехнулся Карл.  — Вы же думали, что все летгаллы постелят перед вами красную дорожку до самой Риги! И откуда такая наивная уверенность?
        Паткуль молчал, лишь опустил свою большую тяжелую голову.
        — Увести,  — махнул рукой Карл. Этот человек более его не интересовал.
        Теперь лифляндского авантюриста ждал суд и, скорее всего, казнь. Вопрос — какая? Карл, обычно благодушный к побежденным, дал понять, что жалеть Паткуля не собирается.
        — Отвезите его в Альтранштадтскую крепость под надежной охраной,  — сказал Карл, после того как дверь за арестованным закрыли,  — этого великого комбинатора, думаю, ожидает колесование или четвертование…

        Иоганн Паткуль был тут же отвезен в Альтранштадт, где проведет два месяца в цепях, а затем под прикрытием тридцати драгун его препроводят в местечко Казимеж, близ Познани. Там великого авантюриста примет под караул полковник фон Гьельмс. Карл XII на возвратном пути из Саксонии подпишет приговор военного суда, бывшего под председательством фельдмаршала Реншильда, присуждавшего Паткуля к смертной казни через колесование снизу вверх и затем через четвертование. Казнь будет приведена в исполнение в Казимеже… Умрет Паткуль, как и подоабает военному офицеру, мужественно… Август будет возмущаться жестокой расправой над бывшим товарищем по авантюрам и заговорам, заявляя, что такая казнь не красит честь Карла. Впрочем, чего ждал Фридрих? Что виновного в трагедии аж шести народов человека оштрафуют? Виноватыми в расправе над Паткулем были, есть и будут лишь два человека: сам Паткуль и Фридрих Август II по прозвищу Сильный.

* * *

        Что касается войны, то даже Карл уже не мечтал о быстром ее окончании, о чем еще совсем недавно часто говорил. Несмотря на годовой «отдых» в Саксонии, войска продвигались медленно. В октябре 1707 года в Слупце, к северу от Калиша, король почти месяц дожидался подкреплений из Швеции и Финляндии, после чего его силы выросли до сорока с лишним тысяч человек. На целых четыре месяца Карл застрял к западу от Вислы: польский тыл надо было сделать безопасным. Чтобы подкрепить слабое войско Станислава Лещинского, пусть в нем и насчитывалось до восемнадцати тысяч ратников, ему оставили еще восемь тысяч солдат шведского войска.

        Король-полководец полагал, что Лещинский управится с Коронным войском сандомирских конфедератов, поддерживаемых Московией, а великий литовский гетман Михал Вишневецкий также с восемью тысячами солдат вместе с Сапегами (четыре тысячи) разобьет хоругви польного литовского гетмана Огинского, все еще державшего сторону царя. Вялая гражданская война литвинской шляхты под девизом «шляхетская кровь должна не проливаться, а умножаться» гасила силы Великого Княжества. Ни сандомирские, ни варшавские конфедераты не горели желанием ввязываться в войну на востоке. Польско-литвинская сумятица и ожидание шведских пополнений подарили царской армии дополнительную передышку.

        И все же восемь лет походной жизни и боев подточили дух «синей рати», как и строгую протестантскую мораль. Проповедник королевских драбантов Энеман все чаще упрекал солдат армии Карла в своеволии и распутной жизни среди лютеран в Саксонии, жаловался самому королю. Но Карл молчал и только хмурил брови. Война оказывалась не совсем такой, как ему казалось с самого начала.

        Глава 21
        ”Стуль маскалі, а сьюль швяды!”

        Февраль 1708 года для царя Петра стал месяцем сплошных ужасов и треволнений. Вначале пришло сообщение, что чеченцы, мичкисы, аксайцы, кумыки и казаки-староверы напали на Терский острог. Чуть позже «злодейственное сонмище» казаков, беглых стрельцов и солдат перекрыло Волгу и подступило к Саратову… Пришлось посылать войска и туда… А тут еще 23 февраля русский посол А. Лит переслал из Берлина в Санкт-Петербург «устрашающее» известие миргородского полковника Миклашевского о том, что все силы Восточной Европы двинулись на восток, что в район Сморгони пришли Карл и Станислав, на восток идут пруссаки, войска коронного гетмана, краковского и киевского воеводы и Августа И, присягнувшего на верность шведскому королю. Сапеги собрали пятьдесят тысяч войск, и много собрано князем Вишневецким против Москвы. Московцев и казаков «гонят и бьют так крепко», что казацкими мертвецами устлана дорога до Молодечно, Друи и Долгинова.

        Как в таких сложных условиях отражать возможное шведское нашествие — такой вопрос встал перед штабом Петра I. Был изначально план дать бой на Висле или Западном Буге, с опорой на гродненскую базу. В Жолкове, где пребывало московское командование с декабря 1706 года по апрель следующего года, решили использовать другую тактику. В Прибалтике шведская армия успешно воевала за счет подвоза припасов с моря. Война в Польше и Литве велась путем выдавливания контрибуций из местного населения… Погасить наступательную войну шведов Петр I решил планомерным отступлением и измором, опустошая пространство вокруг противника. Его не волновало, что ради победы над армией неприятеля в десять или пятнадцать тысяч человек он обрекает на голодную смерть сотни тысяч. Здесь главным Петр считал себя любимого и великого. Он один должен был выжить и победить. Пусть все вокруг сгорело бы ярким пламенем. Так даже лучше!.. Учитывал царь лишь одно: что неприятель «от дальнего похода утомится» и его войска придут в «немалое разорение»… Конница должна была тревожить неприятеля неожиданными налетами, угрожать тылам и флангам,
лишать покоя на стоянках…

        Обоз войска Карла взял курс на Радошковичи, куда прибыл 18 марта и где стоял по 6 июня. Здесь 31 марта король провел масштабные учения своей армии. На эти учения прибыл и Станислав Лещинский, по дороге заехав в Вильну и торжественно приняв ключи от города от виленского магистрата. Прибыл и Адам Людвик Левенгаупт, старый боевой товарищ Миколы. Здесь же, 7 мая, состоялись экзамены по логике и философии для литвинских новых лютеранских пасторов, принявших лютеранский сан и поступивших на службу в Северо-Саксонский отдел рейтаров. В лютеранство перешли польский магнат Ярослав Любамирский и русский Януш Вишневецкий, как и целый ряд прочих литвинских, русских и польских шляхтичей. Магнаты и шляхта подписали документ Wyznanie wiary prawdziwej chrzecijaskiej Ewangielicznej. По главенству католического костела вновь был нанесен удар, вновь Ватикану предлагали подвинуться, как это было в Литве еще лет пятьдесят назад, до тринадцатилетней войны с царем Алексеем… Католики Польши не на шутку перепугались: в случае победы Карла власть над Речью Посполитой сосредотачивалась бы в руках протестантов! Впрочем,
протестанты Литвы восприняли сей акт как победу…

        Здесь же, в Радошковичах, армия вновь столкнулась с проблемой снабжения провиантом. Но на этот раз не только Микола заступался за разоряемую родную землю, но и Адам Левенгаупт.
        — Поймите, мой король,  — говорил Лещинский Карлу и Стенбоку, которые настаивали на почти полной конфискации хлеба,  — земля не родит столько, сколько нужно нашему войску. Если бы мы собрали всю контрибуцию этой страны, то страны бы не стало…

        В мае в Радошковичах скончался один из видных королевских генералов сорокавосьмилетний Арвид Мардефельд. Кажется, у него было ранение, но умер он достаточно неожиданно. Может, заболел? Кмитич был удивлен, что не только немцы и прибалты, но и более северные шведы часто сетовали на капризы литвинской погоды и климата, особенно жалуясь на частые дожди летом и осенью… В Радошковичах был избран и новый великий гетман ВКЛ. Им стал бобруйский староста Ян Сапега. И вновь ворчанья и недовольства среди шляхты: многие желали видеть булаву в руках Михала Вишневецкого, который год назад перешел в стан сторонников Карла. Но были ли шансы у Вишневецкого после того, как он слишком долго просидел в лагере Фридриха Августа, воюя с Сапегами? Ян Сапега, впрочем, повел себя по-детски глупо: вместо того, чтобы сплотить и усилить позиции шляхты вокруг себя, он продолжал хатнюю бойку тем, что захватывал маентки Людвика Паца, Рыгора Огинского и некоторых других былых врагов.

        В эти же дни Минск-Литовск покидал напуганный близостью шведской армии фельдмаршал Шереметев. Его торжественный караван из множества коней, быков, повозок, карет и даже навьюченных верблюдов, обеспечивший спокойствие старому доброму городу на Свислочи и Немиге, спешно уходил. И едва основное войско московского графа скрылось за поворотом менской дороги, как распоясались арьергардные войска Московии. Солдаты рыскали по всем крамам, сбивали тяжелые амбарные замки прикладами фузей, врывались в дома, забирая все и вся, поджигая амбары и склады, чтобы не досталось шведам… В таких условиях в Менске началась Масленица. Естественно, что было не до блинов… Литвины как могли давали отпор грабящим город бестиям, тушили огонь, нескольких грабителей убили, но порядок в город это не вернуло… 24 февраля арьергард московского войска встал на Троецкой Горе и еще два дня нещадно грабил город и предместья, ограбив ночью и монахинь-базилианок троецких, после чего «московские лотры» снялись и ушли, хотя ушли далеко не все. О чем и пожалели… Конец этим бесчинствам положил авангард шведского войска, состоящий из
молдавских вершников, лихих всадников в шапках с соломенными пучками для отличия. Небольшой их отряд ворвался в город и принялся рубить тех московитов, кто еще не насытился грабежами. Двух московитян забив насмерть, молдаване так же быстро исчезли, как и появились. Горожане было вздохнули с облегчением, но тут новая беда: в Менск влетели, словно нечистая сила, калмыки, рыскающие в округе города и теперь направившие своих низкорослых коней на само местечко. Эти антихристы сразу же стали выбивать двери в церкви Святого Духа. Высадив двери, они прямо на конях ворвались в храм, кроша все на своем пути, хватая все, что можно было унести. Они выбили дверь в ризницу, схватили два золотых кубка, смели на пол все свечи с алтарей, забрали накидку от святого причастия, а также схватили четыре ценных иконы… Обобрав церковь, эти дикари кинулись на доминиканский костел, но вход им преградила железная дверь, высадить которую калмыки как ни пытались, так и не смогли.

        Мещане города с ужасом и возмущением наблюдали за новыми разбойниками, обрушившимися на их город, и когда калмыки ворвались в церковь Святого Петра, то жители Менска не выдержали.

        — Их же мало! Давайте перебьем этих диких варваров!  — кричали люди… Возмущенные горожане похватали кто что мог: кто палки и дубины, кто сабли и копья, а кто и огнестрельное оружие, и все бросились к церкви Святого Петра, где орудовали пара десятков калмыков. Вооруженная толпа набросилась на кучку негодяев, грабящих храм, и завязалась отчаянная бойка. Дикарям крепко досталось. Их побили, отобрали все награбленное, а двое калмыков так и остались лежать в лужах крови с разбитыми бритыми головами. Их товарищи даже не стали забирать их трупы, быстро унося ноги от разгневанных минчан…

        И вот как только над грабителями была одержана победа, в Менске вновь появились молдаване из шведского авангарда.
        — Эх, жаль, поздно приехали!  — сетовали горожане, рассказывая о всех бедах, что обрушились на головы мещан Менска из-за московских ратников и их варварских наймитов.
        — Моски далеко не могли уйти,  — отвечал командир вершников, высокий широкоплечий молдаванин с длинными рыжими усами и двумя пистолетами, торчащими из-за пояса,  — мы их быстро нагоним и отберем все награбленное…

        И пришпорив коней, молдаване бросились в погоню. Нагнали они московитов аж в Смиловичах. Лихо со свистом налетели на варваров всадники, рубя их без всякой жалости. Московские ратники разбегались кто куда, побросав все наворованное в Менске добро. Но в самом городе вновь появились солдаты московского войска. Но на этот раз это был наемный немецкий генерал Флюк с несколькими тысячами конных драгун. Он не грабил минчан, пресекал любые нарушения дисциплины своих солдат, но узнав, куда отправились молдаване, в свою очередь также устремился в погоню. Вершников спасло то, что они вернулись в Менск другой дорогой. Проскакав с грохотом по городским улочкам, молдаване ушли на Раков.

        Едва эхо цокота копыт по менским мостовым растаяло в прохладном воздухе самого кануна весны, как в город вернулся Флюк и разместился здесь со своим войском на Троецкой Горе. Там драгуны московского генерала стояли несколько дней, не причиняя городу беспокойств, а потом вышли маршем на Раков в погоню за молдаванами…
        Жители Менска и окрестностей вздохнули облегченно, а в прохладном воздухе начала марта зазвучали песни:
        Благаславi, божа, зіму замыкаці,
        Зіму замыкаці, вясну загукаці.
        Дай, божа, на жытачка род,
        Дай, божа, на жытачка род,
        На статачак плод,
        Людзям на здароўе.

        Наступило Гуканне вясны, праздник теплый и веселый, как первые весенние лучи жаркого солнца. Женщины выпекали из теста фигурки птиц, которые вскоре вернутся в родные края, а девушки подбрасывали выпеченных птичек в воздух, исполняя вяснянкі:
        — Жаўраначкі, прыляціце, вясну прынясіце!

        Девчата и хлопцы в этот первый день весны обходили все дома, желая хорошего урожая, приплода стаду, здоровья всем жильцам…

        Но уже через сутки после Гукання вясны в Менск вернулся Флюк. Его драгуны вели нескольких пленных молдаван — значит, нагнали-таки. На взволнованные расспросы менчан, что же произошло, драгуны неохотно отвечали, что на Раковском тракте произошел короткий бой с частью молдавского отряда… Флюк вновь обещал защиту городу от возможных грабителей, но сам при этом отступил к Смиловичам, забрав с собой недобитых калмыков, все еще, но уже осторожно, рыскающих по окраинам города.

        Увы, на этом беды несчастного города на Немиге не окончились, а, похоже, только начались. После ухода Флюка появились казаки… Целую неделю эти бандиты грабили и разоряли весь город, особенно отводя душу на католических кляштарах, костелах и монастырях, убивали евреев, обворовывали бернардинцев, врывались прямо на конях в католические храмы… Ксендза Бжастовского, ректора менского кляштара, схваченного в фольварке Степянке, казаки притащили в город в одной рубахе и лаптях под смех и гогот… И лишь весть, что к Менску вновь идут шведы, враз обратила «храбрых воинов» в трусливых зайцев. Казаки в спешке ускакали в сторону Борисова, взорвав за собой мост через Свислочь. И вновь ситуация со шведско-московской каруселью повторилась: шведский разъезд настиг казаков и дал им бой. Здесь «храбрецы» уже не отличались храбростью, были разгромлены и, потеряв убитыми сорок человек и пленными семерых, бежали.

        В эти дни вся местность от Менска до Борисова лежала в разрухе и опустошении. Московские войска сжигали все, что горело. Был подожжен и сам Борисов. Шведский отряд, покружив и видя жалкую судьбу окрестных весок и хуторов, 20 марта вернулся обратно в Менск… Ну а в начале июня в город вошли шведские королевские солдаты. Жители были обрадованы, увидев в рядах шведской армии своего князя Миколу Кмитича в желтой форме кавалерийского офицера армии Его величества. Кмитич пришел в уныние и ярость при виде разоренного города. Его менский маентак также ограбили московиты, а затем и казаки… Шведы расставили свои гарнизоны по городу и кляштарам.

        Порядок в городе Менске воцарился, но новые проблемы доставляла продовольственная контрибуция, наложенная на горожан Карлом.
        — Ваше величество,  — вновь просил короля Микола Кмитич,  — смилуйтесь над разоренным городом! Наш размер контрибуции непосилен для дважды ограбленного московитами Менска! Склады сожжены, магазины разграблены, храмы, что православные, что католические, понесли ущерб…
        Король хмурился. Микола Кмитич слишком часто заступался за своих соотечественников, но это было вполне объяснимо — князь искренне переживал за свою страну. Упрекать его в этом Карл не мог.
        — Платили московитам, пускай теперь и нам платят,  — упорствовал Карл. Кмитич заметил, что шведский король вообще отличался упрямством в своих решениях. Но сейчас король неожиданно смягчился:
        — Хорошо,  — согласился он,  — я сокращу норму контрибуции на четверть.
        — Благодарю, Ваше величество, хотя боюсь, что для менчан и этого будет недостаточно. Склады, магазины, арсеналы — все сожжено Шереметевым.
        И даже милостиво сокращенная королем для менчан контрибуция все равно легла непосильным грузом на разграбленный город. Жители сентябрем смотрели на Троицкую Гору, где разместился шведский штаб Менска… Но были и другие менчане, полагавшие, что шведы оберегают город от куда большего разграбления. Протестант Александр Мацкевич посвятил Карлу XII заздравный панегирик:
        Вялікага караля, трыюмфы i мужнасць,
        За вялікае шчасьце хвалім.
        Ягоная гераічнасьць, на зайздрасьць лесу,
        Напоуніла краіны сусьвету…

        Тем не менее другие жители Менска сочинили и свой собственный «панегирик»: «Стуль маскалі, а сьсюль швяды! Як пазбыцца такой бяды».

        Глава 22
        Фекла

        Армия Карла покинула обобранный всеми подряд Минск-Литовск и двинулась на восток, в Могилев. Шведы знали, что на их пути стоит пятидесятисемитысячная армия царя. Карл на этот раз сам решил избежать лобового столкновения и обогнуть эти силы, совершив маневр через Смиловичи, Игумен и Березу. Под Игуменом решено было сделать остановку на два-три дня, чтобы король смог хотя бы сутки посидеть и поработать над срочными документами для Швеции.
        — Тут есть маентак пана Онюховского. У него и остановимся. Я его хорошо знаю,  — предложил королю Кмитич.
        — Отлично,  — согласился Карл,  — тогда я вас, господин Кмитич, назначаю главным квартирьером…
        Микола и двадцать четыре конных королевских драбанта быстро поскакали вперед. Через несколько часов, уже в сумерках наступившего вечера они достигли усадьбы, утопавшей в зарослях белой акации, стоявшей на краю или маленькой вески, или нескольких хуторов. Но, видимо, хозяин уже знал, что шведская армия на марше через его дом, и приветливо распахнул браму заранее. То был хорошо знакомый Казимир Онюховский.
        — Ciesz si, e w domu (Честь видеть вас у себя дома — пол.)!  — встречал офицеров пан Онюховский подчеркнуто по-польски… Он был нескрываемо удивлен и обрадован, узнав в главном шведском офицере Миколу, которого видел в последний раз четырнадцать лет назад. Онюховский не жаловал немцев, но любил Карла XII за то, что тот устранил ненавистного ему Фридриха Августа и посадил на польский трон Лещинского. Кажется, Лещинского любили все, и поляки, и литвины, и русины…
        — Ты, Микола, не изменился!  — удивлялся Казимир, который, впрочем, не сразу узнал оршанского князя в форме шведского кавалериста.  — А я вот с тех пор, видишь, совсем толстяком стал…
        Узнав, зачем приехал Кмитич, Казимир, впрочем, не испугался, даже еще больше обрадовался. Только вот его жена обеспокоилась:
        — Шведы говорят нам, что они-де наши приятели, защитники, а обдирают не хуже москалей! Мы вот уже все дорогие вещи уложили на фуры и ждем приближения этих грабителей, чтобы выехать куда подальше!
        Но пан Онюховский разозлился на жену:
        — Вот же глупая баба! Король, уж верно, не ограбит нас, а напротив, защитит!
        И повернувшись к Миколе, добавил:
        — Зачем вам таскаться по чужим домам? Оставайтесь в моем! Это же такая честь — принять у себя самого короля Швеции! Такого великого человека! О нем говорят как о новом Александре Великом!
        Сейчас уже и пани Онюховская согласилась, мол, пускай приезжают.

        Онюховские приготовили комнаты, велели даже обить мебель в двух комнатах новым бархатом и адамашком, вытащили из погреба лучшие съестные припасы, вино и принялись ожидать важных гостей в явном возбуждении, постоянно волнуясь, что пану королю Швеции что-то может не понравиться.
        Кмитич поставил у ворот двух конных часовых, а на самих воротах вывесил большой желтый флаг со шведским гербом, в знак того, что здесь королевская квартира. Для драбантов отвели комнаты во флигеле, но шведы не захотели идти туда и по привычке провели ночь среди двора, возле огня, и даже не расседлывали лошадей. В комнаты поднялся лишь Микола, посчитав, что к старому доброму сябру, почти родственнику не зайти — это неуважение.
        Всю ночь вокруг дома и по дороге беспрестанно разъезжали шведские драбанты и подавали сигналы, крича из всей силы, не давая Миколе толком уснуть. В конце концов он пару часов вздремнул, а на рассвете вскочил и быстро собрался, чтобы выехать навстречу королю… Поутру возле дома Онюховских появилось и само шведское войско, и при виде королевского знамени сигнальщики принялись бить в барабаны… За гумном поместья остановилось два полка пехоты и несколько эскадронов конницы. В самом гумне поместились офицеры.
        Жена Онюховского и три ее дочери, младшей лет десять, средней около тринадцати, а старшей восемнадцать, принарядились.
        Их отец надел свой парадный кунтуш, и все вместе не отходили от окна, чтобы успеть встретить короля у крыльца.
        — А где же пан Микола?  — все время спрашивала жена Онюховского.
        — А холера его знает, где он там!  — раздраженно отвечал взволнованный супруг…
        Около полудня въехали во двор два шведских офицера, а за ними конный солдат.
        — Неужели адъютанты шведского короля так бедно одеты?  — заметил Онюховский, рассматривая, что офицеры опрянуты в простые однобортные синие мундиры с одним рядом медных пуговиц, их треуголки без всяких галунов и перьев, на плечах простые грубые черные епанчи… Офицеры слезли с лошадей и вошли в переднюю, а потом в залу с окнами в сад. Их встретил мажордом, пока сами хозяева все еще были в столовой, окнами на двор, прильнув носами к оконному стеклу. Мажордом доложил Онюховскому, что офицеры спрашивают хозяина дома. Пан Онюховский, недовольный, что его оторвали от ожидания короля, перешел в залу, приказав служанке дать ему сразу знать, если король въедет в браму, и подошел к молоденькому офицеру с худым лицом.
        — Witam, drodzy gocie (Добро пожаловать, дорогие гости — пол.)!  — вновь по-польски обратился к офицеру Онюховский.  — Nech yje Cezarz, nech yje Litwa (Да здравствует цезарь, да здравствует Литва — пол.)!
        — Sie sind der Eigentmer des Hauses (Вы ли хозяин дома — нем.)!  — спросил тот вежливо по-немецки.
        — К вашим услугам. Что вам угодно?  — отвечал также по-немецки пан Казимир.
        — Здесь королевская квартира, так?  — офицер был явно молод, наверное, капрал.
        — Так.
        — Укажите, пожалуйста, комнаты короля,  — попросил офицер.
        — Весь мой дом и все, что в нем, к услугам Его величества,  — возразил Онюховский, разводя театрально руки в стороны. Но офицер лишь смущенно улыбнулся:
        — О, нет! Для него довольно и одной комнаты. И две комнаты прошу я для канцелярии, для королевского министра и для двух адъютантов. Это все.
        — Распоряжайтесь, как вы знаете!  — отвечал радушный хозяин и вновь повторил свое:
        — Mein ganzes Haus gehrt zum Majestt (Весь дом мой принадлежит Его величеству — нем.)!
        И тут же Онюховский отвлекся от молодого офицера, увидав входящего оршанского князя Миколу Кмитича. Вот это сразу видно — офицер! В ярком желтом мундире и желтых же лосиных перчатках, в черной блестящей кирасе с золотистым декором на груди, в синих, красиво сочетающихся с желтым камзолом штанах и по ноге подогнанных новых ботфортах… На боку позвякивала широкая сабля, на голове красовалась черная треуголка с белым галуном по краю…
        — О! Микола! Нарещце (Наконец-то — пол.)!  — потеряв интерес к шведскому офицеру, крикнул Онюховский, с распростертыми объятиями направляясь к Миколе.  — Скажи, любый мой, хоть ты, скоро ли король прибудет, чтобы встретить его как подобает у крыльца?
        Онюховский старательно говорил при посторонних по-польски, пусть это получалось и со скверным акцентом, а порой и с ошибками в грамматике…
        Кмитич смущенно кашлянул в желтую лосиную перчатку, сделав страшные глаза.
        — Sie haben ihn bereits getroffen (Вы его уже встретили — нем.),  — сказал Микола тихо, но нарочно по-немецки, кивнув головой в сторону молодого офицера.
        — Ich bin der Knig (Верно, я король — нем.),  — согласился тот…Они был Карлом XII, королем Швеции… Челюсть Онюховского отвисла, он не смог проронить от удивления ни слова, лишь стал разводить руками, показывая Карлу, куда пройти.
        Микола рассмеялся. Захихикали и все три дочери Онюховского, стоявшие тут же. Микола как раз остановился напротив них и с любопытством повернулся в сторону юных девушек.
        — А вы, как я понял, дочки пана Онюховского?  — спросил он по русско-литовски, без всякого этого церемониального польского языка.
        — Так!  — ответила самая младшая.  — А пан также литвин?
        — Так,  — в тон ей улыбнулся Микола, переводя взгляд на старшую дочь Онюховских — Феклу. Про такую знакомые ему иностранцы сказали бы: типично славянская красота — негромкая, но теплая и притягательная. Но Микола бы возразил: нет, таковых «славянских» лиц он не встречал ни в Польше, ни в Чехии, ни в Руси, где, впрочем, свои особенные неповторимые красавицы есть. Старшая дочь Онюховских являла собой именно тот сугубо местный тип девичьей красоты, который более нигде не встречается либо встретить его очень нелегко… У Феклы было слегка смуглое лицо, волосы цвета льна, тонкий аккуратный носик, аспидно-серые глаза под черными, словно крылья стрижа, бровями… Ее лицо нельзя было назвать лицом яркой красавицы, как можно было бы сказать про Аврору Кенигсмарк, но что-то ужасно притягательное, милое и женственное было в этой молодой девушке… И мягкая застенчивая улыбка… Несмотря на то, что Онюховские являлись типичными литвинскими провинциалами, их старшая дочь была одета не хуже всех остальных литвинских и польских молодых дам: длинная белая коленкоровая кофта до колен, с фалдами и с узкими рукавами; корсаж
состоял из шнуровки, с черными лентами накрест, как в швейцарском женском костюме. Белая верхняя исподница до колен была обшита фалдами и, между ними, одной широкой черной лентой. Свои пахнущие свежестью волосы Фекла убрала в модную прическу с буклями, без всякой припудровки… Черные туфли украшали пряжки и высокие красные каблуки — как у виленских модниц, если в несчастной Вильне еще кто-то следил за модой…
        — А вас зовут…
        — Фекла,  — сделала реверанс девушка,  — а вы пан Микола Кмитич из Орши, верно?
        — Верно,  — кивнул он ей в ответ,  — только вот в Орше сейчас московиты. Я бездомный,  — он усмехнулся,  — хотя в Менске маентак есть, но и его разграбили.
        Вспомнив Оршу, Микола нахмурился. Ему недавно переслали копии «протестаций» оршанских шляхтичей, в которых указывалось, что «войска царя московского, которые размещались в Оршанском повете, учиняли разные грабежи, наезды, побои, убийства… Драгуны, казаки и калмыки не только деньги, но золота и серебра позабирали, господаря били, спрашивая о деньгах, а потом под конвоем до своего обозу забрали»…
        Но что он мог со всем этим поделать? Ничего! Разве что уговорить Карла идти на Оршу… Однако куда идти армии, решал лишь сам Карл. И никому не говорил до самого отправления.
        — А этот молодой офицер, значит, и есть тот самый страшный король, о котором так много пишут и говорят?  — спросила Фекла… Голос у девушки был приятный и чуть грудной, несколько не сочетающийся с ее инфантильной внешностью молодой девчинки. Миколе ужасно понравился этот голос, словно вода, бьющая из земных недр крыницей, освежает засохшие от жажды уста. При этом Фекла несколько необычно артикулировала слова губами, словно старалась выговорить чужеземные сложные для произношения фразы… И вот когда она говорила так, то хорошо просматривались ее белые как сахар ровные зубы… Микола даже вздрогнул, поймав себя на том, что не отрываясь смотрит Фекле на ее красивый подвижный рот…
        — А что, разочаровал вас король своей внешностью?  — спросил Микола, смущенно улыбнувшись Фекле.
        — Нет, очень даже милый и скромный хлопец,  — засмеялись ее светло-серые глаза,  — он тут напугал весь свет, а сам смирен, как ягненок.
        — Это верно,  — кивнул Кмитич,  — но если бы видели, как бесстрашно этот ягненок бросается с саблей на врага и ведет за собой вперед солдат, то так бы не говорили. Хотя верно… В быту он скромен, прост и даже застенчив. Но пройдемте! Чего мы тут встали?
        Заговорившись с дочкой Онюховских, Микола не заметил, как все уже прошли в гостиную, оставив внизу лишь их одних…
        Через час приехали две коляски и два крытых фургона с королевскими людьми. С этим обозом прибыли министр и другой адъютант. Используя Миколу в качестве переводчика, мать Феклы стала расспрашивать камердинера, какое кушанье король более любит.
        — Всякое жареное мясо, свинину и дичь,  — отвечал камердинер,  — из зелени он предпочитает шпинат, а из приправ петрушку и руту. Свежих фруктов теперь нет, но если у вас есть лимоны, положите перед ним на столе. Король очень любит их.
        — А вино?  — спросила пани Онюховская.
        — Никакого,  — был краткий ответ,  — король не пьет даже пива. Он пьет одну воду. Ну и молоко любит тоже.
        Обед был готов в два часа, и пани Онюховская вновь спросила у камердинера, на сколько особ прикажет король накрывать стол. Камердинер доложил королю, а потом объявил, что король будет обедать за одним столом со всем семейством. Это Онюховских очень обрадовало, но Казимир лишь сожалел, что нет его сыновей, которые находились в Вильне, в школе.
        За столом Микола заметил, что Фекла пристально рассматривает Карла, который, похоже, не обращал ни на кого внимания. Девушки, даже красивые, вновь не вызывали у него интереса. Карл с аппетитом ел, нахваливая голову дикого кабана, блюдо, что хозяйка по-французски называла la hure в студне. Во время обеда Карл расспрашивал

