Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Гир Кэтлин: " Люди Волка " - читать онлайн

Сохранить .
Люди Волка Майкл Гир
        Кэтлин О`Нил Гир

        Перед вами полная страсти история сокрытого в веках и скованного льдами прошлого. Эта богатая и более чем достоверная история — для тех, кому интересно, что было, когда земля была молодой.

        Майкл ГИР, Кэтлин О’Нил ГИР
        ЛЮДИ ВОЛКА

        ВСТУПЛЕНИЕ

        Пикап стал оседать, забуксовав в зарослях высохшей осоки. Шипованные шины — специально для скверных дорог,  — тяжело вращаясь, расшвыривали красноватую землю. Автомобиль с четырехколесным приводом, скрежеща и взрыхляя почву, пролагал себе путь по разбитой террасе, то и дело кренясь на сторону, пригибая к земле голубовато-зеленые побеги полыни. Он двигался к противоположному склону холма. Там стояли под навесом желтые машины.
        Водителя окружал сладковатый аромат раздавленного шалфея и клубы горьковатой, пьянящей пыли. Под навесом ждали два трактора с прицепами, экскаватор и трубоукладочная машина, все с заглушенными двигателями. Неумолкающий шорох ветра в осоке смешивался с негромкими людскими голосами.
        Водитель с шумом открыл болтающуюся на ветру дверь кабины и выпрыгнул, разминая затекшую спину. Из траншеи высунулись чьи-то головы. Шлемы людей особенно ярко желтели на фоне темной после дождя земли.
        — А, вы здесь!  — Старший, должно быть мастер, подтянувшись на руках, выбрался из траншеи.  — Надо потолковать. Насчет времени. Вы, чертовы археологи, в копеечку мне выходите! Мы должны проложить эту траншею к десятому декабря, и каждый день проволочки обойдется компании в десять тысяч долларов. Водитель пожал мастеру руку и кивнул рабочим.
        — Ну ладно, посмотрим, как у нас здесь обстоят дела… На таких намытых дождем плато особых находок, конечно, ждать не приходится… Да и потом, по геоморфологическим данным, этой террасе пятнадцать тысяч лет. Конец плейстоцена. Там, где вы копаете, могут быть и вулканические породы. Вдруг здесь есть какие-нибудь могильники — кто знает?
        Водитель подошел к багажнику и, потянув за ремень, извлек старую армейскую сумку и сто раз порванный и заштопанный портфель.
        Вдвоем они пробрались сквозь шишковатые полынные кусты к траншее и посмотрели вниз — туда, куда ковш экскаватора сбрасывал выкопанную землю. Внизу стояла маленькая, на одного работника, археологическая сортировочная сетка; ее поддерживал конический столбик земли.
        — Доктор Когс?  — окликнула его из траншеи, задрав голову, загорелая молодая женщина.
        — Ну, Энн, что ты тут нашла?  — И водитель спрыгнул в траншею.
        Женщина сурово посмотрела на землекопов и трубоукладчиков и указала на уходящий в сторону от тоннеля ход, прикрытый черным пластиковым листом.
        — Всего лишь одиночное захоронение, доктор Когс.  — Она отерла грязь с лица.  — Я велела им копать здесь… Им это не очень-то пришлось по душе. Наконец один землекоп откопал руку. Вот видите — локтевая кость и кусочки лучевой… Тогда я закрыла этот ход.
        — Порода вулканическая?  — спросил он, краем глаза видя, как помрачнел и скрестил руки на груди мастер трубоукладчиков.
        — Ничего подобного. Эта женщина, которую мы откопали, оказалась здесь — и ее чем-то накрыло… В той страте, где ее нашли, в основном гравий. Если уж строить какие-то догадки, я бы сказала, что она скорее всего утонула во время паводка.
        — На плейстоценовой террасе?  — спросил он, коснувшись рукой заградительного щита.
        — Да,  — ответила Энн. Судя по ее голосу, находка была стоящей.  — Хотите взглянуть?
        Когс с помощью Энн поднял пластиковый щит. Помедлив, он прикоснулся к скелету. Судя по тазовым костям, это и впрямь была женщина. Одну руку ей оторвало в момент гибели. Разрозненные желто-белые, отполированные временем кости валялись на земле так, как выкопал их ковш экскаватора. Он склонился над черепом:
        — Старая… Зубов почти не осталось — только резцы. Рубцов на черепе, кажется, не видно — только чешуйки. Ей было по меньшей мере под семьдесят. А может, и больше. Смотри, какой артрит в позвоночнике. Должно быть, адски болело.
        Он достал из армейской сумки мастерок, зачерпнул немного гравия и попробовал породу на вкус. Затем он отер губы и кивнул:
        — Да, пожалуй, так и есть.  — Он обернулся к Энн:
        — Паводок? Конечно, почему бы и нет? Тогда понятно, почему кости так хорошо сохранились.
        — Не так много мы находили палеоиндейских захоронений,  — напомнила Энн.
        — Таких находок, как эта старуха, вообще раньше не было. Я сам не верю… — Он нагнулся и начал рыть мастерком гравий вокруг грудной клетки скелета.
        — Не стоит, наверное, дальше копаться,  — заметила Энн.  — Учитывая возраст этого захоронения… Что это? Мастерок Когса зацепил что-то красновато-рыжее.
        — Ты видела какие-нибудь артефакты в других местах?
        — Кусок обточенной ветром раковины. Судя по всему, от какого-то моллюска. Ума не приложу, что это может значить.  — Она достала щеточку и стала счищать с находки грязь. Показался длинный кроваво-красный выступ.
        — Господи Боже мой!  — выдохнул он.  — Погляди-ка на это!
        — Что такое?  — Мастер и рабочие тоже прибежали посмотреть.
        — Кловис!  — выдохнула Энн.  — Настоящее Кловисовское захоронение.  — Она начала нетерпеливо откапывать другой конец новонайденного предмета.  — Прекрасная работа! Посмотрите — желтый известняк с красной инкрустацией. Удивительно!
        — Да, это верная примета Кловиса.  — Он рассматривал находку, пока ловкие руки Энн торопливо счищали с нее землю.  — Редкие мастера! В работе по камню им не было равных…
        Она кивнула:
        — А это — лучшая вещь из всех, что я видела. Когс задумчиво наморщил лоб:
        — И старуха носила это с собой? Это кое-что говорит об их социальной структуре. Видно, она была в своем племени вождем, предводительницей… Конечно, после находок в Орегоне…
        — Эй, ребята, а с трубопроводом что будет?  — вмешался мастер.  — Что это за Кловис такой?
        — Первые американцы. Старейшая культура в Северной Америке,  — ответил Рабс, отирая пот со лба.  — Никто прежде не находил таких захоронений. Слышите — никто!
        — Мне что, теперь платить десять штук в день за груду старых костей? Да я своему конгрессмену напишу, вот что! Какого хрена…
        Когс сердито вздохнул:
        — Можете копать свой тоннель.  — Да?  — Голос мастера заметно смягчился. Он опять натянул шлем на голову. Археолог кивнул.
        — Мы тут возьмем кое-какие пробы — ну покопаем еще, чтобы убедиться, что больше нет захоронений. Но я не думаю, что кроме найденного есть еще какое-нибудь. По стенам тоннеля видно, что здесь были паводки… — Он покачал головой:
        — Поглядите-ка на ее правую ступню. Видите, на всех костях «шпоры»? Она как-то сломала лодыжку — за много дет до смерти. Должно быть, ходить на такой ноге — дьявольски больно. И боль никогда не утихала.
        Мастер подошел поближе:
        — Фу, мерзость какая. Сколько дней вам надо на ваши чертовы опыты?
        — Денька два.
        — Интересно, кто она была такая…

        ПРОЛОГ

        В ямке в полу пещеры потрескивал огонь, кверху поднимались струйки дыма. Черная сажа жирным бархатистым слоем ложилась на окаменелую землю. Разложенные у стен ивовые ветки и сухая трава не пускали в пещеру холод. Висящие в два слоя, потемневшие от дыма шкуры карибу надежно защищали от ледяных дуновений Ветряной Женщины. По углам белели черепа Дедушки Белого Медведя, Карибу, Волка и Белой Лисы. Их пустые глазницы сурово глядели на мерцающий огонь. На белых костях начертаны были цветные знаки — символы Силы шамана.
        Женщина устало потянулась вперед, и длинные пряди жирных черных волос свесились по обеим сторонам ее лица; огонь оставлял на них голубоватые отсветы. Она терпеливо постукивала по лежащему под ее ногами потрескавшемуся граниту. Из ниш и трещин пещеры смотрели идолы, укутанные в темно-коричневую, древнюю, потемневшую от дыма священных огней ивовую кору.
        — Я все еще здесь,  — прошептала она.  — Я жду. Ты же не думаешь, что я ушла, правда?
        Ответа не было, и Цапля вновь откинулась назад и прислонилась к холодной каменной стене, что-то бормоча себе под нос. Ее платье, сшитое из шкур, украшал узор — когда-то яркий, а ныне полустершийся. Глядя прямо в багровое, пульсирующее око пламени, она чертила в воздухе перед собой знаки Вещей Силы. Она собрала горсть сухой ивовой коры и положила ее в кожаную сумку для воды, висевшую на треножнике справа от нее. Встряхнув кору, она бросила ее в огонь. Дерево зашипело, поднялся столбик дыма. Она четырежды повторила это; теплый влажный дым густым столбом валил в отверстие для тяги проделанное высоко в стене пещеры.
        — Ты там,  — прошептала она, шаря глазами по покрытой рыжеватыми отсветами стене.  — Я слышу твой зов. Я найду тебя.
        Она склонилась над огнем, что-то бормоча, и закрыла свои сверкающие, все еще чарующие темные глаза. Ничего более не осталось от ее некогда прославленной красоты без остатка съеденной неумолимым временем. Острый аромат горящих ивовых ветвей пронзил ее плоть.
        Четыре дня она голодала, пела священные гимны, совершала омовения в теплых водах, выходящих из земли, и выбиралась наружу из своего жилища, только чтобы вдохнуть холодный зимний воздух. Она молилась и очищала свою плоть от скверны дурных мыслей и нечестивых деяний.
        Но никаких образов не появлялось в облаке пара.
        — Ну что ж… — пробормотала она.  — Не вышло. Попробуем кое-что еще.
        Она колебалась, страшась предстоящего обряда,  — но зов преследовал ее. Она сделала глубокий вдох, а потом выдохнула, не отводя взгляда от узелка из лисьей кожи.
        — Да,  — шептала она,  — я боюсь твоей Силы. Сила — это знание… и смерть.  — Она облизала пересохшие губы.
        Зов послышался вновь — настойчивый, сотрясающий душу. Цапля решилась.
        Дрожащими пальцами она подняла с пола второй узелок и, отогнув дубленую лисью кожу, достала оттуда четыре горстки каких-то маленьких грибов. Каждую горсть она четыре раза пронесла через горячий дым от ивовой коры — в каждую сторону света. На восток, откуда приходит Долгая Тьма. На север, в глубину Долгой Тьмы.
        Запад, где возрождается мир. На юг, обитель Долгого Света, дающего жизнь всему живому. Она запела священную песнь, обратив свою душу к Единому, дабы оградить себя от суеты и ничтожества, лежащих по другую сторону вещей.
        Один за другим она очищала грибы и клала их в рот, медленно разжевывая. Горечь стояла у нее на языке. Она сглотнула слюну и отклонилась назад, упершись руками в колени.
        Дым вился перед ней, как туман над соленой водой. Призрачные образы двоились и исчезали, вспыхивали и гасли, словно исполняя причудливый танец.
        Карие, слезящиеся от старости глаза Цапли не мигая глядели в это дымное облако. Несколько минут она сидела неподвижно, морща лоб от напряжения.
        — Кто?..
        И в тумане возник образ — волны, яростно ударяющиеся об отвесные черные скалы. Пена поднималась ввысь, в небо. На утесе мелькнула скорчившаяся женская фигура: женщина собирала на скале моллюсков и складывала их в кожаный мешок. Она, казалось, не страшилась яростных волн. Сверху, в небе, парили чайки и голуби. Когда прибой ударял особенно сильно, она пряталась за выступ скалы. Ее шаги спугнули краба, и он метнулся в сторону. Женщина — совсем юная, полная очарования — ловко прыгнула вдогонку и, подогнав краба хлыстом, ухватила его своими длинными тонкими пальцами и сунула в сумку.
        А на вершине черной скалы сидел и ждал мужчина. Когда женщина, наполнив сумку дарами моря, поспешила прочь от бурных волн, он приблизился к ней.
        Пояс из толстой мамонтовой кожи перетягивал его могучее тело. На плечах — накидка из шкуры полярной лисы. Узкий орлиный нос, иссиня-черные сверкающие глаза… Цапля сразу оценила скрытую в нем мощь. Да, это человек, обладающий Силой, провидец. «Он видит Сон — даже сейчас».
        И вдруг видение, стоявшее перед глазами Цапли, подернулось рябью, а в себе она пробудила чувства, обуревающие этого человека: боль, неутоленную жажду любви, томительное ожидание. Все это донеслось до нее будто из глубин его души. И тут раздался какой-то щелчок, видение задрожало, как сухая листва при порыве ветра. Все пропиталось чувством горечи и утраты. Цапля отклонилась на спину, сама не понимая происходящего.
        Женщина на берегу остановилась, закинув голову. Морской ветер раздувал ее черные волосы. И вдруг она встрепенулась, как заяц, застигнутый лисой, глаза ее расширились от страха — мужчина шел к ней с распахнутыми объятиями и горящим от страсти лицом.
        Страх исказил черты женщины. Она бросилась бежать, надеясь ускользнуть от него; ее маленькие ступни оставляли в крупном сером песке светлые вмятины.
        Он догнал и схватил ее. Она кричала, колотила его своими кулачками, а он только заливался смехом. Со сноровкой опытного охотника он повалил девушку на землю, заломив ей руки.
        — Не давайся, девочка! Не давайся ему!  — в ужасе закричала Цапля, сжав кулаки.
        Женщина пыталась отбиваться от него ногами, но он, одержимый своим Сном, ловко уклонялся от ударов и в конце концов смирил ее сопротивление. Она лежала прижатая к земле, дрожа и задыхаясь от страха. Она кричала и извивалась, а он тем временем задирал ее плащ. Борьба была короткой — жертве не сладить было с могучим охотником.
        Цапля покачала головой. Когда мужчина овладел женщиной на прибрежном песке, Сила, переполнявшая видение, вышла из берегов.
        Мужчина поднялся на ноги. Выражение лица его было таким странным — словно он находился во власти неких потусторонних сил и не отдавал себе отчета в происходящем. Его пальцы дрожали, когда он завязывал шнурки своих высоких мокасин. Почти случайно его взгляд пересекся со взглядом всматривавшейся в туманное облако Цапли. Он сжался и что-то прошептал. Потом он перевел взгляд на женщину, распростертую на песке,  — ив глазах его вспыхнул ужас. Изумленно покачав головой, он поспешил прочь.
        Внезапно он обернулся и со жгучей ненавистью посмотрел прямо в глаза Цапле. Он поднял кулак. Его красивое лицо перекосилось от крика, слезы стекали по его щекам. Он как будто страстно убеждал кого-то в чем-то, спорил или оправдывался. Потом он отвернулся и побежал прочь, перепрыгивая через высокие камни. Его вопль разнесся по равнине и словно повис в затуманенном воздухе.
        Облако пара закружилось, видение исчезло во мраке.
        Опять послышался зов, громкий, настойчивый. Цапля устало провела по лицу мозолистой ладонью.
        — Это не он. Нет… вовсе не он. Кто же тогда? Кто? Она потянулась к мешочку с ивовой корой и бросила еще горсть на пышущие пламенем угли, дабы последовать далее по тропе встреч, дарованных Единым.
        И в волнистом тумане возникло другое видение. Женщина, которую Цапля видела на берегу моря, лежала нагая, со вздутым животом, в котором толкалось дитя. Поодаль стояли другие женщины; их глаза блестели при свете горящих березовых и ивовых веток. На лбу у роженицы выступил пот; он стекал в ложбинку между ее грудей на шкуру, на которой она лежала. Женщина сжалась в конвульсиях, расставив ноги, и другие склонились над ней, готовясь прийти на помощь.
        Женщина скорчилась и закричала, тяжесть сдавила ей грудь. Стали отходить воды; они хлынули, заливая темно-багровые шкуры, на которых она лежала. Одна из старух кивнула. Роды проходили трудно. Наконец появился плод — красно-синеватый, измазанный выделениями лона. Одна из женщин — редкостно красивая — склонилась и перерезала пуповину, а другие тем временем приняли ребенка и отерли его тельце травой. Сердце Цапли содрогнулось, когда она узнала красавицу: это была Обрубленная Ветвь. Сжав кулаки, Цапля обратила к Отцу Солнцу молитву: да проклянет он во веки веков ее обидчицу, да лишит ее загробной жизни, чтобы душа ее тлела в земной грязи.
        Она опять взглянула на младенца. Солнечный луч, пройдя сквозь отверстие в кровле, осветил новорожденного.
        Живот роженицы был все еще вздут. Она вновь забилась в конвульсиях, расставив ноги. Две другие женщины держали ее лодыжки. Из лона стал выходить второй ребенок — ногами вперед. К роженице приблизилась какая-то старуха. Она поглядела на женщину и покачала головой. Шишковатые руки коснулись лона и раздвинули его. Роженица издала протяжный вопль, и второе дитя появилось на свет. Старуха покачала головой и что-то пробормотала себе под нос. Поморщившись, она подняла и перевернула ребенка. Роженица застонала, кровь хлынула потоком.
        — Это уж чересчур,  — сквозь зубы прошептала Цапля. Она знала толк в таких делах. У этой женщины что-то повреждено внутри. Кровь хлынула вслед за младенцем, когда его голова проходила сквозь кости таза. Такой крупный ребенок — он пробивает себе дорогу на свет, не обращая внимания на кровь матери, попадающую в его беззубый ротик.  — Дурная кровь… Дурная,  — страстно шептала Цапля, страшась за эту несчастную женщину.
        Кровь роженицы заливала шкуры, дыхание ее становилось все реже. Старухи пели над ней целительную песнь, но это не помогало. Страдальческий блеск в ее глазах сменился мутной агонией. Лицо ее побледнело — всю кровь уносил этот бесконечный поток, вырывавшийся из ее лона.
        Мальчики, оба мальчики. Новые охотники для Народа. Чьи-то осторожные руки перерезали пуповину второго ребенка и теперь безуспешно пытались стереть с его тела запекшуюся кровь. Наконец мальчика положили рядом с братом. И вдруг откуда-то сверху упало черное перо — прямо на младенца. Он с криком схватил его своим крохотным кулачком и смял.
        Цапля вглядывалась в новорожденных братьев. Так вот они и лежали — один заходился в крике и сжимал в ладошке воронье перо, другой поеживался и дрыгал ножками в лучах солнечного света, с рассеянным взглядом, будто он все еще находился во Сне. Он моргнул, издал короткий крик, и на краткое мгновение его взгляд, казалось, сосредоточился на ней, словно он высматривал ее сквозь мглу видений.
        «Ты? Ты тот, кто звал меня?  — Цапля кивнула своей догадке, с облегчением облизала пересохшие губы и основания своих сточенных зубов.  — Да, ты видишь Сон, дитя. В твоих глазах — Сила. Отныне я знаю тебя и буду тебя ждать».
        Видение кончилось, струи дыма улетели сквозь дыры в камне и растворились в ночной прохладе. Цапля сжала кулаки, чтобы собраться с силами: ее все еще качало от съеденных грибов. И все же она заставила себя подняться на ноги и выйти прочь — за занавес из шкуры карибу. Холодный ночной воздух охватил ее со всех сторон, и она в изнеможении упала на колени. Жирный серный запах горячих источников щекотал ее ноздри. Она согнулась, и ее стошнило.
        Голоса грибов перешептывались в ее крови, и в них таилась смерть. А она молила Единого, чтобы он усмирил грибы и заглушил их голоса.
        Когда она замолкла и утерла рот рукавом, в ночи завыл волк, могучий, громогласный, свирепый, чем-то родственный ее давешнему видению.