        Онюховского о положении края, о настроении людей. При этом явно осмелевшая пани Онюховская вновь дала волю своим накопившимся обидам.
        — Ох, ясновельможный пан круль!  — всплеснула женщина руками.  — Воруют нас все! И ваши, и московиты! Даже наши собственные шляхтичи, те, кто за Станислава, и те, кто за Августа, ведут себя одинаково, не лучше, обдирая нас до нитки. Ну а пуще всего, конечно, беспокоят казаки и калмыки московские. Эти бестии — сущие разбойники!
        Карл покачал головой, сказав при этом по-русски:
        — Шельми! Татари московския!  — и улыбнулся. Все также засмеялись неожиданным познаниям Карла в русском языке.
        — Война скоро закончится,  — добавил король уже серьезно по-немецки,  — и я дам средства Станиславу Лещинскому вознаградить Польшу и Литву за все, что они претерпели…
        Все шведские офицеры пили вино, подливая и нахваливая. Они нисколько не стеснялись присутствия короля, который пил одну воду, жевал беспрестанно хлеб и не обращал на других внимания.
        Микола не без ревности следил за реакцией Феклы, а та, похоже, продолжала пристально изучать Карла, бросая то и дело на него любопытные взгляды своих пытливых глаз. Но шведский король лишь раз бегло взглянул на нее как на просто присутствующего за столом человека, не более. Взглянул, вежливо кивнул, чуть улыбнувшись… и тут же забыл о ее присутствии…
        «Чего я так нервничаю?  — злился сам на себя Микола.  — Неужели я ревную? Нет же! Эта девочка мне в дочери годится… Впрочем, в дочери мне могла при желании сгодиться и Марта, там, в Риге… А Карл все тот же! Не обращает внимания на дам. Все силы, идущие у молодых людей на любовь, похоже, ушли у него на войну… Жаль его… Хотя самого себя разве мне не жаль? Я такой же одинокий волк, как и Карл. Только он еще молод и у него все впереди, а мне уже за сорок перевалило. А я все бегаю, как молодой, все воюю… Хотя что еще делать, когда вся страна заполнена чужими войсками?..»
        После обеда Фекла сама подошла к Миколе, что ему даже чуть-чуть польстило, и спросила:
        — А Карл любит женщин?
        — У него на них просто нет времени. За его плечами целая армия!  — ревниво заметил Микола, догадываясь, что Карл понравился этой девушке.
        — Как Александр Македонский?  — спросила Фекла по поводу женщин.
        — Верно, тот тоже долго не обращал на девушек внимания. Но потом все же женился на персидской царевне Роксане, насколько я помню… А вы, пани Фекла, похоже… вам понравился король?  — Микола смутился своему чуть дерзкому вопросу.  — Вы так на него смотрели…
        — Я его изучала. Пыталась определить, что он за человек,  — ответила Фекла.
        — Одним взглядом?
        — Так, верно. Моя бабушка была ведьмой,  — девушка сделала страшные глаза, но при этом улыбнулась,  — она могла вызвать ветер, увидеть будущее, посмотреть на человека и многое о нем сказать. Мне кое-что передалось.
        — Ну, и что же вы увидели в Карле? Он вам понравился?
        Лицо Феклы стало немного опечаленным.
        — Ну, как вам сказать… Я не могу сказать, что он мне очень понравился внешне, пусть у него глаза как сапфиры, но могу точно сказать, что он необычный человек. Это так. В самом деле, как и говорят о нем. Он — огонь. Вот он скромный с виду человек, а этот огонь так и клокочет в нем. И играть с таким огнем опасно. Даже ему самому…
        — Верно,  — кивнул Микола., - Наш юный Карл таков. Только бы он не заигрался этим огнем. А у меня уже есть такое ощущение…
        — Но вы тоже огонь,  — перебила Фекла Миколу.
        — Разве?  — брови князя удивленно взметнулись.
        — Так,  — кивнула девушка,  — только огонь другой. Огонь домашнего очага. Спокойный.
        — Ну, слава Богу,  — засмеялся Микола,  — но вы верно сказали. Мне за азартом короля не угнаться. У меня в этой жизни иное предназначение. Я…
        — А вы тоже не женаты?  — спросила Фекла, вновь перебив Миколу.
        — Тоже не женат,  — кивнул князь, искоса посмотрев на Феклу. К чему она это?
        — Тоже как Александр Великий?  — засмеялись ее глаза.
        — Верно!  — тоже широко улыбнулся Микола.
        — И тоже нет времени?  — глаза девушки уже почти сочувственно смотрели на оршанского князя.
        — Так, нет времени,  — кивнул он,  — где же его взять, когда я весь в походах? Был-был мирным человеком, а потом в одночасье стал военным. И теперь не знаю, когда все это остановится.
        — Надоело воевать?
        — Конечно. Кровь и смерть не для меня. Особенно надоело, что эта война двух иностранных держав проходит на нашей земле, терзая и убивая ее. Петр очень хитро поступил. Воюет здесь, а не у себя, хотя сам начал эту войну. Карл тоже бьет его на нашей территории, не желая идти в Московию. Ну все против нас!
        — Король говорит, что скоро война закончится. Вы, пан Микола, еще совсем не старый, молодой пан. Тогда и оженитесь,  — как-то заботливо, по-родственному сказала Фекла, словно жалея оршанского князя. Микола засмеялся.
        — Какой же я молодой? Я всего на год младше твоего отца!
        — Значит, вам сорок?
        — Даже сорок один.
        — Ну, по вам не скажешь!  — совсем не удивилась Фекла.  — Я думала, вам не более тридцати, а значит, вы молодой, раз так выглядите. Мужчины долго остаются молодыми. А мы — нет. Я вот скоро уже стара для замужества буду. Это мне так матуля говорит всегда, особенно после того, как я тут одного жениха отшила. Ну не понравился он мне!
        — А сколько тебе лет?
        — Восемнадцать… Скоро будет.
        — Ну!  — усмехнулся Микола.  — Ты еще в самом деле молодая! Год или даже два в запасе есть!
        — Ну а где тут хороших женихов найти, когда война кругом и все воюют?
        — Да что мы все про женихов, да про женихов!  — несколько смутился Микола.  — Ты лучше расскажи, чем тут занимаешься по вечерам. Не скучно?
        — Бывает скучно. Но это лучше, чем опасно. Тут недавно бой был не то с казаками, не то с калмыками. Хорошо, что разбили их всех, а то до нашего бы дома добрались. Так лучше уж скучно будет, чем опасно. Сидим с матулей, вяжем, гадаем на Купалье, на Ярилу, и на Крещение особенно. Часто книги читаю. Я люблю читать. Даже сама верши сочиняю.
        — Да? Как интересно! Прочитай что-нибудь!

        Фекла смутилась, опустила лицо, вспыхнувшее красной краской, словно ее просили сделать что-то неприличное.
        — Ну вот!  — засмеялся Микола.  — Стесняемся! Зря. Ну, давайте тогда я что-нибудь почитаю! Кстати, совсем недавно сочинил, во время похода.
        — Ну, хорошо, прочитайте,  — она подняла глаза,  — а я потом.
        Микола приосанился и продекламировал негромко:
        Я не ведаю iншaй дзяржавы,
        Што зняважана ўласным народам,
        Затаптаўшым у бруд яе славу,
        Яе спадчыну, гонар, свабоду.

        И тоже вдруг покраснел.
        — Соврал я, Фекла. Это мой отец про нашу Спадчину написал в годы войны с Московией, когда в лесах партизанил. Он хоть и слыл лишь знатным воином и лихим рубакой, даже дьяволом его называли, писал еще и хорошие верши. Как и его старший брат, мой дядя. Правда, я дядю Миколая не помню. Меня в честь него и назвали. Отец, впрочем, никому свои верши не читал, только самым близким людям.
        — Ну тогда и я вам почитаю как самому близкому человеу…  — Фекла вновь покраснела и добавила:
        — В окружении короля.
        И она тихо, как-то даже завороженно прочла:
        Конница — одним, а другим — пехота,
        Стройных кораблей вереницы — третьим…
        А по мне — на черной земле всех краше
        Только любимый.

        Микола усмехнулся:
        — Это камешек в мой огород? Но как прекрасно! Это твое?
        — О, нет!  — как-то испуганно замахала руками Фекла.  — Это Сапфо Лесбосская.
        — Подумать только!  — покачал головой Кмитич.  — А как по-современному звучит! Да, любовь вечна и во все эпохи была одинакова. Ну а свои стихи, любая моя Фекла, почитаешь?
        — Так,  — она кивнула и так же тихо, почти шепотом прочитала:
        Як не бывае сузор’яу без зорак,
        Як не бывае без сонца світання,
        Як не бывае без плуга разораў,
        Так не бывае без здрады кахання.

        — Очень мило,  — улыбнулся Микола,  — и очень зрело. Что, была любовь и душевные муки?
        — Ну, не совсем. Однако, это же так, верно?
        — Вернее и не бывает…
        Второй королевский обед Онюховских был богатый. Даже слишком. После него Карл подозвал камердинера и попросил, чтобы впредь за столом было не более четырех блюд и чтоб обед продолжался не больше четверти часа…
        «Вот и попробуй после таких приемов убедить Карла сократить контрибуцию»,  — сокрушенно думал Микола…
        На ужин король выпил лишь стакан сладкого молока, примешав в него немного соли, и съел большой кусок хлеба… Все следующее утро он проводил за бумагами. Камердинер сказал, что король для того только и остановился у Онюховских, чтоб написать бумаги, которые с нарочным должно отослать в Швецию. Впрочем, после обеда второго дня Карл решил искупнуться в местном живописном озере, которое он видел, проезжая по дороге в дом Онюховских. Никому ничего не говоря, король направил свои шаги прямо к этому озерцу без какой-либо охраны. В доме не на шутку всполошились, когда оказалось, что Карла нигде нет. Но спустя час он пришел… С мокрыми волосами и пятнами воды на мундире… Точнее, его привел местный игуменский купец Семенович, ведя за руку, словно нашкодившего мальчишку.
        — Что случилось?  — все бросились к Карлу и незнакомцу… Оказалось, что король чуть не утонул, купаясь в озере, а этот самый купец его вытащил на берег и сопроводил до самого дома Онюховских, чтобы с монархом более ничего не случилось… Камердинер после этого случая, словно сына, отчитывал Карла:
        — Вам, Ваше величество, нужно вообще подальше держаться от всего жидкого, что находится на земле. Вы уже дважды падали с коня в трясину рек, теряя сапоги, и вот опять чуть не утонули!
        Но Карл лишь смеялся в ответ… Он задержался у Онюховских несколько дольше, чем планировал — трое суток. Задержка была вызвана тем, что Карл неожиданно для своего окружения принял активное участие в рассмотрении проблем и жалоб местного населения. Похоже, солдатское сердце шведского монарха дрогнуло от вида следов еще той, прошлой войны. Так, он с удивлением проехал по улочке местной вески Голядна, что после сожжения ее людьми царя Алексея Михайловича Романова представляла из себя уже и не населенный пункт, а уголок живой природы. Улица вески целиком заросла дикой травой, преимущественно крапивой, выросшей по плечо взрослому человеку. То же самое творилось и на былых дворах и огородах вески. Кусты и деревья так низко склонились над улицей, что Карл ехал на своем любимом скакуне Бландклиппарене словно по туннелю, не пропускающему солнечные лучи. Хозяйничали в брошенной деревне уже не люди, а дикие свиньи, которые приходили сюда по ночам, разрывая своими длинными рылами землю на бывших огородах в поисках корней и плодов овощей. Местную речушку оккупировали бобры, понастроив свои плотины.
        — Как пожгли веску сорок шесть годов тому назад москали, так тут с тех пор кроме диких свиней никто и не живет,  — говорили местные Карлу. Король сочувственно морщил конопатый нос, кивая головой.
        Возможно, именно поэтому шведский монарх приказал не прогонять, но принять делегацию из другой соседней вески Иваничи. Крестьяне просили освободить их от контрибуции, так как веску спалили отступающие московские войска «заклятага чарвя» Меньшикова. И Карл не только освободил Иваничи от военных поборов, но и послал с селянами роту солдат инженерного полка, чтобы помочь восстановить хаты несчастных.
        — Кажется, Ваше величество, это уже немного лишнее,  — укорял короля камердинер по поводу солдат.
        — Нисколько!  — отвечал Карл уверенно.  — Это, если хотите, моя новая стратегия. После помощи местным в восстановлении их жилищ эти люди уже сами будут снабжать нашу армию провиантом без всякой контрибуции…
        Камердинер с этим соглашался.
        Ну а Микола коротал все это время с Феклой, разговаривая, прогуливаясь по саду… Девушка она была интересная, начитанная, много знала, но и о многом интересовалась, расспрашивая Кмитича про другие страны и про войну…
        И вот настал час расставания. Король из собственных рук подарил отцу Феклы золотую табакерку со своим вензелем из алмазов и велел камердинеру заплатить за все забранное для его людей и лошадей. Но пан Онюховский на такие слова обиделся:
        — Ваше величество!  — надувал маленькие розовые губы Онюховский,  — я ваш ценный подарок, конечно, принимаю, но вот деньги за постой и еду! Я же шляхтич, прежде всего! Я не торгую съестными припасами, как трактирщик. Я вас, Ваше величество, угощал!..
        — Жаль, что так скоро уезжаете,  — хлопала пушистыми ресницами Фекла,  — а я уже к вам привыкла. Вы такой интересный человек! Тут таковых до вас и не было никого. Приезжайте еще. Как только освободитесь. И погостите подольше! Расскажете мне про геройство вашего батюшки Самуэля. Я про него много слышала, но больше сказок, а вы же его сын!
        И девушка вытащила из-под кофты и протянула Миколе белый платок.
        — Вот, это вам, я сшила его сама. Специально… для вас,  — и вновь покраснела… В углу платка были вышиты вензелями две буквы — МК, инициалы Миколы.
        Сердце Миколы учащенно забилось. Это все было как признание в любви… Он растерянно заморгал, боясь, что сейчас предательская слеза вытечет из глаза. Оршанский князь и в самом деле не хотел уезжать от Феклы, а ее слова и ее подарок взволновали и тронули его еще сильней — девушка тоже не хочет разлуки. Тоже…
        — Добре, Фекла, я обязательно еще к вам вернусь… Обещаю!

        И вот последние синие мундиры уходящей колонны королевской армии скрылись за поворотом дороги. Фекла стояла и со слезами на глазах смотрела, как оседала пыль из-под копыт и башмаков…
        — Он вернется. Если пообещал, то обязательно вернется,  — тихо говорила сама себе девушка…
        Впрочем, не все шведы покинули гостеприимную Игуменщину. Восемнадцать шведских солдат из инженерной роты, помогавшей отстраивать веску Иваничи, остались в этой деревне, найдя себе невест. Война войной, но стрелы Амура оказывались точнее ядер и пуль.

        Глава 23
        Под Головчином

        Под ярким летним солнцем горячего июля, Кмитич ехал, покачиваясь в седле и думал о Фекле. Все его мысли были заполнены этой девушкой с кроткой улыбкой и светящимся внутренним светом личиком… К нему подъехал Павел Потоцкий. С литвинской хоругвью из сотни гусар и полусотни драгун Потоцкий присоединился к армии Карла в Борисове. Он заменил Врангеля, который уехал сразу после отставки Августа, посчитав, наверное, что свою миссию он выполнил… И вот старые друзья вновь вместе, наконец-то в одном строю.
        — Ты чему так загадочно улыбаешься?  — также улыбаясь, спросил Павел, глядя на сияющее лицо друга.
        — Ты не поверишь, Павел. Я опять люблю!
        — Влюбился? И в кого же на этот раз?  — рассмеялся Потоцкий.
        — Не говори так! Мои отношения с Мартой все же серьезной любовью назвать нельзя было. Да, я ее любил, но скорее даже больше по-христиански, жалел ее и сопереживал. Мне было в самом деле жаль эту девушку, которая, несомненно, понравилась мне своей страстью в постели, но… Нет, Паша, не то! Это все же было не то! Теперь она царица Екатерина! Я даже рад за нее и нисколечко не ревную! Представляешь, не шибко образованная простая девушка, сирота, пробилась в царицы!
        — Да, я уже говорил что-то по этому поводу… Значит, скоро королевой станет и твоя новая пассия! Ведь так! Твои девушки становятся если уж не женами монархов, то хотя бы их любовницами, как Аврора…
        — Брось! Аврора в прошлом! Да, я любил ее. Сильно. Это моя первая любовь, а первая любовь всегда несчастная.
        Як не бывае сузор’яў без зорак,
        Як не бывав без сонца світання,
        Як не бывав без плуга разораў,
        Так не бывая без здрады кахання.

        — Ух ты! Это ты сам сочинил?
        — Нет, это она!
        — Но кто же? Не томи, говори ее имя!
        — Фекла Онюховская!
        — Не знаю такой! Хотя фамилия знакомая.
        — И не удивительно, что не знаешь. Но главное, что ее знаю я.
        — Так женись! А то вечный бобыль, вечно молодой! Я тебя младше, но уже давно женился, и уже смотрюсь как твой старший брат! Негоже так!
        Микола рассмеялся.
        — А вдруг это все из-за скуки?  — настороженно посмотрел на Кмитича Павел.
        — Что — это?  — не понял тот.
        — Вдруг она тобой увлеклась из-за обычной провинциальной скуки? Ну нет женихов, а тут бац! Такой знатный и красивый шведский офицер! К тому же из окружения самого короля!
        — Возможно,  — вздохнул Микола,  — но ведь отшила же она какого-то жениха. Значит, не все равно ей. Значит, что-то есть у нее ко мне.
        — Вот и женись!
        — Боже, я не влюблялся почти десять лет!  — Микола схватился рукой за лоб.  — Представь, сябр! Десять лет мне никто не мог понравиться, хотя файные паненки окружали меня и порой очень даже хорошие. А на войне я уже второй раз влюбляюсь!
        — Война…  — покачал своим длинным париком Потоцкий. Он из троих друзей единственный полюбил парики, что не очень жаловали многие литвинские шляхтичи.
        — Это наверняка война обострила все твои чувства и ощущения!  — Потоцкий внимательно посмотрел на Миколу.  — Наверное, если бы ты сидел в Орше и занимался своими привычными делами торговли и дипломатии, всего этого — кахання — с тобой не произошло бы. Так что будь благодарным войне!
        — Благодарным войне? Уж нет! Просто она хоть так оплачивает горе моей страны и мое личное горе… Война разрушает. Даже эту непобедимую армию.
        — Что ты этим хочешь сказать?  — несколько удивился Потоцкий.
        — Хочу сказать,  — Кмитич оглянулся, видимо не желая, чтобы кто-то его услышал,  — что армия уже не та, что была под Нарвой, в Риге или на марше от Вильны до Варшавы. Тебе это неизвестно, ты ее видел только с той стороны. А я тебе скажу, что Карл перегибает палку, гоняя свою армию по всей Речи Посполитой туда-сюда, словно находится на охоте, словно специально не желая возвращаться в Стокгольм. Раньше я видел строгий порядок, дисциплину, храбрость и протестантскую мораль этой армии. Сейчас всего этого я уже сказать не могу. Нет былого порядка, нет былой дисциплины и нет былой протестантской морали. Люди исковерканы и испорчены войной. Им уже не кажется аморальным ограбить мирного крестьянина, ударить прикладом мещанина, если он в чем-то упорствует… Нельзя воевать долгих восемь лет, сябр Павел, нельзя…

        Мимо литвинских офицеров проскакал молодой лейтенант, придерживая рукой треуголку.
        — Господа офицеры! Стоянка лагерем в селе Головчино!  — объявил он и поскакал дальше…

        Переправившись не без труда через Друть, армия сделала остановку у местечка Головчино, что скромно приютилось перед топкими болотистыми берегами речушки Бабич. Войско встало лагерем. Впереди, на востоке, на другом берегу Бабичи располагались позиции Меньшикова, Шереметева и Репнина. По донесениям разведки, местных жителей и пары взятых языков, армия до пятидесяти семи тысяч растянулась от Головнина на юг вдоль Нового Села и Старого Села аж до Высокого…

        Карл срочно всех созвал на военный совет. В скромной хатке некоего литвинского селянина, приютившейся на окраине вески, собрались офицеры, включая и Кмитича с Потоцким.
        — Господа,  — говорил Карл, разложив на деревянном столе карту Литвы, подаренную ему самим Фридрихом Августом,  — у московцев здесь сосредоточена армия в пятьдесят семь тысяч человек. У нас почти тридцать тысяч. Предлагаю разбить их войска по частям. Мы скрытно сосредоточим около двенадцати тысяч пехоты и с поддержкой конницы на рассвете 3 июля внезапно переправляемся здесь,  — король указал пальцем на просвет между Старым Селом и Новым Селом,  — и атакуем дивизию генерала Репнина. Людей у них много, но внезапность — наше оружие. К тому же наш храбрый солдат троих московитян стоит…

        — Вот тебе и день рождения,  — бурчал Микола, недовольно поворачиваясь к Потоцкому, когда оба после совета выходили из хаты…
        День 3 июля был почти мистическим в семье Кмитичей. В этот день второй раз родился их отец, когда, обороняя Менск от московитов, взорвал вместе с защитниками Минский замок, но сам чудом выжил. Затем в этот же самый день, но через пять лет Самуэль Кмитич уже въехал в чистый от захватчиков разрушенный ими Менск… 3 июля родился и старший брат Миколы Януш. И вот в этот же день родился и Микола, только спустя девять лет после брата. Ну а сейчас в этот день Карл наметил битву. Грандиозную битву, какой пока еще не было у него с армией Петра: тридцать тысяч шведской армии против пятидесяти семи московитской…
        — Боюсь, будет сеча,  — сокрушенно качал головой Микола…

        Весь день на 3 июля светило яркое солнце, армия готовилась к атаке. Микола и Павел, впрочем, нашли минуту и выпили крамбамбули за сорок два года жизни оршанского князя. Сам же Микола перед боем жутко волновался. Он не испытывал страха и волнения во время самих сражений, но при подготовке всякий раз нервничал необычайно.
        — Все будет добра,  — успокаивал его Потоцкий,  — я служил в армии царя порядочно. Там не те солдаты, чтобы устоять перед шведами…

        Ночью погода испортилась, короткую июльскую темень усугубили набежавшие тучи.
        — Это нам на руку!  — сказал Карл.  — А теперь помолимся и с Богом!
        Во время молитвы пошел мелкий дождь, начиная усиливаться. Дождь, однако, быстро прошел, оставив после себя густой туман… Кмитич взглянул на часы — было начало четвертого утра… Сквозь сизую дымку тумана шведы начали продвижение на понтонах по болоту в сторону лагеря Репнина. Также солдаты шли по насыпанному из белого песка молу, что сделали накануне сами с помощью местных селян из вески Ухалоды. Селянам ужасно понравилась эта затея короля Карла, они тут же назвали эту новую болотную тропу к Головчину Королевской греблей…

        Тихо и незамеченными пройдя болото, шведские полки к полной неожиданности московских войск атаковали укрепления царского генерала, словно черти из табакерки, выскакивая из шершавых зарослей камыша-чарота. Заговорили громом пушки, поддерживая атаку пяти пехотных полков. Облака порохового дыма заклубились над доселе тихой долиной незнатной литвинской речушки, превращая тихое незнаменитое название в часть мировой истории…

        Первыми атаковали пехотинцы, ведомые Стенбоком, Реншильдом и самим Карлом. В густых прибрежных зарослях чарота коннице было пока что нечего делать… Микола Кмитич и Потоцкий еще переправляли свой Вестманландский полк, когда впереди беспорядочную трескотню мушкетов вдруг оборвал один мощный залп. «Стенбок!» — узнал по «голосу» Микола. За залпом последовал дружный хор кричащих голосов — солдаты Стенбока пошли в атаку. Кмитич и Потоцкий могли пока судить о ходе сражения лишь по доносящемуся грохоту и рваным клочьям дыма, относимым ветром к югу. Впереди перед глазами маячили лишь серо-бурые стебли камыша-чарота.

        Московские позиции, огрызаясь нестройной пальбой из фузей, не остановили выскакивающих из тумана и зарослей синие тени шведских солдат. И как всегда самым первым на коне мчался Карл. И как уже стало хорошей традицией для блестящих побед — верный конь Карла вновь увяз в теснине болотистой речки, провалившись по самое брюхо… Микола Кмитич со своими солдатами как раз продирался сквозь раскидистые коричневые соцветия чарота, выходя на восточный берег Бабичи, и успел увидеть, как два солдата за уздцы вытягивают любимого королевского Бландклиппарена из теснины. «Хотя бы ботфорты на месте»,  — успел заметить Микола, видя, как с тремя сопровождающими всадниками король скачет обратно к пехоте… Но шум и грохот боя уже укатился в южном направлении, словно также уносимый ветром вместе с пороховым дымом… Похоже, в рядах врага началась настоящая паника. Солдаты короля с криками «С Божьей помощью!» гнали и кололи бегущего неприятеля…
        Участие в битве самого Миколы неожиданно для него самого ограничилось лишь тем, что он и его солдаты бежали по топкой, хлюпающей водой земле, временами останавливаясь, припадая на колено и давая залпы по скопищу вражеских солдат, которых Репнин лихорадочно строил в подобие рядов… И затем полковник Кмитич вновь бежал вперед со шпагой в руке, перепрыгивая через тела убитых и раненых врагов… Но по топкой поверхности преследовать солдат Репнина было все же трудно. Офицеры приказали остановиться… В дымке раннего утра взору оршанского князя открылась угрюмая картина, освещенная вынырнувшим из-за горизонта солнцем: долина реки Бабичи, усеянная красными, зелеными и синими пятнами лежащих в траве трупов московитских солдат, брошенными пушками, фузеями и круглыми, похожими на литвинские гусарские шлемы гренадерскими шапками, наверное, недавно введенными царем, а также упавшими треуголками и мертвыми конями… Убитые люди и лошади лежали повсюду, куда хватало глаз.

        Но кавалерии Стенбока пришлось не так уж вольготно, как полку Кмитича. Ее бесстрашно атаковала конница генерала Гольца, которая ранее уже имела стычки с авангардом шведов из молдавских вершников.
        — Вперед!  — скомандовал Карл, и его закованные в кирасы кавалергарды и драгуны с выставленными клинками бросились навстречу драгунам немецкого генерала… Их поддержали гусары Потоцкого в облегченном вооружении… Сошлись две конные лавины… Но и тут бой был короткий. Ржанье и фырканье коней, лязг сабель и стук палашей о кирасы очень быстро перелился в победный рев шведских кавалеристов, преследующих бегущего неприятеля. Конница Гольца уступила и численно, и боевым духом, и теперь также в панике разбегалась под ударами клинков и под свистом пуль драгун и литвинских гусар.

        Аникей Репнин, без головного убора, с криками метаясь в расстегнутом мундире и со шпагой в руке, пытался организовать оборону, но его солдаты, расстреляв, и весьма неэффективно, все патроны, в панике бежали к лесу… С трудом генерал организовывал мелкие группы бегущих построиться, но по ним лупили залпы шведских фузей, шли в штыковую синие мундиры, и солдаты Московии, побросав мушкеты, вновь бежали. Вскоре уже никто не слушал приказов Репнина, никто не обращал на него внимания… Все, что смог несчастный генерал — самому спасаться на коне меж стволов деревьев густого леса… Конница и пехота Карла гнала московитян в южном направлении все дальше и дальше… Вся дорога до Высокого и далее до Гнездина была устлана убитыми солдатами Меньшикова и Шереметева…

        В октябре 1706 года Меньшиков, после удачной для него битвы против Лещинского и Мардерфельда под Калишем, хвастливо писал Петру: «… радостно было смотреть, как с обеих сторон регулярно бились, и зело чудесно видеть, как все поле мертвыми телами устлано…» Ныне же садистская душонка любителя мертвых тел что-то не радовалась, дрожала, а руки новоиспеченного князька тряслись от страха. Уже не «зело чудесно» было ему лицезреть усеянное убитыми телами поле.

        Для Миколы и Павла этот бой, который они ожидали мощным и упорным со стороны царской армии, вылился в сплошное преследование бегущего врага, в постоянные залпы по убегающим зеленым и красным спинам неприятеля и беспрестанное собирание пленных, поднимающих руки при приближении шведов… Пленных оказалось до шестисот тридцати человек.

        Впрочем, кое-где сопротивление все же оказывалось, но, опять-таки, недолго… Драгуны Шереметева вновь, как и под Нарвой, понесли потери и бежали без оглядки от пуль и сабель противника. Кроме того, из-за болотистой местности отсутствовала тесная связь между обоими флангами московской армии. Поверив данным перебежчика о планах шведов, царское командование укрепило свой правый фланг. Карл же нанес главный удар как раз по левому флангу, где и стояла горемычная восьмитысячная дивизия под командованием генерала Репнина, потерявшая до восьмидесяти процентов своего состава.

        Прибывший в Шклов на совет Петр I пришел в бешенство от итогов битвы. Лишь при первичном подсчете его армия потеряла более шести тысяч человек одними убитыми. Погиб немецкий генерал Петра Вильгельм фон Швэден. Погибли многие другие немецкие и московитские офицеры… Что касается Карла, то король Швеции достиг в своих минимальных потерях рекорда — менее двухсот убитых. Генералы Карла все без исключения громко хвалили и прославляли своего гениального короля, признавая победу на болотистых берегах литвинской речушки Бабич под Головчином самой блестящей из всех его побед… Иные настроения царили в московском лагере. Царь немедля разжаловал генерала Репнина в солдаты «за бесчестный уход от неприятеля», генерала Ивана Чамберса осудил на высылку, а всех солдат, у кого были раны на спине, приказал арестовать и готовить к показательной казни.