        1

        Долгая Тьма все продолжалась — нескончаемая, съедающая души. Ветряная Женщина проносилась над ледяными сугробами, снежные вихри поднимались в полярной ночи. В ярости своей она разрушала жилища Народа — чумы из мамонтовых шкур. Билась и дрожала на ветру промерзшая кожа, под которой скрывался от холода человек по имени Бегущий-в-Свете.
        Он лежал без сна и вслушивался в завывание бури. Вокруг крепко спали, завернувшись в кожаные плащи, его сородичи. Некоторые тихо посапывали. Холодно, как холодно… Бегущий-в-Свете не мог сдержать дрожь. Еще бы жиру, чтобы поярче разжечь огонь в яме,  — да только где его взять! С тех пор как Бегущий-в-Свете родился, семнадцать раз миновала Долгая Тьма. Не так много силы успел он скопить в своих мышцах за это время, и ту высосал голод.
        Даже старуха Обрубленная Ветвь и та говорит, что такой зимы прежде не бывало.
        Ветер принес из-за чумов отзвуки воя. Какое-то животное царапает лед — ищет еды… Зря ищет. Все, что можно, давно уже выели люди. Что же это за зверь? Волк?
        В сердце Бегущего-в-Свете вспыхнула надежда. Его окоченевшие пальцы потянулись к атлатлу — искривленному пруту с множеством прорезей, которым пользовались как луком, стреляя небольшими копьями с каменным наконечником. Он выбрался из-под толстой промерзшей шкуры и, переступая через закутавшихся в меха спящих товарищей, двинулся к выходу. Мороз забирался ему под одежду, пробирая до костей. Но даже на таком холоде запах, царящий в чуме, ударял в нос. Люди жили здесь месяцами, почти не выходя наружу.
        Из-под одной из шкур подал голос ребенок Смеющейся Зари. Он плакал от голода. Острой болью отозвался этот плач в сердце Бегущего-в-Свете.
        — Где же ты, Отец Солнце?  — сурово спросил он, до боли сжав в кулаке рукоятку своего атлатла. А после он быстро, как чайка в оледенелое гнездо, нырнул за низкий подог чума — на свежий воздух. Ветряная Женщина налетела с затянутого тьмой северо-запада, ударив его в спину. Он прислонился к стене чума. Снежные кристаллы безмолвно блестели на толстом слое льда.
        Снова раздались глухие звуки: это волчьи когти царапались в снегу.
        Бегущий-в-Свете сделал круг, прячась за изгиб сугроба. Только бы Ветряная Женщина скрыла его запах от чутких волчьих ноздрей! На четвереньках он заполз на вершину холма, лег на живот и всмотрелся. Тьма окутывала снега. Волк пытался откопать из-под ледяной корки вмерзшее в нее тело Летящей-как-Чайка.
        Бегущий-в-Свете печально покачал головой.
        Неделю назад он нашел свою мать, окоченевшую насмерть. Навсегда остались в его памяти ее рассказы. Голос ее становился теплее, когда она рассказывала ему о путях Народа. Он печально улыбнулся, вспомнив, как загорались ее глаза при упоминании о великих Сновидцах: Цапле, Солнечном Страннике и других легендарных героях Народа. Как нежно и заботливо поправляла она меха вокруг продрогшего личика Бегущего-в-Свете! Да, тогда он был моложе и счастливее.
        Холодной горечью наполнилась его душа, когда он увидел ее остекленевшие глаза, ее мертвый беззубый
        Сколько народу умерло от голода! Люди слишком ослабели, чтобы уходить далеко от чумов, и потому тело Летящей-как-Чайка похоронили здесь. Здесь, во льду, оставили ее лежать глядя в небо, здесь отпели ее и посвятили ее душу Звездному Народу. Ветряная Женщина занесла ее тело снегом. И вот волк пришел за свежей поживой…
        Бегущего-в-Свете охватила ярость. Больше всего хотелось ему перепрыгнуть сугроб и отогнать зверя. Но он сдержал себя. Пища. Волк — это пища.
        Отец Солнце отворачивает свои очи, когда охотник от голода нападает исподтишка на другого охотника. Но чем же они провинились, что он вынуждает их делать это?
        Бегущий-в-Свете глубоко вздохнул и медленно поднялся на колени, оценивая взглядом расстояние.
        Волк задержал дыхание и поднял голову, настороженно оттопырив уши. Бегущий-в-Свете старался не шевелиться, следя за изменениями ветра. Только бы истощенное тело не подвело его в решительный миг!
        Волк повернул голову, принюхиваясь, шевеля тощими ребрами. Он явно ощущал беспокойство.
        Бегущий-в-Свете собрался с мыслями и перевел взгляд немного в сторону. Он легко вздохнул, расслабился… Главное — чтобы иссушающее чувство голода не помутило его рассудок. Он по себе знал это ощущение, когда на тебя смотрят в упор. Надо подождать, пока волк успокоится и его серый нос опять начнет обнюхивать мертвое тело.
        Бегущий-в-Свете изо всех сил натянул тетиву атлатла и метнул копье. Он напряженно следил за его полетом. Благодарение Вещей Силе, оно попало как раз между ребер волку.
        Зверь взвыл, отпрыгнул в сторону и, припадая на все четыре лапы, убежал в ночь.
        Бегущий-в-Свете пустился за ним в погоню — по кровавым меткам, оставленным раненым волком на снегу. В голове его аукались какие-то гулкие голоса, рожденные голодом. Он остановился и опустился на одно колено. Чуть-чуть приподняв атлатл, он взрыхлил смоченный кровью снег, чтобы легче взять его в горсть. Он захватил эту горстку рукавицей, поднес ее к лицу и понюхал. Кровь из кишечника,  — судя по запаху, копье пропороло зверю брюхо. Горячая кровь,  — если волк много потеряет ее, он околеет на ходу.
        Он шел от одного кровавого пятна к другому, и все дальше за спиной оставался лагерь. Дыхание Ветряной Женщины преследовало его, занося снегом его следы. Глаза Долгой Тьмы глядели на него не мигая.
        Он поднял глаза к небу и сказал духам:
        — Оставьте меня в покое! Я должен найти волка. Не ешьте мою душу… не ешьте…
        Силы, сосущие его, отступили, но по-прежнему стояли в воздухе, ожидая, выдержит ли он испытание.
        Спрятавшись за сугробом, он изучал следы. Здесь волк остановился и даже полежал какое-то время. Пятна крови на снегу здесь были потемнее.
        Сжав дрожащими пальцами дротик, Бегущий-в-Свете отковырял каменным наконечником сгусток волчьей крови от ледяного наста. Он засунул его в рот и проглотил вместе с запекшимся в крови куском волчьей шерсти, лишь слегка поморщившись от горького привкуса кишечного сока. Пища. Впервые за четыре дня.
        Четыре дня? Вещее число. Так говорила ему мать. Такой пост пробуждает душу…
        Он стоял, вглядываясь в заснеженную равнину, и шептал:
        — Ты здесь, волк. Я чувствую твой дух где-то рядом.
        Во время Долгой Тьмы пустыню наполняло темно-синее мерцание, к вечеру на сугробы ложились багровые отсветы. Остроконечные пики ослепительно сверкали среди окутанных мглой северных равнин, когда Звездный Народ смотрел на них с небес.
        Не сводя глаз с забрызганного кровью снега, Бегущий-в-Свете ощупал свое оружие: два копья, каждое длиной в человеческий рост, и атлатл, освященный кровью мамонта и Дедушки Белого Медведя. Он поспешил вперед, стараясь идти быстро, чтобы не замерзнуть. Голод шел за ним по пятам, как он — по пятам за волком.
        Снег кружился на ветру, залепляя его слезящиеся глаза. Сколько он провел без сна? Два дня?
        — Вещая Охота?  — хрипло прошептал он, сам удивляясь этой мысли; голод и усталость странно искажали его мысли и чувства. Он шел шатаясь, и только сила воли удерживала его на ногах.
        — Я должен поймать тебя, волк!
        Пожирающие душу существа Долгой Тьмы приблизились к нему, их шепотки стояли у него у ушах. Он сжал челюсти.
        — Народу нужно мясо,  — крикнул он.  — Слышишь, волк? Мы голодаем!
        В памяти у него возник дребезжащий старческий голос: «Отец Солнце теряет свою силу. Облачная Мать обнимает Мужчину Голубого Неба и высасывает его теплоту…»
        Старый шаман, Кричащий Петухом, глядел на него — один глаз у него был черный, второй затянут бельмом, ~ и он говорил Народу о наступившем голоде.
        Перед глазами был только снег — бесконечные снега на много дней пути. Старый вождь пророчествовал:
        — В этом году мамонты вымрут. Туры вымрут. Карибу уйдут далеко на юг, и бизоны тоже. Народ оскудеет числом.
        Так все и вышло. Теплое время в середине Долгого Света было совсем коротким — всего один поворот лица Лунной Женщины. Облачная Мать накрыла небо. Бесконечные дожди и снегопады пришли с севера и убили Долгий Свет. Холода ударили как раз тогда, когда травы, ивовые кусты и другие тундровые растения могли бы вырасти и прокормить мамонтов.
        Кричащий Петухом все время пел гимны, молясь о даровании Сна. Однажды старый шаман поймал чайку и четырежды вывернул ей шею. Сжимая птицу морщинистыми смуглыми руками, он вскрыл ей брюшко обсидиановым ножом. Его единственный глаз аж кровью налился — так он всматривался во внутренности птицы, желая узнать, какие вести принесла она с великих соленых вод на дальнем севере.
        — Назад,  — наконец произнес он.  — Надо идти назад… Путем, по которому пришли.
        Люди только с ужасом переглядывались, вспоминая тех, кто преследовал их, тех, кого они звали «Другие»: такие же, как они, охотники на мамонтов, они жестоко убивали людей Народа и согнали их с богатых зверем и рыбой северных мест. Как же можно идти назад? Опять в лапы к этим жестоким и могучим воинам?
        Когда-то — так говорят старики — Народ жил на другой стороне огромного хребта на западе. Отец Солнце даровал им там прекрасные земли в долинах рек, поросшие густой травой, богатые дичью. Потом пришли Другие, согнали их с этих земель — на север и восток от Соленых Вод. Мудрый Отец Солнце даровал им новые земли в устье Большой Реки, где они видели, как Великий Ледник сползает в Соленые Воды. Другие пришли следом, прогнали Народ с богатых земель в устье реки, погнали их дальше к югу по длинной долине. Дорога шла в гору, с запада их теснили неприступные хребты, с востока — Великий Ледник. Что же им оставалось? А Другие все преследовали их, пока не загнали на каменистое плато, бедное дичью.
        Народ отбивался от Других, а старики спорили, как выжить в этой каменистой стране, где почти нет сочных трав. Заходят ли сюда мамонты и карибу? И как быть, если нет?
        А потом молодой охотник по имени Издающий Клич прибежал в лагерь и сказал, что нашел только трех мертвых мамонтов. Опять держали совет. Надо было идти дальше на юг, перебить как можно больше мамонтов, заготовить мяса, пока не пришла Долгая Тьма и не загнала Отца Солнце в его южный дом.
        Но Кричащий Петухом был против. Он угрожал им, говорил, что Народ будет наказан голодом и мором, если пренебрежет пророчеством Чайки.
        «Что важнее — не умереть с голоду или не ослушаться шамана?» — рассуждал Бегущий-в-Свете. Но Народ думал иначе; никто не пошел на юг, все остались на каменистом плато, объели даже маленькие мамонтовые косточки, высосали из них весь мозг. Из толстых шкур построили жилища: натянули их на каменные сваи и закрепили на острых обломках костей и бивнях. Но больше мамонты не приходили на молитвы Кричащего Петухом. А туры и карибу остались далеко на севере, у Соленых Вод.
        А потом съели собак — сколько ни убеждала их не делать этого Обрубленная Ветвь. Сперва пошли на корм вьючные собаки, потом сварили ездовых. Это значило, что Народ дошел до последней крайности.
        И мужчины, и женщины охотились, да только ничего им не попадалось, кроме льда и тьмы. Дедушка Белый Медведь убил охотника по имени Брошенная Кость, и уволок его тело к себе во тьму, и сожрал там.
        А Народ голодал.
        Ветряная Женщина трепала меха Бегущего-в-Свете и гнала его в сторону Великого Ледника и дома Отца Солнца — на юг, только на юг. Даже в это самое мгновение он бежал именно в эту сторону: от жилищ Народа — туда, куда сам Кричащий Петухом боится идти.
        — Кричащий Петухом,  — прошептал он, и ненависть пробрала его до самых потрохов. Старый шаман взял в жены Пляшущую Лису — взял, зная, что она предназначена ему, Бегущему-в-Свете. Но кто осмелится спорить с шаманом, да еще таким могучим, как Кричащий Петухом?
        Какая горькая зима! Бегущий-в-Свете потерял сразу и мать, и женщину, от одного вида которой его сердце пело. Он печально покачал головой и сморгнул слезу. У него закружилась голова, и он с трудом удержался на ногах.
        — Еще немного,  — взмолился он Пожирателям Душ.  — Еще самую малость…
        Голод… страшный голод. По обычаям Народа, охотники должны были получать пищу в первую очередь. Иначе всему Народу придет смерть. Но он отдавал свою пищу Смеющейся Заре. У нее кончилось молоко, и дитя ее так жалобно плакало! А если он убьет волка, она снова поест и сможет покормить ребенка.
        Бегущий-в-Свете вдохнул холодный воздух, и по телу его пробежала дрожь. Ноги плохо слушались его, но он продолжал погоню. Волк был рядом — раненый, свирепый, не желающий покорно умирать. /
        Ноги охотника ступали по заледенелому склону холма. Он тяжело дышал, у него кружилась голова. Он опять нагнулся и понюхал снег, а после бросил взгляд на свое оружие и закрепил новый дротик на конце атлатла.
        Он попытался вспомнить, зачем он оставил свой чум… «Что это я… ах да… волк». Он старался теперь не отвлекаться от мыслей о своей добыче, опасаясь опять потерять память.
        Вот снова следы… Народ неделями питался одними мамонтовыми шкурами. Доходило до того, что разбирали на еду свои жилища. А потом часами глодали жесткие шкуры — не было огня, чтобы сварить их.
        Он споткнулся и чуть не упал. Пытаясь выпрямиться, он разглядел боковым зрением какое-то движение, резко повернулся… Поздно.
        Волк, измученный, потерявший много крови, спрыгнул вниз с гребня холма. Вслед за ним обрушилась груда снега — и это еще больше разъярило и испугало зверя. Он неуклюже прыгнул на Бегущего-в-Свете.
        Тот упал на колени и посмотрел волку в лицо.
        — Брат мой,  — тихо произнес он,  — позволь мне убить тебя. Народ голодает. Даруй нам свою душу, чтобы мы насытились. Мы достойны тебя.
        Волк рванулся вперед. Бегущий-в-Свете инстинктивно отскочил, когда могучие челюсти лязгнули у самой его ноги.
        В воздухе висело тяжелое дыхание раненого зверя. Опустив голову, блеснув желтыми глазами, волк обнажил клыки.
        Бегущий-в-Свете стоял наготове. Рукоятка дротика торчала из волчьего бока. При каждом судорожном вздохе волка копье покачивалось, ударяя по земле. Кровь стекала по волчьей шкуре, замерзая на ходу.
        «Почему я не боюсь его? Волк смотрит мне прямо в глаза. Мы оба голодны. Может, от голода и люди, и волки глупеют?»
        Ветряная Женщина завыла в темноте. Снежная пыль блестела от взглядов Звездного Народа. Воздух белыми клубами вырывался из волчьей глотки.
        — Волк… прости. Отец Солнце воистину оставил нас, коли нам приходится есть друг друга. Куда делись карибу? Где мамонты?
        Волк опустил голову, и Бегущий-в-Свете впервые увидел красную пену у него на губах. Должно быть, когда он прыгал с пригорка, каменный наконечник глубже зашел ему между ребер.
        Тело волка сотрясали судороги. Зверь пытался напасть на Бегущего-в-Свете, но его движения были лишены былой красоты и силы. Он ступал нетвердо, извиваясь на ходу, шумно дышал, заглушая вой ветра. Наконец он споткнулся и стал неловко опускаться на землю.
        — Прости меня, брат,  — сказал Бегущий-в-Свете, воздев руки в ночное небо.  — Я послал твою душу к Звездному Народу. А плоть твоя придаст силы моим сородичам. Ты храбр, брат мой волк.
        Изо всех сил он вонзил в плечо волку длинное копье, действуя им как острогой. Волк взвыл от боли и рванулся так, что Бегущий-в-Свете еле удержал древко копья. А потом могучий зверь затих, и его яростные желтые глаза пусто уставились в снег.
        Бегущий-в-Свете посмотрел ввысь и, обращаясь к Звездному Народу, прошептал:
        — Спасибо тебе, волк,  — затем громче произнес:
        — Отец Солнце, ты слышишь? Волк отдал свою жизнь, чтобы спасти наш народ. Он позаботился о нас.
        Дрожащей рукой он стал извлекать внутренности из раны в брюхе волка. От волчьих потрохов валил горячий пар. Сладковатый запах крови приятно пьянил Бегущего-в-Свете. Вырвав волчье сердце, он с наслаждением стал сосать оттуда горячую, дающую жизнь багровую жидкость. Острым наконечником копья он разорвал сердечную мышцу на мелкие кусочки и проглотил их; судороги сжали его желудок, но это было почти приятно. Едкий вкус волчатины наполнил его рот — ив нем была подлинная Сила.
        Волчья отвага наполнила его тело. Он почувствовал в своих жилах долгожданное тепло — как в начале Долгого Света, когда льды тают.
        Тихо напевая священную песню, Бегущий-в-Свете повернулся к высокому сугробу и, опустив на землю волчью тушу, стал рыть нору в снегу. Это заняло всего несколько минут. /
        Посмотрев на ночное небо, он прошептал:
        — Уходите прочь! Я уже видел ужас. Вы не совладали с моей душой. Уходите! Оставьте меня в покое!
        Злые силы Долгой Тьмы отступили, склонившись перед ним и его храбростью.
        Молясь, чтобы Дедушка Белый Медведь не нашел его, он заткнул трупом волка вход в нору. Это преградило путь в нору вечно ищущим добычи пальцам Ветряной Женщины. Сам же свернулся в клубок и погрузился в глубокий сон.
        Долгий голод и усталость сделали свое. Но волчья кровь не зря согрела его и вдохнула новую силу в его жилы. Из тьмы, из глубин дремоты к нему пришел Сон.
        Во Сне этом они шли с Волком рука об руку. Отец Солнце более не скрывался за спиной Облачной Матери. Здесь, во Сне, у него не подкашивались ноги, не кружилась голова от голода. Он ступал твердо. Волк шел рядом, приплясывая.
        — Вон там!  — указал волчий нос.  — Видишь? Там, на юге…
        Бегущий-в-Свете прикрыл глаза рукой, чтобы защититься от лучей Отца Солнца, отражающихся в белоснежных сугробах. И он увидел то, что показывал ему Волк. Перед его глазами ослепительно вспыхнул Великий Ледник — запретная стена голубого льда, покрытая горами снега. С этой огромной стены сбегали вниз струи воды, на ходу замерзая. Вся бесконечная ледяная масса трещала, гудела, скрипела.
        Неудивительно, что Кричащий Петухом так страшился ее. Бегущий-в-Свете сам проглотил язык от испуга, когда они с Волком подошли поближе.
        И тут ледяная стена расступилась, и они увидели широкую бурную реку, несущую по широкой долине сверкающие льдины. Они пошли вдоль прозрачных вод, и Бегущий-в-Свете видел, как плещутся в них форель и лосось, поднимаясь вверх по течению и откладывая красную икру.
        — Сюда,  — прошептал Волк. Они нырнули в гигантскую расселину. Подняв глаза, Бегущий-в-Свете увидел Мужчину Голубого Неба — в высоте, над освещенной солнечными лучами кромкой Ледника. Потом они шли в темноте. Вечная черная ночь сомкнулась над ними. И, только коснувшись шерсти волка, он поверил, что душа его не будет навсегда погребена в этой ночи.
        Потом светлая точка в конце стала ярче. Стены расширились, и он вновь увидел Мужчину Голубого Неба. Страх ушел, как зимняя шерсть карибу с приходом весны. Они долго шли среди голубых теней, галька шуршала у них под ногами, и наконец путь им перегородил гребень из нанесенных водой камней.
        Волк одним прыжком вскочил на него и обернулся. Пальцы Ветряной Женщины трепали его длинную серо-белую шерсть.
        — Вот путь, сын Народа,  — сказал зверь. Его голос отдавался в стенах расселины.  — Я указал тебе дорогу к спасению. Я мог бы пройти здесь первым. Тогда бы мне не было нужды разрывать могилу Летящей-как-Чайка и ты не убил бы меня. Что ж, возьми мою плоть. Ешь ее, она даст тебе сил пройти этим путем… Этим путем…
        Волк прыгал с камня на камень, и кончик его пушистого хвоста отливал серебром в солнечном свете. Наконец он прыгнул в последний раз — и исчез с той стороны гребня.
        Бегущий-в-Свете закусил губу. Он вдруг почувствовал себя так одиноко среди этих ледниковых скал, отбрасывающих бледно-голубые тени. И он тоже пошел вверх, вслед за Волком. Медленно, на коленях, еле сохраняя равновесие, он карабкался по гладким камням — все выше и выше.
        Лучи Отца Солнца осветили его лицо, когда он наконец, совсем обессилевший, приблизился к вершине гребня. Прищурившись от слепящего света, он посмотрел вниз — и радостно вздохнул. Густые травы колыхались от дуновения Ветряной Женщины. Среди них разгуливал мамонт, блестя бурой шерстью, гордо неся свои белоснежные бивни, задрав хобот и обнюхивая теплый летний воздух. Рядом весело фыркал карибу, с шишечками молодых рогов, пробивающихся из-под новой бархатистой шерсти. Тур важно шествовал в древней боевой позе — опустив голову, выставив вперед рога. Вдали, утопая в травах, пробежал волк, следом мелькнули лиса, ласка, дикий петух и другие звери и птицы.
        Бегущий-в-Свете улыбнулся, распахнув объятия лучам Отца Солнца,  — ив жилах его забилась жизнь. А внизу, в траве, перекатывался на спине Дедушка Бурый Медведь. Он чесал себе пятки, а потом перевернулся и подставил бархатистую шерстку солнечному свету. Длиннорогие бизоны паслись поодаль, подергивая хвостиками, забавно торчащими из-под их короткой шерсти. В ивняке торчали ветвистые рога лося, лакомящегося водными растениями.
        — Вот — земля для Народа,  — прошептал Бегущий-в-Свете.  — Вот где живет Отец Солнце! Его дом — на юге. Волк, вечное тебе благословение за то, что указал нам дорогу. Я приведу сюда Народ… и мы, все вместе, споем тебе благодарственную песню.
        Он повернул назад, с печалью покидая такую прекрасную землю. Спуск с гребня, обратно в царство сизых теней, обессилил его, и, оказавшись в расселине Великого Ледника, он ощущал только холод и усталость.

        2

        Порыв ветра шевелил каменную пирамиду, переваливал черные промерзшие валуны. Ледяной Огонь кутался в двойную парку — плащ из шкур карибу,  — присев на корточки под укрытием каменной гряды и скрестив руки на груди.
        Буря затянула все вокруг белой пеленою, но его ум и взор были ясны, и сквозь переплетенные струи снега он четко видел мириады звезд. Снег перелетал через камни, занося его ступни, обутые в высокие кожаные сапоги.
        Ледяной Огонь, Почтеннейший Старейшина Мамонтового Народа, ощупал языком остатки своих зубов. Вот новая, непривычная брешь: выпал первый верхний зуб слева. Теперь жевать можно только правой стороной рта… Он коснулся тыльной стороны резцов и, покачав головой, снова взглянул на звезды.
        — Столько лет,  — прошептал он,  — я был одинок. Зачем ты взяла всех, кого я любил? Великая Тайна Вверху, что тебе от меня надо?
        Ответом ему был лишь нескончаемый свист ветра. Ледяной Огонь вслушивался в него, надеясь разобрать хотя бы случайный человеческий голос, вглядывался в снежное марево, мечтая увидеть хоть что-то живое на этой нескончаемой ледяной равнине. Должен же когда-нибудь закончиться этот ужасный год!
        Он шевельнулся; в спину ему врезался острый край камня. Теперь он глядел на север. Мучительная тревога не проходила. Когда это было? Почти двадцать зим прошло с тех пор, как он впервые пошел туда, повинуясь зову. Ныне он вновь слышал какой-то голос, но теперь он звал его на юг, звал беспрерывно, обрекая на бессонницу, как этой ночью. Он занял все его мысли; повинуясь этому зову, Ледяной Огонь покинул построенные из мамонтовой кожи хижины Рода Белого Бивня, ушел в горы, а теперь сидел и глядел во тьму и сам не понимал, чего ждет.
        Там, на юге, был Враг. Враг, чьи земли они сейчас завоевывали. Враг, который никогда не сопротивлялся, а оставлял все свое имущество и уходил все дальше на юг. Ледяной Огонь хмыкнул. Что за честь воинам в таких победах? Как вообще сумел Род Белого Бивня заслужить Священную Белую Шкуру — знак любви и покровительства духов — в былых войнах с другими племенами далеко на западе?
        — Надо заставить этих трусов сразиться с нами!
        Ледяной Огонь потер нос обледенелой рукавицей и задрал голову, опять глядя на небо. Ничего ценнее Шкуры не было у Мамонтового Народа. Давно она досталась им — искусно выделанная шкура белого мамонтенка. На шкуре этой, вокруг центральной точки, символизирующей сердце, нанесены были картины, обозначающие историю всех племен, и тайный смысл сторон света, и все пути земли, и воздуха, и вод, и солнечных лучей, и тьмы. Изображено все это было кровью свежеубитого мамонта. Лишись Народ Шкуры, сразу начался бы голод: Мамонт больше не услышал бы их. Они бы сгинули без следа, как пушинка, выпавшая из гусиного оперения.
        Ледяной Огонь почувствовал усталость и позволил себе расслабиться. Ему было тепло под меховой паркой, и он чувствовал бы себя вполне довольным жизнью, если бы не судороги, сводящие его старые колени, да не этот угловатый камень, упирающийся в спину.
        И, как всегда в одинокие ночи, ему припомнилась та женщина на берегу. Какая красавица! Тогда он ни мгновения не сомневался: именно она позвала его в это пустынное место — часть его видения, мучительного Сна, оставшегося после смерти его жены. Может, и впрямь она. В этом видении она отдалась ему, звала его полюбить ее, обрести мир в ее объятиях. А потом вмешался Соглядатай, и все изменилось. Видение исчезло — и он остался, охваченный ужасом перед тем, что совершил. Сила пропала даром. Будущее и прошлое разошлись. То, что могло стать добром, обернулось ужасом. Соглядатай был там, его присутствие было таким внятным, как голод, иди жажда… или боль.
        Он убежал, не в силах выдержать того, что совершил над женщиной, которую хотел полюбить. Охваченный яростью, он убежал в горы, требуя ответа у Великой Тайны, вызывая Соглядатая на бой,  — но тщетно.
        — Я только твое орудие,  — шептал он небу.  — Почему ты так поступила со мной, Великая Тайна? Зачем я тебе, ведь я всего лишь человек? За что ты прокляла меня? Зачем ты оставила меня бездетным — ведь я так мечтал о сыновьях?
        Он закрыл глаза и покачал головой. Ветер баюкал его, снег оседал в складках его парки, дыхание застывало инеем на отороченном мехом капюшоне.
        Новые земли тянули к себе все сильнее, и он, усталый, истощенный, покорился этому зову. Его душу относило к югу, все дальше к югу. Как дым от зеленоватого мерцающего огня, он плыл над землей, плыл и видел, слышал, чуял духи и призраки, поднимающиеся над горами, болотами и тундрой. Временами он чувствовал полную свободу, радостное облегчение, будто все оковы с него спали, все пути ему открыты.
        А после перед ним вырос юноша — и преградил ему путь. Он стоял на каменистом холме, обутый в башмаки с подвязью, одетый так, как водится у Врагов,  — в плаще из шкуры Белого Медведя. У юноши были сверкающие глаза Сновидца.
        — Прочь с дороги, парень,  — приказал ему Ледяной Огонь.  — Это путь Рода Белого Бивня.
        — Что ты здесь ищешь?
        — Знаю, что ищу. Путь моему народу. Сыновей, которых мог бы родить. Юноша вскинул голову:
        — У тебя уже есть сыновья. Ты нашел то, что искал,  — если признаешь это. Твои сыновья — вот зачем ты пришел сюда. Какого из них выберешь? Свет или Тьму?  — Он поднял руку.
        В облаках возник образ прекрасной женщины, с волосами, развевающимися на ветру.
        — Она — Свет,  — сказал рослый юноша.  — Выбери ее, и ты вместе со своим народом пройдешь этой дорогой.
        Он поднял руку, подул на свою ладонь, и из нее поднялась радуга. Она обогнула все небо, и рядом с ней померкло даже великое сборище звезд, зажженных в северном небе Великой Тайной. А потом в небе показалось темное облако. Юноша указал на него:
        — Выбери Тьму, и вы все сгинете.
        — Я сказал, прочь с дороги! Мы не оставим от вас мокрого места, несмотря на все ваше чародейство!  — закричал Ледяной Огонь, чтобы скрыть свой страх.  — Нам не по сердцу этакие Сны и вообще все это колдовство, которое у вас в обычае. Великая Тайна тому свидетель. Наши копья сильнее, чем ваши Сновидения… И ваши Соглядатаи. Не играй с нами, сын Врага. Мы разобьем твой народ, как сухие ивовые ветки.
        Юноша улыбнулся:
        — Так вот чего ты хочешь? Уничтожить нас? Это твой выбор?
        — Нет,  — прошептал Ледяной Огонь, чувствуя, как по спине его ползут мурашки.  — Я ищу моих сыновей, надежду моего народа, достояние Священной Шкуры.
        — А что бы ты дал за это?  — Глаза юноши сверкнули так, будто внутри его головы горело пламя. Ледяной Огонь вздохнул:
        — Я? Да что угодно…
        — Дай мне одного своего сына. А я отдам тебе другого. Сын за сына. Победа — за поражение. Жизнь — за смерть.
        — Но я…
        — Ты согласен? Ты выбрал, что достанется тебе, а что мне?
        Ледяной Огонь растерянно открыл рот и безвольно пролепетал:
        — Ну если… я бы…
        — Быть по сему.  — И юноша повернулся, задрожал, упал на четвереньки. Его руки и ноги все множились, пока он не обернулся огромным красным пауком. Он побежал вверх по радуге и, добравшись до верхушки, стал прясть паутину из ее цветов. Под конец паутина оплела все небо, вобрав в себя звезды.
        Ледяной Огонь проснулся, щурясь во мраке. Пурга все еще пряла свое бесконечное кружево. Он потянулся, поправил затекшую ногу. Ворча, он встал. Онемевшее тело плохо повиновалось ему.
        Подняв глаза, он увидел в небе тень паука. Он все еще нависал над ним. Он смотрел и ждал.
        — Быть по сему,  — прошептал он, все еще во власти видения. Боль сжала его сердце.  — Сын за сына?  — Рот его вновь искривился в горькой гримасе.  — Начать с того, что у меня вовсе нет сыновей. Великая Тайна… Ты опять играешь со мной, как дитя с игрушкой? Ты швыряешь меня, как рыбью кость? Знал ли другой человек подобное горе?
        И Ледяной Огонь побрел, превозмогая колотье в затекших ногах, прочь от груды валунов, вниз по холму, на равнину, к чумам из мамонтовых шкур.
        А далеко на юге Бегущий-в-Свете всматривался в ледяное кружево, удивляясь этому странному старику из Других, которому он говорил во Сне такие нелепые речи.
        И откуда взялись эти слова? Что они значили? Никогда не говорил он так со старшими! Он наморщил бровь. При чем здесь народ… и сыновья?
        Он пошарил в темноте и почувствовал, как его парка трется о снег. Прошло еще мгновение, прежде чем он вспомнил, где находится… Вещая Охота. Он протянул руку и нащупал волчью шерсть. Значит, правда, так и было.
        Сколько Снов зараз! Он с испугом поглядел во тьму:
        — Я пойду на юг с тобою, Волк. Но, старик из Других, кто ты? Зачем ты искал меня? И как могу я, Бегущий-в-Свете, продать тебе сына?