        Более того, чтобы скрыть позор поражения от польских товарищей, напуганный возможностью потери последних союзников Петр тут же отписал письмо коронному гетману Адаму Синявскому, где писал, что… победил! «100 одних высших офицеров взяли в плен, и сам король Швецкий едва в трох или четырех особах до пехоты своей ушел и в великом опасении был». Откуда брал вдохновение для подобной фантазии Петр, осталось загадкой. Также сложно было кому-то объяснить, как же сочетаются понятия «победа» и «разжалование в рядовые генерала Репнина за бесчестный уход», как и казнь нескольких сотен собственных солдат… Впрочем, когда конфуз московитского войска стал более-менее известен всем, то царь чуть изменил тон своих отчетов о битве. Он уже писал, что битву пришлось уступить из-за численного превосходства шведов, но что отступление было организованным. И уже ни слова о «победе»… Количество погибших Петр свел к 1700, позже «округлив» эту цифру до 2000. И примерно столько же «отгрузил» на долю потерь Карла (полторы тысячи). Кого хотел обмануть Петр? Историю? Любимую им переименованную в Катеньку Марту? Себя самого?
Неужто он этим колдовал свои будущие победы или желал остаться в русской истории не столь уж бездарным, как казался самому себе, командующим?

        Впрочем, царь Петр настолько запутался в собственном сокрытии фактов и точных цифр своих и чужих потерь, что и сам их уже не знал. Немецкие офицеры, позже сдавшиеся в плен Карлу, говорили, что убитыми, тяжело раненными, дезертирами и казненными за трусость царская армия потеряла после Головчина более десяти тысяч человек, а то и больше двенадцати тысяч. Путем же простого вычитания — от 57 000 ныне у Петра оставалось 40 000 — можно было смело предположить, что царская армия в болотистых берегах Бабичи потеряла все 17 000 солдат и офицеров. Много? Очень!
        — Царь рискует остаться без солдат,  — усмехался Карл, но пленные офицеры улыбались тоже:
        — О, нет, Ваше величество! Людей царь потому и не жалеет, что их у него много. Но скоро он с этой проблемой столкнется. Много воевать приходится ему и в собственной стране. Постоянно восстают донские казаки, староверы и прочие татары и финны Московии. Он с таким отношением к армии долго не протянет.
        — И мы ему поможем,  — хитро улыбался Карл.

        Глава 24
        Купальская ночь

        — Тишина какая!  — восхищенно прошептал Потоцкий.  — Слышишь?
        Подольский князь поднял вверх палец. Микола прислушался к стрекотанию сверчков под куполом звездного неба Купальской ночи.

        — У-у-у-у!  — слышался отдаленный хор явно молодых женских голосов.
        — Поют, шельмы,  — светился улыбкой Потоцкий. Лицо сябра показалось Миколе совсем мальчишеским, веселым и озорным, пусть глаз в ночном сумраке и не было видно.
        — Ночка малая, да Купальная,  — нараспев произнес Павел,  — война войной, а Купалу отмечают-таки люди! Пойдем, Микола, посмотрим!
        — Может, не надо? Зачем?  — немного смутился Кмитич. Купальская ночь уже с шестнадцати лет воспринималась им как чисто деревенский праздник, гадание для молодых незамужних девушек, паганские развлечения сельских людей, пусть его отец и восхищался всеми этими святыми ночами: на Ярилу, на Купалу… Но отцу можно было, он вообще человеком был зачарованным, почти колдовским. А он, Микола, человек приземленный и прагматичный, человек светского общества, персона серьезных государственных кругов. При княжеских, графских и королевских дворах никто никогда даже не вспоминал про Купалье, папарать-кветку, гаданье и прыжки над костром. Но не таков был Павел Потоцкий. Купалье он считал чуть ли не главным русским праздником наравне с Рождеством и Пасхой. Он обожал зачарованные ночи на Ивана Купало, как это свято называли в Подолье, или Яна Купала — как в Литве.

        Вот и сейчас. Нерешительность Миколы немало удивила Павла.
        — Как зачем, Микола?  — разозлился Потоцкий.  — В эту ночь даже самые скромницы становятся самыми бесстыжими. Пошли посмотрим, как девчата гадают. Вот там, видишь, костер светится?

        Они миновали часовых и, осторожно погружая ботфорты в высокую синюю при свете полной луны траву, пошли на свет огня на берегу Днепра. Вдалеке, на маленькой полянке, освещенной огнем костра, сидела небольшая группа, видимо, местных сельских ребят и девчат. Слышалась их купальная песня:
        У нас ся-год-ня Купа-ла-а то-то-то,
        Ня деука агонь клала-а то-то-то,
        Сам бох агонь расклада-ал,
        Усех святых до сябе зва-ал.
        Звала Купала Ильлю-у:
        Ты прыди до нас Ильля-а,
        Ты прыди на Купальля-а.
        Няма часу, Купала-а,
        Гэту ночку мне ня спа-ать,
        Трэба жита пильнова-ать,
        Каб змея не ломала-а,
        Корэння ня копала-а…

        — Во как поют!  — то и дело восхищенно смотрел на Миколу Павел. Миколе в самом деле понравилось. Звонкие голоса молодых девушек… Похоже, там одни они только и сидели. Что-то во всем этом было чарующее, волшебное. Ночь, россыпи звезд на небе, почти полная Луна, колдовская песня, от которой мурашки бежали по телу… Микола почувствовал, что попал обратно в детство, в свои лет четырнадцать, когда в последний раз проводил ночь на Купалу у культового дуба Дива, что так почитал его отец…

        — Доброй ночи, люди добрые!  — Микола аж вздрогнул. Это говорил Павел. Оршанский князь и не заметил, как они вышли прямо на берег Днепра, где под высокой толстой ивой молодые селяне сидели кружком у костра и пели песни. Здесь было восемь девчат и лишь трое молодых парубков. У всех девушек на головах были березовые венки… Они испугались, вскочив на ноги. Некоторые, вскрикнув, спрятались за спины трех молодых хлопцев, которые, похоже, и сами были напуганы резким появлением незваных гостей.
        — Мы свои, не бойтесь,  — успокаивающе выставил вперед руки Павел.
        — А что опранка у вас как у шведов?  — спросил парень, кажется, самый старший, лет не более семнадцати.
        — Мы служим у шведского короля Карла,  — ответил Микола,  — так уж вышло.
        — Так это, значит, ваш лагерь стоит здесь неподалеку?  — спросила девушка, явно осмелев, делая шаг навстречу офицерам шведской армии.
        — Так, наш,  — улыбнулся Павел и без приглошения сел у костра на бревно,  — хорошо поете. Мы заслушались, и вот ноги сами вынесли к вам!
        Девушки захихикали. Страх их полностью прошел.
        — А далеко тут до Могилева?  — продолжал налаживать контакт с молодыми селянами Павел.
        — Ой, да совсем рядом!  — махнула одна девушка рукой, будто спросили сущую ерунду.  — Тут пару часов пешком всего.
        — Значит, завтра утром уже в Могилеве будем,  — улыбнулся девушке Кмитич.  — Там московиты есть?
        — Вчера еще были!  — стали чуть ли не хором говорить девчата.  — Как пришли москали в Могилев, так житья в округе не стало. Везде рыскают калмыки да казаки, жгут, грабят. А нынче тихо, видимо, вас испугались…
        Потрескивающий костер отбрысывал рыжие блики и черные тени на девчат и парней, и все они казались словно на одно лицо.
        — Ну, и что вы тут нагадали, а, девчатки?  — улыбнулся Потоцкий.
        — А мы еще не начинали,  — игриво улыбнулась, кажется, самая бойкая.
        — А как гадать на костре? Я что-то никогда толком этого не понимал,  — спросил Микола.
        — Это просто!  — девушки стали наперебой рассказывать:
        — Вот если прыгнуть над костром и не будет искр и не коснуться огня, то значит, скоро выйдешь замуж.
        — Ну!  — засмеялся Микола.  — Так это просто надо всем высоко прыгать!
        — Не скажите, пан!  — покачала головой блондинка с длинными волосами.  — Как высоко не прыгай, а пламя все равно может выше прыгнуть, пятки лизнуть, и искры сами собой посыпятся. Тут все огонь решает, а не прыжок.
        — Ну и исполняются предсказания?  — полюбопытствовал Микола.
        — Конечно!  — отвечали девушки чуть ли не хором. Теперь они настолько осмелели, что нарочито говорили громко, перебивая друг друга, словно каждая пыталась привлечь к себе внимание красивых офицеров в желтой форме… У костра становилось весело. И это несмотря на то, что девчата рассказали не очень-то веселые новости: из-за войны и беспрестанных рейдов казаков, калмыков, шляхтичей сторонников Августа и шляхтичей сторонников Лещинского, да и самой шведской армии, от их вески Лошица почти ничего не осталось: погромили, пожгли, ограбили… Одни жители убежали, другие пошли на войну в хоругвь Сапеги, чтобы воевать за Лещинского…
        — Мы — это вся молодежь нашей вески,  — почему-то улыбалась блондинка, бросая кокетливые взгляды на Миколу.
        — Не густо у вас хлопцев,  — сокрушенно покачал головой Павел.
        И вот пошли хороводы и прыжки через костер. Девушки с визгом высоко прыгали, поддерживая рукой юбки, мелькая голыми икрами ног… Потом долго спорили, кто задел пламя, а кто нет… Ночь в самом деле была волшебная. Ни Микола, ни Потоцкий не ощущали никакого барьера между собой и этими простыми ребятами. Общаться с ними было легко и непринужденно. Особенно после того, как Павел извлек из глубокого кармана флягу крамбамбули и пустил ее по кругу. И пусть на тринадцать человек одной фляги оказалось и мало, но теплая крамбамбуля прибавила веселья и песен. Микола в какой-то момент даже забыл, что он князь и что старше этих парубков лет на двадцать с хвостиком. Ему казалось, что он такой же хлопец, как и эти деревенские парни, что знает их всех очень давно… Кмитич уже и сам смеялся, пел «Ой, рана на Iвана», а когда девушки, сидя на корточках у воды, пускали венки в реку, то и сам попытался бросить в Днепр треуголку, чтобы узнать, женится ли он в ближайшем будущем или нет.
        — Ой, не шути так, пан,  — девичья рука схватила его за запястье. Это была та самая блондиночка, что смотрела у костра на Миколу своими смеющимися глазками.  — Не надо. Твоя шляпа намокнет и тут же утонет. А это значит, что накликаешь ты себе пулю вражескую раньше времени. Не шути.
        — Добре, не буду,  — смутился Микола и надел мокрую треуголку на голову. Девушка засмеялась:
        — Она же вся в воде!
        — Теперь купаться!  — крикнул кто-то.
        Девушки с визгом и смехом в один миг скинули с себя платья, и их голые стройные, как березки, силуэты, мелькающие в ночном сумраке, бросились к черной воде, отражавшей лунную дорожку. Павел также начал сбрасывать с себя одежду. Микола, лишь взглянув на Павла, быстро расстегнул свой камзол, сбросил ботфорты… И вот он уже полностью нагим со смехом бежит к реке. Плюх!
        — Какая она теплая!  — удивился Кмитич, погружая все тело с головой в воду. Фыркая и отбрасывая ладонями с лица длинные мокрые волосы, он огляделся. Все три хлопца, кажется, были уже разобраны девушками. Одну целующуюся парочку Микола мельком увидел вдалеке слева от себя, но осмотреться, чтобы найти глазами в темноте Павла, он не успел. Блондинка со смехом схватила его за руку, увлекая на глубину. Словно русалка. Девушка была полностью обнажена, Микола видел ее маленькую юную грудь и два чернеющих в ночи соска. Волосы девушки, уже вовсе не светлые, черными мокрыми струями ниспадали до ее узких бедер.
        — Пан! Ну давай же, пан!  — тихо произнесла она, видя, что тот растерянно упирается. Но вот Кмитич перестал сопротивляться и отдался воле девушки. Они оттолкнулись на глубину. Теперь вода доставала ему до груди, а у девушки из воды выглядывали лишь плечи и голова.
        — Ты сейчас похожа на русалку!  — засмеялся Кмитич, чувствуя, что возбуждается каким-то бешеным влечением к этой юной деревенской девчинке, имя которой даже не знает. Он ощущал, что его ласкают не только руки этой девушки, но и вода, обволакивая все его тело прохладными, словно руки морских нимф, волнами. Это все возбуждало необычайно, до дрожи. Микола крепко уперся ногами в дно, расставив их на ширине плеч. Девушка своей ногой обвила его поясницу, а второй ногой также уперлась в дно, откинувшись чуть назад. Ее волосы, словно длинные водоросли, плыли по речной поверхности, слегка увлекаемые течением ночного Днепра. Тонкая нежная ручка обняла Миколу за шею, пальцы второй руки князь ощутил на своей спине… Что делали остальные пары, можно было лишь догадываться — то же самое…

        Глава 25
        Могилев

        В Могилеве около трех месяцев хозяйничали московитские войска. Генерал Алексей Меньшиков и Александр Данилович Меньшиков обложили могилевчан драконовской контрибуцией. Александр Меньшиков, несмотря на то, что и сам слыл литвинского происхождения — его отец происходил из разорившихся литвинских шляхтичей,  — ненавидел этот город еще за то, что в феврале 1661 года Могилев, до того добровольно впустив в ворота московитскую армию, восстал и перерезал весь московитский гарнизон. Причина восстания, к которому приложил руку и отец Миколы Кмитича, была в том, что православные московитяне, к немалому возмущению могилевчан, оказались не такими уж и православными, как ожидали сами горожане. Не зря московское православие сами греки прозвали схизмой. Не оказалось у литвин с московитами ничего общего ни в православии, ни в понятии русскости, ни в традициях. При этом оккупанты не вели себя как гости или освободители от польского короля (как они сами себя называли), но везде лезли со своим уставом в чужой монастырь, заставляя могилевчан «плясать под свои татарские балалайки». И в итоге получили — восстание и
полное уничтожение…

        От этого трагичного события в самой Москве остался неприятный осадок и прозвище за городом — Столица бунтов. Многие в Кремле затаили злобу на непокорный Могилев. В столице Московии не стали особо разбираться, кто виноват был в том, что захватчиков перебили. Не стали задумываться и над тем, что захватчики — они и есть захватчики, не важно, где и в

        Могилев

        какой стране… Меньшиков порывался вообще спалить Могилев дотла, о чем и говорил со всеми не где-нибудь, а прямо на балу, данном в честь армии Петра магистратом города. Но графа удержал, как ни странно, Борис Шереметев, собственноручно пожегший эстляндские и лифляндские города и села.
        — Александр Данилович!  — с укоризной фельдмаршал смотрел на графа.  — Полно говорить, ведь была тогда война, и можно разуметь, что и наши виноваты были… Посмотрите, нынче город Могилев нас самих и солдат драгун и офицеров царских хлебом-солью кормит, а беды нам не творит…
        Меньшиков, скрипнув зубами, согласился…

        Могилевчане, впрочем, не питали любви к московской армии, кормили и принимали царских вельмож только из страха быть уничтоженными и всякий день ожидали неприятностей от заносчивого и злого, как хорька, Меньшикова…
        В Могилеве новоиспеченный граф Александр Данилович имел обыкновение ходить на богослужение в Брацкую церковь. Однажды он прямо в церкви заговорил о своих жестоких планах по поводу Могилева во время службы, стоя плечом к плечу с Алексеем Меньшиковым, осеняя себя крестом.
        — Город этот столицей бунтов называли ранее. Столица бунтов и есть! Спалить город надо,  — негромко говорил граф генералу. И вдруг… икона упала прямо на пол у сапог московских офицеров. Все вздрогнули и обернулись… То был образ Матери Божьей, непонятно как свалившийся со стены храма. Александр Меньшиков побелел. Бледный как полотно он выходил из церкви, беспрестанно бормоча: «Ойча наш, які есьць на небе! Сьвяціся Iмя Твае. Прыйдзі Валадарства Твае…» В моменты сильных потрясений Меньшиков всегда молился, как научили его еще в детстве… Наверное, только этот случай с иконой и спас Могилев.

        И вот армия Меньшикова спешно покидала город — к Могилеву приближались войска, разбившие наголову под Головчином и Меньшикова, и Шереметева, и разжалованного в рядовые Репнина, хотя разжаловать следовало бы как раз самого Александра Даниловича.

        Едва скрылись по размытому частыми дождями Могилевскому тракту последние драгуны московского арьергарда, как в город 7 июля въехал авангард шведской армии — молдавские вершники, верные «валахи» Карла. Люди выбегали навстречу молдавским всадникам, кидали им букеты цветов… Проезжая по рынку, молдаване услышали женский крик:
        — Мосьце панове, баранеце нас ад тых москалеў, бою ж яны нам да жывога даелі!
        — Javisst (Конечно — швед.)!  — отвечал почему-то по-шведски ехавший в первом ряду вершник, в самой высокой шапке с соломенным длинным пучком. Наверное, главный.

        Валахи искали московитов, но город был чист от них. Уходя, царские ратники успели разрушить за собой мост через Днепр. С противоположного берега стреляли пушки московского арьергарда. Но ядра не попадали в цель.
        Впрочем, один зазевавшийся горожанин-еврей, стоявший на берегу, был убит осколком разорвавшейся рядом артиллерийской гранаты…

        8 июля, в день Святых Петра и Февроны, покровителей семьи, любви и верности, через Виленскую Браму в Могилев верхом на своем любимом Бландклиппарене въехал уже сам Карл XII, под громкие приветственные крики могилевчан. Весь город сбежался лицезреть непобедимого молодого монарха Шведского королевства, короля, о котором в Литве рассказывали легенды… Легенды и даже сказки рассказывали и о шведских солдатах, мол, чародеи они почти все. Эти слухи пошли от того, что шведы, пользуясь простыми законами термодинамики, легко определяли, где литвинские крестьяне прячут в ямах хлеб, и быстро находили его. По вескам Литвы тут же поползли слухи, что шведы — сущие чародеи и вещуны… Ну а сейчас полуволшебный король казался и вправду волшебным, сидя на полесском кудлатом дрыкганте — породе необычайно редкой даже в Литве, где эти кони были специально выведены для нужд панцирной гусарии. Даже Кмитич с Потоцким завистливо посматривали на коня Карла, красавца с белыми леопардовыми пятнами и белыми полосами, с большими глазами, светящимися изнутри огнем, красивыми крепкими ногами… После того, как у Карла под Нарвой
убили его жеребца, он перебрал нескольких, пока не остановился на подарке Казимира Сапеги — полесском дрыкганте.
        Когда-то, еще до войны с Московией 1654 -1667 годов, эти кони были визитной карточкой литвинской армии, но даже не все панцирные гусары могли похвастаться, что у них есть племенной дрыкгант, конь умный, резвый, скачущий в галоп как рысь — большими прыжками. В бараньском маентке Кмитичей было два таких жеребца. Но когда отец Миколы Самуэль в 1662 году очистил родную Барань от войск Хованского, то нашел свои фамильные конюшни пустыми. Куда делись все кони, включая и двух полесских дрыкгантов, оставалось лишь гадать. Ту войну пережил мало кто даже из людей, а уж на конях редкой породы тринадцать огненных лет сказались особенно. Ныне дрыкганты стали коллекционной редкостью. И вот разве что у Сапеги нашелся такой скакун, подаренный шведскому королю. Карл тут же назвал понравившегося ему коня Бландклиппареном, что означало «скачущий между скалами». Они и в самом деле подходили друг другу внешне: необычный человек Карл XII и его необычный конь дрыкгант Бландклиппарен.

        Бурмистр и представители магистрата вышли встречать Карла, неся на белом, расшитом красным орнаментом рушнике хлеб и соль. Карл спрыгнул с коня сапогами в придорожную грязь, подошел к представителям города и с важным видом принял каравай из рук поклонившегося ему бурмистра.
        — Смотрите, Магнус,  — повернулся король к Стенбоку,  — у литвин тот же готский обычай, что и у шведов!
        — Так, мой король,  — милостиво поклонился Стенбок,  — ведь не зря же говорят, что предки литвин — это готский народ герулов.
        Карл приломил хлеб, попробовал:
        — Gotisk brd (Готский хлеб — швед.)!  — улыбнулся бурмистру Карл, потрясая кусочком хлеба, посыпанным солью.
        — Иа,  — закивало длинными усами и заулыбалось лицо бурмистра Трофима Сурты…

        Кмитич с легкой улыбкой наблюдал за этой милой сценой, стоя чуть сзади, также спешившись. Какая-то девушка подбежала к нему и всунула в руки князя букет полевых цветов:
        — Дзякуй вам за ахову!
        — И вам дзякуй за кветки,  — улыбнулся Кмитич девушке. Эта была обычная русоволосая горожанка в цветастом бело-красном платье. Молодая девушка с приятным лицом…
        — Пан есть литвин?  — приподняла они свои ровные, как две стрелки, брови.
        — Так, литвин,  — кивнул Кмитич…
        — Не покидайте наш город,  — как-то серьезно сказала девушка,  — как только вы уйдете, нам конец.
        — Не волнуйся, милая,  — как можно дружелюбней улыбнулся ей Кмитич,  — никто вас не тронет. Московцы ушли, а мы пришли. Могилев теперь под защитой самой сильной армии в мире!
        Девушка как-то грустно взглянула в глаза Миколы, затем улыбнулась и отбежала назад в толпу, из которой и вынырнула…

        Королю в это время на красной подушке уже вручали ключи от города…

        Армия частью расквартировалась в самом Могилеве, а другой, куда как большей частью встала лагерем на Буйницком поле, которое местные тут же окрестили Карловой долиной… Король вновь засел за документацию, читая и подписывая ее целыми рулонами в день, а молдаване курсировали вокруг валов Могилева, то и дело отбивая вылазки калмыков, которые голыми по пояс переплывали Днепр… Однако эти бестии умудрялись угонять пасущихся за городскими стенами коней… Карл тем временем разделил город на шестнадцать квартир и приказал бурмистру организовать контрибуцию в виде 12 500 фунтов хлеба и 960 литров пива… Бурмистр был озадачен такой нормой. «Стуль маскалі, а сьсюль швяды»… Согласно королевскому «ординанту» все Могилевские церкви платили Карлу серебром: блюдами, кубками… Из этого серебра шведы били монеты.
        — Этот Карл ну прямо люцыпар!  — ругался Трофим Сурта, уже не сияющий улыбкой, как при встрече.
        С армейским обозом в Могилев прибыло и много больных. Их, чтобы не распространять эпидемию, Карл приказал разместить в Могилевском замке, где устроили госпиталь.

        Почти сразу по приходу шведской армии в Могилев какой-то царский шпион распространил листовки — «прелестные листы», на немецком языке, призывающие, особенно немцев, переходить на сторону Петра. В листовках расписывались предстоящие ужасы и отсутствие провианта и денег в казне Карла. Многие немцы клюнули на эту пропаганду.
        — Какая подлая чушь!  — в гневе бросил Карл, прочитав листовку и разорвав ее в клочья.
        — Но в эту чушь, мой король, верят немцы!  — возразил Магнус Стенбок.
        — Писарь! Пиши!  — не оборачиваясь на писарчука, приказал Карл и, заложив руки за спину, быстро продиктовал:
        — Немцы! Идите и дальше с нами. Мы наняли вас за вашу доблесть и даем вам хорошие за то деньги. Будем и впредь платить за продолжение марша на нашей стороне. Помните о том, что московские солдаты ваших сородичей-немцев убивали как врагов. Это все!
        Карл схватил исписанный лист, быстро перечитал, подписал гусиным пером и сунул в руку Стенбока:
        — Вот! Отнесите, генерал, это в Могилевскую типографию, пусть распечатают и раздадут всем немцам, да и не только немцам…

        Беспокойство Карлу доставляли не только больные и «прелестные листы», но и татары с калмыками. Эти бандиты нападали и на косарей, что косили сено за стенами города, и угоняли коней.
        — Шельмы, татары московские,  — качал головой Карл, отдавая приказ, чтобы косари без охраны отряда мушкетеров за пределы города не выходили.

        Двадцатипятилетний король Швеции вызывал огромный интерес у жителей Могилева, и где бы ни появлялся Карл, тут же собиралась толпа людей, стремящаяся приобщиться к истории.
        — Он какой-то молодой занадто!  — шептались в толпе, глядя, как по рынку прогуливается Карл, в своем неизменном синем мундире, в больших, не по размеру ботфортах и как всегда с треуголкой под мышкой, пусть даже накрапывал дождик. Его конопатое лицо и впрямь выглядело моложе двадцати пяти лет.
        — Верно, молодой. И оспой, видать, переболел,  — шептали другие, принимая издалека за оспу бледные рыжие веснушки монарха…
        Ну а Карл красовался перед горожанами тем, что заслышав, как бьют шведские пушки по противоположному берегу, где окопались татарские и калмыцкие отделы московского войска, возвышаясь посреди рыночной площади, картинно обозревал в подзорную трубу неприятельские позиции и, глядя как по ним метко ложатся ядра шведских канониров, смеясь, говорил по-русски:
        — Шельми! Татари московския!

        Однажды после обеденной службы по мощеным улицам Могилева прогрохотал колесами странный экипаж: крытая черная карета с занавешенными окнами в сопровождении рослых солдат-драгун. От обычных драгун эти широкоплечие солдаты с обветренными суровыми лицами отличались и ростом, и своими конями: отборными здоровенными скакунами вороной масти. В руках этих молодцев драгунские короткие мушкеты казались игрушечными. Помимо мушкетов на их седлах крепилось по две кобуры для пистолетов с каждого бока, на бедре болтались сабли и кинжалы.
        — Ого!  — обратил Павел Потоцкий внимание на кортеж и его охрану Миколы.  — Знатные гости пожаловали! Никак кто-то из самой Швеции нагрянул!
        — Охрана серьезная!  — кивнул Микола.  — Я таких только драбантов королевских видел, да и то не всех.
        Микола проводил глазами карету. Кортеж скрылся за поворотом по направлению к дому Карла XII. Правда, об этом случае оба вскоре забыли. А ближе к вечеру, когда Микола находился в своей квартире, к нему постучал хозяин и, испуганно моргая, сказал, что на пороге стоит красивая панна, желающая его увидеть.
        — Пригласи!  — приказал Микола, явно заинтригованный. И вот в дверь вошла… Аврора! Брови Миколы взметнулись:
        — Ты! Здесь? Ну, здравствуй!  — пролепетал он по-шведски, в явной растерянности. Уж кого Микола не ожидал увидеть в промокшем и слякотном от обильных дождей Могилеве, так это Аврору! Она совсем не изменилась за те шесть лет, что они не виделись. Такая же красивая, глаза, кажется, от косметики, стали еще выразительнее, а вырез на груди ее роскошного платья — ниже. Ее волосы по-прежнему были крашены в черный цвет, и только лишь прическа чуть изменилась, стала пышней и короче, что ей, тем не менее, ужасно шло.
        Кмитич подошел к Авроре. Она крепко пожала его руки, поцеловав в щеку.
        — Добрый вечер, Ник,  — улыбнулась она,  — хорошо, что я тебя застала.
        — Ты не изменилась!  — абсолютно не польстил Кмитич госпоже Кенигсмарк.  — Все еще как девушка!
        — Ты тоже не изменился,  — она мягко улыбнулась,  — только похудел.
        — Проходи, садись!  — засуетился Микола. Он тут же вспомнил загадочный кортеж — это явно была она.
        — Какими ветрами? Тебе налить вина?
        — Нет, Ники, я ничего не буду. Совершенно ничего. Есть дело,  — Аврора оглянулась, убедившись, что в комнате никого нет, и продолжила,  — очень важное и ужасно тайное.
        — Ну!  — почти засмеялся оршанский князь.  — Они у тебя все такие! Все твои дела важные и тайные!
        — На этот раз все в самом деле серьезно,  — синие глаза Авроры смотрели так, что у Миколы пропало желание шутить.
        — Ну, я тебя слушаю.
        — Надеюсь, если твой хозяин даже подслушивает, то шведского он не понимает?
        — Не понимает, будь спокойна.
        — Это хорошо. Короче, над Карлом нависла опасность. Я приезжала к нему.
        — Но ведь он с тобой уже не желал однажды даже видеться!  — перебил Аврору Микола.
        — Так, мой милый Ники, так,  — слегка улыбнувшись, кивнула женщина,  — но тогда он меня ревновал к Фридриху. Сейчас я приехала от его родной сестры. У меня состоялся с Карлом разговор. Вот письмо,  — Аврора извлекла из складок платья зашитый в платок небольшой пакет,  — это очень важное письмо, пожалуйста, передай королю, если…  — Аврора замолчала, вздохнула,  — если король двинется с войском из Могилева на юг на соединение с войсками Мазепы. Но если он повернет из Могилева в сторону Шведского королевства, то ты не вскрывая сожги это письмо.
        — Король?! Повернет?!  — Микола откинулся на спинку стула, всплеснув руками.
        — Так, Ники,  — ничуть не смутилась Аврора,  — и не удивляйся очень сильно, если это в самом деле произойдет. Я ему сообщила достаточно важную информацию.
        — Что-то мне не верится, что Карл завтра возьмет и отправится домой. Этого не может быть!  — Микола даже разозлился на наивность Авроры.
        — Просто поверь мне, Ник.
        — Ладно, так скажи мне, что же в письме?
        — Пойми,  — глаза Авроры почти страдальчески смотрели на Кмитича,  — я не могу тебе это сказать. Это строгая государственная тайна. Просто, Ники, просто сделай то, что я тебя прошу, ради нашей бывшей любви. Ведь я тебя в самом деле любила. Правда! И сейчас очень к тебе хорошо отношусь. И очень доверяю!
        — Ты меня вновь вовлекаешь в какие-то свои темные дела, даже не посвящая примерно в их суть,  — несколько обиженно ответил Микола, крутя в руках зашитый в белый платок секретный пакет.
        — Прости, Ники, но это не я, это королева-сестра, Хедвиг София. Ее наказ. Все, что я тебе могу сказать, это только то, что жизнь Карла под угрозой, и в Швеции, не менее чем ты, хотят завершить войну. Это все, что я могу тебе сказать.
        — А почему опять я?  — черные брови Миколы сдвинулись.  — Почему ты не могла попросить самого короля?
        — Если бы смогла, то непременно сделала бы это,  — закатила глаза Аврора,  — пойми же! Кроме тебя мне тут доверить очень важное дело некому. Тем более, что тебе доверяет и очень тебя уважает сам Карл. Ты единственный человек, которому он может что-то уступить.
        — Разве?  — удивился Кмитич, но тут же вспомнил: а ведь и правда! Ведь только ему Карл уступил в просьбе уменьшить контрибуцию в Менске, уступил в просьбе не бомбить Гродно, в котором сидела армия Огильвия и Репнина, и только ему, Миколе, полностью доверил подыскать квартиру по дороге в Могилев… Верно, доверяет… Но откуда все это известно Авроре?
        — Карл больше, чем тебе, доверяет, наверное, сейчас только Стенбоку,  — продолжала Аврора,  — но с генералом Стенбоком у меня нет доверительных отношений, а с тобой есть. Я знаю, ты умный и надежный человек, знаю, ты истинный рыцарь и никогда меня не подведешь. Это я могла раньше тебя подвести, но не ты!
        Микола слушал, опустив голову.
        — Хорошо, я передам ему этот пакет. И что мне при этом сказать?
        — Скажи, что это от его сестры Хедвиги через меня. Скажи, что очень секретно и очень важно. Пусть сразу же после прочтения сожжет письмо. Но только если вы пойдете дальше на соединение с Мазепой, если нет, то не вскрывая…
        — Сожги…  — закончил за Аврору Микола.  — Ты уже это говорила.
        «Наверное, в самом деле что-то важное в этом письме, если она повторяет просьбу. В былые годы Аврора больше одного раза даже самые важные свои просьбы не повторяла»,  — подумал Кмитич.
        — И ты думаешь, он меня послушает?  — спросил он, пристально посмотрев на Аврору.
        — Увы, король упрям,  — она вздохнула,  — ему трудно соглашаться с тем, с чем он не хочет соглашаться. Я не ожидаю, что все выйдет так, как хочет Хедвига или я. Просто сделай это и все. Тебя он послушает болыи, е чем меня. А там, будь что будет.
        — И что же все-таки я должен сделать?  — вопросительно постучал указательным пальцем по зашитому конверту Микола.
        — Опять-таки, Ники, не могу тебе ничего сказать. Если ты узнаешь, боюсь, сделаешь что-то не так. Я же поклялась на Библии, что не выдам тайны.
        — Хм,  — усмехнулся Микола,  — одни тайны! Но почему? Почему ты так заботишься о короле?
        — Я… я, наверное, люблю его,  — часто заморгала Аврора, опустив голову.
        — Любишь?!  — Микола уже устал удивляться событиям этого вечера.
        — Так, Ники, люблю,  — она вновь подняла голову, почти виновато взглянув в глаза оршанского князя.
        — Как и меня? Как и Фридриха?
        — Тебя я любила по-настоящему. Фридриха… Только потому, что он напоминал тебя своими черными бровями и молодым румянцем. Потом оказалось, что ему далеко до тебя, что просто он глупый гордец, но к тому моменту я была уже беременна.
        — А мне кажется, что ты неравнодушна к мужчинам моложе тебя,  — отважился сказать то, что думал, Кмитич.
        — Возможно, Ники, возможно… но… прости. Мне надо торопиться. Сделаешь, о чем прошу?
        — Сделаю. Обещаю. Дело не трудное,  — кивнул Микола, даже не подозревая в тот момент, какиме оно на самом деле окажется трудным…