        3

        Пляшущая Лиса туго стянула последним куском кожи мертвое дитя Смеющейся Зари, навсегда скрывая от глаз людских его бескровное личико, и остановилась, чтобы отдышаться. Была она прекрасной женщиной с овальным скуластым лицом и сверкающими черными глазами, круглыми, как у совы. Мгновение спустя злоба и боль исказили ее черты — костяное шило никак не могло проткнуть промерзшую кожу.
        — Будь она проклята…
        — Кто?  — содрогнувшись, спросила Заря.
        — Да шкура эта… Заледенела вся — слышно, как трещит, когда я втыкаю в нее шило.
        — Побыстрее, сделай милость,  — взмолилась Смеющаяся Заря.  — Мочи нет выносить это.
        Лиса положила мертвого ребенка себе на колени, быстро втянула ладонь в рукав и, сложив ее в кулак под кожаной манжетой, изо всех сил надавила на шило. Кожа затрещала и поддалась. Ухватив шило зубами, она до конца вытащила его из отверстия и крепко затянула нить. Лицо мертвой девочки было теперь наглухо упрятано в тугой кожаный мешок.
        «Сколько мертвых! Неужели Долгая Тьма пожрала все наши души? Неужели нигде в мире не осталось жизни и света?» Она со страхом ощупала свой впалый живот. Уж не проросло ли в ее утробе, чего доброго, семя Поющего Петухом? Уже две луны у нее не было месячных, но такое случается с женщинами от голода.
        А рядом чуть слышно стонала, раскачиваясь взад и вперед, Смеющаяся Заря. Гримаса боли искажала ее треугольное лицо, обострившийся нос походил на птичий клюв. Она царапала свои впалые щеки одним из каменных осколков, в изобилии валявшихся на полу чума (муж Смеющейся Зари, Поющий Волк, был умелым резчиком по камню), пока не брызнула горячая кровь. Тогда она провела острием ножа по своим волосам, отрезав их по самый воротник. Черные локоны упали на промерзшую пятнистую землю.
        — Заря?  — вполголоса окликнула ее Пляшущая Лиса, затягивая последний узел. Призрачное голубоватое личико младенца стояло в ее памяти, как густой масляный дым морозным утром. Она протянула Заре мешок с телом ее ребенка, но та лишь горько качала головой.
        Пляшущая Лиса, держа ребенка на сгибе левой руки, правой сжала плечо Зари.
        — Хватит,  — мягко приказала она.  — Ты только зря тратишь силы: так ты и сама не выживешь.
        — Может, я и не хочу жить,  — всхлипнула Заря, уронив в ладони окровавленное лицо.  — Все мои дети умерли этой Долгой Тьмой. Я…
        — Брось! Конечно же хочешь. Будут у тебя еще другие дети. Ты же не так стара, чтобы не…
        — Видит ли кто еще Сны?  — истерически завыла Смеющаяся Заря, ритмично стуча кулаками по мерзлой земле. Ее постукиванье горьким эхом отдавалось в сердце Лисы.  — Что с нами случилось? Зачем мы сидим в этом гиблом месте и понемногу вымираем от голода? Уж не отвернулся ли от нас Отец Солнце, не отдал ли нас во власть Долгой Тьме?
        — Может, и так,  — горько произнесла Лиса.  — Но я все равно хочу выжить — назло ему. И тебе не дам сгинуть. Так что хватит истязать себя. Нам надо исполнить обряд.
        — Неужто в сердце у тебя так же пусто, как в брюхе?  — прошептала Заря, широко раскрыв глаза.  — Что сделал с тобой этот Кричащий Петухом…
        — Что сделал?  — оборвала ее Лиса. Боль обожгла ее сердце, когда Заря помянула имя ее мужа. Она нахмурилась и опустила глаза.  — Он сделал меня сильнее!
        — Ты же какой-то нелюдью стала! Раньше ты была такой доброй, а теперь…
        — Доброта — это для живых,  — ответила Лиса, широко распахнув полог шатра. Холод вошел в шатер, пронизывающий ветер шевелил их меховые капюшоны.  — Мертвецам от нее никакого толку.
        Заря встрепенулась, странно запрокинув голову.
        — Но ведь дух моей девочки может еще слышать нас…
        — Нет никаких духов.
        — Ты что… Конечно же они есть! Отчего тогда, по-твоему…
        Лиса сердито покачала головой:
        — Нет их! Я молилась Отцу Солнцу и Детям-Чудищам две луны…
        — С тех пор как вышла замуж за Кричащего Петухом? Лиса вновь задернула полог и кивнула:
        — Да. Они не ответили ни на одну молитву. Заря сморгнула слезу и тяжело вздохнула:
        — Может, его Сила не дает им услышать тебя.  — Может быть.
        — Но значит, они все-таки существуют?  — с надеждой в голосе спросила Заря.
        — Конечно,  — кивнула Пляшущая Лиса. Она залилась краской стыда: до нее дошло, как бесчувственно она вела себя только что. Она взяла в руки тело ребенка и погладила зашитую в мешок голову. О чем она думала, лишая свою подругу последней надежды?  — Я ничего такого не имела в виду, Заря. Прости меня.
        — Я знаю.  — Смеющаяся Заря умиротворенно улыбнулась, сжимая руку Лисы.  — Ты просто проголодалась и устала — как все мы.
        Обменявшись ласковыми взглядами, они выбрались из чума. Тусклый, серый солнечный свет озарял равнину. Лиса встала на ноги — и чуть не упала от слабости. Собравшись с силами, она помогла подняться Заре.
        Кричащий Петухом стоял невдалеке от них. Дряхлая плоть его свисала складками; крючковатый нос делил искаженное гневом увядшее лицо надвое — с одной стороны сверкал иссиня-черный глаз, с другой тускло блестело бельмо. Судя по узким, сжатым губам, этот человек не любил шутить и не умел сочувствовать чужому горю. Он поднял руку и сразу же запел. Его старческий голос брал то высокие, то низкие ноты. Он пел давно известную всем наизусть погребальную песню, моля Блаженный Звездный Народ принять к себе это дитя, хотя у него не было имени.
        Конечно не было. Народ Волка не давал имен своим детям, пока пять раз не минует Долгая Тьма. Ведь до этого времени они все равно что зверьки. Только научившись говорить и думать, ребенок станет человеком, частью своего Народа. Тогда-то человеческая душа придет к нему — во время Сна — и поселится в нем.
        Поющий Волк пошел им навстречу — обнять свою жену и принять у Лисы тело ребенка. Он вложил дитя в бессильные руки Зари. Мало-помалу и другие люди стали вылезать наружу из своих чумов. Скорчившись, они пролезали сквозь низкие отверстия в звериных шкурах, из которых сооружены были их жилища, и неловко становились на ноги. Некоторые чуть не падали от голода.
        Народ их состоял из людей высоких и стройных, со смуглой кожей, так выделявшейся среди этих снегов. Косые морщины легли вокруг их глаз и ртов — следы солнца, ветра и бурь. Полные губы, которые прежде так славно улыбались, сжались в узкие складки, в расширившихся от боли глазах темнело отчаяние. Их грубую одежду, сшитую из серых звериных шкур, покрывали застарелые сальные пятна, потертый мех взъерошили и выщипали пальцы Ветряной Женщины. Щурясь в неярком свете, они угрюмо глядели из-под своих кожаных капюшонов — усталые, измученные люди, чем-то похожие на отполированные временем ледниковые глыбы, среди которых им довелось сейчас жить.
        Они построились в ряд и медленно, с торжественным пением двинулись вслед за Смеющейся Зарей — вокруг заледенелых чумов к стоящим поодаль сугробам. Заря стала взбираться по пологому склону холма, стуча подошвами о ледяной наст. Споткнувшись, она чуть не выронила свое дитя. Подхватив его и прижав к груди, она глубоко вздохнула и пошла дальше.
        Следуя за ней по пятам, Народ миновал пригорок. Там и сям из снега торчали полуразложившиеся руки, ноги, оскалившиеся черепа. В прежние дни люди часто уходили на открытую ветру равнину, чтобы умереть в одиночестве. Позже, когда начался голод, многие старики попросту замерзали, блуждая в поисках пищи.
        Заря положила дитя на вершину пригорка, опустившись на колени и всхлипывая. А вокруг пели люди, пели погребальную песню, надеясь, что Звездный Народ смилостивится и примет к себе еще безымянное дитя.
        Кричащий Петухом поднял руки, призывая всех к вниманию.
        — Это была всего лишь девочка!  — объявил он.  — Давайте закончим все по-быстрому и вернемся к себе в чумы.
        Заря внезапно перестала плакать и с мольбой устремила на старого шамана опухшие от слез глаза.
        Пляшущая Лиса нахмурилась. Она поймала отчаянный взгляд своей подруги, и гнев вспыхнул в ее груди.
        — Попридержи язык, муж,  — с дрожью в голосе шепнула она.  — Всякое дитя достойно человеческого погребения.
        — Так ли ты обо мне заботишься, чтобы просить меня о чем-то? Не мешайся-ка не в свое дело, жена…
        — Хочу — и мешаюсь.
        Он обернулся и, сверкнув глазами, посмотрел на нее:
        — Расхрабрилась, вижу? А я вот возьму и заколдую твою утробу — вовек не родишь.
        — Вот как?  — язвительно ответила она.  — Заколдуй, сделай милость. Спасибо тебе скажу.
        В толпе началось брожение. Многие нахмурились, слыша такие речи Лисы. Не в обычае было, чтобы молодая женщина так разговаривала со старшим, особенно если это ее муж. Лиса почувствовала их осуждающие взгляды, и у нее засосало под ложечкой от страха. Всю жизнь она старалась поступать по правилам. Отчего же это так плохо у нее выходит?
        Кричащий Петухом медленно наклонил голову. Его единственный глаз гневно сверкнул.
        — Видите? Любому ясно: женщина — это сущее ничто, комок грязи, годный только на то, чтобы бросить в него мужское семя.
        — Так и есть,  — отозвался стоящий в глубине толпы юноша по имени Орлиный Крик.  — Каждый это знает. Кончим-ка все это побыстрее и пойдем по домам.
        — Слушайте все… — начал Кричащий Петухом.
        — Дурачье вы,  — вдруг перебил его ломкий старческий голос, донесшийся из последнего шатра.  — Кто, по-вашему, подтирал ваши задницы, когда вы были детьми? А кто отирал ваши слезы, когда вы пугались чего-то? А, отцы?
        Люди оглянулись, и на лицах у них промелькнула горечь. Обрубленная Ветвь, старейшая в Народе, с трудом подняла кожаный подог своего чума. Редкие пряди седых волос как попало торчали из-под ее лисьего капюшона. Ноздри ее до смешного острого носа раздулись; она искоса смотрела на собравшихся своими старческими карими глазами, и во взгляде ее сквозило безграничное презрение. Народ потеснился, давая ей дорогу.
        Поднявшись на вершину холма, она грозно сверху вниз посмотрела на собравшихся людей, каждого удостоив гневным взором. В ответ некоторые вызывающе набычились, но большинство почтительно опустило глаза.
        Она подняла руку, словно не обращая внимания ни на тех, ни на других:
        — Как можете вы пререкаться друг с другом, когда умер один из вашего рода?  — В этот миг Ветряная Женщина что есть мочи пронеслась над сугробами, как бы подтверждая ее слова. Людям пришлось схватиться друг за друга, чтобы не упасть.  — Подумали бы, как спасти остальных…
        — Да,  — кивнул Кричащий Петухом, искоса взглянув на нее.  — Надо уходить отсюда. Смерть пожрет тех из нас, кто…
        — А ты мне не поддакивай, старый плут,  — огрызнулась Обрубленная Ветвь. Глаз Кричащего Петухом налился кровью.
        — Ни у кого во всем Народе нет такой Духовной Силы, как у меня!  — закричал он, тряся кулаком у нее под носом.
        — Это я от тебя уже слыхивала. Пляшущая Лиса отступила на шаг, и вовремя: ее муж взвыл, как раненый олень-карибу.
        — Не дразни меня, старая ведьма! Я прокляну твой дух, и он никогда не достигнет Звездного Народа. Погляжу я, как тебя похоронят — навсегда упрячут в землю,  — и ты сгниешь во тьме!
        Люди понемногу стали отступать прочь от Обрубленной Ветви.
        — Завтра уходим отсюда!  — сам себе сказал Кричащий Петухом.
        — Уходим?  — спросил Поющий Волк, поглаживая голову своей жены.  — Я охотился… и ничего не нашел. Если мы умираем от голода, сидя на месте… ведь в пути мы проголодаемся еще быстрее? Хуже того — мы с голоду съели своих собак. Теперь все придется тащить на себе.
        — Если мы уйдем отсюда,  — задумчиво добавил Издающий Клич,  — мы потеряем великое множество людей. Думаешь, эти старики выдюжат? Да и куда нам идти?  — Он безнадежно взмахнул рукой. Отчаяние читалось на его плоском лице.  — Где мамонты? Где карибу?
        — Может, нам на роду написано было прийти сюда,  — горячо произнес Поющий Волк; его жена, затихшая было, вновь начала всхлипывать.  — Ты — Сновидец. Сделай же что-нибудь. У меня нет больше сил смотреть, как умирают мои дети. Возвращаться назад? Но сзади идут Другие. Если мы пойдем им навстречу — они убьют нас. Может, если мы пойдем дальше на юг, мы…
        — Нельзя идти на юг,  — дребезжащим голосом произнес Кричащий Петухом. Его изможденное старческое лицо еще больше осунулось и сморщилось от голода. Единственным зрячим глазом он зорко наблюдал за лицами своих товарищей. Видно было, что надменный прищур Обрубленной Ветви смутил их.  — Отец моего отца ходил туда.  — Его отороченный мехом капюшон загнулся от ветра, обнажая черные с проседью волосы.  — Он наткнулся на ледяную стену, такую высокую, что человеку на нее не вскарабкаться. И чайке так высоко не взлететь. Разве что орлу… Но больше никому. Они охотились…
        — А откуда ты взял, что человеку на нее не вскарабкаться?  — ехидно спросила Обрубленная Ветвь, вытирая нос рукавом.  — А? Дед твой, что, пробовал?
        Все замолкли, даже рыдания Смеющейся Зари стихли: всех поразил этот вызов, брошенный величайшему шаману Народа.
        Лицо Кричащего Петухом побагровело.
        — Ему не было нужды карабкаться. Достаточно было посмотреть…
        — Трус он был,  — ухмыльнулась Обрубленная Ветвь.  — Теперь весь Народ узнал об этом. Да и по тебе это заметно… Возвращайся, если хочешь, на север. Пусть эти Другие убьют тебя.  — Она указала рукой в кожаной варежке на серый горизонт.  — А я пойду на юг. Куда-то в те края ушла Цапля. А ведь это была настоящая Сновидица! Уж она бы сумела…
        — Что?  — рассмеялся Кричащий Петухом.  — Ты пойдешь за этой ведьмой? За этим злобным Духом, который сосал людские души и накликал на них эту Долгую Тьму? Да и потом, Цапли этой и вовсе не было. Это просто легенда. Это всего лишь призрак, марево, окутавшее твой одряхлевший разум.
        — Вот те на! Да что ты можешь помнить об этом? Я-то ее знала!  — сплюнула старуха.  — Она отправилась на юг, в поисках Духа Силы…
        — Так иди куда хочешь!  — буркнул Кричащий Петухом, обернувшись к толпе.  — Эта старая карга сгинет, и по заслугам. Какой от нее толк Народу? Чтобы охотиться или ловить рыбу, она стара. Чрево ее так же пусто и бесплодно, как ее разум. Даже Снов она больше не видит!
        Шепот прошел по рядам стоящих людей, лица их посуровели. Не видит Снов? Значит, духи отвернулись от этой женщины. Старый шаман торжествующе приосанился. Десятки глаз беспокойно глядели на Обрубленную Ветвь, ожидая, что она ответит.
        Старуха только бровью повела.
        — Ну, от этого мне только лучше… У меня, по крайней мере, не бывает ложных Сновидений, от которых Народу один вред… И уж тем паче я не выдумываю Снов, чтобы держать Народ в повиновении, чтобы морочить его Силой, от которой давно уже ничего не осталось.
        Некоторые из Народа, перешептываясь, отступили на шаг назад.
        Пляшущая Лиса только вздохнула, увидев огонек ненависти в единственном черном глазу своего мужа. Второй, мертвый, глаз всегда напоминал ей только о смерти — как окоченелый труп, долго пролежавший в снегу.
        — Ты что хочешь сказать — что я выдумываю Сны?  — воскликнул шаман.  — Да ты…
        — Расскажи нам лучше про север,  — выкрикнул Вороний Ловчий, презрительно сплюнув в сторону, где стояла старуха.  — Зачем нам идти туда?
        — Потому что это наша земля!  — закричал шаман, заглушая причитания Ветряной Женщины.  — Что же нам, забыть об этом, бросить на произвол судьбы останки наших предков только из-за этих Других, которые…
        — Я не боюсь Других!  — спокойно произнес Вороний Ловчий.  — Подумайте-ка, люди,  — продолжал он.  — Что с нами приключилось? Другие поселились в наших лучших охотничьих угодьях, на тропе карибу. А чем дальше мы уходим к югу, тем суше становится, тем выше горы, тем ветреннее. Мы больше не можем во время Долгого Света переплывать озера, собирать мидий на берегу. Почему? Потому что Другие загнали нас сюда! Разве карибу заходят так далеко к югу? Или мамонты? Посмотрите на мох, на дерн, на полынные травы. Видите, какие они здесь чахлые? А вдруг, если мы двинемся дальше к югу, они и вовсе исчезнут? Не будет пищи карибу и мамонтам — не будет и нам. Я убил Дедушку
        Белого Медведя,  — закончил Вороний Ловчий,  — справлюсь и с этими Другими!
        — Ты молодой дурень,  — брезгливо хмыкнула Обрубленная Ветвь.  — Садись-ка себе в сторонке и не сбивай с толку добрых людей.
        — Хватит, старуха!  — гаркнул Кричащий Петухом.  — Народу надоела твоя болтовня. Оставь нас! Обрубленная Ветвь покачала головой:
        — Вот к чему пришли мы под твоим началом! Ссоримся между собой, когда надобно молиться об упокоении души этого младенца!  — Она дала знак Смеющейся Заре:
        — Иди!
        Но та стояла неподвижно, глаза ее темные казались вырезанными из обсидиана. Старуха Кого-ток, стоявшая рядом с ней, кивнула в знак согласия.
        Кричащий Петухом окинул взглядом озабоченные лица. Некоторые опустили глаза. Другие все еще смотрели на него с надеждой, помня о былом или веря его посулам и угрозам.
        — Я хочу закончить о юге, куда зовет вас эта старуха. Мой дед и его люди охотились там,  — сурово выкрикнул он.  — Несколько дней они не видели ничего, кроме камней, гальки, холода и непроходимых болот. Они голодали, как мы. Много дней шли они вдоль этой ледяной стены, ели собственную кожаную одежду, чтобы сохранить хоть немного сил. Многие, очень многие погибли. А потом они повернули на север, надеясь встретить мамонта или хотя бы тюленей и лисиц.
        Они шли, пока не достигли Соленых Вод. Но Ледник продолжался и здесь, он уходил далеко в море. В отчаянии они вернулись на запад, к Большой Реке. Они знали, что сыщут там пропитание.  — Он возвысил голос, стараясь перекричать ветер.  — Там они нашли тюленей, и раков с устрицами, и карибу. Они поселились там, и отец моего отца завещал моему отцу, а тот — мне: «Не ходи на юг! Там ледяная стена. Там смерть».
        — Значит, надо идти на север,  — согласился Издающий Клич.  — Может, удастся пробраться на запад, а там идти вдоль гор к…
        — Нас погубит Ветряная Женщина,  — прошамкала Серая Глыба.  — Не забывай, нынче середина Долгой
        Тьмы. Ветряная Женщина засмеется и позовет Облачную Мать. Как мы тогда спасемся? А? Скажи-ка мне. Как мы выберемся из самого средоточия бури? Ветряная Женщина заморозит нас по пути. Наши кости будут…
        — А здесь что нам делать?  — спросил Кричащий Петухом.  — Помнишь, как я гадал по внутренностям чайки? Приметы сказали мне, что надо идти на север. Я увидел…
        — Ничего ты там не увидел!  — саркастически закричала Обрубленная Ветвь, взмахнув в воздухе кулаком.  — Ничего ты там не увидел, кроме темноты на годы вперед. А теперь тебе приходится врать, чтобы скрыть позор. Что ж, ври… и веди нас всех на гибель.
        Уголком глаза Пляшущая Лиса заметила: Прыгающий Заяц внезапно сорвался с места и побежал, петляя среди лежащих на снегу мертвых тел. Наконец он упал на землю, широко раскрыв глаза.
        — Смотрите!  — закричал он.  — Кровь. Здесь, у ног Летящей-как-Чайка.
        Мужчины двинулись вперед. Пляшущая Лиса не обращала на них внимания. Она примостилась близ Смеющейся Зари, стараясь успокоить ее в этой суматохе.
        — Идем,  — с нежностью сказала она,  — я спою с тобой. Мы с тобой сами посвятим твою девочку Звездному Народу.
        Прекрасным и чистым голосом запела она древнюю погребальную песнь. Заря из последних сил чуть слышно повторяла ее слова.
        — Волчий след,  — громко произнес Издающий Клич, заглушая пение женщин.  — Здесь ходит волк.  — Он наклонился, разглядывая снег.  — Здесь, видите? Пришел к нам, а потом опять убежал в лес.  — Он пополз на четвереньках по оледенелому снежному насту.  — Эй! И здесь кровь! Волк-то совсем плох!
        Вороний Ловчий огляделся; на лице его было такое выражение, будто он что-то ищет.
        — Где мой брат, Бегущий-в-Свете?
        У Лисы прервалось дыхание, сердце ее вздрогнуло.
        — Бегущий-в-Свете?
        Сжав на прощание руку Зари, она опрометью побежала вниз по склону к чумам.
        Лед угрожающе блестел под ее ногами. Она с трудом перевела дыхание, ноги ее подкашивались — слишком слаба была она, чтобы так мчаться. Добежав до чума Бегущего, она пролезла в отверстие и, широко раскрыв глаза, окинула взглядом темноту под мамонтовыми шкурами. Несколько стариков и беспомощных детей безразлично взглянули на нее. Плащ Бегущего-в-Свете лежал на земле, оружия его не было.
        Она вылезла на свет и побежала обратно по склону, крича:
        — Его нет. Он взял свое оружие и…
        — Один волк,  — сквозь зубы произнес Поющий Волк. Сняв рукавицу, он взял в горсть немного пропахшего мочой снега и понюхал его.  — Голодный Волк. Как мы… совсем истощал.
        — И Бегущий-в-Свете пристрелил его!  — воскликнул Тот-кто-Плачет.  — Может, Свет и не сильно ранил его, но зверь умер. Я чую в этой крови запашок выпотрошенных внутренностей.
        Дух радости и спокойствия снизошел в этот миг на Народ, как Ветряная Женщина нисходит на ивовые ветви. Пляшущая Лиса улыбалась, мир воцарился в ее сердце. Бегущему-в-Свете под силу спасти их. Она им гордится…
        Тяжелая рука легла ей на плечо: Кричащий Петухом, задрав ее голову, заглянул ей в глаза и тихо прошипел:
        — Рада, а? Рада, что Бегущий-в-Свете убил волка? Она попыталась вырваться, но он держал ее крепко.
        — Конечно рада. Думаешь, мне жить не хочется?
        — Один волк? На все эти голодные животы? Она содрогнулась, но хватка Кричащего стала еще крепче. Ей ничего больше не оставалось, кроме как смотреть прямо в его белый, мертвый глаз. Как всегда, она задрожала от ужаса.
        — Другие… охотники… и того не приносят.
        — Ты моя жена. А заглядываешься, я замечаю, на Бегущего-в-Свете. Я видал, как вы с ним улыбались друг Другу. Знаю, что у тебя на сердце, женщина.  — Он так сжал ее плечо, что она вскрикнула.  — И что у него на сердце — тоже знаю.
        — Ну и что с того?  — ответила она.  — Я твоя жена. Я не могу…
        — Помни это!  — сказал он, отталкивая ее, и во весь голос добавил:
        — Я ухожу отсюда на рассвете Отца Солнца. Я пойду на север… потом на запад вокруг гор. Это и есть нужный нам путь — путь мамонтов. Я видел это во Сне.  — Он повернулся и заковылял в свой чум.
        — Ну и кто пойдет?  — крикнула ему вдогонку Обрубленная Ветвь.  — Кто пойдет за человеком, который сочиняет ложные Сны?
        Кричащий Петухом остановился, а потом пошел дальше, как будто ее слова были чем-то вроде бормотания Ветряной Женщины. Пляшущая Лиса пошла вслед за ним. Сердце ее билось неровно от испепеляющей ненависти.
        — Оставь его,  — прошептала ей на ухо Обрубленная Ветвь,  — Можешь поселиться в моей норе.
        — Тогда мы обе умрем с голоду, бабушка.
        — Свет не даст тебе голодать,  — прошептала она.  — Он все так же любит тебя.
        Лиса почувствовала комок в горле. Она тяжело вздохнула, чтобы не разрыдаться.
        — Что с того? В руках у Кричащего Петухом моя душа. И твоя тоже.
        — О чем ты? Да, он связывает в узелки наши волосы, колдует с кровью из наших месячных. Только все это без толку, если у человека больше нет Силы. А он сейчас не опаснее, чем выпотрошенный волк. Уж поверь мне.
        — Пока он держит в своей власти Народ, бабушка, он опасен. Он может сделать со мной что ему вздумается, и никто за меня не заступится.
        — Не давай ему совсем уж забить тебя,  — прошептала Обрубленная Ветвь.  — Лучше быть последней бобылкой.
        Старуха повернулась к Смеющейся Заре, погладила ее склоненную голову и неверной походкой побрела к себе в чум. Старуха Кого-ток подошла, чтобы прошептать что-то Обрубленной Ветви на ухо. Но та лишь сердито кашлянула и отстранила свою сверстницу.
        Кого-ток помедлила минуту, сделала шаг в сторону Лисы, но потом остановилась. Пошевелив губами, он пошла вслед за Обрубленной Ветвью к чумам.
        А Лиса с каждым шагом ощущала все большее отчаяние. Никогда она не сможет уйти от Кричащего Петухом! Он убьет ее, и Народ ему в этом поможет. Она услышала, как хмыкнул у нее за спиной Вороний Ловчий, и резко оглянулась. Судя по выражению его лица, он слышал каждое слово Обрубленной Ветви.
        — Будь осторожна,  — прошептал он, нависая над ней.  — Может, Сила твоего мужа и ушла, но никто, кроме Обрубленной Ветви, в это не поверит. Они разорвут тебя в клочки, если ты покроешь его позором.
        — Я не нуждаюсь в твоих советах.
        Он усмехнулся и смерил ее взглядом с головы до ног.
        — Пока нет. Но потом — как знать…
        — Никогда!
        Улыбаясь, он ухватил пальцами ее колышущийся на ветру локон. Погладив его, он прошептал:
        — Посмотрим.
        Она в ярости отстранила его. Он внимательно поглядел ей в глаза — будто прямо в душу залез.
        — Если попадешь в ловушку,  — прошептал он заговорщическим голосом,  — помни: я с тобой.
        — Уходи-ка ты прочь, и побыстрее! Он покачал головой, улыбнулся на прощание и стал спускаться с пригорка. Она зажмурилась.

        4

        Пляшущая Лиса стояла в толпе Народа у большого чума. Она вглядывалась в бескрайнюю тундру сквозь белые вихри метели; сердце ее замерло, когда она увидела вдалеке три человеческие фигуры.
        Бегущий-в-Свете шел первым. Пальцы Ветряной Женщины трепали его парку из шкур карибу, в складках белели полосы инея. Шепот благоговения прошел по рядам стоящих, когда луч света выхватил его лицо.
        Лиса прижала одетую в кожаную варежку руку к губам. «Погляди-ка, как он раскрасил свое лицо!» Красные линии, начертанные кровью, спускались по щекам, кольцом окружая рот. Слева на лбу запекшейся кровью был нарисован какой-то зверь — не то медведь, не то волк.
        Сердце Лисы вздрогнуло. «Погляди-ка, как сверкают его глаза — как светильник из китового жира! Он видел что-то необычное, что-то обладающее Силой. Неужто духи и впрямь существуют?»
        — Ха… хи-хи!  — взвизгнула Обрубленная Ветвь. Ветряная Женщина трепала ее седые космы. Она подняла костлявую руку и ткнула коричневым пальцем в оледенелый воздух:
        — Вот… Вот Сновидец! Видите свет на его лице? Здесь был Дух! Дух отметил его знаком Силы!  — И она возбужденно захлопала в ладоши.
        Пляшущая Лиса со страхом посмотрела на Кричащего Петухом. Его фигура угрюмо темнела на фоне беснующихся белых струй. Видно было, как сжались его челюсти, как втянулись обвислые щеки.
        — Мой брат — Сновидец, Собеседник Духов?  — ухмыльнулся Вороний Ловчий.  — Снег слишком ярко блеснул на солнце — вот ему и примерещилось невесть что!
        Лиса поежилась, почувствовав на своем лице взгляд сверкающих черных глаз. Она обернулась, услышав шаги: Ловчий подошел и стал рядом с ней. Сжав зубы, она вновь устремила взор на Бегущего-в-Свете.
        — Мой брат прост умом, женщина,  — прошептал Вороний Ловчий.  — Его мысли в ином мире, не там, где наши с тобой.
        Она вздохнула и обернулась к нему:
        — Откуда ты знаешь?
        — У тебя на лице написано все, что ты думаешь,  — ясно, как следы на свежем снегу,  — сказал Вороний Ловчий. В глазах его читалась саркастическая усмешка и какое-то еще — неприятное, ранящее — выражение.  — И не я один это вижу.
        — Не знаю, о чем ты…
        — Думаю, знаешь.  — Улыбаясь, он отошел прочь, сильный, изящный, привлекательный, несмотря на истощение. Да пропади он пропадом, откуда у него такая самоуверенность? Как он осмеливается так смотреть на нее? Ведь Кричащий Петухом редко ошибается. Он знает, что творится в душе человека или животного,  — в этом ему нет равных.
        Двое детей, вырвавшись из толпы, с приветственными криками бросились навстречу Прыгающему Зайцу и
        Тому-кто-Плачет: они несли волчьи кости, с которых свисали скудные куски промерзшего мяса. /
        Сам Бегущий-в-Свете нес на плечах только серую волчью шкуру. На ней все еще болталась голова зверя с тускло блестящими заледеневшими глазами.
        — Бегущий-в-Свете принес мясо!  — воскликнул Прыгающий Заяц. Затем его голос возвысился и зазвучал мощнее:
        — И он принес Сон!
        Они напряженно ждали, глядя на красно-белые пласты мяса, свисающие с плеч охотников… Едва ли его хватит, чтобы спасти их жизнь. Сон? Вещий Сон?
        Бегущий-в-Свете остановился, прежде чем войти в круг, и бросил взгляд на каждое из устремленных к нему лиц. Все затихли, кроме Ветряной Женщины, которая, играючи, потрепывала их одежды, хлестала их лица прядями развевающихся волос.
        — Говори же!  — прохрипела в тишине Обрубленная Ветвь.
        — Волчий Сон,  — тихо, не поведя бровью, произнес он.  — Только не сейчас, не на холоде. Идем в чумы, пока Ветряная Женщина не отняла все наше тепло и не швырнула его в Долгую Тьму.
        — Давай-ка руби мясо,  — мрачно буркнул Кричащий Петухом.  — Полно в игрушки играться, мальчишка! Люди голодны.
        — Нет,  — все так же спокойно покачал головой Бегущий-в-Свете.  — Волк дал мне мясо, чтобы вести людей на юг. Он явился во Сне и указал мне путь. Его тело прокормит Народ в дороге. В жилах моих отважная кровь: это — путь.
        — Ба! Ты? Да ты еще ребенок. Ты и знать не знаешь, что такое настоящий Сон, подаренный Духами…
        — Замолчи-ка! Поглядите на него! Смотрите — вот Сила! Сон — у него в глазах!  — взвизгнула Обрубленная Ветвь, гневно ткнув скрюченным пальцем прямо в лицо Кричащему Петухом.
        Дыхание Лисы пресеклось: глаза Бегущего-в-Свете и впрямь страшно сверкали и ходили в орбитах — так волк в ночной тьме глядит в лицо охотникам.
        — Мы пойдем на север.  — Кричащий Петухом поднял руку, указывая туда, где над самым горизонтом мерцали лучи Отца Солнца.  — Я тоже видел Сон… мальчик мой. Мамонт зовет нас туда, откуда мы пришли. Как я говорил вам прошлой Долгой Тьмой, помните? Так идем же обратно…
        — Идем.  — Бегущий-в-Свете поднял кулак.  — Вещая Сила сама выбирает, к кому прийти. Человек ей не указчик. Волчий Сон позвал меня — и тех, кто пойдет за мной — на юг. Там, в Великом Леднике…
        — Там Смерть!  — срывающимся голосом воскликнул старый шаман.
        Глаза Бегущего-в-Свете сверкнули, и старый шаман отступил, словно испугался юноши. Он выдохнул, и в неярком свете видно было, как воздух, замерзая на лету, белым облаком собрался у его рта. В лицо собравшимся ударил резкий порыв ветра, и люди стали отворачиваться, прячась от оледенелых рук Ветряной Женщины.
        — Смерть! Слышишь, мальчишка?  — Мертвый глаз Кричащего Петухом блестел ледяным белым блеском, но его черный глаз скользнул по Бегущему-в-Свете, как кремень по граниту.  — Чудища живут во льду. Духи древних мертвецов поют оттуда.  — Он обернулся, обращаясь к каждому из Народа:
        — Когда вы приблизитесь к Великому Леднику, вы услышите, как они скрипят и бормочут, как трещат их кости под тяжестью льда. Они убьют вас! Надо идти на север!
        — Мы пойдем на юг!  — воскликнула Обрубленная Ветвь.  — Может, ты и хочешь погибели от рук Других, да только больше никто…
        Ковыляя, она подошла к Бегущему-в-Свете и коснулась морщинистыми пальцами его задубелой кожи.
        — Видишь меня, мальчик мой? Посмотри на меня. Видишь… Видишь… Сон?
        Она обхватила руками его лицо и приблизила к своему. Их дыхания слились в единое белое облако.
        Мгновение она стояла неподвижно, сжав пальцы у него на шее. Затем она притянула его еще ближе к себе, так что их глаза почти коснулись друг друга.
        — Ха-ха!  — взвизгнула она, отпустив Бегущего-в-Свете, и отступила назад, разведя руки, чтобы не упасть. А потом она села на землю и стала что-то напевать себе под нос; Народ с испугом и удивлением смотрел на нее.
        — Оба дурни — и тот и другой,  — хмыкнул сзади Вороний Ловчий.
        — Бабушка… — Смеющаяся Заря сжала высохшую ладонь старухи.  — Что это такое у Света в глазах?
        — Сон,  — прошептала старуха. Она беззвучно пошамкала губами, глядя в пустоту, и добавила:
        — Волк в его глазах… Волк.
        Издающий Клич смущенно обернулся к Кричащему Петухом:
        — Это правда? Ты долго был нашим вождем, в разные земли шли мы за тобою… когда мы болели, ты исцелял нас. А Бегущий-в-Свете говорит, что твой Сон — ложный. Откуда нам знать, кто прав?
        — Он — мальчишка,  — спокойно произнес Кричащий Петухом.  — Он играет в детские игры, а речь-то идет о жизни и смерти Народа. Чтобы увидеть Сон, нужны пост и особый навык. Не след вам верить…
        — Да он четыре дня не ел!  — воскликнула Смеющаяся Заря.  — Он отдавал еду мне… для ребенка.
        — Ии-и!  — Серая Глыба, морщинистая старуха, так и впилась в Бегущего-в-Свете своими черными глазками, свернув в трубочку тонкие губы.  — Четыре дня, ага! Да это ж вещее число! Столько дней идет Отец Солнце над сердцем земли. То, что справа, и то, что слева, сходится воедино.
        — Он же мальчишка!  — взвизгнул, сжав кулаки, Кричащий Петухом.
        Бегущий-в-Свете содрогнулся, как будто шаман схватил его своей задубевшей рукой.
        — Волк приходил ко мне! Он спасет тех, кто пойдет к югу. Он указал мне разлом в Великом Леднике, где мы можем пройти. С той стороны есть мамонты. И бизоны тоже. И карибу гуляют по зеленой траве, отращивая новые рога.
        Пляшущая Лиса приоткрыла рот от удивления, встретившись глазами с Бегущим-в-Свете.
        — Я вижу Сон,  — прошептала она.  — Так все и есть… В глазах у него отражено…
        — Ступай в чум!  — приказал старый шаман.  — Ступай и согрей мой плащ. Завтра идем на север. Надо как следует отдохнуть ночью.
        — Нет!  — ответила она. Она глядела на него невидящими глазами, словно удивляясь его гневу. Ярость исказила тощее лицо старика. Он замахнулся на Лису.
        — Не тронь меня!  — вскрикнула она, отклонившись назад и заслоняя лицо руками.
        — Иди!  — приказал Кричащий Петухом. Поспешая к чуму, она обернулась и увидела гневное лицо Бегущего-в-Свете. Он шагнул в середину круга;
        Обрубленная Ветвь, пытаясь удержать его, положила ему руку на плечо.
        Приподнимая полог чума, Лиса слышала громовый голос своего мужа:
        — Не слушайте этого младенца! Мамонты ушли оттуда… на север! Я видел: наши охотники гонятся за ними, мечут копья в бегущих мамонтят… Матери кружатся рядом, задирают кверху хоботы, чтобы накликать на нас Ветряную Женщину. Но мы хитрее! Мамонтята увязают в снегу, их кровь — на наших копьях. Стадо бежит на север, а мы с добычей!
        — Лжец!  — визжала в ответ Обрубленная Ветвь.  — Ничего ты не видел! Ты выдумал это только что. В твоих глазах нет Сна.
        Лису передернуло: до нее донесся звук удара. Она с головой закуталась в плащи Кричащего Петухом, чтобы не слышать этих все продолжавшихся звуков — ударов плоти о плоть. Она забилась в угол: у нее живот заболел от переполнявшего ее страха.
        Она боялась за старуху и за себя тоже — ведь она при всех пререкалась с мужем. Она унизила его днем — он может унизить ее ночью. Она свернулась в комок, стараясь не ослабеть и не впасть в агонию. Так бывает, она знала.
        Кричащий Петухом опять замахнулся на Обрубленную Ветвь. Старуха попятилась, поскальзываясь на льду и бормоча что-то себе под нос.
        — Оставь ее в покое,  — сурово произнес Бегущий-в-Свете. Он вспомнил на мгновение испуганное лицо Пляшущей Лисы — мысль о ней обожгла его. Волчья кровь — могучая и густая — наполняла его жилы. Глубоко в душе его вспыхнула ненависть к этому старику, тиранящему его Народ.
        — Что я слышу? Мой брат так расхрабрился?  — произнес Вороний Ловчий, скрестив руки на груди.
        — Ты хочешь нарушить мир среди Народа?  — отозвался Кричащий Петухом.  — Ты? Ты угрожаешь мне?
        — Какой мир, когда бьют старух? Ты уже раз ее ударил…
        — Не учи меня!  — Кричащий Петухом выпрямился и сжал кулаки.  — Кого хочу, того и наказываю.
        — Никто не имеет права поднимать руку на старших. Даже…
        — Я убью тебя, мальчишка! Моя Сила велика… — Старик побледнел и усмехнулся, обнажив желтые гнилые зубы. Он согнулся до самой земли и, выпростав из рукава костлявую ладонь, стал чертить в воздухе магические знаки.
        Бегущий-в-Свете глубоко вздохнул и тревожно потрогал копье.
        — Волк защитит меня. Я не боюсь.
        Но на самом деле он боялся. Ему не раз доводилось видеть, как действует колдовство старого шамана. Сейчас он про себя просил Волка даровать ему храбрость.
        — Четыре недели,  — затянул на уже привычный мотив Кричащий Петухом,  — твоя утроба не будет принимать пищу.  — Затем он запел что-то незнакомое, воздев к небу руки и отплясывая прежде неизвестный танец.
        Бегущий-в-Свете зажмурился. Он почувствовал, как Сила Кричащего Петухом подбирается к его душе.
        — Волк хранит меня,  — повторял он снова и снова. Сердце его колотилось что есть мочи.  — Он не даст мне умереть, пока я не приду в землю, что лежит за Большим Ледником.  — Он потрогал знак, начертанный волчьей кровью у него на лбу.  — Волк ведет меня на юг, в страну Отца Солнце. Я иду за Волчьим Сном.
        Сила Кричащего Петухом, кажется, отступила. Бегущий-в-Свете открыл глаза и с улыбкой облегчения посмотрел на пляшущего старика-шамана.
        Он услышал восторженные крики у себя за спиной. Люди признали его, поверили в его Силу. Обрубленная Ветвь поднялась на ноги и встала во весь рост, отклонившись назад,  — древняя и мудрая, как сам Дедушка Белый Медведь. Ее беззубый рот радостно улыбался.
        — Волчий Сон!  — крикнула она своим скрипучим старческим голосом.  — Э-ге-ге! Я иду на юг с Бегущим-в-Свете! Я иду на юг с Волком!
        Отец Солнце блеснул над горизонтом на юго-востоке. В лучах его еще более впалыми показались глазницы и щеки изможденных людей. Тьма стала рассеиваться, как пепельный дым. Извивающиеся радужные огни вспыхнули на небе: это Дети-Чудища проснулись и начали свою битву. Эти Двое, добрый и злой, борются с начала времен, и нет конца их схватке.
        — Вы идете к югу на верную смерть! Слушай меня, Отец Солнце! Я, Кричащий Петухом, видел твой Сон. Чуешь ли ты мою Силу? Я проклинаю этих… этих предателей! Их души не достигнут Блаженного Звездного Народа. Смерть!  — визжал шаман, размахивая руками перед Бегущим-в-Свете, как садящийся на землю орел — крыльями.
        — Я иду за Волком. Все, кто отведает мяса Волка, пойдут за моим Сном,  — ответил молодой охотник и двинулся сквозь возбужденную толпу к своему чуму.