        Микола проводил Аврору до двери. У крыльца ее ожидали два уже виденных Кмитичем здоровяка-драгуна в черных плащах, хмуро посмотревших на оршанца из-под низко надвинутых на брови треуголок… Весь оставшийся вечер Микола просидел за столом, крутя в пальцах загадочный конверт в белом платке. Что же тут такого уж секретного? Какая опасность нависла над королем Карлом? Сестра Хедвиг София… Аврора… Вначале тревога Авроры не на шутку всполошила Миколу. Он собирался немедля идти и отдать загадочное письмо, чтобы сам Карл разобрался, нужная ли там для него информация или нет… Однако после ужина Микола, несколько успокоившись, уже думал иначе. «Женщины, наверное, любят все преувеличивать, у них всегда от страха глаза велики»,  — думал Микола, полагая, что Аврора ужас как хочет играть хоть какую-нибудь роль в большой политике и чувствовать себя важной персоной. Любит Карла… Правда ли это? Скорее всего, она любит славу знаменитого молодого короля, а не самого его. Так думал Микола Кмитич… Помолившись, он пошел спать. «Ладно, сделаю, как просила Аврора, хотя она говорит явную ерунду — «если Карл повернет
домой»… Скорее Днепр повернет течение в другую сторону…» Спал Кмитич глубоким солдатским сном.

        А рано утром следующего дня Миколу разбудил посыльной. Полковника Кмитича срочно вызывали к королю.

        — Господин Кмитич?
        — Так, Ваше величество!
        Микола стоял в полной форме перед шведским королем, возвышающимся над столом, за которым что-то скрипел пером секретарь. Два солдата замерли у двери с короткими мушкетами, держа их на груди.
        — Вам важное задание, мой друг!  — бегло взглянул Карл на Кмитича… Микола только сейчас обратил внимание: король чуть-чуть полысел. Точнее, немного увеличились его залысины: зачесанная назад темно-медная шевелюра, словно армия врага, отступила под напором отважного лба. И это в двадцать шесть лет… Впрочем, за последние годы в Карле произошли заметные изменения: внешности, голоса, манер… В 1700 году это был пусть и решительный и пылкий, но все-таки юноша со смущенной улыбкой, неловкими движениями и глуховатым голосом. Теперь же от неловкости и смущения Карла не осталось и следа, как и изменился его теперь всегда громкий и строгий голос. Движения, все такие же быстрые, обрели больше уверенности и решимости. Карл являл собой идеального военного командира, настоящего солдата, человека войны. Его ботфорты уже более не смотрелись огромными, но четко подогнанными по ноге, как и не смотрелись огромными его перчатки.

        Карл XII

        — Из Курляндии к нам на воссоединение движется большой обоз генерала Адама Левенгаупта с вооружением,  — Карл, скрипя половицами, ходил взад-вперед, заложив руки за спину,  — с провиантом, лекарствами и подкреплением из курляндцев, немцев и финнов. Этот обоз очень нам будет нужен для осады города Полтава. Только вам я могу доверить помочь генералу Левенгаупту, вашему хорошему знакомому, провести литвинскими дорогами обоз до Полтавы. Туда, в Полтаву, скоро направлюсь и я на встречу с войском гетмана Ивана Мазепы. Вы же хорошо ориентируетесь на дорогах Литвы, не так ли?
        — Так, Ваше величество, ориентируюсь хорошо!
        — Выделяю вам отряд охраны, и выезжайте немедля в Вильну. Левенгаупт хорошо знает Лифляндию и Жмайтию, но Литву не так хорошо. И пусть у него и будут проводники, самый главный и надежный проводник и переводчик — это вы, полковник Кмитич. К тому же вы прекрасно справитесь с улаживанием недоразумений с местным населением. Таковые, думаю, возникнут, и не раз.
        — Благодарю за доверие, Ваше величество,  — слегка поклонился Микола и вновь взглянул на Карла. Тот улыбался.
        — Идите, собирайтесь, господин Кмитич! Счастливого вам пути! Еще увидимся, надеюсь?
        — Так, Ваше величество! Обязательно!  — кивнул Микола…

        Кмитич стремглав побежал собираться… В тот же день он, быстро попрощавшись с Потоцким, выехал из Могилева в сопровождении небольшого отряда, в котором вызвались ехать и Могилевские добровольцы — местные шляхтичи и мещане.

        Дальнейший же маршрут армии Карла должен был пролегать на юго-восток, через территорию уже Московии на Полтавщину в Русь, на соединение с войсками Ивана Мазепы, который в конечном итоге, после многих обид, нанесенных ему Петром и Меньшиковым лично, прознав к тому же, что на место киевского гетмана метит сам Александр Данилович, решил все же уйти от Петра, заключив пока что тайный союзный договор с Карлом.

        Глава 26
        Могилевский апокалипсис

        К переманиванию Ивана Мазепы, что было непросто, приложил руку и Кароль Радзивилл, активно переписывающийся с Лещинским, Синявским и Мазепой. Пока его друзья громили армию Меньшикова под литвинским Головчином и стояли лагерем в Могилеве, Несвижский князь вел бурную подковерную игру между Лещинским и Мазепой практически все лето. После того как Кароль подписался под трактатом о лишении власти Фридриха Августа, Кароль получил в собственность староство Дубовское, и под его руководством с 14 по 16 ноября минулого года прошло заседание Сейма. Кароль, долгое время оставаясь вопреки собственному желанию в лагере Августа и Паткуля, ныне активно подключился к сотрудничеству с новой властью. Правда у самого Лещинского были большие сомнения насчет Кароля — искренен ли он? Не остался ли он человеком Фридриха Августа?.. Ну а Кароль развернул бурную деятельность по налаживанию контактов с берлинским Фридрихом I, с Силезией… Там он встречался с королевичем Константином Собесским и наконец вернулся к Лещинскому, рассказывая об успехах своей миссии. И все это время Кароль переписывался с коронным гетманом Адамом
Сенявским, с которым обсуждал проект «успокоения Речи Посполитой», все еще разрываемой политическими противоречиями сторонников Августа и Лещинского, сторонников Сапег и Огинских… Синявский в свою очередь поддерживал негласный контакт с московским царем Петром и шепнул Каролю по секрету одну деликатную новость: Меньшиков нацелился на пост киевского гетмана, пост самого князя Ивана Мазепы. И если бы не Петр, который пока что не желал смещать надежного старика, то гетманскую булаву Мазепы уже давно бы забрал чванливый Александр Данилович. Да и Петр, впрочем, уже сомневался, оставлять ли украинского русина в русинском знатном городе или же заменить своим, московитом, верным Алексашкой…
        «Это шанс переманить на нашу сторону Мазепу!» — решил тогда хитрый Юстус…

        Кароль еще раз встретился с Мазепой. Старик выглядел совсем подавленным. Но не по поводу борьбы за гетманскую булаву. Приближающиеся к Полтаве войска Меньшикова дотла спалили русский город Батурино… Солдаты безжалостно уничтожили город, разрушив все, взорвав даже православные церкви, убивая всех, кто попадался на их пути: мужчин, женщин, детей… В это же время в городе находился и сам Мазепа, и гетману чудом удалось отбиться от наседавших царских ратников и унести ноги. Произошла же эта трагедия из-за того, что до Меньшикова дошли слухи, что Мазепа недоволен им и размышляет о смене хозяина. Хотели ли Меньшиков и его неравнодушный к крови царь запугать старого князя? Возможно… Но добились эти два кровопийцы обратного. Безумное преступление московской армии всколыхнуло всю Русь, не только Украйну. Люди брались за оружие и нападали на обозы и казачьи и калмыкские разъезды «подлых москалей», убивая их всех подряд…
        Подталкивал Мазепу и Кароль Станислав:
        — Ваш кум, Михал Серваций Вишневецкий, сына которого вы год назад крестили, уже перешел к Карлу! Это ли не показатель! Да, он молод, но каковым же противником был и Сапег, и Карла, а вот нынче уже тоже за шведов и Лещинского!
        — Верно, Михал свой выбор сделал. Надеюсь, правильный. Только вот у вас данные по Вишневецкому устарели, пан Кароль,  — глухо отвечал Мазепа, задумчиво крутя пальцем длинный ус,  — выкрали москали Вишневецкого и увезли к себе. Вот за то и выкрали, что перешел к Карлу!
        Кароль Станислав почувствовал нахлынувшее раздражение от упрямства этого старика. «Он, кажется, намекает, что из-за боязни повторить судьбу Вишневецкого нужно и дальше держаться за царский подол — так, что ли?» — сердито думал Несвижский князь.
        — Пан гетман, Вы повторяете мои ошибки, пан гетман,  — нервно заговорил Кароль,  — я так долго сидел в ненавистном мне стане Августа, что дождался, пока шведы спалили мой Несвиж. Лучший замок Речи Посполитой, символ нашей силы и красоты сгорел, и теперь я не уверен, что лично сам успею его восстановить. Наверное, уже дети мои завершат сей труд. И это мне поделом, пан гетман! Сидел, как дурак, да смотрел, как с одной стороны меня жгли мои союзники московиты, а с другой враги — шведы. И какой смысл держаться за царскую свитку, когда он, царь, ведет себя хуже врага? Так уж лучше со шведами против московитов, тем более что воевать царская армия так и не научилась. Она только научилась с бабами да детьми малыми воевать да хаты литвинские и русинские палить. Вот это они умеют!
        — Злые и несчастливые наши початки,  — говорил Мазепа Каролю, опустив лысую голову с выстриженным длинным оселедцем,  — знаю, что Бог не благословит моего намерения. Теперь все дела инако пойдут…
        — Не вы ли, пан гетман, говорили, что только дурак не отложится от лагеря царя за все, что он вам сделал?  — спрашивал Кароль, упорно желая вытащить Мазепу из враждебного стана.
        — Говорил. Но присягал же я царю!
        — Присягали?  — возмущенно воздел руки Кароль. Он встал и принялся расхаживать перед сидящим у края стола гетманом.
        — О какой присяге вы говорите, пан Мазепа?!  — возмущался Кароль.  — Ответьте мне лучше, по праву ли царь удерживает Киев? Ведь вспомните артикул договора Вечного мира от 1667 года! Царю разрешалось оставить войска в Киеве всего на два с половиной года! Увел ли отец царя Петра свои войска через эти два с половиной года? Нет! И через пять лет не увел! И через десять! Вообще не увел! Исправил ли ошибку папаши наш буйный реформатор и поклонник справедливых и правильных во всем немцев Петр? Тоже нет! Так что забудьте о присяге, пан гетман! Присяга для негодяя не стоит и ломаного гроша. Царь сам нарушил уже не одну присягу, и шведам данную, и нам! Он шведам тоже клялся не нападать на них. А как и какой присягой объяснить его разбойные деяния в наших городах и весях? Оскверненная София Полоцка — вам, православному человеку, ничего не говорит? Дьявол он, этот царь! Антихрист! Не православный и не христианин вовсе! Как наш Казимир Лыщинский! Но тот, правда, лишь Бога отрицал, да никого не убивал и не жег.
        — Это верно,  — кивал грустно обвисшими усами Мазепа,  — верно, пан Кароль Станислав. И чего я ждал? Думал до последнего, что, может, одумаются они! Так ведь нет… Батурино сожгли наше. Сволочи… За что? Может, Украйна, устрашенная Батурином, будет бояться стать с нами заодно?
        — Украйна ваша должна прежде всего защиту получить!  — подался вперед Кароль, стараясь заглянуть в голубые подпухшие глаза Ивана Мазепы.  — А кто ее защитит, если шведы — враги, а московиты — союзники, но хуже врагов себя ведут? Батурино сожгли,  — усмехнулся невесело Несвижский князь,  — у меня пальцев не хватит на обеих руках, чтобы перечислить половину хотя бы того, что пожгли москали в моей земле! А вот что пишет мне знакомый шведский офицер с границы Литвы и Руси,  — Кароль извлек из кармана лист и зачитал: — «На 40 миль пути все деревни сожжены, все съестные припасы и фураж испорчены, так что мы не нашли там ничего, кроме голой пустыни и лесных пространств, в которых уже погибло великое множество людей и бесчисленное количество лошадей и другого скота… Мы находились в опустошенной стране…» Вот!  — Кароль потряс листом в воздухе.  — Вот что ждет вас, пан гетман! И я не пугаю. Ибо был с армией Августа в Лифляндии и слышал, что там московиты делают то же самое. По приказу Петра. Царь воюет, как старинный паганский король, как гунн Атилла, когда воевали мечами да стрелами только. Разве это
по-христиански?
        — Волки,  — нервно пригладил серые от седины усы Мазепа,  — волка пока не убьешь, передушит все стадо… Ухожу я от Петра. Мочи моей больше нет с волком жить.

* * *

        Сентября 8-го дня, на день святого мученика Сазонта, перед Нарождением Наисвятейшай Панны, Могилев на целый день оказался объятым пламенем пожаров… Менее месяца до этого несчастья армия шведов, соорудив с помощью финских и шведских мастеров два новых моста через Днепр по Смоленскому тракту, присоединив к себе Могилевских добровольцев, перешла на другой берег славной реки легендарного пути «из варяг в греки», чтобы продолжить поход навстречу битве с врагом.

        Ну а в Могилев вернулись московиты. «По приказу царя Петра Алексеевича москва, калмыки и татары в вышеупомянутый день, ровно с восходом солнца, окружили место со всех сторон. Местные закрыли все ворота, по тревоге ударили в колокола, но заметили, что замок уже горит»,  — записал Могилевский хронист Арэст… Горожане открыли ворота, просили пощады, но все напрасно… Захватчики лишь дали один час, чтобы из ратуши в склеп вынесли все ценные городские книги. В то же время калмыки стали громить магазины, грабить и поджигать. Брали все: одежду, отнимали деньги у могилевчан, бросались на предместья и грабили там тоже… Когда же огонь занялся со всех сторон города, то негодяи быстро уехали вон… Люди хватали детей и самое ценное, что можно было унести в руках, и бежали. Кто-то пытался тушить пожар, кто-то просто голосил:
        — Гэта ўжо Масква высякае места!
        Православный священник в черной рясе, воздев руки к небу, кричал:
        — Горы-горы, прытуліце нас, бо хто ж сьцерпіць дзень гневу Божага!
        Полыхали крамы, хаты, полыхали церкви. Один деревянный православный храм, быстро, как порох, выгорев, рухнул,

        подняв облако огненных искр пепла… Упал и покатился церковный колокол, жалобно глухо позвякивая языком… Церковные купола, недавно отремонтированные, горели, трещали, ломаясь, падали обугленными кусками на землю, окутанную черным дымом…

        Горел город, рушились от огня его церкви, в смятении носились меж полыхающего пламени и черного дыма люди с ведрами, тщетно пытаясь потушить разбушевавшегося «красного петуха»… Горел крупнейший торговый центр Восточной Европы, конкурент Гданьска, Риги и Вильны…

* * *

        Петр генералу Боуру: «Господин генерал-порутчик. Письмо Ваше без числа писанное я получил, на которое ответствую. Первое, чтобы все, как уже и прежде указ дан вам, пред неприятелем жечь, не щедя отнюдь ничево, а именно знатных мест и Витебский уезд, сим куды обращение ваще будет разорять без остатку, хотя Польское или свое. Piter».

        Генерал Боур Петру: «В Могилев сего числа отправил в партию майора Видмана, с ним драгун 300, казаков 500 и по указу вашего величества приказал управить повеленное, а со оными майором поехал вашего царского величества господин атьютант Бартенев».

        Генерал Боур Петру: «Отьютант Бартенев вчерашнего 9 дня сентября из Могилева приехал в добром здоровье и по указу вашему исполнено».

        Бартенев Петру: «А местечка Могилев в замке и предместье все выпалили. А от Могилева по дороге деревни и местечки Дрыбин и Горы все попалили».

        Могилев был во власти пожара. Горела цитадель православия во славу православного царя.

        Глава 27
        Обоз Левенгаупта

        В то время как главная армия короля собиралась сворачивать в Русь, вспомогательный курляндский корпус под предводительством генерала Адама Людвика Левенгаупта с обозом для армии шведского короля медленно вползал на территорию Литвы, чтобы доставить в район Полтавы провиант для королевского войска… К самому корпусу, стоявшему в сотне верст к северу от Вильны, Адам Левенгаупт прибыл только 28-го июля. Через сутки там же к курляндскому войску присоединился и оршанский князь Микола Кмитич с отрядом Могилевских волонтеров… Микола, конечно же, не мог отказать ни Карлу, ни своему старому боевому товарищу по венскому походу и выступил в качестве навигатора на дорогах, которые отлично знал.

        Уже выехав из Могилева и пройдя с отрядом с десять верст, Микола вспомнил о просьбе Авроры, чуть было не проломил себе лоб, с досады ударив ладонью, и уже собирался было повернуть коня обратно, но потом сказал сам себе: «Письмо я передам, когда вернусь с обозом. Возвращаться и поздно, и плохая примета…»

        К тому же Кмитич ужасно спешил к Левенгаупту. Хороший экономист, он прекрасно знал, что уставная суточная норма питания шведского солдата была обильной. Она включала 850 грамм хлеба, 850 грамм мяса, 2,5 литра пива, 200 грамм масла или сала, 1,5 литра гороха или другой крупы, также соль, водку и табак. Только мяса и хлеба тридцатитысячная главная и одиннадцатитысячная курляндская армии ежедневно должны были съедать по 32,3 тонны. Все это ложилось на плечи местного населения в виде традиционного для Европы контрибуционного сбора. «Мое присутствие сведет вероятность разорения наших земель солдатами Левенгаупта до минимума,  — думал Микола,  — и я не позволю солдатам грабить моих людей».

        В самом генерале Кмитич не сомневался: Адам Левенгаупт был честным и храбрым воякой. Они подружились еще более двадцати лет назад, когда под Веной молодыми и горячими юношами громили турок, а потом вместе пили вино за великую победу над османским нашествием. Адам Людвик, этот бравый не то датчанин, не то немец, родился где-то под Копенгагеном, но двойное образование получил в Швеции и там же пошел на государственную военную службу. Но сейчас Левенгаупт возглавлял курляндский корпус, числом в 11 450 солдат и офицеров, набранных со всей Прибалтики: в Эстляндии, Лифляндии, Курляндии и Финляндии. И Микола знал, что это не те дисциплинированные каролинги самого Карла и что люд там соберется разный, много будет таких, для которых война — это лишний повод пограбить.

        Микола Кмитич уже привык, что в армии шведского короля в форме рядовых солдат самих шведов увидеть можно не часто: лишь офицеры — шведы. Но в курляндском корпусе Левенгаупта даже офицеры были в основном из остзейских немцев либо из летгаллов, а из шведов Кмитич пока что встретил только генерал-майора Стакельберга, постоянно спорившего с Левенгауптом. Состав низших чинов представлял из себя более пеструю смесь из остзейских немцев, латышей, куршей, эстонцев, финнов и даже ливонских литвинов. В отличие от обмундирования шведских полков армии самого Карла форма этих солдат состояла из серых сермяжных кафтанов со светло-голубыми воротниками и подкладкой, а также простых войлочных треуголок, далеко не всегда имевших привычную белую обшивку по краю поля. И лишь галстуки были такими же черными, как у основных каролинцев. Офицеры же носили в основном привычную шведам синюю форму.

        С апреля и до июня 1708 года курляндское войско основательно загружало свои полковые повозки и 1300 фургонов для королевской армии порохом, военными и санитарными припасами, сухарями и прочим продовольствием, достаточным для ее шестинедельного содержания. Уже в конце июня почти весь прибалтийский корпус без самого генерала Левенгаупта отправился на восток через земли Лифляндии и Жмайтии, имея восемь тысяч пехоты и две тысячи кавалерии с почти тремя тысячами драгун и с шестнадцатью чугунными пушками. Для разведки и как переводчиков прихватили до полусотни литвинских офицеров, в том числе и Миколу Кмитича… Ну а 1-го августа обоз отправился в свой дальний путь по земле литвинского Княжества, чтобы стать здесь частью истории сразу трех государств…

        Большие фургоны с цилиндрическими кузовами, крытыми парусиной или холстом, тянули парами по две или же по четыре лошади, на одной из которых непременно сидел возница. Все, что было необходимо для ремонта: запасные колеса, подковы, упряжь, молотки, клещи, кадки с дегтем — все это в добровольном либо принудительном порядке забиралось у местного населения, что вызвало первое недовольство Миколы.
        — Адам, неужели всем этим нельзя было обзавестись заранее, а не собирать по нашим вескам и хуторам?  — с неудовольствием спрашивал Кмитич Левенгаупта.
        — Микола, прости,  — отвечал, виновато улыбаясь, генерал,  — всего и не предусмотришь. А я солдат, а не камердинер. Невозможно вообразить, как тяжело мне пришлось в июне при подготовке похода от назойливости офицеров, которые хотели под разными предлогами уйти в отпуск и остаться. Дело дошло до того, что мне стали предлагать взятки, чтобы не идти с обозом! Увы, эта война в самой Курляндии, как и везде в Прибалтике, не имеет столь уже большой популярности, как шесть лет назад, когда оттуда выбивали московитов и саксонцев.
        — Я их понимаю,  — Микола тяжело вздохнул,  — война чертовски затянулась. А этот обоз… Значит, близкого конца не жди?
        — Вот-вот! Так что проблемы у меня были и без колес и инвентаря, и в большей степени с офицерским составом, даже не с рядовым…

        В принципе, даже сам Левенгаупт не стремился в этот поход. Как профессиональный военный он не мог не понимать, что марш короля по русским дорогам Литвы и Руси все больше развязывает руки Петра I в Прибалтике. Генерал продолжал сообщать королю, что над Эстляндией и Лифляндией все еще висит кровавой секирой угроза окончательного разорения края московским войском. До последнего момента генерал надеялся на отмену приказа своего командира. Тщетно… Левенгаупт даже не успел набрать возниц, которых пришлось заменить обычными солдатами — общим числом до полутора тысяч. Вот почему повозки оказались не готовыми, а те колеса телег, что конфисковывали у жмайтских и литвинских крестьян, не были схвачены железными шинами и часто ломались. Трескались и оси повозок, не выдерживая больших нагрузок…

        Предполагалось, что такая «подвижная база снабжения» поможет королю долгое время барражировать без всяких забот по русским землям гетмана Ивана Мазепы… Предполагалось… Вопреки советам Левенгаупта, шведский король разрешил каждому полку обеспечить самим себя на двенадцать недель похода. В среднем на пехотный полк допускалось иметь по две сотни фур, офицерам — не более четырех, но на марше почти весь командный состав оброс дополнительными повозками с награбленным в Жмайтии и Литве добром. По дороге к корпусу постепенно присоединялись десятки, а возможно, и сотни телег маркитантов и евреев, надеявшихся погреть руки на продаже солдатам вина, водки, пива и табака. Их количество никто не учитывал. И таким образом обоз вырос до чудовищного размера — семи или восьми тысяч повозок. Все это обернулось головной болью Левенгаупта и ограничило его действия как полководца… Рядовые и младшие офицеры, набранные в значительной мере из остзейских немцев, представляли из себя не только людей сугубо военных, хорошо знакомых с армией и дисциплиной, но и, порой, личностей явно с большой дороги, записавшихся в корпус
Левенгаупта за явно крупной наживой…

        Кмитич уже перестал то и дело подъезжать к своему боевому товарищу и тыкать пальцем в недостатки и явные нарушения солдатами всех правил и инструкций. Он предпочитал сам гасить то и дело вспыхивающие конфликты с литвинскими крестьянами, всегда вставая на сторону земляков и пресекая вероятность банального грабежа.

        — Предупреждаю! Буду арестовывать! Рубить пальцы на руке буду!  — грозил саблей Микола смутьянам.  — Все съестные контрибуции у местного населения сбирать только за деньги или в крайнем случае под расписку! Никаких грабежей! Карать буду нещадно! На то есть разрешение генерала!

        — Во имя Иисуса!  — к Кмитичу подъехал молодой лейтенант Вайе.  — Не будьте так строги, господин полковник! Это же армия Его Королевского Величества Карла XII!
        — Вот именно!  — зло сверкнул глазами на лейтенанта Кмитич.  — Тем более нужно вести себя достойно! Вот вы зачем здесь? Чтобы выказывать свою силу местным беззащитным крестьянам?
        — О нет!  — розовощекое лицо белокурого лейтенанта светилось, словно он только что получил капитанский чин.  — Неужели я бы сейчас ржавел в своем гарнизоне в Курляндии? Впрочем, господин полковник, часть старших офицеров-остзейцев курляндской армии напротив не захотели уходить от своих очагов на «край света».

        — Может, они и правы!  — ответил сердито Микола и, пришпорив коня, поскакал в голову обоза.

        Ветер шумел в кронах деревьев, ярко светило жаркое летнее солнце, выглядывая из-за серых дождевых облаков, и настроение у всех, кроме Миколы, было хорошее… «Литвинский ворчун»,  — думал Вайе, глядя вслед темно-синему мундиру Кмитича…

        Левенгаупт тоже много ворчал. Он постоянно серчал по поводу того, что Рига осталась без солидного шведского прикрытия, пусть московиты и не планировали нападение на нее… Ну а царь Петр полагал, что шведский генерал, как и король, пойдет к Смоленску (туда из Могилева неожиданно направился сам Карл), и советовал Меньшикову между Копысью и Витебском «поперек той дороги, где иттить» Левенгаупт, послать «легкую партию».
        Одни шляхтичи и крестьяне добровольно везли требуемое в обоз Левенгаупта, кто-то вступал в ряды курляндцев добровольцем, другие же, напротив, прятали продовольствие, скрывались сами. Принудительное изъятие контрибуции в Литве проходило с трудом: с арестами саботажников, с допросами… Шведским курляндцам часто приходилось замедлять марш и неоднократно останавливаться, ожидая фуражистов, ожидая отстающих… Очень часто на бездорожье лесных троп застревали пушки… Словно голодный гигантский змей, полз длинный обоз Левенгаупта по земле потомков легендарных лютичей, постоянно требуя пожертвований… Хотя, и это не мог не оценить Кмитич, солдаты строго блюли главное правило: не воровать из обоза, предназначенного солдатам Карла, никаких грабежей и убийств местных жителей…

        Веску за веской, город за городом проходили курляндцы по пыльным дорогам Литвы, пока, как по расписанию, с первого дня осени не пошли проливные дожди… Дожди, в принципе, шли с мая до середины июня, но весь август был относительно сухим. И лишь однажды, когда корпус Левенгаупта 9-го августа вступил на литвинскую землю, разразилась страшная буря с молниями и градом, валившая на землю людей и животных. Многими суеверными прибалтами сие было воспринято как предвестие беды…
        — Плохо нас приветствует твоя страна,  — сказал тогда Левенгаупт Кмитичу…

        Миновали столицу ВКЛ Вильну, тихие лесные Лынтупы, Кобельники, зачарованный озерный Мядель… В Довгинове корпус сделал остановку аж на две недели, дожидаясь сбора контрибуции с Менского воеводства да поджидая виленских и прусских купцов с товаром… Затем был второй родной город Кмитича — благополучный и тихий Менск с его обилием храмов всех конфессий и синагог; ограбленный московцами Полоцк с полуразрушенным Софийским собором и с ужасными рассказами о жестокости Петра; почти полностью православно-униатский Витебск… Там, в Витебске, где жители не собирались выплачивать, по их мнению, грабительскую контрибуцию Левенгаупту, генерал приказал арестовать бурмистра и дюжину других важных особ города прямо в Городской ратуше и доставить их в Островно, где витебчанам предъявили ультиматум: либо платите 1000 талеров выкупа, либо расстрел «отцов города»… Жителям пришлось платить… Кмитич так и не смог помешать этой силовой акции… Тут он скорее был даже на стороне Левенгаупта — у горожан были деньги, но они явно жадничали. Впрочем, винить в том Витебск было крайне трудно — с чего бы это им платить проезжему
иностранному войску? Но такова была плата за собственного короля, развязавшего эту никому не нужную войну…
        — Или вы хотите, чтобы царь Петр сам пришел сюда и все забрал без спроса да пожег?  — гневно обращался Кмитич к бурмистру Витебска.  — Мы же и вас защищаем, борясь с царем!..

        Прошли Березу, Сапескую, Пышню, Лепель, Лукомль, а 10 сентября въехали в Чарею, где простояли несколько дней, собирая контрибуцию. По мокрой глинистой дороге, под струями дождя 17-го сентября вошли в Талачин…
        — Микола,  — обратился к оршанскому князю Левенгаупт, глядя из-под блестящего от дождевой воды капюшона кожаного плаща,  — у вас, кажется, сохранились древние, еще языческие названия месяцев. Как вы называете сентябрь?
        — Верасень, генерал!
        — Это что значит?
        — Разве не видели розовый цвет у болота? Это цветет вереск! Верасень — значит вересковый!
        — Ваши предки были большими романтиками, а не прагматиками!  — усмехнулось всегда строгое и чисто выбритое лицо генерала из-под мокрого капюшона.  — Я бы назвал этот месяц дождевиком!
        — Это верно,  — также улыбнулся Кмитич,  — в верасне льет как из ведра. Но именно осенью вереск дает хороший мед. Вот почему сентябрь — вересковый месяц! Раньше из вереска мед гнали, что-то вроде нынешней крамбамбули, только полезней и не такой пьяный. А сейчас этот рецепт, увы, забыли.
        — Ох, да! Вереск не простое растение! Из вереска наши прадеды да прабабки тоже мед готовили,  — оживился Левенгаупт,  — эдакий темно-желтый терпкий напиток,  — усмехнулся Адам, словно сам его пробовал,  — в Норвегии реслинг, как называется там вереск, считается национальным цветком.
        — А вы, Адам, норвежец?
        — Черт ногу сломает, кто я!  — улыбнулся генерал.  — Дед был норвежец, мать — шведка, отец — немец, но у матери, в свою очередь, были в роду и датчане, и немцы, и…
        — О!  — засмеялся Кмитич, прерывая генерала.  — Не продолжайте, герр Адам! Я уже запутался! Да вы не расстраивайтесь, генерал! Скоро кастрычник, в кастрычнике сразу начнется Бабье лето!
        — Спасибо, успокоили!.. Однако если честно, то прямо могу сказать, что беспорядок при нашем следовании в войсках все же более скверный, чем ваша сентябрьская погода…

        И это была сущая правда. Отношения между графом Левенгауптом и некоторыми его офицерами также не складывались. В частности со строптивым помощником генерал-майором Стакельбергом. Левенгаупт упрекал, что Стакельберг затягивает его в силки, подрывая доверие войск, жалел, что дал «пылкому» своевольнику много свободы, и огорчался, что «завистники» (в их числе был и Стакельберг) донесли королю о выколачивании из местных жителей чрезмерных контрибуций (тут руку к жалобе приложил и Микола Кмитич). Впрочем, когда колонны, ведомые Стакельбергом, отстали и 18 августа Левенгаупт не обнаружил их в Долгинове (в восьмидесяти верстах к северу от Менска), то генерал сильно забеспокоился, что отставшие полки разбиты московитянами. Однако выяснилось, что Стакельберг всего-лишь удалился на пятьдесят верст к северо-востоку, чтобы «не околеть с голода», и даже не знал, где находятся его собственные четыре полка…
        Две недели Левенгаупт дал полкам для ремонта фургонных колес.

        Вечером Микола подошел к костру, вокруг которого сидели его земляки, могилевчане Жиркович, Калиновский, Ивановский и Загурский. Завидя издалека Кмитича, могилевчане позвали полковника присоединиться к ним. Микола подошел и сел на бревно возле потрескивающего костра, на котором литвины жарили подстреленных опытным охотником Загурским куропаток. Оршанскому князю протянули кружку с крепкой Могилевской наливкой. Он выпил, поморщился:
        — Эх! Добра! Большей дряни не пил!
        Могилевчане рассмеялись.
        — Закусывайте, пан полковник!  — протянул Жиркович Миколе зажаренную ножку куропатки.
        — Дзякуй, Рыгор!  — ответил Кмитич.
        — Вот вы, пан полковник, Карла близко знаете,  — стал расспрашивать оршанского князя Рыгор Жиркович, тоже шляхтич.  — Когда война закончится? Что свейский круль по этому поводу говорит?
        Кмитич лишь покачал головой.
        — Думаю, этого он и сам не знает. Тут на все воля одного Бога. Поймите, не Карл начал эту войну.
        — Но он ее продолжает,  — заметил Жиркович,  — и наш обоз, способный прокормить целую армию пару месяцев, говорит мне, что скоро конца войны не ожидать.
        — Обоз нужен армии для осады Полтавы,  — сказал Кмитич, нахмурившись. Жиркович задавал вопросы, которые его самого интересовали. И на которые ответов не знал ни он, ни даже Карл…
        — Стало быть, война уходит из наших краев?  — Загурский улыбнулся.
        — Ага! Уходит! ответил за Кмитича Жиркович.  — В погреб уходит, а когда опять ее достанут из этого погреба? В каком месте?
        Калиновский и Ивановский невесело усмехнулись.
        — Почему бы Карлу мир сейчас не заключить и не загонять царя на Полтавщину?  — вновь спросил Жиркович Кмитича.
        — Карл и сам не против заключения мира, но, увы, никто уже не предлагает, а сам он никогда не попросит. Гордый,  — сокрушенно покивал треуголкой Микола,  — восемь лет назад, Панове, под Нарвой царь умолял о мире. Но нашему Карлу было тогда всего лишь восемнадцать годков. Он по-мальчишески желал драться с обидчиками, ни о каком мире слушать не хотел. Теперь бы и послушал, да Петр на мир уже не идет. И сражаться в чистом поле тоже не идет, боится повторения Нарвы, Гродно и Головчина. Вот пока не разобьет Петра Карл, до тех пор и мира не будет.
        — Как же его разбить, коли он как ужик на сковородке!  — засмеялся Загурский.
        — Вот в том-то и проблема,  — вздохнул Кмитич.
        — А если Карл устанет бродить по нашим лесам да болотам и Петр его побьет?  — вновь спросил Жиркович.
        — Тогда война тоже закончится,  — ответил Микола,  — но тогда не ясно, что же от этого выиграет Речь Посполитая и как себя поведет победитель царь. Его поведение непредсказуемо, Панове. Вдруг царь заявит, что вся Литва принадлежит ему по праву победителя, как заявлял его отец, как заявлял даже про Курляндию Иван IV.
        — Значит, Карл для нас меньшее зло?  — задумчиво произнес Ивановский, глядя на пламя костра.
        — Значит, так,  — согласился Микола, хотя слово «зло» ему не понравилось.
        — Не зло, спадар Ивановский, он для нас, но, увы, и добром его армию на наших землях не назовешь. Но иного выбора у нас нет…
        Уже ложась спать, Кмитич не мог отбиться от навязчивой мысли: слово «зло», сказанное Ивановским и король Карл… Что-то здесь все-таки было общее… Опять-таки, предупреждение Авроры, что над Карлом нависла угроза…

        — Господин генерал,  — Кмитич подъехал на коне к Левенгаупту, когда обоз после ремонта колес вновь тронулся в путь,  — как вы думаете, надолго все это? Я имею в виду войну.

        Адам Левенгаупт

        Левенгаупт лишь усмехнулся.
        — На то воля Божья,  — ответил он и, пнув коня каблуками, отъехал, давая понять, что разговаривать на эту тему не хочет. Однако во время очередного привала, когда с неба вновь лились струи серого дождя, Левенгаупт оказался уже более разговорчив:
        — Проклятье! Когда же все это закончится!  — риторически вопрошал он, обращаясь к Кмитичу.
        — На все воля Божья,  — усмехнулся Микола, указывая пальцем вверх,  — кажется, вы так сами говорили недавно.
        — Я имею в виду не дождь, герр Миколай! Воля Божья, она всегда присутствует. Но и человек не мало решает,  — отвечал недовольно Левенгаупт, отплевываясь от капель дождя, падающих с краев капюшона на лицо.
        — Ответьте мне, генерал, ради чего мы все тут мучаемся?  — осмелев, спросил Микола.  — Почему бы не заключить мир с царем и не прекратить все это?
        — Эти же вопросы задают и в Стокгольме,  — понизив голос, криво усмехнулся Левенгаупт.  — Знаете ли, мой добрый друг, что король, если в следующем году не закончит войну, закончит весьма печально?
        — Даже так?  — брови Кмитича взметнулись.  — То есть его могут низложить?
        — Запросто, полковник! Это в лучшем случае. Ведь сами рассудите: наш король не появлялся в Стокгольме лет восемь, как уехал бить датчан. Трудно также сказать, что здесь мы обороняем рубежи нашего королевства, как можно было сказать, когда вы с королем громили московитов под Нарвой и саксонцев под Ригой. Тут мы ничего не обороняем, просто гоняемся за Петром, как за зайцем на охоте. А у этого зайца страна огромная, есть где бегать, прятаться и не давать нам генерального сражения. Александр Великий тоже зашел очень далеко — до Индии. Но ведь македонский царь подчинял себе пройденные страны: Египет, Финикию, Палестину, Персию… Мы же себе никого не подчиняем, а просто пытаемся разбить убегающего от нас царя. Но вот вопрос, сможем ли? Я что-то сомневаюсь.
        «Дело плохо, если уж сам Адам Левенгаупт разоткровенничался,  — подумал Микола, слушая возмущенный спич генерала,  — возможно, что и Аврора была права, когда говорила, что Карл в опасности. Может, его в Стокгольме и вправду задумали низложить и самим договариваться о мире с царем? Очень может быть! Нужно срочно передать то секретное письмо Карлу. Может, оно уже и запоздало, но может, и нет…»

        В это время царь Петр, собравший вокруг себя почти сорокатысячную армию — все, что пока осталось после катастрофы под Головчином,  — получал от своих доносчиков сведения как полностью бредовые, так и верные. В двадцатых числах августа Головкин писал из лагеря от Дубровки, что посланные из Мстиславля в Могилев для добычи сведений о Левенгаупте евреи Марко Савельев и Юда Самойлов сообщили, что там находятся только шведские маркитанты и евреи, покупающие харч, но куда двигается сам генерал, никто не знал. На Могилевской почте московским шпионам сказали, что Левенгаупт из Вильны вышел с двадцатью тысячами человек. Стакельберг якобы из Гданьска пошел с двенадцатью тысячами французского войска в Польшу и уже вышел оттуда, но есть ли при нем шведы — неясно. 28 августа Петр в очередной раз проверил силу своего неприятеля, в очередной раз убедившись, что Карл его сильней: под Добром князь Голицын атаковал авангард шведов, но вскоре сам был атакован основными силами Карла и вынужден был отступить. Но на этот раз царь остался доволен поражением. Голицын не допустил паники, сохранил строй при отходе. «Я
такого порядочного действа от наших солдат не слыхал и не видал»,  — писал Петр, явно радуясь хотя бы этому…

        Остановка корпуса Левенгаупта в Долгинове заставила Петра I предположить, что Левенгаупт движется к Двине. Петровскому генералу Боуру послали приказ подойти к Орше и «иметь подвиги» против шведского генерала, когда тот станет «чинить диверсии», пойдет к Полоцку или продолжит путь к королю. Даже партиями в 200 коней добыть достоверные данные московитам не удавалось, и Петр указывал проводить глубокую разведку силами трех и более полков. И только 23 августа царь уверился, что граф направляется именно к Карлу XII. Ну а немецкий генерал Боур же еще сомневался насчет того, куда же двинет Левенгаупт: то ли на северо-восток — на Полоцк и Великие Луки, то ли на юго-восток к Могилеву, где якобы его шведские части наводят мост. Эту ложную информацию сообщил Боуру посланный им из Горок очередной шпион-еврей. На 19 июля 1708 года под командой Боура было 14 000 пехоты и кавалерия.

        Будучи послан за главной армией короля, Боур не мог организовать нападений на колонну Левенгаупта, но, наблюдая за ней, он замедлял ее продвижение.

        Кроме коней, скота, хлеба и денег Левенгаупт подчищал с литвинских местечек и финансовые документы, расписки, привилегии польских королей на шляхетские имения, декреты трибуналов Великого княжества Литовского и постановления земских судов. Выдавливая денежные контрибуции, генерал приказывал сажать в тюрьмы местных администраторов, состоятельных евреев, мещан и шляхту, саботирующих контрибуцию.

        23-го сентября корпус дошел до Шклова, этого седьмого по размеру и числу жителей города Литвы после Вильны, Могилева, Бреста, Слуцка, Менска и Полоцка. Точнее, дошли до Нового Шклова. Старый добрый Шклов, это знаменитое местечко литвинских стеклодувов, был разрушен и сожжен еще в 1580 году в лихолетие Ливонской войны вторгнувшимися в Литву московитскими войсками Ивана IV по прозвищу Ужасный. Позже город восстановили, но на новом месте, на правом берегу Днепра. Шклов ныне принадлежал верному союзнику Карла XII великому гетману литовскому, графу Заславскому, быховскому и дубовенскому, старосте брестскому Яну Казимиру Сапеге. Поэтому корпус Левенгаупта приняли вполне гостеприимно. Тут уже не требовалось никого арестовывать и силой выбивать контрибуцию.

        Простояв в Шклове сутки, обоз двинулся дальше, переправившись по понтонному мосту через Днепр, направляясь в Пропойск через затрапезную литвинскую веску Лесная, затерянную среди дремучих чащоб…

        Осень уже полностью царила среди полей и лесов Литвы. Пришла ее золотая пора, так сильно нравившаяся Миколе Кмитичу. Но сейчас на его душе не было радостного удовольствия от созерцания золотой природы. Тревога… Непонятная тревога вселилась в сердце оршанского князя.

        — Глухие места, какие-то пропащие,  — поделился князь настроением с литвинским проводником, высоким статным мужиком с окладистой желтой бородой.
        — Верно, пане,  — кивнул тот своей высокой деревенской шапкой,  — тут и река местная так и называется — Пропа, от пропасти. Пропащее место и есть…

        Как незаметно сгорело жаркое лето! И теперь лесные тропы, лужайки, ручейки и пруды подчинялись осеннему месяцу верасню. По утрам постепенно становилось прохладно, хотя днем солнце еще напоминало о летнем тепле.

        По ночам на небе все чаще стали появляться серые тучи, чаще стал моросить противный мелкий дождь, превращая дорогу под копытами и колесами повозок в скользкую грязную колею… Обоз упрямо ехал все дальше и дальше вглубь литвинских чащоб, проезжая мимо словно погрузившихся в думы деревьев, одних еще зеленых, других уже полностью пожелтевших…

        Глава 28
        Битва при Лесной

        Около вески Лесной корпус Левенгаупта остановился 27- го сентября — аккурат когда местные селяне отмечали Воздвижение Креста Господня. В этот же день стало известно, что Чаусы захвачены войсками Петра и город горит. Пару раз из леса на Лесную выскакивали то казаки, то драгуны, но их отогнали плотным огнем мушкетов… До Левенгаупта пока не дошли новости о жарком бое самого Карла на территории уже непосредственно Московского государства на берегу речушки Городня. Бой выиграли, но Карл едва уцелел, вырвавшись из окружения с пятью солдатами…
        — Чуть отдохнем, а потом будем двигаться дальше, на Пропойск,  — решил тогда Левенгаупт. Но вначале, заразившись от Кмитича тревожными предчувствиями, как и отчетливо слыша передвижения московских войск вблизи вески, генерал велел сделать из Лесной вагенбург — укрепленный лагерь на случай неожиданной атаки, ибо московские отряды и полки шастали по всей округе, сжигая все на своем пути… Закипела работа… Вагенбург, по идее, должен был выглядеть надежно — с тыла река, впереди полукругом укрепленный лагерь из повозок и плетеного забора… Но не успели солдаты закончить постройку вагенбурга, как следующим утром, в воскресенье, под звон колокола местной деревянной церквушки и под сигнальные выстрелы курляндских постов на поле перед веской вышли колонны основных сил царя под развевающимися знаменами с бело-зелеными квадратами. Перед своими солдатами верхом на коне гарцевал сам Петр, с поднятой рукой. Левенгаупт это хорошо рассмотрел в подзорную трубу.
        — Тревога!  — крикнул генерал.  — Московиты! Дождались! Всем готовиться к бою!

        Петр и сам не ожидал, что так быстро и неожиданно нарвется на шведский лагерь… Первой из леса с большака на малое поле стала выходить и строиться левая колонна Меньшикова, затем правая колонна царя. Левенгаупт не мог и не собирался нападать на их маршевые колонны, но он явно упустил начало боевого построения противника. До боя у генерала было время, но опытный вояка, зная, что с минуты на минуту его атакует многотысячный враг, невзирая на короткие разведывательные атаки московитской конницы, так и не построил утром нормальную боевую линию. Вряд ли он надеялся, что царь ограничится, как днем раньше, только короткими налетами.

        Северную опушку перелеска у малого поля Левенгаупт считал своей передовой позицией. За перелеском на правом фланге находилась кавалерия и подполковник фон Ментцер с пехотным арьергардом. В беспорядке, без пехотного прикрытия стояли слева все пушки. Уставной вагенбург заблаговременно не был составлен — там и сям поодаль от вески Лесной стояли кучи фургонов с поднятыми или опущенными дышлами. Невдалеке от деревни разместился Хельсинский полк подполковника фон Брюкнера числом до тысячи ста человек, полк самого генерала в семь сотен солдат и Аболенский батальон (пятьсот человек).

        Стакельберг и генерал-адъютант Кнорринг с безнадежным запозданием спешно сортировали у моста через реку повозки и заставляли бросать телеги тех, у кого их было больше нормы. Оставшиеся гурты скота, как и прежде, сторожились пехотинцами, кавалеристами и артиллеристами…

        Кмитич, видя жуткую неразбериху, был близок к панике. Совсем иная организация царила в шведской армии самого Карла. Левенгаупт литвинского князя явно разочаровывал…
        Полностью развернуть боевую линию на малом поле Меньшиков и Петр I также не успели. Левенгаупт, выскочив на коне, взглянул на небольшое поле на левом фланге вагенбурга, по которому шел противник с пиками на плечах, и, тут же вернувшись назад, дал приказ подполковнику Брюкнеру с финским батальоном хельсинцев идти в перелесок.
        — Вон ваш враг!  — выбросил вперед руку в длинной желтой перчатке Левенгаупт.  — Атакуйте его подполковник!
        Аболенскому батальону также дали команду поддержать хельсинцев…

        Серые мундиры курляндского войска пошли в атаку под треск барабанов. Конница Меньшикова, выставив вперед клинки, бросилась на них. Солдаты встали. Первые ряды опустились на колени. Грянул залп двух колонн, утопивший ряды курляндцев в белом пороховом дыму… Тут же залп дали третий и четвертый ряды… Пикенеры выставили свои длинные копья… Поредевшая под яростным огнем конница Меньшикова налетела на солдат Левенгаупта, но после короткой стычки тут же пошла назад. Солдаты выстроились в каре и оборонялись штыками и пиками, пока другие перезаряжались… Бросив в атаку против полков Меньшикова несколько батальонов, генерал не знал, что по лесной дороге выдвигается московская гвардия. Как только царь увидел приближение шведских колонн, он тут же приказал авангардным драгунам английского полковника Кемпбелла отбить неприятеля. Кемпбелл, несмотря на сильный огонь, послал спешенные эскадроны невских драгун навстречу курляндцам, чтобы обеспечить выход остальных войск… Выдержав сильную мушкетную стрельбу и на треть попадав в траву, красные и синие ряды московских драгун, поблескивая мушкетными дулами на ярком
сентябрьском солнце, пошли в атаку. До укрепленного лагеря вески Лесной долетел треск барабанов и громкие гортанные крики офицеров-немцев. Драгуны, теряя солдат одного за другим, упрямо шли вперед.
        — Черт! Они не боятся наших пуль!  — смотрел в подзорную трубу Кмитич.  — Они идут вперед! Это уже не те солдаты, генерал, что я видел под Нарвой и даже под Головчином!

        Не видел оршанский князь, что сзади солдат идут калмыки с луками и казаки с самопалами. Не видел и другой страшной правды Микола Кмитич: после поражения под Головчином Петр публично повесил всех солдат, у кого на спинах нашли колотые или стреляные раны. Тела этих несчастных царь выставил на столбах вдоль дорог, словно казненных римским императором восставших рабов Спартака… И сейчас петровские пехотинцы и драгуны шли под прицелом стрел и мушкетов, понимая, что иного пути выжить, как идти под шведские пули, у них нет…

        Левенгаупт вновь вскочил на коня, чтобы быстрее вывести кавалерию в должном порядке на врага, который начал продвигаться вперед как раз по полю, где стояла кавалерия курляндцев. Между тем пехота шведского генерала успешно сошлась с неприятелем в штыковую. Московитяне более всего боялись сходиться со шведами в штыки. Так, как дралась армия Карла, более не умел сражаться никто… Шведы, словно берсеркеры викингов, ходили в штыки, стреляя из ружей лишь с близкого расстояния — не далее тридцати шагов, а чаще вообще с десяти, тут же бросаясь с криками и воем на покошенного пулями неприятеля, копьями и фиксированными на стволах штыками валили оставшихся в живых и обращали в бегство. При этом абсолютно все солдаты шведской армии умели мастерски защищаться от ударов сабель и штыков противника, выписывая своими багинетами и прикладами пируэты и финты… Московитские же пехотинцы стреляли по строю шведов издалека, ибо нужно было успеть примкнуть к стволам фузей багинеты, которые их неприятели не отстегивали никогда… Эта, казалось бы, маленькая деталь выливалась в большие неприятности для московской пехоты: ей
нужно было пусть и на короткое время, но остановиться, чтобы вытащить багинеты и примкнуть к оружию. А вот шведы после залпа не делали никакой остановки, лишь ускорялись… И этот вихрь атаки пехоты шведского короля не мог остановить никто…
        Вот и сейчас, не будучи отборной шведской армией, финны, эстонцы, немцы, курши и латыши сошлись с противником и опрокинули его, даже загородительный отряд не помог: калмыков и казаков также покололи и постреляли из фузей в упор как курляндцы, так и свои, озверевшие от страха и безвыходного положения, когда по тебе стреляют и свои, и чужие… Московитяне обратились в бегство, бросив на милость курляндцев три своих пушки…
        — Стойте!  — кричал царь, бросаясь на толпу бегущей пехоты.  — Братушки! Стойте ради царя своего и отечества! Остановитесь, мать вашу!
        Это помогло. Солдаты, напуганные криками царя, остановились. Их удалось спешно перестроить.

        После этой атаки из драгун Невского полка, насчитывающего шестьсот сабель, осталось лежать в траве более двух с половиной сотен… Но на помощь невским драгунам Петр

        Битва при Лесной

        уже послал батальоны ингерманландцев — тысячу шестьсот солдат-ингров… Затем он повернул продвигавшихся вправо для атаки левого шведского крыла гвардейскую бригаду Голицына с плотно набитыми мушкетами, три батальона семеновцев, три — преображенцев и Астраханский батальон — всего около пяти тысяч человек… Дав залп по укреплениям курляндцев, вся эта зелено-синяя масса, подгоняемая казаками и калмыками, упиравшими в спины солдат свои самопалы и стрелы, пошла вперед.

        У Миколы, в отличие от битвы под Нарвой и Ригой, не было ни полка, ни роты, ни даже собственного взвода. Он выступал просто как прикрепленный к генералу офицер-помощник. Поэтому бой Кмитич принял рядом с Левенгауптом… Курляндские солдаты засели за поставленными длинным полукругом повозками и плетнем, подкатили все шестнадцать пушек.
        — Запалить фитили! Пушки — огонь!  — скомандовал Левенгаупт… Грянули одно за другим нестройной очередью орудия. Кмитич закрыл уши руками… Ядра с булькающим шумом улетели в колонны идущих солдат в зеленых мундирах. Первые снаряды ложились неровно. Три белых облачка разрывов пришлись прямо в самую гущу строя петровской пехоты, остальные же ядра упали либо дальше, либо ближе.
        — Канониры! Говняно стреляете!  — крикнул, обернувшись на артиллеристов, Левенгаупт и тут же повернулся к пехотинцам:
        — Без приказа не стрелять. Бить будем с двадцати шагов наповал. Приготовиться к штыковой!

        Московитяне плотным строем шли вперед под бой барабанов, под гортанные крики офицеров… Пушки курляндцев продолжали стрелять, стреляли ядрами, стреляли картечью… Московитские солдаты падали десятками, ядра сносили им головы, отрывали руки, какому-то московскому офицеру снаряд попал прямо в грудь, сбив на землю и его коня… Но это были уже не те московитские солдаты, которых прежде видел Микола Кмитич. Эти солдаты шли, словно призраки, не страшась ядер и картечи, безмолвно смыкая ряды на месте падающих раненых и убитых…

        Левенгаупт, глядя на молча идущих под барабанный бой на вагенбург «живых мертвецов», поежился от неприятного озноба.
        — Проклятье! Как идут!  — он махнул рукой со шпагой.  — Огонь!
        До атакующих еще было не менее сорока шагов, но генеральские нервы не выдержали этого зловещего зрелища. Начинавшие изрядно нервничать курляндские солдаты побыстрей разряжали заряды своих фузей и ручных мортир. Загрохотали залпы, окутав вагенбург густым едким облаком порохового дыма… Открыли огонь драгуны… Из-за дыма Кмитич еле рассмотрел, как в нерешительности остановился поредевший московитский строй среди груд упавших тел, но пятиться солдаты не желали — могли получить пулю в спину от своих… Потоптавшись на месте, зеленый строй двинулся вновь вперед, солдаты беспорядочно стреляли, не дожидаясь приказов офицеров, многие из которых уже лежали в окровавленной траве. Но выжившие под смертельным вихрем пуль и картечи московские офицеры все еще подгоняли своих солдат громкими командами и личным примером, мелькая в дыму с длинными пиками перед строем… Московитяне еще раз огрызнулись залпом, пусть и не таким стройным, как у курляндцев… Пули засвистели повсюду. Микола пригнулся. Свой драгунский мушкетон он пока что не пускал в дело. За поясом торчало два пистолета… Кажется, московитяне потеряли упавшими
в жухлую траву целых два полных ряда своих пехотинцев, но за ними шли еще ряды, также под прицелом калмыцких стрел и казачьих самопалов… Атака шла большими силами… Малое поле перед вагенбургом, кажется, все уже было завалено телами в зеленой, красной, синей и серой форме.

        Второй батальон Хельсинского полка под огнем вражеских пушек и мушкетов вновь пошел в контратаку, вновь сблизился с неприятелем, тоже открыл огонь из фузей с близкого расстояния… Тщетно! Слишком мало оказалось финских солдат против надвигающихся стен неприятельской пехоты… Подполковник Хельсинского полка рухнул сраженным наповал, желтые знамена попадали в траву вместе с поверженными знаменосцами… Финны повернули назад. Увидев это, московиты развернулись и дали залп им в спину, от которого солдаты в серых мундирах повалились, как трава под ветром. Вид убегающих врагов воодушевил петровскую пехоту. С криком она устремилась на разбитый Хельсинский полк, добивая несчастных багинетами и прикладами…

        Гвардейский натиск московитян был столь стремительным, что ни Левенгаупт, ни Стакельберг, ни раненый генерал-адъютант Синклер не могли остановить беспорядочное бегство своей пехоты, бросившей не только две трофейные, но и две свои пушки.

        Все курляндцы, вышедшие за вагенбург встретить атаку московитов в поле и среди деревьев, были отброшены назад. Слишком уж большие силы противостояли им.

        «Львиная голова» Левенгаупт был человеком не робкого десятка, но сейчас, похоже, и он растерялся.
        — Пан Кмитич! Кому поручить и приказать вести батальоны к лесу, чтобы помочь тем, кто еще держится в упорном бою?  — спрашивал он у оршанского князя.
        — Я ваших солдат знаю не лучше, чем вы, генерал!  — отвечал Микола, перекрикивая грохот и шум боя.  — Я бы на вашем месте вообще всех загнал в вагенбург и держал бы круговую оборону! Впрочем, я человек гражданский! Был недавно.
        — Полковник!  — поворачивал в сторону Ментцера закопченное лицо Левенгаупт.  — Отходите к хвостовым фурам! Нюладскому батальону подполковника Лейона отходить к головным и прикрыть отход нашей пехоты огнем артиллерии!..
        Какой бы хаос и неразбериха не стояли в начале боя, положение, кажется, стало выравниваться. Все отошли за повозки, мешки и рогатки вагенбурга. Очередная атака московитян под плотным огнем курляндцев была разорвана, остановлена и перебита… Какой-то умелый канонир выпустил по флангу московского ряда пехоты ядро так, что оно выкосило этот ряд полностью, сбив двадцать человек. Этот удивительно меткий выстрел оживил и воодушевил всех в вагенбурге!
        — Браво! Так стрелять!  — кричали солдаты канонирам…

        Московитские солдаты смешались.