        5

        Малиновые отблески ложились на стены чумов, и при этом свете еще заметнее были страх и тревога, написанные на лицах людей. Они сидели, сгрудившись, у низеньких костров, пытаясь согреться в струях темного дыма.
        Издающий Клич поднес к зубам рукоятку нового каменного дротика, пытаясь нащупать языком выступ оленьего сухожилия, которым к рукоятке крепился каменный наконечник. Зажав жилу сточенными резцами, он что есть мочи затянул узел и с удовлетворением посмотрел на свою работу: наконечник прочно сидел в раструбе древка.
        Поющий Волк уложил в яму, на дне которой тлел огонь, зловонный кусок мамонтового навоза. Если добавить сухого мха — тепла хватит. Сегодня удачный день: один из детей нашел топливо там, где ветер развеял снежный покров. Но он все еще не пережил до конца смерть маленькой дочки… Навоз горел красноватым пламенем, густой, жирный дым поднимался над ямой.
        Издающий Клич перевел взгляд со своего дротика на кусок волчьего мяса, лежащий на полу чума:
        — Что ж, мне так всю ночь и сидеть здесь, глядя на это мясо?
        — Кто сильнее? Твое брюхо? Или страх? Сам знаешь, что сделает с тобой Кричащий Петухом, если ты прикоснешься к этому мясу.
        Поющий Волк и сам не мог отвести глаз от оттаивающего куска мяса. Огонь бросал на него красный отсвет. Поющий Волк тяжело сглотнул слюну, как будто не в силах справиться с влагой, переполнявшей его рот.
        — Шаманы, тоже мне.  — Издающий Клич изо всех сил сжал древко копья.  — Играют с Силой как хотят, а Народ в это время помирает от голода… Ты как знаешь, а я ем это мясо.
        — И пойдешь на юг с Бегущим-в-Свете?  — спросил Поющий Волк, удивленно подняв бровь.
        Издающий Клич на мгновение замер, склонившись над куском мяса. На лбу его выступили морщины. Он закусил губу; при свете огня его круглое лицо выглядело почти упитанным. Его и так приплюснутый нос казался еще короче из-за высоких плоских скул. Даже ему изменила его обычная веселость — слишком уж нестерпим был голод.
        Издающий Клич неуверенно пожал плечами:
        — Вороний Ловчий говорит, что его брат — глупец. Глупец может внушить сам себе что угодно. А ты знаешь Вороньего Ловчего, он человек рассудительный, зря не скажет…
        — Да, Вороний Ловчий — малый с головой. Но как же тогда два родных брата могут быть такими разными?
        — Что же нам делать? Посмотри-ка на это мясо.  — Издающий Клич потрогал его рукой.  — Какое Духам дело до моего желудка? Мы же сдохнем, коли есть не будем!
        — Просто все шаманы — сумасшедшие,  — буркнул Поющий Волк.
        — Я буду есть. Ты веришь, что Духи вошли в это мясо?
        Поющий Волк почесал под мышкой и задумчиво зажмурился.
        — Конечно же нет. Не будь дурачком. Никто не может знать заранее, что сделают Духи.  — Он помолчал.  — Кричащий Петухом не захотел отпеть моего ребенка! Не захотел!
        Рядом с ним сидела Смеющаяся Заря. Глаза ее были полны слез. Он со всей силой сжал ее руку. Издающий Клич с болью посмотрел на него:
        — Ты видел глаза Света, да? Был в них Сон или нет? Он поежился и пожал плечами:
        — Не знаю. Что-то было, но…
        — Но что?
        — Вороний Ловчий сказал…
        — Знаю, что он сказал.  — Издающий Клич презрительно хмыкнул и улегся на спину, скрипнув стертыми зубами.
        Поющий Волк покачал головой и решительным движением достал из своего мешка каменный резец. Он искусно смастерил его — узорный, с раскрашенным острым наконечником инструмент, которым можно было резать дерево, кость и рог. Потом он поднял с промерзшего пола кусок мамонтового бивня, из которого выварили весь костный мозг. Морщины под его глазами стали глубже; он принялся что-то вырезать на бивне.
        — Кричащий Петухом наложил проклятие на всех, кто будет есть волка.
        — Вот как? Ну так вот что я скажу: оба они — и Кричащий Петухом, и Бегущий-в-Свете — правы в одном: надо уходить отсюда, и побыстрее. Только далеко ли мы уйдем на голодное брюхо?
        Зеленая Вода, жена Издающего Клич, подошла к ним. Плечи ее стягивал кусок волчьей шкуры.
        — Здесь нам все равно не наесться,  — произнесла она своим красивым, богатым оттенками голосом, подняв бровь. Она глядела на своего мужа с любовью, которую не мог убить даже голод.  — Никто не видел зверя… Даже следа никакого! Еще немного посидим здесь — сможем ли вообще передвигаться?
        Издающий Клич поглядел на только что починенный дротик и запел священную песню, посвящая его
        Духам, прежде чем погрузить в ножны из шкуры карибу.
        Я ем мясо.
        — Мое дитя умерло,  — спокойным голосом добавил Поющий Волк, бросив взгляд в угол чума — туда, где сидела Смеющаяся Заря. Рот ее был искривлен болью. снова перевел взгляд на блестящий в отблесках огня кусок мяса.  — Никого из моих детей не осталось в живых…
        Женщины молча глядели на него. В глазах Смеющейся Зари сквозили пустота и отчаяние.
        — А кто следующий?  — добавил Поющий Волк.  — Заря? Да? Иди я? Я следующий? Кто следующим умрет?
        Издающий Клич беспомощно поднял руку и потер задубевшим пальцем угол глаза, куда попала частичка копоти.
        — Кричащий Петухом говорит — ты… Если съешь мясо.
        — Моя дочка,  — продолжал Поющий Волк,  — могла бы стать красавицей, дать жизнь Народу.  — Он помолчал.  — А Кричащий Петухом даже не отпел ее как подобает. Не стоит она того, сказал. Вот еще одна смерть… а тут перед нами мясо. Сколько дней мы голодали? Сколько времени не видели ничего, кроме этой бесконечной метели?
        — Долго.
        Поющий Волк привычным движением обхватил свой резец и вновь стал чертить знаки на плоской кости.
        — Брошенная Кость встретил Дедушку Белого Медведя,  — напомнила Зеленая Вода.
        — Об этом тоже стоит поразмыслить,  — ответил Издающий Клич.  — Когда это прежде Дедушка Белый Медведь заходил так далеко на юг? Значит, Духи хотят, чтобы мы ушли отсюда.  — Издающий Клич поежился и провел пальцем по сломанному острию, которое он только что оторвал от рукоятки копья.  — Надо его тоже подточить… В этих краях мало хорошего камня, годного на оружие. Может, мы найдем обсидиан с той стороны Большого Ледника, а? Или хороший кварц? Может, эти погибшие, о которых говорил Кричащий Петухом, укажут нам дорогу, как ты думаешь?
        — Как может это пойти во вред — есть мясо, в котором живет Дух?  — тихо спросила Смеющаяся Заря. Поющий Волк растерянно вздохнул:
        — Если выбирать между двумя Вещими Снами, я бы выбрал Сон Бегущего-в-Свете. Он…
        — Он всего лишь человек.
        — Раньше Кричащий Петухом не ошибался,  — напомнила им Зеленая Вода, теребя рукой край своего плаща.
        — Оба правы?  — недоуменно спросил Издающий Клич.  — И зовут нас идти в разные стороны? Ну, это уж выше моих сил — угодить обоим! Не могу же я разорваться.
        — Но ты видел, как смотрел Бегущий-в-Свете?
        — Лучше помереть от голода, чем эдакое: чтобы мое брюхо не принимало пищу… Помнишь, Кричащий Петухом проклял Клейменую Лапу? У того выпали все зубы!
        Издающий Клич вразвалку подошел к своему мешку, достал хорошее роговое острие и толстый кусок шкуры с отверстием посредине, встал на место, хорошо освещенное красноватым светом огня, опытным взглядом осмотрел сломанный наконечник, хмыкнул. Замотав его куском кожи, чтобы защитить свою руку, и поднеся к самому носу, он стал роговым резцом отсекать от наконечника одну за другой длинные и плоские каменные стружки.
        — Эй,  — нахмурился Поющий Волк,  — делай это снаружи. Ты и так уже все засыпал этими стружками — и еду, и утварь. Куда ни сядешь — всюду они попадаются.
        — Что? Да ведь мы завтра все равно отсюда уходим. Что, думаешь, это рассердит волка? Когда он обнюхает все вокруг, ища, не забыли ли мы здесь что-нибудь, он легко сумеет отличить осколки камня от льда.
        Зеленая Вода раздраженно вздохнула и принялась чинить подошву кожаного башмака, с трудом втыкая костяную иглу в толстую, задубевшую шкуру. Сидя в углу, она искоса бросала взгляды на спорящих мужчин.
        Издающий Клич продолжал точить копье. Поющий Волк вертел в руках мамонтовый бивень, поворачивая его на свет.
        — Обрубленная Ветвь говорит, что сила Кричащего Петухом ушла. А Кричащий Петухом уверяет, что Свет просто мальчишка, вздумавший поиграть в шамана.
        — Ага!  — хмыкнул Издающий Клич.  — Пойдем на север — и попадем прямо в лапы к этим Другим. Ты знаешь: они перебили почти все племя Гейзера — женщин пленили, а лагерь разрушили. А тех, кому удалось уйти живыми, наверняка добили прошлым Долгим Светом. Дурные они люди, эти Другие. Чтоб их поганые души провалились в тартарары!
        — Вороний Ловчий хочет перебить их,  — заметил Поющий Волк.  — Он считает, что можно отогнать их назад. Так ударить по ним, чтобы они навсегда оставили нас в покое. Только вот что я думаю: а если он не прав? А если не выйдет?
        — Вороний Ловчий хочет одного — самоутверждения,  — усмехнулся Издающий Клич. Он вспомнил прежние годы. Бегущий-в-Свете и Вороний Ловчий всегда не ладили, и зачинщиком в этих ссорах обычно был Ловчий.  — Хочет умирать — пусть умирает один. Для дротиков найдется место получше, чем мое брюхо.  — Он попробовал острие ножа, прижав его к своей мозолистой ладони.  — Я буду есть мясо. Волк не позволит Кричащему Петухом мучить нас. Это не Его путь.
        — Кричащий Петухом боится юга,  — напомнила Зеленая Вода, не отводя глаз от мужчин. Ее слова, а еще больше — ее голос вновь заставили мужчин задуматься. Зеленая Вода умела сказать простые вещи так твердо, рассудительно, с чувством, что никто не оставался безучастным.
        — М-да,  — согласился Поющий Волк, облизывая губы.  — Чего же бояться человеку, если у него есть такая Сила?
        — Духов,  — ответил Издающий Клич. Он внимательно посмотрел на Поющего Волка, поигрывая только что подточенным копьем.  — Если только у него есть Сила.
        — Бегущий-в-Свете не боится.
        — Вот, вот… Дурачки всегда смелее всех. Резец Поющего Волка царапал бивень. Кремень поблескивал на свету, поворачиваясь в его сильных и умелых пальцах.
        — А что до меня — я смотреть не могу на Кричащего Петухом. Следующий раз, как буду я убегать от Дедушки Белого Медведя, Ветряная Женщина выдаст ему мой запах. А все потому, что Кричащий Петухом убил мой амулет.
        — Не бойся. Дедушка Белый Медведь как почует твой запах — сразу же убежит на край света. Поющий Волк с досадой посмотрел на него:
        — Не дурачься. Мне дела нет, что там сказала о его Силе Обрубленная Ветвь. Но Бегущий-в-Свете даже не поморщился, когда старик стал колдовать. Не поморщился!  — Он снова поглядел на Смеющуюся Зарю. Она неподвижно сидела уставясь на кусок мяса. Бесконечное горе отражалось в ее глазах.
        Он опустил глаза и прикусил губы. Как будто снежный сугроб — огромный сугроб, тяжелый, как бивень старого мамонта — лежал у него на сердце.
        — Ну и что же нам делать?
        Тут Смеющаяся Заря вмешалась в их разговор:
        — Если нет зверя, негде найти еды — что же делать? Вопрос в том — идти на юг или назад, туда, откуда мы пришли. Что там на холмах к югу отсюда, мы не знаем. Может, там есть хоть подмороженные ягоды — в местах, где Ветряная Женщина разметала снег. Если уж ничего другого…
        — И насколько же этого хватит? Что если Бегущий-в-Свете ошибся? Если его Сон — одно воображение, детская выдумка?  — резко спросил Поющий Волк.
        Издающий Клич уставился в пол:
        — Ну тогда мы пойдем обратно. Праздник Обновления происходит каждый год в одном и том же месте. Если Свет ошибся и через Большой Ледник нет прохода, мы можем во время Обновления встретиться с Родом Бизоньей Спины и примкнуть к ним. Они нас примут к себе.
        Поющий Волк вздохнул и прервал свою работу, молча уставившись на рукоятку кремневого резца.
        — Мой ребенок умер от голода!
        Он подбросил бивень в воздух. Издающий Клич ловким движением поймал его и повернул на свет.
        Поющий Волк быстро взглянул на Смеющуюся Зарю и склонился над скудными кусками волчьего мяса, разложенными возле красного дымящегося огня.
        Зеленая Вода тоже стала тихонько подкрадываться к мясу. А ее муж рассматривал при тусклом свете догорающего в яме костра резной бивень. Лучший художник в племени, Поющий Волк изобразил на бивне четвероногую тварь с длинной мордой и темными ушами. Понять, что это за зверь, было не так-то просто,  — может, лиса, а может, и собака… Но нет, ни то ни другое.
        — Волчье мясо?  — состроил гримаску Издающий Клич.  — Это все одно что жевать чьи-то старые, потные мокасины… Только мокасины на вкус поприятнее.
        С видимой неохотой он подошел к Поющему Волку и стал отрезать длинные куски темного мяса от волчьего бедра. Чуть-чуть улыбнувшись, он протянул один кусок Смеющейся Заре, другой — Зеленой Воде.
        Две старухи сидели рядом друг с другом в натопленном чуме. Сморщенные лица жирно блестели при свете костра. Их тени ложились на противоположную стену
        Чума.
        Костлявые пальцы Обрубленной Ветви вытаскивали содержимое из длинной бедренной кости. Помогая себе пальцем, она извлекла костный мозг, разделила его надвое и протянула половину Серой Глыбе.
        — Не многовато ли для заклятого мяса, а?  — мрачно усмехнулась она.
        Серая Глыба облизала пальцы:
        — По мне, голод — это похуже, чем любое заклятие.
        — Я всегда знала, что ты гнусная старая ведьма.
        — Ну а ты — нет. Кто сто раз говорил мне…
        — Забудь, что я говорила прежде. Теперь все по-другому.
        Серая Глыба улыбнулась и заглотила еще кусок волчьего мозга.
        — Наконец-то ты взялась за ум, а я — какая жалость!  — и порадоваться-то этому не могу!
        — Иди с нами! Ха-ха, там, на юге, есть Сила. Я это сердцем чую!  — Обрубленная Ветвь обломком кости вычищала губчатое сухожилие, не обращая внимания на попадающие в рот вместе с мозгом острые осколки.  — Одна выгода, коли нет зубов,  — с усмешкой прошамкала она.  — Не в чем застревать костям.
        — Угу,  — хмыкнула Серая Глыба.  — А когда все эти косточки будут выходить из тебя, они хорошенько обдерут твой старый зад!
        — По крайней мере выйдут. У меня же нет запора, как у тебя. Оттого-то ты такая сварливая. Будто целый год не спала с мужчиной!
        Серая Глыба махнула рукой:
        — Кому они нужны, эти мужчины. Только и могут, что засеять семя, а ты девять месяцев ходи брюхатая. А может быть и похуже…
        — Идем с нами на юг,  — повторила Обрубленная Ветвь, посмотрев на свою подругу из-под свисающих серых косм.  — Ты мне нужна. Мне будет одиноко среди этого молодняка. Не с кем словом обмолвиться. Идем. А уж там…
        — Чем дальше к югу вы проберетесь, тем суровее пойдут места. Придется карабкаться по скалам, а я уже не такая проворная, как прежде.  — Она в раздумье покачала головой, ласково глядя на Обрубленную Ветвь.  — Да и потом, я в долгу перед Кричащим Петухом. Он спас мне жизнь, когда я лежала в лихорадке.
        — Это было прежде. Его Сила ушла. Уже много дет назад.
        — Не знаю.  — Серая Глыба подогнула ногу, поморщившись от боли в опухшем суставе.  — Помнишь, как заболел мой последний зуб? Половину лица разнесло…
        Обрубленная Ветвь прыснула и, хихикая, затрясла головой при этом воспоминании.
        — Ну и рожа у тебя была тогда — просто моржовый пузырь…
        — Да, а помнишь, что сделал Кричащий Петухом?
        — Не дуйся на меня, старая карга, конечно же помню. Никогда не забуду, как ты взвыла,  — что твоя волчица!  — когда он натянул тебе на нос ракушку.  — Обрубленная Ветвь хлопнула себя по колену.  — Сколько молодых охотников держали тебя, пока Кричащий Петухом тебя исцелял? Пять? Десять?
        — Какая разница.  — Серая Глыба ощетинилась, морщины на ее лице натянулись от напряжения.  — Он спас мне жизнь, вот что важно!
        — Ух ты, спас!  — презрительно причмокнула Обрубленная Ветвь.  — Да он просто проколол твою щеку костяным шилом. Эдак и я могу.
        Помедлив, Серая Глыба угрюмо произнесла:
        — Все равно. Он спас мне жизнь.  — Она вновь помолчала.  — Я пойду на север.
        Обрубленная Ветвь тщательно выскребла из кости остатки мозга; потом она слизала жир со своих пальцев и разломала кость на мелкие части, которые можно будет после проварить в воде.
        — Что ж… Иди. Сама увидишь, куда приведет тебя его Сила. Ты еще успеешь повернуть на юг, если только один из этих Других не проткнет тебе кишки своим копьем.
        Серая Глыба бросила на свою подругу долгий, внимательный взгляд, водя языком по беззубым деснам:
        — Лучше уж копья, чем эти Духи Великого Ледника.
        — На что им старая карга вроде тебя? Ты разве что немного обеспокоишь их. Занесешь к ним заразу… Серая Глыба чуть улыбнулась:
        — А Прыгающему Зайцу я сказала идти с Бегущим-в-Свете.
        — Что? Это не дело!  — вспыхнула Обрубленная Ветвь.  — Твой сын должен остаться с тобой. Поющий Волк и этот ни то ни се, как бишь его, Издающий Клич,  — оба идут со Светом. В отряде Кричащего Петухом мало хороших охотников. А если ты считаешь, что на самом-то деле надо идти на юг, отчего ж ты…
        — Хватит и одного Вороньего Ловчего.
        — Ну уж! Он вас втравит в потасовку с этими Другими — вот и все. Молодой дурень! Ему бы только повоевать. В крови у него какая-то порча. Я помню, когда он родился… Кровь… Дурная кровь.
        Серая Глыба выглянула сквозь отверстие в пологе — узнать сколько времени осталось. Тусклый и серый дневной свет уже окутывал небо.
        — Они собираются. Я слышу их… — Вдруг, словно спохватясь, она спросила:
        — Ты вправду думаешь, что Цапля ушла туда?
        — Я не думаю, а знаю. Я сама это видела.
        — Большая часть Народа считает, что рассказы о ней просто выдумки, что Цапли и не было-то никогда на самом деле…
        — Только старики могут ее помнить. Серая Глыба смущенно нахмурилась:
        — Рассказывают, что, дескать, она была злой, вступила в союз с Силами Долгой Тьмы. Почему она ушла? Племя изгнало ее?
        Обрубленная Ветвь печально покачала головой:
        — Нет. Она сама ушла. Хотела остаться в одиночестве — так она сказала.  — В голосе старухи прозвучало подобие стыда — стыда и раскаяния.
        Серая Глыба испытующе взглянула на ее удрученное лицо:
        — Что ты сделала? Убила мать Цапли? Ты так смотришь…
        — Не расспрашивай о том, что тебя не касается…
        — Ладно,  — устало ответила Серая Глыба.  — Я просто так, к слову.
        Обрубленная Ветвь медленно встала на ноги и подала руку своей беспомощной подруге, тоже силившейся подняться.
        — И ты собираешься в дальний путь? Ты же и на ногах-то не стоишь.
        — Заткнись, старая насмешница,  — огрызнулась Серая Глыба, но руку ее взяла и, скрипя старыми костями, неловко поднялась на ноги.  — Когда я иду, я еще ого-го! Мне бы только сойти с места, а там меня не остановишь. Слишком я много рожала — вот мои бедра и ослабели…
        Непривычно мягким для нее голосом Обрубленная Ветвь ответила:
        — Ну так вовсе не садись. Меня не будет рядом — кто тебе поможет встать на ноги?
        Серая Глыба кивнула и, распахнув полог шатра, вышла наружу. В тусклом утреннем свете увидела она, как Кричащий Петухом собирает тех из Народа, кто решил идти с ним.
        — Да будешь ты среди звезд,  — прошептала она и, сморщив свое дряхлое лицо, сморгнула слезу. А потом поковыляла к людям, сгрудившимся вокруг старого шамана.
        Обрубленная Ветвь глядела ей вслед, и боль утраты, давно знакомая боль, сжимала ее сердце.

        6

        Волчий Сновидец…
        Бегущий-в-Свете оглянулся и увидел, что у него за спиной стоит Прыгающий Заяц. Так его теперь звали — по крайней мере те, кто поверил в его Сон. Другие… что ж… Вороний Ловчий назвал его ребенком. Этого и следовало ожидать. Они с детства по каждому поводу готовы были порвать друг другу глотку — Бегущий-в-Свете и сам не понимал почему. И все равно это было горько.
        — Кажется, все вещи собраны,  — сказал Прыгающий Заяц.  — Народ готов. Времени у нас немного: свет сейчас стоит недолго.
        — Знаю.  — Бегущий-в-Свете, не удержавшись, на мгновение взглянул туда, где собирал свой отряд Кричащий Петухом. Стольких друзей он навсегда оставляет! И среди них — Пляшущая Лиса… Боль обручем стягивала его сердце.  — Я готов.
        Прыгающий Заяц поймал его взгляд и нахмурился:
        — Ничего не поделаешь. Она принадлежит ему. Ее отец отдал ее ему в уплату за исцеление от болезни. Она в долгу перед ним. Таков уж порядок.
        — Знаю. Только, думаю, больше у меня случая не будет. Если я сейчас не пойду и не заберу ее с собой…
        — Так всегда кажется. Я сам пережил это, когда моя первая любовь вышла за другого. А теперь меня все знают и почитают. В следующее Обновление я найду себе жену. Вот увидишь. И ты жди Обновления.  — Он обнял Бегущего-в-Свете за плечи, а потом повернулся и опять нырнул за полог чума.
        Бегущему-в-Свете все больше хотелось остаться в одиночестве. Он обогнул высокий сугроб; отсюда не было видно их лагеря. Страх жег его потроха, они словно сцепились в извивающийся клубок, как те личинки глистов, что извлек он однажды из чрева убитого оленя. Всю жизнь его преследовали во сне незнакомые лица и голоса, окликали его из какой-то гулкой воронки в его сознании. Один голос заглушал все остальные — женский. Сейчас он как будто предчувствовал встречу с обладательницей этого голоса. Это страшило его. «Вправду ли все это было или привиделось? Что если я поведу мой Народ за Волчьим Сном… и приведу к погибели?» Волк действительно посетил его, он знал это. И все же его душу смущало какое-то сомнение, будто чье-то колдовство стремилось поколебать его веру. Может быть, этот встреченный во Сне человек из Других проклял его, навел на него эту порчу?
        Затянув потуже тесемки своего капюшона, сделанные из оленьих сухожилий, он бросил усталый взгляд на пустынную равнину. Пелена снега, колеблющаяся на ледяном ветру, висела над самой землей. В сверкающе-белом небе парили вороны, и солнечные лучи оставляли серебристые отсветы на их черных, как полночь, крыльях.
        — Волк… — тихо позвал он. Ветер трепал мех его плаща.  — Не бросай меня одного. Помоги мне…
        — Бегущий-в-Свете?  — услышал он мягкий голос у себя за спиной.
        Грудь его сжалась. Он знал этот голос — пусть тысячу раз минует Долгая Тьма, он все еще будет слышать его в своих Снах среди Звездного Народа. Он зажмурился и прошептал:
        — Ты пришла проститься?
        Она обошла его и стала перед ним — лицом к лицу. Он почувствовал, как ее горячие пальцы сжимают его руку, и открыл глаза. Ее лицо осунулось, как у покойника, и все равно она была прекрасна. Длинные, очень длинные черные локоны выбивались из-под капюшона…
        Он встретил ее взгляд. Глаза ее глядели все так же нежно, но боль, живущая в них, достигла последнего предела: будто она идет по лезвию ножа и любое мгновение может оказаться последним.
        — Ты могла бы пойти со мной,  — неуверенно прошептал он.
        Он ожидал ответа, но она только глубоко вздохнула. Страх и горе смешались в ее взгляде; она опустила глаза и тревожно уставилась на вьющийся под ногами снег.
        — Он убьет меня. У него есть… часть моего тела. Эта вещь дает ему власть над моей душой. Если я буду с тобой, я только беду на тебя накличу. Он может выпустить злой Дух из самой Долгой Тьмы.
        — Я не упущу этот случай… Идем со мной, Пляшущая Лиса! Я защищу тебя. Волк не позволит…
        — Я съела волчьего мяса,  — вздохнула она.
        — Ты…
        — Я не могу идти с тобой, но я хочу стать частью твоего Сна. И я хочу, чтобы ты знал… — Она взглянула на него, и комок застрял у него в горле.
        Она сделала свой выбор. У него все внутри оборвалось. Он почувствовал себя как мамонт, которому вспороли брюхо.
        — Не говори так,  — хрипло прошептал он.  — Если ты останешься с ним, никому от этого не будет добра.
        Она со слезами на глазах подошла к нему и прежде, чем он опомнился, обняла его за шею и прижала к своей груди.
        — Ты оставишь для меня знаки? Может, потом я смогу разыскать тебя…
        — Конечно оставлю… — Его охватило отчаяние. Никогда Кричащий Петухом не позволит ей уйти. Он прижал к себе ее хрупкое тело. Сквозь несколько слоев грубых шкур он ощущал ее неуверенное дыхание.
        Она мягко отстранила его и метнула тревожный взгляд на вершину сугроба:
        — Мне надо идти. Он будет меня выслеживать. Бегущий-в-Свете неохотно отпустил ее. Пляшущая Лиса в последний раз оглянулась, беспокойно шевеля пальцами в истертых, засаленных рукавицах.
        — Если сможешь… приходи.
        — Приду.  — Она торопливо кивнула и стала взбираться по склону сугроба.
        Он долго глядел на ее следы, шепча себе: «Стой на месте, дурачина. Ты знаешь, что она не может идти с тобой». Качая головой, он бормотал: «Да и сам я так ли уж хочу, чтобы она пошла? Что если мой Сон не…» Ему не хотелось договаривать это до конца.
        Глубоко вздохнув, он стад вглядываться в кружащееся снежное марево. На вершине гряды, там, где Ветряная Женщина разметала снег, виднелись коричневые проплешины. По этой гряде и пойдет его дорога на юг — все выше и выше, мимо продутых ветром…
        — Как трогательно!
        Бегущий-в-Свете вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стоял Вороний Ловчий.
        — Я уж было подумал, что она сбежала с тобой… Что любовь к тебе пересилила страх перед Кричащим Петухом.
        — Что тебе надо?  — резко отозвался Бегущий-в-Свете.
        — Ну… — Вороний Ловчий сложил руки на груди.  — Попрощаться с тобой, мой глупый братец. По-семейному, так сказать… Должен же я напоследок сказать доброе слово родному брату?
        — Зачем?
        — Сам не знаю.  — Вороний Ловчий вскинул голову.  — Ты всегда был каким-то странным. Понять не могу, почему Меченый Коготь и Чайка так с тобой все время носились. Ведь у меня все выходило куда лучше…
        Я легче находил звериную тропу, лучше запоминал старые сказания. А они были без ума от тебя.
        Бегущий-в-Свете вздохнул. Голова его закружилась. Мир поплыл у него перед глазами, непрошеные слова готовы были сорваться с языка.
        — Мы… Мы с тобой, брат. Мы — это будущее. Не делай того, что ты задумал. Или в конце концов один из нас убьет другого.
        Резкий смех Вороньего Ловчего разрушил чары — так упавший камень ломает хрупкий лед на реке:
        — Ты, кажется, угрожаешь мне?
        — Борьба рассечет надвое весь мир.
        — Лучше тебе не доводить дело до этого,  — самодовольно хмыкнул Вороний Ловчий, выгнувшись вперед и направив свой тяжелый, жгучий взгляд прямо в лицо Бегущего-в-Свете.  — Я сильнее и сообразительнее, и все твои бредни о милосердии и сострадании — для меня пустой звук. Угрожать мне? Да ты еще больший безумец, чем я думал!
        — Я… я не безумец,  — неуверенно прошептал Бегущий-в-Свете.  — У меня есть видения…
        — Я запомню твои слова, милый братец. Будет день — пожалеешь, что угрожал мне. Только ничего уже не вернешь. Тебе придется за это кое-чем поплатиться, а я, может, даже швырну тебе кость, когда ты будешь валяться в моих ногах. А?
        Он повернулся и, еще раз засмеявшись, побежал вверх по склону сугроба, ступая в следы Пляшущей Лисы. Теперь они стали просто-напросто ямами, что оставляют в снегу большие мужские ноги.
        Борясь со страхом, Бегущий-в-Свете вновь погрузился в Волчий Сон и, закрыв глаза, услышал обращенные к нему слова: «Вот путь, сын Народа. Я покажу его тебе…»
        По спине его пробежали мурашки. Он покосился на кружащихся воронов, на кружащиеся снежные волны, что-то ища глазами.
        — Я слышу тебя, Волк!
        Он повернулся и зашагал туда, где ждал его отряд. Обрубленная Ветвь, усмехаясь, подошла к нему.
        В другом конце лагеря Кричащий Петухом приказал своему совсем маленькому отряду: «Идем!»
        Бегущий-в-Свете перевел глаза на собравшихся под его началом:
        — Так много?
        — Ха-ха! Волчий Сон!  — Обрубленная Ветвь, радостно хихикая, нелепо раскачиваясь на рахитичных ногах, заковыляла к югу. На спине у нее болтался узел с поклажей, закрепленный на опоясывающем лоб обруче.
        Горькая усмешка скривила его губы. «Они верят, что я спасу их. Л смогу ли я?» Он увидел, как Пляшущая Лиса собирает вещи в узел и вместе с другими уходит на север. Пусто стало у него на сердце.
        Чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо. Он обернулся. Рядом с ним стояла Зеленая Вода.
        — Хватит,  — сказала она.
        — Что?
        — Смотреть ей вслед,  — прошептала женщина.  — Если только Дедушка Белый Медведь не задерет ее, вы еще свидитесь.
        Он собирался спросить ее, откуда она узнала об этом. Но вместо этого он прищурился и спросил:
        — Ты тоже видишь Сны?
        — Да, молодой дурень. Тебе предстоит испытание. Запомни это.  — Она подмигнула ему, потом дернула его за рукав и направила его вперед. И он пошел — быстрой, скользящей походкой охотника.