        — Форвард!  — тут же выбросил вперед шпагу Левенгаупт. Трубач дал сигнал атаки, затрещали барабаны курляндцев. Солдаты «синей рати» сомкнули строй и вышли навстречу поредевшим колоннам московитян, с криком бросились вперед. Бежать приходилось прямо по человеческим телам. Кажется, здесь и яблоку негде было упасть — все было завалено убитыми и ранеными московитянами… Кмитич, впрочем, остался за укреплениями. У него не было кого вести в атаку, и полковник предпочел роль наблюдателя…
        Курляндцы опрокинули ряд петровских пехотинцев, покололи и порубили штыками, но второй ряд встал стеной — отступать им было некуда. Правда, и калмыки с казаками стали нести потери: на них падали ядра, их скашивали прошедшие насквозь редкого ряда пехоты пули… Одному калмыку сорвало шальным ядром голову, разнеся ее вдребезги, как арбуз… Хлопали выстрелы, кричали люди, звенела сталь, ржали кони, били барабаны, свистели пули, жужжали ядра и лилась кровь, кровь людей, друг друга не знавших, не видевших и не сделавших ранее друг другу ничего дурного… И все это выло и гудело в адском хоре войны на радость темным силам, жаждавшим человеческой крови…
        Бомбардиры припадали на колени, стреляя из своих ручных мортир гранатами прямо по строю царской пехоты. Буф! Буф!.. Ядра разрывались, разрывая и человеческую плоть…
        Московитянам ничего не оставалось, как только отступить, понеся большие потери. Их уходящие редкие группы, утаскивая раненых и убитых, скрылись в желто-зеленом смешанном лесу. Подобрав раненых и мертвых, ушли в свой вагенбург солдаты Левенгаупта…

        Теперь вновь заговорили московские пушки. Их ядра сотрясали повозки, крошили плетень, разрывались под ногами солдат, свистели над головами, шипели, крутясь во влажной пожухлой траве… Несколько повозок загорелось. Тут же появились женщины с ведрами, заливая огонь, не обращая внимания на другие рвущиеся по всему лагерю ядра… После долгого обстрела укреплений Петр вновь повел свои войска в атаку. И вновь смертоносная перестрелка закончилась штыковой контратакой, вновь насмерть стояли московитяне и вновь покинули этот ад из свинца и дыма, уволакивая убитых и раненых товарищей. Но на этот раз на левом фланге московиты потеряли так много солдат и калмыков с казаками загородительного отряда, что их отход превратился в паническое бегство. Строй калмыков и казаков был смят и потоптан, гибель этих негодяев довершили курляндцы, приканчивая азиатов штыками. Калмыков царя не любил никто: ни в московской армии, ни в шведской, ни в литвинских весках. Эти косоглазые всадники, посланные Петром наносить урон небольшим подразделениям шведской армии и жечь все подряд, исправно грабили и жгли дома, воровали коней,
убивали без разбора, не видя, похоже, разницы в солдатах армии Швеции и в литвинских мирных жителях…

        Впрочем, преследование бегущих московитян Левенгаупт в спешке прекратил, боясь ловушки. Слишком уж неравными были силы — у Петра по разным оценкам имелось не менее тридцати или даже более сорока тысяч солдат… Одного пленного калмыка притащили в вагенбург, но какой-то литвинский мужик, лишь узрев плоскую физиономию этого наймита, тут же пропорол его вилами в живот…
        То, что армия у царя под веской Лесная собралась огромная, доносили и сами жители этой литвинской деревни, и пленные московские солдаты, и таково вытекало из атак самих московитян: они шли на приступ большой плотной массой пехоты и драгун, по пять тысяч человек, сколько умещало небольшое поле перед укрепленным лагерем Левенгаупта… Курляндцы с трудом отбивались, их пушки и мушкеты раскалились докрасна, а ходить в штыковые атаки на численно превосходящего врага становилось все труднее и труднее. Гренадерские гренадные сумки опустели… Бомбардиры, упирая в землю приклады своих коротких ручных мортир, стреляли последними трехфунтовыми гранатами… Левенгаупт уже не отдавал приказов «форвард». Потери в раненых и убитых росли катастрофически…
        — Брать гранаты из королевских запасов!  — приказал генерал в отчаяньи, ибо обороняться становилось нечем…
        Мимо Миколы пронесли раненого лейтенанта Вайе. Парень лежал на руках солдат, его белокурые волосы слиплись от крови… Вот уже жены офицеров стали помогать своим мужьям, заряжая фузеи, оттаскивая и перевязывая раненых, подносили ядра канонирам, поливали воду из ведер на раскаленные стволы орудий… Эти отважные курянки, латышки, немки и литвинки, похоже, понимали, что победа царского войска означает смерть абсолютно всем… О бесчинствах и жестокости ратников Шереметева в Прибалтике все прекрасно были осведомлены… Пощады не ждал никто.

        Недалеко от Миколы упал солдат, раненный в голову. Покатилась по земле его маленькая треуголка… Раненого тут же оттащили в сторону две женщины, а одна, в темно-красной юбке и с красным платком на темноволосой голове, схватила фузею солдата и со знанием дела, припав на колено, уперла в плечо приклад, взвела замок, прицелилась и выстрелила, слегка дернувшись от отдачи… Микола узнал женщину. Это была жена офицера Роберта Петре.
        — Вы бы, госпожа Петре, отошли отсюда! Не женское дело это!  — крикнул ей по-немецки Микола. Немецкий был языком

        общения всех в обозе Левенгаупта, на нем, похоже, здесь говорили все.
        Но женщина не отошла. Она лишь усмехнулась Кмитичу своим спокойным симпатичным лицом с правильными чертами.
        — Не волнуйтесь, господин офицер! Мы люди курсиска! Нас балтскими викингами называли в былые годы! Норманнских данов бивали еще в те времена!
        — Хорошо! Но пригнитесь, Бога ради!  — Микола сделал ей жест рукой сверху вниз… Та лишь мило ему улыбнулась и кивнула головой:
        — Меня зовут Гертруда.
        — Очень приятно. Миколай Кмитич,  — слегка приподнял треуголку оршанский князь…
        Не только женщины бросились помогать солдатам отражать атаку царской гвардии. Микола видел вокруг себя и местных мужиков из Лесной — они деловито, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули и пролетающие ядра, исправляли плетень, подтаскивали бочки и мешки, набитые землей, некоторые тоже припадали на колено рядом с солдатами и стреляли…
        Девятая атака московитян оказалась для царя самой удачной. На участке Миколы Кмитича и Левенгаупта — почти в центре вагенбурга — московские солдаты в синих мундирах так ожесточенно пошли в атаку, что, преодолев яростный огонь курляндцев, потеряв чуть ли не треть своих солдат, прорвали укрепление и ворвались в лагерь. Это были гвардейцы Семеновского полка — с ними Микола уже сталкивался под Нарвой… Лазоревые мундиры семеновцев и серые курляндцев слились в вихре жестокой рубки. Порой невозможно было понять, где свои, а где чужие… Кмитич разрядил свой мушкетон прямо кому-то в лицо и, весь забрызганный вражеской кровью колол, очередного семеновца в руки и грудь длинной шпагой… И не только солдаты, но и женщины, деревенские мужики — все сбежались, стреляя из мушкетов, колотя московитов кто косами, кто оглоблями, швыряли в них бочонки… Окончательно отбросить семеновцев помог Жиркович с другими могилевчанами — Калиновским, Ивановским и Загурским,  — прибежавшие с западного фланга вагенбурга. У каждого из них было по два мушкета — один в руках, один за спиной, и по два пистолета за поясом. Могилевские
добровольцы разрядили свои мушкеты во врага, тут же бросили бесполезное оружие под ноги, выхватили пистолеты, выстрелили из них прямо с двух рук и затем, обнажив клинки, со страшным ревом бросились на побитых пулями солдат. Ошеломленные этой сумасшедшей атакой, семеновцы бежали, оставив около полусотни убитых и тяжелораненых товарищей… И как только московитяне ретировались, все тут же от усталости повалились на землю. Не только женщины, но и солдаты падали кто где стоял, некоторые тут же засыпали… Микола впервые чувствовал смертельную усталость, он сидел, припав головой к повозке, закрыв глаза и переводя дыхание. Его руки и лицо были забрызганы вражеской кровью… Исчерпали последние силы и семеновцы: едва перейдя за середину поля, они также повалились от усталости на землю… И в этот же самый момент подул сильный ветер, поднявший с земли желтые листья, пошел дождь с градом… Микола сидел, подставив под струи дождя и удары мелких градинок окровавленное лицо. Небеса лили воду, чтобы остудить не в меру развоевавшихся людей… В такой ожесточенной и тяжелой битве Миколе участвовать пока не приходилось.

        Укрепленный лагерь Левенгаупта все больше походил на последний день Помпеи: ядра падали повсюду, убитых и раненых после каждой атаки становилось все больше и больше… После последней пока, одиннадцатой атаки царского воинства по первичным подсчетам уже три с половиной тысячи курляндцев погибло. А где-то все еще блуждал целый корпус Стакельберга в полторы тысячи человек! От менее чем десяти тысяч солдат Левенгаупта, принявших утром бой, в строю оставалось чуть больше половины…

        День шел к закату, битва тоже… Когда багровое солнце уже скрылось за верхушками деревьев, царь прекратил атаки, хотя еще пару часов его пушки не прекращали обстрел дымящегося курляндского лагеря… Но не наступающая ночь стала причиной остановки кровопролитного сражения. Перед испуганными очами московского государя вся земля меж деревьев местного леса была заставлена носилками и лежаками с ранеными либо телами убитых, накрытыми грубыми циновками. Живые, с трудом волоча уставшие ноги, кое-как переступали через лежащих на земле людей, суетливо разнося воду, перевязывая раны… Кругом стоны раненых, запах крови… Царь, схватившись руками за виски, быстро удалился с передовой, забился в угол своего шатра, трясясь всем телом… В строю оставалось лишь четыре с небольшим десятка солдат из шестнадцати тысяч, начинавших эту битву! Петра не на шутку всполошили ужасные потери его войска, серьезные потери даже среди загородительных отрядов. Одних лишь убитых оказалось за семь тысяч человек. Раненых и покалеченных было почти десять тысяч. Теперь у царя уже не было возможности гнать людей под пули, как скот. Некого
было гнать. Приходилось что-то решать…
        И Петру ничего более не оставалось как ждать, пока подтянутся резервы, что стояли у Меньшикова в лесу, и рано утром, когда еще не рассеется туман, вновь штурмовать… Когда подкрепление подошло, настроение у царя заметно улучшилось: у него вновь была внушительная сила в двадцать тысяч человек нового пушечного мяса, тогда как к Левенгаупту никто не подошел. Петр видел, что такого позора, как под Головчином у него сегодня явно не будет, враг будет сломлен, пусть и слишком большой ценой. Но за ценой царь не постоит. Если надо положить еще десять тысяч солдат — он их положит.
        — Еще чуть-чуть — и мы их сломим!  — сверкали орлиные глаза Петра, в предвкушении первой настоящей победы над хваленой армией Карла… Успехи с локальными прибалтийскими гарнизонами сдавшихся городов Эстляндии и Лифляндии Петр в расчет не брал…

        — Нужно уходить,  — говорили на совещании в маленькой литвинской хатке офицеры Адаму Левенгаупту, который после удачных отражений атак противника был уже далек от дневной растерянности и порывался драться до конца,  — мы потеряли очень многих. Утром потеряем остальных. Нельзя биться даже лучшим в мире войском против вчетверо превосходящего противника! К тому же эти московитяне малость научились воевать!..
        — Да бросьте!  — отвечал бравый генерал.  — Вы видели, скольких мы тут их положили? Еще пару атак — и от них останется лишь сам царь с ублюдочным Меньшиковым! Мы близки к победе!
        — Еще пара таких атак — и у нас закончатся пули и порох!  — не выдержал Микола Кмитич.  — Мое мнение: надо уходить. И уходить ночью. Незаметно.
        Остальные офицеры также настаивали на этом, утверждая, что и пороха, и пуль на долгий бой не хватит, а продолжать тратить королевские запасы они не имеют права.
        — Цари славятся тем, что не жалеют людей. Мы не знаем, сколько там у царя народу согнано! Может, мы лишь дождемся московского подкрепления тысяч в пятьдесят, и тогда нам полный конец,  — советовал Стакельберг.
        В Левенгаупте проснулся азартный игрок, он не желал уступать царю, но и понимал: сидеть в Лесной губительно для всего обоза, который ждет король… В конечном итоге с доводами своих офицеров Левенгаупт согласился.
        — Только никто не должен знать, что мы уходим. На видных местах вагенбурга выставьте муляжи солдат с мушкетами. Пусть московитяне думают, что мы все еще в лагере. И сообщите жителям деревни, чтобы тоже уходили в лес. Их не пощадят…

        Утром армия Петра вновь пошла в атаку. Тихо, без барабанов, в предрассветном тумане солдаты осторожно шли, словно тени из потустороннего мира, выставив фузеи… Впереди в сизом тумане проступили силуэты курляндских повозок, плетеного щербатого забора, поднимались клубы дыма кострищ, чернели жерла пушек, маячили треуголки притаившихся солдат с выставленными фузеями… Солдаты царя вжимали головы в плечи, делали более короткие шаги, их ряд терял стройность, изогнулся змеей… Вот-вот по ним вновь ударит смертельная картечь, их повалят залпы вражеских фузей; выскочит штыковая атака, что куда страшнее пуль и ядер… Солдаты видели все ужасные потери предыдущего дня: убитыми и ранеными товарищами был завален весь в округе лес, убитые все еще попадались и здесь, в поле, лежа в мокрой от тумана траве… Солдаты шли, вжимая в плечи головы, ожидая с минуты на минуту залп со стороны вагенбурга… Их бросали в очередную мясорубку, и они уже смирились с мыслью стать новой жертвой богам войны, но смотреть в глаза смерти ни у кого желания не было… Сзади, как и днем раньше, шли с выставленными в зеленые и синие спины солдат
самопалами казаки… Но из шведского лагеря никто не стрелял. Солдаты остановились.
        — Пли!
        В притихшем утреннем тумане прогремел залп по молчаливым укреплениям.
        — Пли!
        Залп дал второй ряд пехоты… Из первого в траву упал солдат — обморок. Но строй вздрогнул, пригибаясь от мнимых пуль и лихорадочно вскидывая фузеи.
        — Пли!!!
        Бабабах! Бабабах! Первые ряды полностью скрылись за облаками порохового дыма.
        — Примкнуть штыки!
        Ударили барабаны… Солдаты с громкими криками, со вставленными в дула фузей багинетами бросились вперед. Знаменосец с большим бело-зеленым полотнищем на древке споткнулся о мертвеца, упал, запутавшись в собственном знамени. Кто-то налетел на него сзади, тоже упал, дико при этом крича. Образовалась толчея… Офицеры, надрывая голосовые связки, орали, подгоняя солдат, колотя их древками своих длинных пик… Из вагенбурга по-прежнему никто не стрелял, но у всех было стойкое ощущение, что атака идет под сводящий с ума свист пуль, вой картечи и ядер. Кто-то с истошным воплем повернул назад.
        — Вперед! Атакуй!  — кричали охрипшие офицеры. Солдаты, те немногие, что остались от вчерашних атак, вздрагивали, пригибая головы, вскрикивали: им казалось, что пули и картечь впиваются в их плечи, руки, ноги… Некоторые, полагая, что уже ранены, падали, прикрывая руками головы, на них наступали тяжелые башмаки сзади бегущих… У какого-то казака сдали нервы. Его самопал выстрелил в спину впереди идущего солдата…
        Сразу за первыми двумя рядами уже сломавшейся колонны на коне ехал сам царь, размахивая шпагой.
        — Вперед, мои храбрые солдаты! За царя и отечество!  — кричал он почти в истерике, с выпученными глазами.  — Не щади живота своего!

        Знаменосцы припустили свои древки, явно защищаясь кумачом от пуль, ожидая выстрела в лицо каждую секунду. Бежали сигнальщики, колотя палочками по барабанам… Пехотинцы то и дело спотыкались о неубранные тела убитых товарищей, кто-то падал, кто-то кричал… У Петра все потемнело в глазах. Он слышал вой снарядов и свист пуль над головой, он видел клубы дыма от стреляющих орудий со стороны вагенбурга… Страх и ужас седока передались царскому коню. Животное захрапело, встало на дыбы, Петр, нескладно взмахнув руками, вывалился из седла…
        — Царя убило! истошно закричал солдат… Какие-то офицеры в красных мундирах бросились поднимать Петра, солдаты ближних колонн смешались: одни останавливались, другие в панике поворачивали назад, сметая ряды казаков, топча их, лупя их прикладами и втыкая в их лица и животы острые багинеты! Весь левый фланг сбился в неорганизованную кучу, остановился…
        — Вперед!  — исступленно кричал царь. Он уже вновь сидел в седле. Кто-то сдерживал его нервно фыркающего коня за уздцы…
        Петр ударами шпор погнал коня вперед, выставляя шпагу.
        — Не отходим! Вперед! Не щади живота!  — кричал царь срывающимся голосом…
        Солдаты правого фланга, пригибаясь, ворвались в так и не огрызнувшийся выстрелами вагенбург… Они, тяжело дыша в растерянности остановились, оглядываясь по сторонам, все еще испуганно щетинясь багинетами… Лагерь словно вымер… А кто же только что стрелял? Не эти же огородные чучела с дырявыми от пуль треуголками на круглых набалдашниках и со сломанными мушкетами, торчащими между бочек с песком? Где все эти канониры, что только что, казалось, мелькали в своих светло-серых кафтанах в клубах порохового дыма? Где фузенеры, бившие по первым рядам атакующих залпами?.. Молчаливые пушки, холодные, с капельками воды на блестящих металлических стволах, словно брошенные в море командой корабли, сиротливо стояли между повозок. И никого из людей… Никого… Лишь костры… Ни души не было и в веске Лесная. Жители скрылись в лесу от царской лютости…
        Меньшиков пригнулся, зажмурившись: ухо резанул дикий визгливый крик царя. Петр в гневе с силой рубанул шпагой по брошенной вражеской пушке. Дзинь! Шпага сломалась пополам…
        — Суки! Ушли! Обманули!  — орал Петр, явно не ожидавший такой хитрости от шведского генерала…
        Левенгаупт, оставив в лагере до двух тысяч повозок и половину артиллерии, скрылся, растаял в лесном осеннем тумане, словно неуловимый призрак…

        Впрочем, за неудачу с Левенгауптом царь, как и после разгрома под Головчином, вдоволь отвел душу на бумаге. Он тут же приказал писарчуку отписать, что одержана первая настоящая победа «над природными Шведами», которых «16 000 было». Правда, как и после предыдущей битвы, уже через месяц сам же Петр, видимо, поостыв, писал иначе: «…на 6 тысяч больше было нас». Свои же силы, видя, что у шведов было не так уж и много солдат, Петр скромно оценил в 16 000 человек — количество, что лишь начало битву днем 27 сентября. Огромный ущерб в убитых, продолжая традиции своего отца, Петр также не стесняясь сократил до 1110 человек. Потери же Левенгаупта на глаз оценил в шесть тысяч, сочинив 3376 пленных, которых на самом деле было ровно 385 человек. То есть по первичным подсчетам Петра у Левенгаупта из 11 000 солдат (полторы тысячи из которых отбились от обоза) осталось… сто человек! Не одержав желаемую победу над курляндским корпусом «природных шведов», царь продолжал доблестно воевать на бумаге, рисуя свою собственную потешную битву, каковые ему в Москве устраивали два потешных полка, ныне гвардейские…

        Глава 29
        На распутье

        Ни Кмитич, ни Левенгаупт даже не подозревали, что за неделю до кровавой сечи у вески Лесная не менее тревожные моменты пережил и сам Карл. Четырехтысячный пехотный корпус шведского короля в сопровождении шести драгунских конных рот перешел-таки государственную границу Речи Посполитой и Московии, оказавшись на правом берегу притока Вихры реки Мертвы, где расположилась старинная литвинская весочка Раевка, после «вечного мира» 1667 года принадлежащая Московскому государству. Здесь на дороге Мигновичи-Смоленск и расположил свои главные силы на хорошо укрепленных позициях вдоль левых берегов Вихры и Городни, являвшихся частью государственной границы, царь Петр. Наблюдение за противником на правом берегу Городни вел сильный царский арьергард из двенадцати драгунских полков. Королевская армия как раз подходила к Раевке, когда шведы заметили в отдалении какой-то отряд.
        — Ага!  — усмехнулся Карл, опуская подзорную трубу.  — Татары московские!
        И, улыбнувшись, добавил по-русски:
        — Шельми!
        Он тут же отдал приказ своим молдаванам и части драгун атаковать неприятеля. Но вместе с казаками и татарами там уже находились быстро присланные Петром 1300 драгун. После короткого боя валахи вернулись и донесли королю, что натолкнулись не столько на татар и казаков, сколько на отряд армейской кавалерии из корпуса генерала Боура.
        Ничего не разведав и как всегда пренебрежительно отнесясь к московитам, король, взяв с собой Остготландский драгунский полк, помчался в атаку, храбро размахивая палашом. И вот 20 сентября у слияния Вихры и Городни между Раевкой и Кадином развернулся ожесточенный бой. Неожиданно для себя Карл сам попал под ответную атаку казацкой лавы при поддержке татар, превышавших числом драгун Карла более чем вдвое. К казакам и татарам присоединились московские драгуны Боура и генерал-майора Микаша, а также стрельцы Смоленского полка. Король и его не насчитывающий и тысячи солдат полк оказались в самой гуще врага… Вокруг ост-готландцев сомкнулось кольцо, все громыхало выстрелами и звенело железом, под Карлом XII был убит конь — его любимый Бландклиппарен, но отважный шведский монарх продолжал биться пешим, рубя палашом подскакивающих вплотную татар и казаков с криком:
        — Шельми! Татари московския!
        Затем Карл вскочил на лошадь убитого адъютанта и отбивался от московитских драгун уже в седле… Когда позже Петр писал, что в ходе боя чуть ли не лично лицезрел Карла, то царь просто-напросто в своем привычном стиле, мягко говоря, преувеличивал: никто в московском войске и за тысячу лет не признал бы в клубах серой пыли и порохового дыма в молодом худеньком офицере, облаченном в простой солдатский мундир, шведского короля…
        Стенбок увидел, в какую ловушку попал король, и тут же послал на выручку Карлу генерал-майора Розеншерна. Но драгуны немецкого генерала, придя на помощь, сами попали под огонь стрельцов, пуля попала в грудь Розеншерна. Видя гибель своего командира, драгуны ретировались, увозя смертельно раненного генерала.
        — Хорд и Потоцкий!  — махнул рукой не на шутку взволнованный Стенбок… Драгуны генерал-адъютанта Тюре Хорда и гусары Павла Потоцкого сорвались с места. Но и они попали под заградительный плотный огонь стрельцов Смоленского полка. Павел видел, как выпал из седла сраженный пулей Хорд.
        — За мной!  — скомандовал Потоцкий, махнув «осиротевшим» драгунам Хорда отцовской карабелой… Конница смяла и втоптала в пыль два строя стрельцов, обратив оставшихся в бегство… Длинные пики гусар, преодолевая менее длинные казачьи копья, стали протыкать и казаков, впиваться в крупы и бока их коней, литвинские карабелы со свистом разрубали воздух, отрубая головы и руки… Никто на этом свете не мог сравниться удалью и мастерством с закованными в броню литвинскими шляхтичами, обучавшимися владению саблей с детства, впитавшими это боевое искусство своих предков с молоком матери… Ярости гусарам придавала и ненависть к своим кровным врагам, опустошающим земли Литвы вот уже двести лет с упорством голодных волков… Удар немногочисленных тяжелых панцирных товарищей Потоцкого, поддержанных огнем драгун Хорда, оказался смертельным для московитов. Легкая кавалерия царя из казаков, драгун и поредевших татар была опрокинута, растоптана, поколота, порублена и расстреляна из мушкетов драгун и пистолетов гусар, стрелявших в своих врагов в упор. Разгромленные московиты обратились в бегство. Казаки и татары также
испытывали интуитивный страх перед литвинскими закованными в броню панцирными товарищами. И в войне Хмельницкого, и в тринадцатилетней войне с Московией, и во всех предыдущих войнах татары и казаки никогда не отваживались иметь дело с гусарами Речи Посполитой напрямую. С этими рыцарями можно было воевать лишь либо втрое большим числом, нападая со всех сторон одновременно, либо обстреливая из самопалов панцирный строй с расстояния. Но никто из казаков не мог выдержать напора даже малой по числу хоругви гусар, сметающей все на своем пути частоколом длинных пик и сверкающих сабель… Лишь мушкеты и пушки могли остановить грозных железных кавалеристов… Но убежавшим в панике казакам и драгунам на помощь могли уже сейчас прийти новые силы, что притаились за переправой Городни. Нужно было спешить.

        Потоцкий с радостью и ужасом увидал, что его помощь подоспела более чем вовремя: вокруг короля в живых оставалось лишь пять драбантов и принц Вюртембергский, стоявшие, тесно прижавшись друг к другу, окруженные грудой мертвых тел в синих и зеленых мундирах шведских и московских драгун, казаков, стрельцов, татар… Пять высоких мрачных драбантов взяли короля и принца в кольцо, готовые умереть, но не уступить своих командиров врагу. И только Карл не выглядел напуганным. Он даже нашел повод для шутки.
        — Вы мне не дали, Потоцкий, попасть в Валхаллу на пир к Одину!
        — Вы все равно не пьете!  — тут же отшутился Павел.  — Быстро уходим, Ваше величество!  — и Потоцкий кивнул головой на переправу, давая понять, что возможна новая атака неприятеля… Подобрав раненых и убитых, кавалерия развернулась и тяжело поскакала обратно. Их никто не преследовал: московиты сами едва унесли ноги…
        Карла спасли, но король, потеряв в этом двухчасовом бою более тысячи солдат и офицеров, решил дальше не идти. Еще большие, чем у армии Карла, потери понесли в этом первом и последнем бою Северной войны на непосредственно собственной территории московиты. Особенно досталось казакам и стрельцам. Некоторые генералы и офицеры Карла, принимая во внимание, что царские силы, потеряв почти две тысячи человек из шести тысяч (так уверяли пленные царские офицеры), также отступили, поспешили записать сей бой в архив побед блистательного Карла XII. Только так не считал Павел Потоцкий. «Если и победа, то пиррова!» — думал штабс-капитан, понимая, что армия царя уже не та, что была под Нарвой. Возражал против слов о победе и сам Карл.
        — Какая же это победа?  — отвечал король на комплименты Стенбока.  — Мы понесли самые большие потери за всю историю наших битв! Погиб мой несчастный Бландклиппарен! Здесь у нас не получилось ни Копенгагена, ни Нарвы, ни Риги, ни Головчина, мой храбрый генерал! Царь Петр уже кое-чему научился. Более того, я даже жалею, что пошел этой дорогой. Смоленск нам не нужен! Нужно теперь напрямик идти на воссоединение с Мазепой. Иначе Левенгаупт придет к Полтаве раньше меня…

        Павел Потоцкий как человек военный был удивлен, как шляхтич — возмущен. Удивлен бесполезностью битвы, возмущен — напрасными жертвами. Потоцкий, будучи солдатом, но все-таки дворянином, не любил проигрывать, как и не любил некрасивые победы. Битва под Нарвой была для него примером, как нельзя проигрывать, а нынешняя — как нельзя побеждать. В 1702 году он, полностью разочаровавшись в армии Петра и в самом царе, ушел из московской армии. Ныне всей душой желал уйти из шведской тоже. «Монархи все одинаковы,  — думал Потоцкий,  — солдаты для них, что фигуры в шахматной игре. Никто не думает об этих несчастных!..» Только что он с трудом, разбрасывая казаков и драгун Боура, спас едва не погибшего Карла, видел, как убили Хорда и Розеншерна, но вот уже не видел никакого смысла этих геройских смертей. Карл, словно шахматист, сделав необдуманный ход, уже думал над новой комбинацией, забыв утраченную пешку… Потоцкий оставался в королевских рядах, только чтобы дождаться под Полтавой обоз Левенгаупта и затем вместе с Кмитичем уходить в Литву.

        Увы, глух и слеп оказался к знакам свыше шведский король. Он с семнадцати лет привык, что фортуна любит его, полностью уверовал, что им движет Божья десница. Небеса и в самом деле благоволят молодым и смелым. Но вот после победного Головчина боги войны, похоже, отвернулись от упрямого воина, уже вторая битва его армии дается слишком уж тяжело. Карл не проанализирует и третье, последнее сообщение свыше: в конце года придет печальная весть из Скандинавии, где провалилась миссия по захвату Тронхейма. Почти десятитысячная армия, набранная из финнов, не сумела захватить эту старую норвежскую столицу, а возвращаясь обратно горными холодными тропами, чуть ли не на треть осталась на морозе под суровым зимним небом. Норвежцы с ужасом обнаруживали солдат, сидящих на земле по десять, а то и по двадцать человек, целым взводом, покрытых снежной пеленой и уже неживых… Выжившие более не представляли из себя боеспособной армии, много было больных и покалеченных этим ужасным и бесполезным походом по заснеженным скалам Норвегии.

        — Неуклюжая деревенщина эти финны! Ничего нельзя им поручить!  — злился Карл, когда ему докладывали о провале норвежской миссии. Увы, вновь никаких выводов король для себя не сделал, продолжая свой затянувшийся поход, в котором не видно было даже малейшего отблеска будущей победы. И последний разговор с Авророй Кенигсмарк, разговор, изначально встревоживший Карла, шведский монарх также выбросил из головы. «Заговор… Просто болтают невесть что в мое отсутствие! Хотел бы я посмотреть на того, кто бы на настоящий заговор решился!» — думал Карл еще там, в Могилеве.

* * *

        Ну, а что же Левенгаупт? Как бы ловко ни перехитрил он царя, победителем генерал себя не ощущал: к Карлу ехал на треть сократившийся обоз, потерявший почти четыре тысячи солдат в кровавой сече. Оставшиеся в живых измученные долгим тяжким переходом и жестокой битвой уже не выглядели бравой боеспособной армией… Еще полторы тысячи потерявшихся подчиненных Стакельберга блуждало где-то в лесах. О них Левенгаупт абсолютно ничего не знал… Этих отбившихся от основного курляндского корпуса собрал вокруг себя войсковой судья Йохан Бенеке. Под чутким руководством этого отважного немца все отставшие от Левенгаупта маршем пошли обратно к Шклову. Дойдя до деревянных домиков Шклова, храбрецы, передохнув и набравшись у Сапеги провианта и пороха с пулями, отправились оттуда прямиком в Ливонию. Об этом геройском походе полутора тысяч смельчаков, идущих по незнакомым лесным тропам в свои родные края, можно было сложить героическую песнь. Четырежды люди Бенеке мужественно отбивали яростные атаки царских карательных отрядов казаков, калмыков, татар и драгун, дважды обманывали хитроумные казачьи засады и продолжали
упрямо идти на спасительный север… Местные литвины, в принципе, с сочувствием относились к отбившимся от армии курляндским солдатам, помогая кто чем, но были и лихие людишки, что нападали с целью завладеть шведским оружием… Этот беспримерный поход прибалтийских солдат через леса и болота, сквозь туманы и дожди осенней Литвы, минуя рыскающих карателей, успешно завершился в Ливонии. Правда, до дому добралась лишь тысяча храбрецов. Почти треть отряда Бенеке погибло и потерялось на этой огненной дороге войны.

* * *

        — Теперь наши пути расходятся,  — грустно говорил Левенгаупт Миколе Кмитичу, когда курляндский корпус с усталым и побитым пулями и ядрами эскортом прибыл через хмурые плоские поля в Пропойск,  — дальше ты не пойдешь. Дальше другие проводники меня поведут. Тут скоро не твоя земля начинается, а царь Петр идет по пятам, нам нужно готовиться к их новой атаке. Тебе другое задание, не менее ответственное — уведи женщин и рижских купцов, ибо не сегодня-завтра в Пропойске московиты появятся. Я больше не могу рисковать гражданскими людьми. И дам тебе я на охрану всего-то двадцать пять человек. Сам выберешь, кого. Выручай, мой друг, меня снова. Спаси людей…
        Микола не желал покидать Левенгаупта, но понимал, что тот прав — кто-то должен српровождать женщин и гражданских лиц, нельзя оставлять их больше при обозе. С другой стороны, никто кроме него, Миколы, не смог бы этого сделать. Именно он хорошо знал местные пути и дороги, и именно он мог быстро и безопасно доставить женщин обратно в Ливонию.
        — Хорошо, я выполню твое приказание,  — ответил Микола генералу,  — только и ты выполни мою просьбу.
        Оршанский полковник достал из кармана зашитый в платок секретный пакет Авроры.
        — Вот!  — он протянул пакет Левенгаупту.  — Отдай это в Полтаве Карлу. Это секретное важное письмо. От его сестры Хедвиги.
        Без лишних вопросов Левенгаупт спрятал письмо:
        — Будет сделано, герр Кмитич.

        И вот теперь Микола Кмитич возглавил свой собственный обоз из более чем двухсот человек гражданских людей: женщин и рижских торговцев, и двадцати пяти конных солдат — из которых большая часть была литвинами. Трое — Александр Ивановский, Александр Загурский и Рыгор Жиркович примкнули к Кмитичу еще в Могилеве, когда оршанский князь ушел навстречу Левенгаупту… Только шел этот обоз уже в обратном направлении. Впрочем, далеко не все жены офицеров согласились покинуть армию Левенгаупта…

        Глава 30
        Ужасы Кривического леса

        Вслед ушедшему на север отряду Йохана Бенеке оршанский полковник с общего согласия своего отряда решил пробиваться в Могилев, затем в Шклов и оттуда вести всех обратно в Ливонию по знакомому пути обоза курляндского корпуса… Правда, дорога нынче была более чем опасной: вокруг шныряли посланные царем отряды в поисках отставших от Левенгаупта солдат, и обоз шел медленно, испуганной ланью, опасаясь хищника за каждым деревом и кустарником… Почти тридцать повозок — не так уж и мало. У Миколы же на охрану такого длинного каравана было в распоряжении всего лишь двадцать пять человек. Напади враг — и разгром неминуем… Поэтому выставили круговую охрану, впереди первой повозки ехал на коне с мушкетом в руке опытный Жиркович, все время оглядываясь и прислушиваясь к шорохам осеннего леса, то и дело подавая знак рукой либо продолжать движение, либо приостановиться… Хвост обоза охранял не менее опытный Александр Ивановский, бывший охотник, ему помогали и женщины. Точнее, более всего помогала одна из них — лихая белокурая красавица курянка, разъезжающая на белой как снег кобылице. Звали эту молодую женщину Анне.
Она всегда появлялась в кожаном коротком казаке, в каковых в недавнем прошлом ходили шведские мушкетеры, и с двумя пистолетами, торчащими из-за широкого пояса на ее осиной талии. Анне прекрасно держалась в седле и владела оружием как заправский офицер. Говорили, что ее мужа убили при Лесной, но Анне никогда ничего об этом не говорила сама… Ее длинные развевающиеся на ветру волосы мелькали и в голове обоза, и в хвосте. Анне являла собой кипучую энергию, и Микола постоянно шутя называл ее своей правой рукой.
        — Анне двух мужиков стоит,  — говорил про нее Жиркович…

        Но несмотря на бдительность и предельную осторожность, даже если приближение врага удавалось бы предупредить, то построиться в подобие вагенбурга обоз все равно бы не успевал, особенно на узкой лесной дороге. Отражение противника выливалось бы в кровавый бой со множеством жертв. Поэтому Микола с Жирковичем и Ивановским разработали иной план: чуть что — отвлекать неприятеля группой в десять всадников, уводить подальше от обоза даже ценой собственной жизни, ибо на кону жизнь более двухсот человек, половина из которых женщины. Поэтому десять ратников постоянно ехали в седлах с заряженными мушкетами, с пистолетами за поясом, с сумками с парой гранат…

        Литвинская осень… На все еще более-менее зеленом фоне начинают золотиться листки берез, осины одеваются в багровый наряд, рябины — словно палитра талантливого мастака: зеленые, желтые, рыжие и красные мазки… Осень, пожалуй, красивейшая пора года в Литве. Отец Миколы часто водил своих сыновей в лес в это время, учил слушать и понимать лес, учил любить его и уметь говорить с лесом… И Микола в самом деле полюбил зачарованную осеннюю красоту, особенно расцветающую в октябре. В такие моменты ему нравилось бродить по лесу в одиночестве, когда можно спокойно предаться мыслям… Если весенний лес возбуждал радость и чувство пробуждения в душе Миколы, то в осеннем хорошо думалось…
        — Заблудиться в лесу невозможно: обязательно выйдешь на дорогу или к жилищу человека,  — говаривал Самуэль Кмитич Янушу и Миколе,  — нужно только знать, как и куда идти…
        — Воздух какой странный!  — словно прочитав мысли оршанского князя, обернулся ехавший впереди в седле Загурский,  — кажется, его пить можно.
        Но сейчас Миколе Кмитичу было не до красот… За этим осенним очарованием где-то притаился враг, следил, принюхивался, целился из лука узким глазом калмыка, наводил мушкет злым прищуром казака… Обоз тихо пробирался по сырой влажной земле, сам же Микола вздрагивал от каждого громкого шороха.

        Вдруг ярко-желтая листва на верхушках кленов дрогнула и раздалась барабанная дробь… Микола резко обернулся, выхватывая из-за ремня пистолет, готовый выстрелить.

        — Пустое! Это дятел!  — усмехнулся Загурский, неунывающий могилевчанин. Он, как и Жиркович, был облачен в кожаный короткий камзол, плотно сидящий по телу…
        — Дятел?  — Микола словно не поверил…
        Удары дятла, впрочем, смолкли. И вот он, пестрый, черно-белый с красным пятном на голове, вылетел на край леса у дороги, сел на полусухую осину, покосился на людей и, взмахнув своими пестрыми крыльями, перелетел дорогу прямо над треуголками Кмитича и Загурского, исчезая в желтой листве. Наверное, эта птица еще ни разу не видела таких чудных вооруженных людей на конях и в повозках…
        — Тьфу!  — сплюнул Кмитич, пряча пистолет.  — Мы тут нервно больными все вскоре станем…

        И они медленно и осторожно шли все дальше и дальше. Кмитич то и дело оборачивался то на грустно поскрипывающий старый дуб, то на стайки опят, уткнувшихся ножками в мох трухлявого пня.

        — Их тут очень много, все они так и хотят попасть в корзинку!  — улыбнулась высокая и статная женщина Гертруда, заметив, как Микола смотрит на грибы. Это была та самая смелая курянка, жена капитана Роберта Петре, что стреляла из мушкета рядом с Миколой в веске Лесная, отражая атаку семеновцев. Говорила она по-русски на литвинском диалекте весьма хорошо, с легким акцентом, напоминающим Миколе о Марте Василевской… Гертруда, красивая и чернобровая, лет тридцати или тридцати пяти, с решительным ясноглазым лицом, похоже, среди офицерских жен пользовалась большим авторитетом, являясь кем-то вроде женского командира. Ей подчинялась даже гордая и своенравная «северная валькирия» Анне, пусть женщины часто и спорили на своем непонятном куршском языке. Гертруда от имени всех женщин подходила к Миколе Кмитичу и что-нибудь или предлагала, или советовала. И оршанский полковник слушался ее, находя советы Гертруды весьма полезными… «Мой адъютант»,  — шутя думал про нее Микола. Адъютантом же самой Гертруды, похоже, была все же Анне… В отличие от Гертруды, державшейся в голове колонны, Анне ехала в арьергардной
группе Ивановского.
        — Не баба, а огонь!  — как-то сказал про нее Александр Ивановский, любуясь этой боевой курянкой.  — Интересно, как муж справляется с такой?
        — Ее мужа, говорят, убили под Лесной,  — отвечал Микола, и Ивановский по-православному крестился, бормоча молитву…

        — Любите грибы, пани Гертруда?  — улыбнулся Микола, поворачиваясь к женщине.
        — Раньше не любила. У нас грибы не принято собирать, хотя кое-кто собирает. Наши местные старики говорят, мол, это пища для ведьмаков и прорицателей, чтобы духи предков вызывать. Но с тех пор, как началась война, увеличилась контрибуция и еды стало меньше, мы тоже собираем грибы.
        Гертруда соскочила с повозки, подбежала к пню, присела на корточки и рукой зачерпнула все опята в расшитый пестрыми лоскутами передник.
        — Сварю суп на стоянке. Приходите отведать, пан Миколай!  — улыбнулась женщина, возвращаясь к повозке.
        — Будет время — обязательно!  — поклонился ей Микола, приподняв двумя пальцами треуголку в знак благодарности за приглашение… Гертруда ему нравилась. Даже больше, чем всеобщая любимица Анне. Глядя на Гертруду и слушая ее акцент, Микола вспоминал Марту. Марта… «Удивительна все же судьба этой девушки!  — не без удивления все еще рассуждал Микола, вспоминая письмо от Марты.  — Хотя хорошо ли быть женой царя Петра? Люди рассказывают, что Петр нервно болен, несдержан и еще молодым лично рубил восставшим стрельцам топором головы, явно получая от этого удовольствие… Будет ли Марте лучше с ним? Пока она довольна. Буду надеяться и молиться, чтобы у нее там все сложилось…»

        Могилев решили обогнуть — встретили двух местных селян в типичных для могилевчан белых льняных одеждах и шапках. Они сообщили, что в город недели две или три тому назад «вошли москали да все пожгли».
        — И что сейчас там творится — одному Богу известно,  — говорили крестьяне,  — все оттуда бегут кто куда. И вы туда не езжайте…
        — Что делать будем, герр Миколай?  — к оршанскому князю подошла Гертруда.
        — В Могилев не поедем,  — ответил Микола, опуская голову.
        — Поедем напрямик Кривическим лесом на Шклов,  — предложил Жиркович,  — лес глухой и недобрый, но иного ничего не придумаешь.
        — Что значит недобрый?  — тревожно спросил Микола, с удивлением глядя в темные чуть раскосые глаза Жирковича.
        — Лешак там живет,  — как-то просто ответил Рыгор, словно речь шла о чем-то весьма обычном…
        — Может, все же в Могилев поедем?  — черные брови Гертруды сдвинулись.  — Хватит уже как зайцам по лесу шастать! В Могилеве на нас хотя бы никто не нападет. Если москали там все уже пожгли две недели назад, то, значит, ушли уже.
        «А ведь она права»,  — подумал Микола, но тут в разговор встряла Анне, подъехав на коне. Она стала что-то быстро лопотать на своем «курсиска валуода», обращаясь к Гертруде, Гертруда отвечала ей… Похоже, что женщины вновь спорили.
        — Не надо в Могилев!  — обратилась по-немецки к Кмитичу Анне.  — Будем срезать дорогу через Кривический лес, как господин Жиркович говорит. Чего бояться каких-то леших? Это пусть бабки да дети малые боятся!
        Большие голубые глаза Анне смотрели надменно, словно она здесь была самая главная.
        — А я говорю, в Могилеве сейчас бояться нечего, если московиты ушли. Самое там место сделать остановку!  — повысила голос Гертруда.  — А в дурные леса нечего ходить. Там можно неделю проплутать! Я знаю!
        Микола с ней был согласен, но Жиркович с Загурским тоже настаивали на более коротком пути.
        — Москали в этот лес не пойдут,  — уверенно говорил Жиркович, недобро косясь на Гертруду,  — а что в Могилеве сейчас, мы не знаем. Местные советовали туда не ехать.
        Подошли еще две женщины. Они также стали наперебой требовать ехать короткой дорогой в Шклов, а не тащиться в полусгоревший Могилев…
        «Как же плохо, когда в армии много женщин!  — думал Кмитич.  — Сплошная неразбериха. И попробуй покомандуй этими красивыми бестиями… Они сами тут командуют, будто самые главные командиры…»
        От Миколы сейчас зависело все… Как прикажет, так и поступит его обоз. Но Микола решил послушаться все же не Гертруду, а Жирковича и Анне.
        — Ладно! Едем напрямик, через Кривический лес!  — сказал он в итоге. О чем очень скоро пожалеет…

        Кривический лес ничем не отличался от предыдущего. Такой же притихший пожелтевший осенний лес, как и другие. Только вот, как показалось Миколе, птицы, и без того редкие в эту пору года, здесь совсем не подавали голосов, ни дятлы, ни крумкачи, ни сороки…

        Продвижение было медленным из-за плохого состояния повозок. Изрешеченные пулями и осколками разрывных артиллерийских гранат повозки часто ломались, особенно колеса.
        Их приходилось тут же на ходу ремонтировать. Из-за этого на дороге часто образовывались заторы, голова обоза уходила вперед, а хвост растягивался и значительно отставал. Его приходилось ждать.

        Середина октября… Наступившее в первую неделю месяца бабье лето как-то быстро прервалось прохладными и дождливыми днями… В то роковое 13 октября на Кривический лес опустился густой синий туман. Он постепенно сгущался, и вскоре уже далее десяти шагов ничего нельзя было разобрать. Звуки, что ближние, что дальние, шли как будто из одной точки, словно с того света…
        — Надо остановиться,  — приказал Микола,  — так мы все потеряемся в этом киселе. Что за туман! Никогда таких густых не видел!
        Обоз остановился… Вокруг висела какая-то кромешная тишина. Женщины испуганно переглядывались… Эту давящую тишину прервал лишь дятел, вновь затарахтев своим клювом по дереву… Вновь… В этом лесу Микола дятлов пока что не слышал.
        — Что это? Что это за звуки?  — встревоженно спрашивал Кмитича Жиркович, приближаясь на своем низеньком коне.
        — Какие звуки? Кроме дятла я ничего не слышу.
        — Нет, пан полковник, это не дятел!  — узкие и всегда спокойные глаза Жирковича сейчас расширились от страха.  — Это вроде как стреляют!
        — Да не может быть!  — Миколе показалось странным, что барабанную дробь дятла Жиркович принимает за стрельбу.
        — Нужно послать к Ивановскому, на всякий случай!  — также заволновалась Гертруда, выглядывая из-за парусины первой повозки, сжимая в руках мушкет.
        — Калиновский! За старшего здесь!  — крикнул Микола высокому парню в голубой шведской форме, сидящему на месте возницы у первой повозки.  — Всем быть готовым ко всему! Жиркович с хлопцами за мной!  — махнул желтой перчаткой Кмитич…
        Уже после двадцатой повозки дорога была пуста!
        — Черт! Где они все?  — не на шутку всполошился Микола.
        — Отстали! Наверное, и стреляли, чтобы дать нам знать,  — предположил кто-то из солдат.
        «Очень бы хотелось»,  — подумал Микола…
        — Да с чего вы взяли, что то были выстрелы?  — бросил он раздраженно… «Или я такой глухой в этом чертовом тумане?»

        — Смотрите!
        Из тумана выплыла повозка. Она стояла совсем пустой, кони, испуганно фыркая, топтались на месте.
        — Дьявол! Где люди?
        — Похоже, разбежались!
        — А где другие повозки?..
        Отряд бросился дальше по дороге… Никого… Но вот и остальная часть обоза. Кажется, туман начинал рассеиваться… Ужасная картина открылась глазам оршанского полковника и его людей. Вокруг брошенных повозок грудами лежали убитые люди — солдаты, женщины, еврейские торговцы из Риги… Сабли солдат были в крови — значит, дрались… Вокруг мертвых тел товарищей Миколы Кмитича не было никого из нападавших, лишь кровь на упавших листьях, покрывающих сырую землю, кровь на ветвях кустов…
        — Здесь был бой! И бой нешуточный!  — в ужасе вскричал Жиркович.  — Смотрите!
        Он поднял с земли шапку, вроде как казацкую папаху с длинным красным колпаком, с каплями крови на меху.
        — А где же были мы?  — почти вскричал Загурский.
        — Алесь!  — Жиркович отбросил папаху, бросившись к телу Александра Ивановского. Тот вытянулся на земле с также окровавленным клинком в руке. Мертвый… Тут же, рассыпав по жахлой траве золотистые волосы, лежала на спине Анне, своими большими голубыми уже ничего не видящими глазами глядя в небо… В ее руке был зажат разряженный пистолет. Дуло пистолета еще пахло порохом… Стреляли совсем недавно… Фузеи убитых солдат также все были разряжены. Однако выстрелы едва ли были слышны в голове обоза… «Что за чертовщина!» — крутилось в голове оршанского полковника… Судя по оставленным следам и ранам на убитых, нападавшие не пользовались огнестрельным оружием, а действовали саблями и ножами, причем явно добивали сраженных…
        Глаза Кмитича налились слезами…
        — Кто? Кто это мог сделать? Где были дозорные?
        Те, кто напал на обоз, не оставили ни убитых, ни раненых, которых, судя по кровавым пятнам и следам крови на саблях девяти мертвых солдат, должно было быть предостаточно…
        — Смотрите!  — два солдата волокли хромающего,  — видимо, раненого — молодого парня в коротком сером халате и с бритой головой. Судя по смуглому косоглазому лицу — калмыка.
        — Прятался в кустах!  — пнул ногой солдат калмыка. Тот упал на колени перед сапогами Миколы. Оршанский князь стоял над ним словно прикладом по голове огретый: все плыло перед глазами, все расплывалось от слезного тумана. Почти семьдесят убитых человек за какое-то мгновение! Живые люди, живые только что, уже все мертвы!.. Правильно говорил Жиркович, недобрый лес…
        Молодой калмык что-то лопотал, повторяя по-русски лишь четыре слова: «Урус, нет, не моя»… Микола выхватил пистолет, приставил ко лбу перепуганного калмыка, отвернулся и нажал пальцем на курок. Сухо треснул выстрел. Молодой калмык с окровавленной головой упал на желтые листья.
        — Зачем?  — нахмурился Жиркович.  — Он же еще хлопчик малый почти! Мы же не звери, как они. Даже не допросили…
        Жиркович не договорил. Микола в истерике схватил его на грудки:
        — Зачем, Рыгор, ты повел нас в этот чертов лес?
        Слезы текли по щекам оршанского князя…
        — Зачем, Рыгор?! Зачем этот почти хлопчик сюда пришел? Зачем мы потеряли всех этих ни в чем не повинных женщин и жидов! Что они-то сделали этим хлопчикам из далекой страны?
        Жиркович не смотрел в глаза Миколы, ибо смотреть в эти разъяренные серые глаза, полные слез и ярости, смешанных с горем, было страшно. Рыгор опустил голову, ожидая мощной оплеухи. Ему было все равно. Он также считал, что заслужил сильного удара, и готов был подставить вторую щеку. «Виноват… Виноват только я один»,  — думал Жиркович, также готовый заплакать…
        Загурский, пожалуй, единственным сохранял хладнокровие. Он молча бродил среди груд тел, словно выискивая что-то на земле.
        — Это не калмыков работа,  — качал он коротко стриженной головой,  — или не одних их. Калмыки мелкими группами ходят, человек по двадцать-тридцать. А судя по следам тут человек не менее ста было и, похоже, с дюжину наши их положили…
        Но картина боя, рисуемая опытным охотником, уже ничуть не интересовала Миколу Кмитича. Для него было главным и очевидным то, что его людей — около сорока женщин, дюжину еврейских торговцев и тринадцать солдат — убили… Калмыки ли, казаки ли, или же те и другие? Какая разница! Он, полковник армии Карла XII, не уберег тех, кого охранял! Не выполнил приказ и просьбу Левенгаупта. Уж лучше бы эти несчастные женщины остались там, в Пропойске!

        Никто так и не смог понять и осознать, как же так все вышло, куда делся караул — их больше никто не видел,  — куда делось около дюжины женщин, которых не нашли среди убитых. Скорее всего, увели в плен… Впрочем, в придорожных зарослях удалось отыскать еще одну вполне живую женщину. Это была латышка Ева. Но несчастная была так перепугана, что не могла ничего объяснить. Он не знала даже приблизительно, что случилось.
        — Выстрелы, много выстрелов, крики, я бросилась бежать…  — повторяла она, заикаясь от пережитого страха.
        — Кто на вас напал?
        На этот вопрос она также не могла ответить.
        — Какие-то люди,  — вот все, что вспомнила эта женщина, пережившая жуткую резню…
        Экипаж пустой повозки, что первой встретилась на дороге, также вскоре нашелся. Два рижских торговца и три женщины бросились в лес, услышав позади крики и выстрелы… Но и они также ничего не смогли рассказать.

        — Кто-то напал, но кто?..

        Некоторых коней нападавшие увели, но многих и оставили. Все оружие и даже касса с деньгами в повозке Ивановского странным образом также остались на месте боя. Видимо, негодяи жутко спешили и не взяли все, что хотели или могли взять…

        Погибших похоронили. Отслужили молебен по-иудейски, по-лютерански и по-православному… Гертруда оплакивала Анне. Несмотря на то, что эти две сильного характера женщины часто ссорились, на самом деле Гертруда любила Анне как младшую сестру.

        Обоз двинулся дальше. Из двухсот двадцати человек, выехавших из Пропойска, осталось сто сорок пять — треть потерял обоз в загадочном лесном тумане. Число солдат сократилось до дюжины… Женщины были так напуганы, что многие не желали ехать дальше Шклова, говоря, что останутся там, пока «дикие московиты не покинут пределов Литвы».

        Увы, Шклов встретил обоз уже не столь приветливо, как месяц назад.
        — Пан Миколай! Что это?  — Гертруда подошла и сжала рукой предплечье оршанского князя… Обоз остановился. Все с удивлением смотрели на остовы выжженных хат, ощущали свежий запах гари… Никто еще не знал, что сразу после ухода Левенгаупта из гостеприимного города сюда ворвались московиты, грабя крамы и склепы, забрасывая факелами крыши домов, поджигая сено и сараи… Сделанный главным образом из дерева, город сгорел, как костер на Купаловскую ночь. И теперь это некогда аккуратное уютное местечко, раскинувшееся на правом берегу синего Днепра под холмами, усеянными редким лесом, стояло черным обугленным кострищем. Шклов выгорел на две трети.

        — Могилев, Чарея, моя Орша, теперь и Шклов… Сколько еще? Армии ушли, а война продолжается на нашей земле! За что нас так карает Бог?  — говорил Микола, в ужасе глядя на руины Шклова. На его лице играли желваки, в глазах блестели слезы, он сжал эфес шпаги так, что на руке выступили жилы.
        — Спокойнее, пан полковник,  — Микола ощутил на своей руке теплую ладонь Гертруды,  — поедем посмотрим, что там осталось. Мы хотели их помощи, но, может, это им нужна наша помощь?…

        Трудно было смотреть на этот полусгоревший город, с единичными по счастливой случайности уцелевшими домами, трудно было смотреть на горожан, пытающихся отыскать и спасти хоть что-то из своего добра в этих обгоревших развалинах…

        Тем не менее женщинам Кмитича это место все равно показалось более безопасным, чем страшные леса, где снуют неизвестно кто… Оказалось, что до своего сожжения город вообще превратился в лагерь беженцев: тут нашли свое прибежище многие погорельцы из Могилева, которых жители Шклова, жалея, называли «могилевцы каминары» или же «труболеты», ибо все богатство некогда зажиточных могилевчан вылетело в камин или в трубу. Теперь в ту же трубу вылетело скромное имущество и мещан Шклова… В северский Старобуд из сожженного Шклова уехали знаменитые могилевские купцы Казимир и Сымон Маслоки, которых хорошо знали не только в Могилеве и окрестностях, но даже в Гданьске и Риге… Все города, через которые ехал обоз Левенгаупта, подверглись налетам и поджогам. И самое странное, что царь Петр, или же сам раскаивался, или же просто скрывая свои антихристские преступления от государей Европы, стал активно распространять слухи, что города пожгли и разорили… шведы. В своем «Указе всему малороссийскому народу», как Петр приказал величать исконных жителей Руси, от 6 ноября 1708 года царь писал:

        «Король Шведский в великом княжестве Литовском церкви православные грабить и осквернять допущал, а именно: в Минску, в Борисове, особливе в Могилеве…»

        Верх подлости! «Забыл» Петр написать в указе и о том, что и московитских калмыков тоже, наверное, «допущал» король из глубины Московии, «допущал» шведский Карл, чтобы грабили эти калмыки да казаки православные церкви Менска, Борисова и Могилева, «допущал» и самого царя Петра в Полоцк, как и «допустил» резню в Полоцкой Софии… Наверное, за все это и осерчал «добрый» московский царь на короля Швеции?..

        «…Шведы тамо чинили то изо всех церквей потиры и оклады св. икон серебряные обдирали и пограбили… в церкви соборной Могилевской святейший сакрамент тела Христа на землю выброся и оный потир похитя, вино из оного пили.

        Таго ж и народ литовский…» — изощрялся царь, приписывая преступления калмыков литвинам и шведам.

        Правильно говорили про царя Петра, что болен головой да жесток. Еще и лжецом оказался царь московский. «Сатанинский зверь» — как назовет его однажды русский писатель Лев Толстой…

        Впрочем, на русской Украине в этот бред все равно почти никто из «малороссийского народа» не поверил.
        — Быть не может, чтобы христиане так собственные храмы оскверняли,  — говорили друг другу русины,  — а вот московиты со своей схизмой да с татарами магометянскими такое делают постоянно…
        К тому же в Руси распространили и еще одно обращение, уже Карла, писанное не для «малороссийского народа» на московском диалекте, а для русского на русском:

        «…О церквях Могилевских ничего нам не ведомо, леч то паки явственнейшое есть ли оные по выходе нашом, безбожными Московскими руками ограблены и в пепел обращены…»

        По опустошенной земле Литвы, тем не менее, набрав для охраны еще пятнадцать человек добровольцев в Шклове, обоз Миколы Кмитича, с постоянными остановками, но уже, слава Богу, без нападений, доплелся до Ливонии. По дороге, впрочем, еще дважды обоз натыкался на легкие конные отряды московской армии, не то татар с калмыками, не то казаков. Но те быстро ретировались, не желая иметь дело с регулярной армией Швеции.

        Это были самые тяжелые и невыносимые дни всей войны для оршанского князя Миколая Кмитича. Он смотрел на ограбленную и сожженную Отчизну и чувствовал свое соучастие в этом преступлении. Вспоминал лица погибших в Кривическом лесу женщин и ощущал боль только лишь своей вины…
        — Поехали в Курляндию, в Митаву, пан Миколай,  — предлагала Миколе Гертруда,  — вы мне уже как брат стали. Поедемте?
        — Дзякуй вам, пани Гертруда,  — сжимал в ладонях руку женщины Кмитич,  — но мне надо возвращаться. Все мои города — Менск, Гродно, Орша — все пострадали от войны. Все надо возводить там заново. То, чем занимался мой отец после войны с отцом этого варвара Петра, придется делать теперь и мне. Видимо, это наш крест — вновь возводить из руин наши города…

        Глава 31
        Весна Миколы Кмитича

        Громыхающий поезд войны ушел с земель Литвы в соседнюю Русь, оставив разоренными многие вески и местечки Княжества. В стране начался голод, многие покидали литвинские земли, уезжая кто в Польшу, кто в Пруссию, кто еще дальше… От голода погибло до тридцати четырех тысяч человек, начались случаи людоедства. За это было схвачено и казнено восемь человек… А в общем количестве страна потеряла 700 000 погибшими, бежавшими, умершими с голоду или угнанными в Московию… Жители Великого Княжества Литовского вновь ощутили нешуточный удар. И без того редконаселенная страна лишилась третьей части своих «жихарей». Хуже дела обстояли только в не так уж и давно закончившейся войне 1654 -1667 годов, которую так часто недобрым словом вспоминали старики. Но вот уже и их детям и внукам есть что вспоминать…

* * *

        Уставший, раздавленный и морально сломленный Микола Кмитич вернулся в Оршу в начале зимы 1708 года. Его глазам Орша открылась побитым и обшарпанным городом. Как и встречавшиеся по дороге вески, где ранее, до войны, не раз бывал Микола. Особенно расстроила оршанского князя веска Чаремуши, точнее то, что от нее осталось. В этой веске Кмитич не увидел ни одной целой хаты, только в нескольких местах вместо домов развалины. Людей там больше не было.
        Малолюдно было и на заснеженных улицах самой Орши. Бросились в глаза два совершенно разрушенных дома, в которых, похоже, никто не жил…

        Несмотря на разбитость, Микола живо взялся за работу по восстановлению родного города. Даже Каляды и Новый год прошли у него, не запоминаясь, даже на Пасху он не выпил вина, боясь, что сорвется, выбьется из ритма… Окончательно срубило князя письмо от Авроры. Он был нескрываемо удивлен, когда прочитал, от кого пришел лист. Само письмо было зашифровано. Конечно, Микола тут же вспомнил тот самый шифр, который придумала в свое время Аврора и на котором они так часто переписывались, будучи влюбленными. Кмитич тут же сел за стол и принялся за расшифровку текста:

        «Милый Ник! Третий раз посылаю тебе письмо. Может, хотя бы это дойдет. Если война продолжается в Украине, значит ты либо не передал письмо Карлу, либо он его проигнорировал. Я была в Могилеве по поручению сестры Карла. Она прознала, что на ее брата готовится покушение. В Стокгольме все устали от войны, которую Карл уже восемь лет ведет за границей, разоряя финансово Швецию и физически ее прибалтийские владения. Хедвига София точно знает, что есть во дворце люди, готовящие заговор с целью отравить Карла и посадить на трон ее, тем более что страной Карл уже давно не управляет, занимаясь лишь войной. Хедвига не желает становиться королевой такой ужасной ценой. Она уполномочила меня уговорить Карла не продолжать поход и вернуться в Швецию, рассказав о заговоре. Карл меня внимательно выслушал, но по поводу отравления лишь улыбнулся, сказав, что умрет от пули. Тем не менее Карл поблагодарил меня за информацию. На критику королевы Хедвиги, переданную через меня устно, он отреагировал также на удивление спокойно. Хедвига просила меня, если после разговора со мной Карл не послушается и пойдет-таки на
воссоединение с Мазепой, передать ему письмо с именем предполагаемого заговорщика. Сестра Карла сомневалась насчет этого человека, но все равно просила использовать его как последний козырь, чтобы удержать Карла от дальнейшей войны. «Если он послушает меня и повернет, то сожги письмо»,  — приказала мне Хедвига. Я бы и сама передала это тайное письмо с именем заговорщика Карлу, но он приказал мне срочно покинуть Могилев. Тогда я и упросила тебя сделать это. Ныне с Карлом нет никаких контактов. Я не имею ни малейшего понятия, где ты находишься сам, но если ты прочтешь это письмо, то помоги связаться с королем. Он в опасности. Если до выхода Карла из Могилева заговорщики ждали, то теперь будут действовать».

        Кмитич, прочитав текст до конца, обессиленно откинулся на спинку стула… Письмо было написано еще до того, как до Швеции докатилась весть о поражении Карла под Полтавой и его бегстве в Молдавию. Передал ли Левенгаупт то секретное письмо Карлу? Даже если и так, то навряд ли упрямый король стал бы слушать то, что пишет ему сестра. Женщины… Он их не слушал, для него они были пустым местом, особенно в делах государственных и военных. Заговор? Он бы лишь рассмеялся над этим. И что теперь мог поделать он, Микола Кмитич? Где искать Карла? И разве можно исправить хоть что-то в сломанной карете, несущейся вниз по крутому склону горы?

        Ноги стали ватными. Кмитич тяжело встал, упираясь в подлокотники заскрипевшего стула, шатаясь, подошел к полке и взял бутылку горелки. Хотелось выпить, скорее даже напиться и все забыть…

* * *

        Грустно пощипывая рыжеватый ус, Несвижский князь смотрел из окон своей квадратной, словно короб, кареты на полупустые улочки некогда веселого местечка… Громыхая колесами по булыжникам мостовой Орши, карета проехала мимо костела в стиле барокко со скромной капеллой Девы Марии. Красный кирпич костела с одной стороны был испещрен следами пуль… Прямоугольный мини-дворец Кмитичей, перестроенный дедом Миколы более семидесяти лет назад, с красивой лепниной над окнами, с фасадами, завершающимися ступенчатыми и треугольными фронтонами, ныне также выглядел каким-то заброшенным, неуютным. С открытой галереей, выходящей к затянутому туманом грустному парку с видом на православную церковь, стоял фамильный дом Кмитичей большим неухоженным серым квадратом с обвалившейся штукатуркой на углах… Возможно, унылость будынку придавал и серый холодный декабрьский день 1709 года, лишенный снега, но лишь клочками засыпавший низины белой снежной мукой…

        Карета въехала во внутренний двор. Ворота были не заперты… Кароль вышел, поднялся по ступенькам, постучал кольцом в кованную дверь и стал ждать, нервно поправляя на голове меховую шапку с пером… Дверь тяжело скрипнула, загромыхала и приоткрылась, в просвете появилось дуло мушкета, а затем и знакомая физиономия старого доброго Кастуся. Он еще в окно увидел обтянутую черной кожей карету с радзивилловским гербом на дверях. Мушкет прихватил, лишь чтобы показать Радзивиллу: не мед нынче жизнь в Орше…
        — A-а! Пан Кароль Станислав!  — растянулось в улыбке чисто выбритое лицо всегда аккуратного слуги Миколы Кмитича.  — Какая радость! Проходите! Witamy, drodzy gocie (Добро пожаловать, дорогие гости — пол.)! Только пана Миколы нет. Вы уж извините за зброю,  — он звякнул дулом мушкета,  — неспокойно нынче, неспокойно. Война ушла, слава Богу, а гром ее все еще раздается в наших краях…
        — Нет Миколы?  — сдвинулись брови Кароля.  — А где он?
        — Уехал. Наверное, к матери в Россиены. Но не сказал. Сказал, что едет надолго, и уехал,  — махнул рукой Кастусь.  — Да вы проходите, чего в дверях стоять-то. Распрягайте коней!
        — Нет, дзякуй,  — выставил вперед ладонь в черной перчатке Кароль,  — ты уж извини, Кастусь, но я дальше поеду.
        — А чего так?
        — Тоже дела. Раз Миколы нет… Странно. Я думал, он…  — Кароль махнул рукой и, повернувшись, зашагал обратно к карете, сердито стуча каблуками. Ветер трепал мех на его собольей шапке…
        — И даже кофе не попьете с дороги? Куда же вы? Матка Воска!  — выскочил за двери Кастусь, волоча за ремень мушкет…
        Но Кароль даже не удосужил его ответом. Лишь махнул на прощание перчаткой в забрызганное окно кареты… Несвижский князь догадался: Кмитич не хочет его видеть. А может, и вправду уехал?

        Сам хозяин дома, пан Микола Кмитич, в это время украдкой наблюдал через окно, как исчезает в карете с радзивилловским гербом на боку фигура Кароля в длинном черном плаще-корзне. Микола сокрушенно покачал длинной темной копной непричесанных волос.
        — Уехал… Ну и ладно,  — произнес он слегка осипшим голосом… Убедившись, что карета выехала со двора, Микола, шатаясь, прошел к креслу у камина, плюхнулся в него и вновь взял со столика бутылку вина. Пил Кмитич прямо из горлышка…
        — Зачем вы приказали мне соврать пану Каролю?  — в комнату вошел Кастусь.
        — Не могу я его принять. Не могу. Не о чем нам с ним пока говорить,  — не обращая внимания на Кастуся, Микола сделал очередной глоток из горлышка бутылки.
        — Вам не пить надо, а побриться да с вашими близкими людьми пообщаться!  — корил Миколу слуга.  — Посмотрите, пане, во что вы превращаетесь! Надо выходить из…
        — Пошел вон, Кастусь!..

        Дела по восстановлению разграбленной московитами Орши Микола забросил еще в конце лета, оставив все на бурмистра. Он так и не отошел от шока в Кривическом лесу, все еще видя перед собой широко открытые глаза сраженной калмыцкой саблей молодой красавицы Анне, разбросанные в стороны руки Александра Ивановского… Он так и не отошел от шока, вызванного письмом Авроры… Сочельник 1709 года князь Кмитич встретил в одиночестве в своем обшарпанном замке, где хозяйничал один Кастусь, встретил у камина, с бокалом крепкой наливки в руке и с двухнедельной щетиной на щеках, пьяным и не желающим более никогда трезветь. И никто не знал, выйдет ли из депрессионного запоя оршанский князь, или уже нет.

        Ну а жизнь Кароля Радзивилла вошла в привычное русло: сеймы, сеймики, заседания в раде сената… После поражения Карла и бегства шведского короля в Турцию Несвижский князь отписал покаянное письмо и Петру, и Августу, который вновь сменил Лещинского на троне. И довольные Фридрих с Петром милостиво простили Кароля, с которым они встретились в Торуни 15 октября 1709 года. Кароль признал Альтрандштадтский мирный договор, который когда-то сам же подписал, недействительным… Стыдно было великому канцлеру литовскому. Ужасно стыдно. Он уже краснел однажды перед улыбающимся ему Лещинским, краснел и вновь, перед не то чтобы приятными для него ухмыляющимися лицами Фридриха Августа и царя. Фридрих за те два года, что не видел его Кароль, заметно обрюзг, а его одутловатое лицо говорило, что курфюрст провел эти два года за обильным распитием спиртного. Однако в характере Фридриха изменения произошли куда как более приятные: монарх Речи Посполитой предстал перед Каролем уже не тем чванливым индюком, каковым Радзивилл помнил курфюрста. Три года назад, узнав об измене Кароля, Фридрих Август грозился отдать фамильную
радзивилловскую О лыку кому-то из Сандомирской конфедерации или же гетману Адаму Синявскому. Ныне же от гнева Фридриха не осталось и следа. Напротив, он награждал Кароля юрбовским лесничеством и режицким староством. Некогда буйный и необузданный Фридрих был ныне тих и по-христиански добр. В его подпухших глазах блестели слезы, когда он рассказывал о трагичной участи Паткуля, которого Карл обрек на казнь через колесование, а затем четвертовал…

        — Но вы же сами выдали ему Паткуля?  — удивлялся Кароль.
        — Выдал,  — чуть не плакал Фридрих,  — но никогда не ожидал, что Карл, этот всегда благодушный малый, так с ним обойдется. Это есть грязное пятно на чистый мундир короля, человека, которого, как бы там ни было, я уважал.
        — Но за Паткулем целый шлейф преступлений,  — попытался утешить Фридриха Кароль Станислав,  — его уже давно приговорили к смертной казни. А тут еще этот человек стал виновником всей этой войны, что терзала нас долгие семь лет. В конечном итоге Паткуль лгал вам про Ригу. Он вовлек и вас в круговорот этой кровавой бойни. Он заслужил смерти.
        — Заслужил,  — кивал огромным белым париком и двойным подбородком Фридрих,  — но не такой. Можно было бы просто повесить или расстрелять его, как солдата. Говорят, умер он именно как солдат, мужественно…
        — Тут я с вами согласен, мой любый пан Август,  — также кивал головой Несвижский князь, осеняя себя крестом,  — Карл дал волю ненужным эмоциям. Можно было просто расстрелять…
        Ну а Петр вовсе был не в обиде на Карла. Напротив, царь хвалил шведского короля и даже восхищался им.
        — Он настоящий солдат! С таким я бы даже подружился! Если бы не Карл, моя армия так и осталась бы толпой глупых холопов!  — шумно хохотал Петр. Теперь он, как и Карл, не носил парика, а свои слегка удлиненные темно-русые волосы так же, как и шведский король, полностью зачесывал назад. Петр, в отличие от Фридриха, возмужал за эти годы, пусть его лицо и приобрело нездоровый желтый оттенок, а под глазами угадывались синие круги, возможно, от нервов.

        Благодушные победители, что Петр, что Август, ни в чем не укоряли Кароля, не заставляли его просить прощения. Фридрих говорил примерно то же, что и в свое время говорил Лещинский:
        — Не оправдывайтесь, господин Радзивилл. Я вас понимаю нынче. Не прав был как раз я. Нелегкая у вас работа, надо лавировать, изворачиваться. Понимаю…
        А когда Петр не слышал, то, понизив голос, Фридрих добавлял:
        — Не хочу и не буду больше воевать. Хватит. Буду искупать грехи строительством.
        — А вот это верно,  — удовлетворенно кивал Кароль… Тему отделения Литвы от Польши, из-за чего в лагере Фридриха в свое время и оказался Несвижский князь, уже никто не поднимал, ни Кароль, ни, подавно, Фридрих.

        Что касается Миколы Кмитича, то он, напротив, с той поры перестал общаться с Каролем, видимо, находя друга беспринципным и бесхребетным перекати-поле растением… Он даже в разговорах больше не упоминал своего бывшего сябра, а на получаемые письма Несвижского князя не отвечал, как и вообще не просматривал свою почту.

        Но был ли Кароль Радзивилл таким уж бесхребетным, каким считал его Микола Кмитич? Пожалуй, не совсем… Упорные переговоры Кароля Станислава с московским князем Долгоруковым по устранению претензий армий Речи Посполитой и Московии не увенчались успехом: Долгоруков по праву сильного ничего уступать не собирался. Не уступил и Несвижский князь. Поругался Кароль Станислав и с нунцием Спинолой, когда Ватикан, пользуясь случаем, что у протестантов и православных Литвы вновь исчезли сильные заступники в лице покинувших пределы Речи Посполитой шведов, стал активней вмешиваться в религиозные дела Княжества…

        После Нового года в гости приехала сестра Янина. Ее Микола любил и всегда слушался. Пани Янину вызвал Кастусь, видя, что его хозяин совсем уж пал духом и топит горе вином и горелкой, утратив интерес даже к корреспонденции, кою сжигает в камине не читая. Упреки и нравоучения Кастуся Микола совершенно не слушал, каждый раз отвечая «пошел вон», а вот Янину…
        — Встряхнись!  — ругала Миколу темпераментная сестра, найдя брата непривычно заросшим бородой и усами.  — Не ты виновен в том, что началась война, что люди гибли на этой войне. Никто не виноват из вас в том, что на ваш обоз напали и перебили многих женщин. Главное, что ты хотя бы кого-то сохранил! Хотя бы одну жизнь спас — и это уже много!
        Сестра Янина напоминала Миколе и отца, и мать — у Янины были такие же темно-карие, как у матери, живые большие глаза и светлые, как у отца, волосы, такой же твердый решительный отцовский характер, такое же материнское умение говорить и заставлять себя слушать…
        — Наш отец пережил не такое,  — отчитывала брата Янина,  — но у него хватило сил и нас родить, и воспитать хорошими людьми. Скажи дзякуй Богу, что война ушла, и ушла, возможно, благодаря тебе тоже, а ты раскис! Надо жизнь продолжать! Жениться тебе надо, Микола! Смотри! Вся корреспонденция твоя на полу! Ты хотя бы читаешь ее?  — ткнула рукой Янина в кучу писем, грудой лежащих у камина.
        — А!  — равнодушно махнул ладонью Микола.  — Не успел растопить ими огонь! Потом!
        Янина подошла к куче корреспонденции на полу и, аккуратно приподнимая платье кончиками пальцев, присела на корточки, стала перебирать бумаги, то и дело восклицая:
        — Лист от пана Потоцкого! Не вскрыл даже! Два листа от Кароля! Мог бы хотя бы прочесть! А это кто? Пани Фекла Онюховская…
        Потухшие глаза Миколы вдруг разом вспыхнули… Фекла? При упоминании имени этой девушки как будто огонек зажегся в потухшей душе князя. «А я ведь ее совсем забыл! Как я мог?! И чуть не сжег ее письмо! А вероятно, уже и сжигал!»

        Микола вскочил, чуть ли не прыгнул к сестре, рывком вырвал пакет из ее рук, быстро разорвал, нетерпеливо срывая печать, и прямо стоя у камина принялся жадно читать.

        «Слава Богу, вы живы, пан Микола! Мне об этом написал ваш сябр Кароль Радзивилл. Дзякуй ему за это великий! Три моих листа к вам остались без ответа. Слышала о поражении Карла под Полтавой и его бегстве в Валахию. Мы плакали. А я все про вас думала. Живы ли? В плену ли, или же спаслись? И вот узнала, что живы и уже в Орше. Какое счастье!..»
        Микола Кмитич уже давно знал, что в июле 1709 года под Полтавой двадцатичетырехтысячное войско Карла потерпело поражение от почти втрое превосходящей ее по численности армии Петра. Впрочем, эта новость лишь усугубила депрессию оршанского полковника, полковника без полка… Несчастному князю казалось, будто все, за что он боролся, гибнет, все, ради чего жил, разваливается на куски… Ему было жаль женщин, погибших под его командованием в Кривическом лесу, жаль Лещинского, которого сменил на троне этот негодный авантюрист Фридрих, жаль Карла, жаль мечущегося то к одним, то к другим Кароля Станислава… Интерес к Собственной жизни у него тоже угас… «Лучше бы там, в лесу, меня тоже убили»,  — все чаще думал Микола…
        — Жениться, говоришь?  — улыбнулся сестре Микола.  — А ведь верно! И я так думаю! Надо жениться! Надо! И невеста у меня уже есть!
        Янина от неожиданности даже ничего не сказала. Все еще сидя на корточках, она удивленно смотрела снизу вверх на в один миг ожившего брата…

        И вот в апреле, на Вялікдзень, на Пасху, помолившись в церкви — Божа, які праз уваскрэсенне Сына Твайго, Пана нашага Езуса Хрыста, узвесяліць свет меў ласку, дай, просім, каб праз Ягоную Маці Панну Марыю мы дасягнулі радасці жыцця вечнага…  — отправился Микола свататься к Онюховским… Чисто выбритое лицо и значительно подстриженные волосы омолодили оршанского князя на лет семь-восемь, а в кармане его лимонного цвета камзола лежала красная бархатная шкатулочка с двумя обручальными колечками… Микола улыбался, глядя на дорогу, вдоль которой черными рыбками сновали уже прилетевшие скворцы и шагал веселый песняр с дудой. Рядом с ним шла молодая девушка, вращая ручку колесной лиры, а песняр высоким звонким голосом пел:
        Вол бугиуе, вясну чуе,
        Дзеўка плача, замуж хоча.
        He бушуй, воле, наарэшся,
        Не плач, дзеўка, нажывешся.
        Воран грача, сыра хоча,
        Дзеўка плача, сына хоча.
        Воран грача, сыра з'еўшы,
        Дзеука плача, сына меўшы.
        Воран грача — сыр бяленькі,
        Дзеўка плача — сын маленькі.
        Воран грача паляцець,
        Дзеўка плача — недзе дзецъ…

        Повозка Миколы давно обогнала песняра с девушкой, но голос мужчины словно сам по себе висел в прозрачном,

        чистом и звонком воздухе Великого дня, не становясь тише… Светило солнце, щебетали птицы, мерно скрипели колеса открытой повозки, и Микола впервые за долгие годы совершенно не думал о войне. Он с радостным удивлением смотрел, как, взмахнув своими широкими округлыми черно-белыми крыльями, у дороги сел рыжий удод, распушив, словно женский веер, свой хохолок на голове. Как будто птица Феникс, вновь восставшая из пепла, прилетел, вернулся в родные края рыжий, как огонь, длинноносый красавец…
        — Хрыстос уваскрос!  — улыбнувшись, негромко крикнул птице Микола, высунувшись из повозки, но удод ничуть не испугался громыхающего экипажа, словно говоря: «Христос воскрес, смерть ушла, и страх исчез».
        Жизнь, как бы там ни было, побеждала и возвращалась.

        Эпилог

        Павел Потоцкий так и не дождался Миколы Кмитича, находясь летом 1709 года в лагере шведской армии под стенами Полтавы. Приехал лишь истерзанный и поредевший обоз Левенгаупта. Вместо 11 000 солдат подкрепления из Курляндии к Полтаве притащилось чуть более 6000 уставших измученных людей — еще одну атаку царских войск Левенгаупт с трудом отбил уже в самом Пропойске. Семнадцатитысячная армия Карла получила не то подкрепление, которое ожидалось… Увы, эти дурные предзнаменования — потеря части обоза Левенгауптом, весьма трудный бой под Раевкой — не остановили Карла, он решил в очередной раз ввязаться в битву с Петром. Уже последнюю свою битву с русским царем.

        На праздничном пиру, посвященном победе Петра под Полтавой, шведские офицеры — шведы, немцы, летгаллы и литвин Потоцкий — сидели, пусть им и вернули шпаги, пусть с ними и обращались со всей любезностью, явно невесело… Мало пили, почти ничего не ели… В голове Потоцкого кружилась одна-единственная мысль — как? Как лучшая в мире гвардия, пусть и уступавшая под Полтавой петровской численно аж в четыре раза, вдруг сломалась, побежала и почти полностью сдалась в плен? Потоцкий вел свой полк в атаку, опрокидывал раз за разом царских солдат, видел бегущих солдат Казанского, Псковского, Сибирского, Московского, Бутырского и Новгородского полков. Первый батальон Новгородского полка его солдаты лично постреляли и покололи штыками, гнали прочь из редута… Он в тот момент уже вспоминал блестящую победу под Головчином, видел, как лихо рубили казаков Петра казаки Ивана Мазепы, как московские пушкари в красных камзолах в панике разбегались от несущихся на них коней молдован и русин… И вдруг… Атака царского войска… Петр лично на коне в синем мундире размахивает шпагой… Атака, казалось бы, всеми силами на Земле…
Солдаты «синей рати», растянувшись узкой полосой, попятились назад, бросились в панике казаки Мазепы, а вот уже и все бегут…

        Сам Карл, раненный в ногу, с тысячным отрядом каролингов, уводимый Мазепой, ретировался в Молдавию. Адам Левенгаупт, желавший побыстрей покончить со всей этой бесперспективной бойней, от лица командования Швеции сдал в плен царю 16 947 человек от двадцатитрехтысячной королевской армии, армии, состоящей из шведов, финнов, немцев, латышей, эстонцев, молдаван, русин, литвин и поляков… Шесть тысяч девятьсот из них погибло… Петр впервые понес меньшие, чем шведский король, потери — около пяти тысяч, впрочем, по своей «хорошей» традиции, сократив на бумаге и эту цифру до 1345 убитых. Очень уж хотелось царю показать победу в битве, которая чуть было не обернулась для его воинства поражением, куда как более уверенной, чем она была на самом деле. Потери Карла Петр, естественно, вновь увеличил, для начала на полторы тысячи.

        Несмотря на то, что многочисленные противники Петра в самой Московии считали, что немцы, голландцы да и прочие европейские заклятые друзья царя радуются вместе с их врагом, в этой самой Европе победу царя над Карлом восприняли с горечью, тревогой и настороженностью. Чего дальше ожидать от непредсказуемого «северного турка»? На кого теперь нацелит он свои освободившиеся пушки? Где еще решит рубить окно в Европу? Не захочет ли прорубать дверь, чердачное окно, а затем и галерею?..

        В Дрездене плакала Аврора Кенигсмарк, а ненавистница Карла Констанция Козел лишь нахмурилась, услышав весть про поражение и бегство шведского короля в пределы Турецкой империи. Констанция более не чувствовала удовлетворения… Даже Фридрих Август задумчиво чесал толстый подбородок: «Хорошо ли это для меня и Лифляндии? Уйдет ли теперь из этой страны Петр? Ой, сомневаюсь!..»

        Британский писатель Даниель Дефо, работая в Англии над своим «Робинзоном Крузо», узнав сию новость, с грустью объявил:
        — Истерзанная армия ветеранов побита многочисленной чернью, толпой, просто ополчением… Армия наихрабрейших бойцов на свете побита подонками…
        Многие, даже вчерашние приятели Петра в Европе разделяли такую нелестную для московского царя точку зрения, полагая, что совершилось очевидное торжество гуннов: победа нецивилизованного многочисленного восточного народа над лучшей военной машиной Европы, давшей осечку… Осечку… Европейские ружья стали часто давать осечки…

        Потоцкий боялся, что царь узнает его и накажет за измену — со своими изменниками царь никогда не церемонился. Весть о казни убежавших с поля боя московитских солдат под Головчином Потоцкий также надолго запомнил…
        — Давай попросимся на службу к царю?  — предлагал Потоцкий шведскому штабс-капитану драгунского полка немецкому рижанину Краузе.  — Тогда нас, возможно, и не сошлют в Сибирь, а дадут хорошую службу и жалованье. Шведов царь любит нанимать на службу.
        — Я немец,  — хмуро отвечал Краузе.
        — Тем более! У него одни немцы в офицерах служат! Я сам когда-то служил!
        Краузе смотрел на Потоцкого, думал, согласно кивал головой. В Сибирь ехать он также не хотел.
        Петр узнал Потоцкого.
        — Ба! Знакомые лица! А что же вас, пан Потоцкий, заставило поменять русский мундир на шведский?  — подошел царь к Потоцкому, но явно в хорошем настроении.  — Надеюсь не только хорошее качество сукна?
        — Я офицер, Ваше величество,  — слегка наклонил голову и немного побледнел подольский князь,  — я служу там, где…
        — Ладно-ладно!  — засмеялся уже изрядно хмельной и веселый Петр, не дав Потоцкому договорить.  — Я зла не держу! Вы все меня воевать научили! Все! Эй, Катенька, выпей с паном Потоцким за… Катенька?
        Петр не без удивления обернулся на царицу Екатерину, которая о чем-то мило любезничала с Краузе, который, вдруг нахмурившись, опустил покрасневшее лицо.
        — А ты что, Катенька, знакома с этим офицером?  — удивленно поднял черные дуги бровей Петр.
        — Так,  — мило улыбнулась Екатерина, бросив на Петра взгляд своих очаровательных черных очей. Она стояла перед Краузе словно заигрывая, покачивая белыми соблазнительными плечиками.
        — Ваше величество,  — гордо поднял голову Краузе,  — это… это моя жена.

        Рот Петра приоткрылся, глаза округлились, ол чуть не выронил кубок вина из рук… Наконец-то улыбнулись шведские офицеры…

        Потоцкого царь в самом деле простил… в Москве. На царскую службу пришлось записаться и Адаму Левенгаупту. Он, впрочем, успел исполнить просьбу Кмитича и передал-таки роковое письмо Карлу XII, который о нем тут же забыл. Ну а Краузе отправился-таки в Сибирь… На поиски новой жены.

        В самой же Московии уже все бороды были сбриты, все длинные рукава оборваны и все закупленные немецкие платья надеты, но ожидаемого европейского процветания что-то не наступало. Население Москвы за годы войны сократилось на треть, как на треть сократилось и население Литвы — люди погибли, умерли от голода и болезней, бежали либо были угнаны в плен… Увы, война царя за величие и процветание не принесла новоиспеченной стране России ни величия, ни процветания, пусть и увеличив ее территорию за счет разоренных земель соседей. Московитяне так-таки и не дождались от «Петра Великого» молочных рек и кисельных берегов. Напротив. Изменения в связи с прорубленным «окном в Европу» ценою в два миллиона жизней своих граждан были лишь в худшую сторону. Как и не появился новый российский флот: корабли тонули порой от единственного попавшего в них ядра, ломались, шли на дно во время штормов или просто сами собой, и мало какие из понастроенных на скорую руку Петром судов протянули хотя бы год службы. Угробив двести тысяч солдат своей многострадальной страны, Петр лишь тешил себя мыслью, что победил непобедимого
Карла. Не для России, конечно, и даже не для Европы (хотя так хотелось верить!), а так, для себя лично и кучки приближенных царедворцев.

        Микола Кмитич, похоже, тоже простил Кароля Станислава. По крайней мере, приглашение на свадьбу Миколы Кмитича и его любимой Феклы Несвижский князь получил. Да вот, жаль, не приехал. Прислал лишь лист, извинялся да ссылался на срочные государственные дела, проблемы с Несвижским замком, где только-только начинались ремонтные работы… Впрочем, Микола на свадьбе даже не вспоминал Кароля и упомянул его лишь однажды, когда некий чересчур навязчивый незнакомый молодой шляхтич заявил, что они с паном Кмитичем якобы хорошие друзья, были когда-то представлены в доме у самого Кароля Станислава Радзивилла. Микола, усмехнувшись, ответил:
        — Вполне вероятно, пан, не знаю, как вас по имени. Когда я, случалось, бывал в доме у Кароля Радзивилла, то и в самом деле порой заглядывал в комнату прислуги или же на кухню к поварам.
        Все засмеялись, а молодой нахал густо покраснел и больше не выпячивался.

* * *

        Ну а Карл ХII оказался прав: его так-таки и не отравили, но застрелили — из нарезного штуцера с близкого расстояния, ноябрьским холодным вечером 1718 года, когда Карл выглядывал из траншеи в сторону норвежской крепости Фридрихгалль, кою собирался штурмовать. Пуля попала прямо в висок короля, но

        Карл, падая, успел даже положить руку на эфес шпаги, умерев как истинный викинг: с оружием в руках. Рядом стояли секретари Карла французы Сигюр и Мегре, невдалеке находился и командир траншеи граф Шверин… Со стены крепости в короля просто-напросто не могли попасть в темноте девяти часов вечера, как и не могли вообще что-либо рассмотреть. Стреляли с угла в 15 градусов, чуть сверху, совсем рядом. И никто ничего не видел! Ни Мегре, ни Сигюр, ни Шверин… Так умер последний солдатский король, последний король-викинг, тот, кто не посылал в атаку своих воинов, а сам вел их вперед.
        — Финита ля комедия. Пошли ужинать,  — все, что сказал Мегре, глядя на лежащего на дне траншеи сраженного короля… Расследование убийства Карла ХII все еще продолжается.

        КОНЕЦ

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к