        7

        От сгорающего мамонтового навоза поднимался дымок. Первые рассветные лучи бросали на него свои отсветы. Дым поднимался высоко в небо, и там легкий ветерок развеивал его без следа. Сизые тени отступали прочь, задерживаясь на склонах сугробов. Кричащий Петухом суетливо расхаживал по лагерю, готовясь к дальнему пути. Он видел, как уходят на юг люди Бегущего-в-Свете.
        Пляшущая Лиса затянула потуже шнурок своей парки и закрепила тюк с поклажей на кожаной ленте, опоясывающей ее лоб. Она тайком бросила взгляд вдогонку Свету. Дойдя до вершины гребня, он обернулся, солнечный луч блеснул в покрывающей его плечи волчьей шкуре. Нагнувшись, он положил на дороге большой камень.
        Он оставляет ей знак!
        Комок застрял у нее в горле. Если б она смела ослушаться…
        — Хватит глядеть на него,  — услышала она за спиной голос Кричащего Петухом.  — Не то вовсе лишишься глаз.
        Она в ярости обернулась:
        — Я же ничего такого не сделала!
        — Вот и хорошо. И впредь не делай.
        Он мрачно хмыкнул и достал из своего узла маленький ларчик из ивовой коры. Она узнала его: здесь хранились ее волосы и кое-что еще; благодаря этой-то коробочке он и держал во власти ее душу. Он потряс им перед ее глазами, бросив яростный взор вслед Бегущему-в-Свете, потом вновь обернулся к Лисе. На иссохшем лице его читался гнев.
        — Ты бы лучше побольше думала обо мне, женщина!
        — О чем хочу, о том и буду думать, муженек,  — дрожащим голосом, отведя глаза, ответила она.  — Душа моя в твоей власти, но не мои мысли.
        Он обхватил ее руками и тряхнул так, что ей показалось, он сломает ей шею.
        — Хочешь по-худому?
        — Нет, я…
        — Ну так дождешься!  — Он толкнул ее в спину и пошел прочь.
        Пляшущая Лиса оправила кожаную перевязь на лбу и последовала за ним. Кричащий Петухом прошел сквозь ряды людей и встал во главе процессии. Она опустила глаза, чтобы не видеть укоризненных взглядов, и приняла подчеркнуто равнодушный вид.
        Спутники Кричащего Петухом стали подниматься вверх по продуваемому ветром склону холма. Они держались все вместе, одной колонной,  — усталые люди, которым некуда было идти. Истощенные, измученные, в изношенных одеждах из шкур карибу, они шагали под нестихающими ударами ветра. Некоторые украдкой бросали через плечо взгляд на удаляющийся отряд Бегущего-в-Свете.
        Пляшущая Лиса в последний раз взглянула на Мамонтовый Лагерь, место, где так переменилась ее жизнь. Ее любовь должна была остыть навеки, с тех пор как она стала женой Кричащего Петухом. Отец отдал ее в уплату за услуги, как старую попону. Когда он умер, она не оплакивала его.
        Слишком многое пришлось ей изгнать из своей жизни, как зайчонка из норы. Слишком много надежд и страстей умерло здесь, под бурыми мамонтовыми шкурами. Теперь она уходила отсюда — уходила замужней, отданной во власть Кричащему Петухом. Каждую ночь нависал он над ней, раздвигал ее ноги, пронзал ее своей плотью, а после, прихрамывая, уходил прочь. Благодарение Звездному Народу, он управлялся быстро. Краска стыда залила ее щеки.
        Скоро от лагеря ничего не останется. Мамонтовые шкуры быстро сгниют, костяной каркас рассохнется и рассыплется на части с приходом Долгого Света. Телесные выделения людей насытят жуков и мух; души мертвых уйдут отсюда, а плоть их съедят вороны и чайки. Может, и пробегающий мимо волк не побрезгует их останками. Звери растащат кости, в черепах поселятся мыши. Некоторые из обломков смоет талой водой, другие занесет землей, и под конец все зарастет осокой и полынью, и ничто не напомнит о Народе Водка.
        — Только моя боль останется навсегда,  — всхлипнула она.
        Каждый шаг доставлял ей боль. Она ступала широко, чтобы не раздражать те места на своем теле, где остались ссадины от вчерашних побоев мужа. Волосатая шкура карибу мучительно натирала кожу на груди.
        Она метнула тяжелый взгляд на прямую спину Кричащего Петухом. Ненависть на мгновение заглушила даже боль. «Хочешь, чтобы я думала о тебе, старик? Ну ладно». Она ощущала такую ненависть, какой прежде и представить себе не могла. Она уже не чувствовала своего измученного тела, забыла и про голод, и про ссадины. «Я ненавижу тебя, Кричащий Петухом»,  — снова и снова повторяла она про себя.
        Через несколько часов они достигли горного кряжа, на который можно было вскарабкаться только ползком. Поднявшись на вершину, Лиса поглядела вниз, на окружающие земли. Отец Солнце сверкал далеко на горизонте; его редкие лучи, пробивающиеся сквозь облака, бросали причудливые отсветы на белую, продутую ветрами равнину.
        — Идем!  — приказал Кричащий Петухом, и она почувствовала, как он схватил ее за руку.
        Она вздохнула и стала спускаться вниз по скользким камням. У подножия этой огромной вулканической гряды лежали сугробы метров в пять высотой. Снег ослепительно блестел на солнце. Она достала из сумки и натянула на глаза кожаную повязку с разрезом — защиту от солнечных лучей.
        Впереди расхаживал среди сугробов Вороний Ловчий, похожий на черную мошку на куске сала. Он ворошил каждый сугроб, чтобы убедиться, что под ним не прячется мамонт или Дедушка Белый Медведь. Убеждала их Обрубленная Ветвь не забивать ездовых собак — но голод оказался сильнее здравого смысла. А теперь, без собак, они бессильны перед хищниками. Всем им вместе едва ли удастся совладать с голодным медведем!
        С каждым шагом пустота в груди Пляшущей Лисы росла. Чем дальше она была от Бегущего-в-Свете, тем больше ее тянуло к нему. Когда они жили в одном лагере, она, по крайней мере, могла случайно обменяться с ним несколькими фразами, нежно прикоснуться к его руке. Но здесь у нее не было никакого утешения, никакой защиты от сурового нрава ее мужа.
        Спустя несколько часов Облачная Мать постепенно развернула над ними свое темно-серое покрывало. Сперва Ветряная Женщина лишь нежно поглаживала одежду Лисы, но к тому времени, когда Отец Солнце проделал половину своего пути над горизонтом, порывы ветра что есть мочи хлестали ее, заходясь в непрестанном вое. Струи снега, снесенного ветром с окрестных сугробов, били по лицу, как заледенелые костяные осколки.
        Ее ненависть кипела, мысли ее то улетали к Бегущему-в-Свете, то снова возвращались к Кричащему Петухом. «Ему принадлежит моя душа!»
        «Я защищу тебя»,  — прозвучал в ее ушах полный отчаяния голос Света.
        Она легко вздохнула. Больше Кричащий Петухом не поднимет на нее руку. Память о прикосновении его плоти вызывала у нее тошноту.
        Она увидела, как старый шаман откашлялся и харкнул на снег.
        — Не могу,  — прошептала она,  — не могу я оставаться с тобой, старик. Подумать противно, что твой гнилой рот еще раз коснется моей кожи, что твои крючковатые пальцы будут ласкать мое тело. Уж лучше смерть!
        Она огляделась, чувствуя, как сердце ее превращается в камень. Она сжала губы и задумалась.
        Буря бушевала на равнине, кристаллики льда застывали в волосах и на коже, и все-таки они продолжали путь. Когда весь отряд спустился с горы, Пляшущая Лиса замедлила шаги и стала отставать от других, пока не оказалась в хвосте колонны. Она отошла в сторону, будто бы по нужде. Сердце ее колотилось что есть мочи. Другие, как подобает, отвернулись от нее.
        Она села на корточки среди сугробов; колени ее дрожали. Отряд уходил все дальше и наконец исчез из виду в снежных круговоротах. Только следы, исчезающие на глазах, отпечатались в снегу.
        Собравшись с силами, она кинулась к большому сугробу и спряталась за ним. То и дело испуганно озираясь — вдруг ее хватятся?  — она стала карабкаться вверх по склону гряды.
        Дрожа, она глядела в ледяное пространство и шептала:
        — Ветряная Женщина, пожалуйста, замети мой след! Я должна вернуться.
        Наконец она расслышала гневный голос Кричащего Петухом,  — должно быть, Духи намеренно донесли его сюда. Сквозь шум вьюги разобрала она только одно слово: «Смерть… Смерть…»
        Она бежала опрометью, карабкаясь через другой гребень, останавливаясь и прислушиваясь за каждым высоким камнем. А потом она пустилась бежать, забыв про погоню, опасаясь только сбиться с пути и обессилеть в дороге.
        — Волк,  — прошептала она в погружающееся в сумерки серое пространство.  — Волк, ты обещал, что твоя Сила будет несокрушима. Помоги мне!
        Она должна найти следы Бегущего-в-Свете, пусть их занесло бурей. Память о его теплом взгляде, о его нежных прикосновениях согревала ее.
        Она вскарабкалась на вершину бугра; волосы, разметанные ветром, застилали ей глаза. Потом она оказалась на краю щербатого ледяного обрыва. Внизу как будто лежали в ряд несколько мамонтовых туш. Сначала ей показалось, что это их старый лагерь: черные шкуры, занесенные снегом.
        — Но как я добралась сюда так быстро?  — прошептала она, удивленно подняв брови. Да нет, куда там! Не могла же она бежать с такой скоростью, да еще во время снежной бури, то и дело останавливаясь по пути!  — Что же это?  — встревожилась она, опасливо заглянув в небольшую заледеневшую впадину. Став на колени, она залезла туда и скорчилась, пряча лицо от порывов ветра.
        Убежище ее было метра два с половиной в длину, полтора в ширину и едва в метр высотой. На корточках перебираясь по этой крошечной ямке, она сняла и спрятала в темный угол свою поклажу, а сама отдыхала, прислонившись к ледяной стене.
        — Волк!  — Ее голос эхом отзывался среди этих щербатых стен.  — Они же начнут искать меня, как только уляжется буря.
        Скорчившись, дрожа от страха и голода, Лиса закрыла глаза. Она попыталась ощутить свою душу — не отнял ли часть ее Кричащий Петухом. Но голод заглушил все остальные чувства.
        Серебристые клубы снега вились вокруг входа в пещеру, бесконечные визгливые крики Ветряной Женщины неслись над холмами. Лиса отдыхала, засунув руки в карманы своей парки.
        Усталость пересилила страх, и она быстро заснула. И перед ее глазами возник Бегущий-в-Свете. Он стоял среди ночной тьмы, окруженный сиянием, и плакал. А Звездный Народ глядел с небес на ряды остроконечных пиков. Слезы его замерзали, не долетев до земли. Плачет ли он о ней? Нет, она чуяла, что здесь что-то поглубже: это душевная рана, которую никому, кроме самого Бегущего-в-Свете, не исцелить. Но сердце ее все равно разрывалось от жалости. Ей так хотелось подойти к нему и…
        — А, Пляшущая Лиса! Вот ты где… — раздался рядом с ней спокойный голос, проникая в сон.
        Она в ужасе открыла глаза. Все вернулось — Кричащий Петухом, бегство, буря… страх.
        — Вороний Ловчий!  — дрожащим, полным слез голосом прошептала она. Старик, должно быть, послал его отыскать ее.  — Чего тебе надо?
        Он засмеялся и подошел к ней, словно удивившись ее испугу, и опустился рядом с ней на снег, высоко подняв руки — в знак того, что намерения его самые мирные.
        — Итак, ты не потерялась, как я погляжу? Она сидела не шелохнувшись, крепко зажмурив глаза. На сердце у нее было горько и пусто.
        — Ладно,  — буркнул он.  — Я здесь не для того, чтобы причинять тебе вред. Давай-ка поговорим об этой странной вещи.
        Его прямой нос и высокие скулы покраснели от холода, полные губы скривились в усмешке. И только черные глаза сверкали все также пронзительно.
        — Странной?
        — Да,  — спокойно ответил он, откинув меховой воротник и разгладив рукой густые черные волосы.  — Я уж не надеялся отыскать тебя здесь. Сегодня плохой день для…
        — Довольно,  — оборвала она его.  — Ты шел за мной следом. Он послал тебя.
        — Нет,  — невозмутимо отозвался он.  — Я сам отбился от отряда, пока обходил сугробы. Очень уж быстро началась эта буря. А потом я увидел, что ты бежишь обратно к Мамонтовому Лагерю. Вот я и решил поглядеть — зачем.
        Она бросила на него холодный взгляд.
        Он стащил с себя рукавицы, развязал свой узел и достал оттуда кусок мамонтового навоза; рукояткой своего атлатла он выкопал маленькую ямку в земле. Положив топливо в ямку, он достал палочки для разведения огня и тер их друг о друга, пока они не начали дымиться. Он легко подул на пламя — и навоз вспыхнул, потрескивая и наполняя все их убежище ослепительным светом. Согревая над огнем окоченевшие пальцы, он в то же время с любопытством смотрел на Лису.
        Она ответила ему таким же недоуменным взором.
        — Я видел, как ты бежишь по вершине гребня.  — Он вздохнул, выпустив облачко белого пара, и слабо улыбнулся.  — Никогда не беги по возвышенному месту, если хочешь уйти от погони. Тебя заметят издалека.
        Она опустила глаза и стала глядеть на малиновое пламя в ямке. Все ее отчаянные усилия пошли прахом из-за этой снежной бури. Она забыла о Вороньем Ловчем. Она глядела на огонь и молча проклинала себя.
        — Чего же ты хочешь?  — сурово спросил она.
        — В эту минуту — набить брюхо.  — Он достал из сумки кусок мяса и, надев его на наконечник копья, повесил над огнем.
        — А потом?
        Облокотясь на стену, он вздохнул и, буравя ее глазами, добавил:
        — Посмотрим. Она молчала.
        — Итак, ты пошла к моему недостойному брату.
        — Я… — Судорога сжала ее горло.  — Он…
        — Он оставил тебе знаки. Я заметил. И Одноглазый, думаю, тоже.
        Он сказал это как бы между делом, но она при этих словах почувствовала, будто кто-то со всей мочи ударил ее в живот. Неужто это правда? Нет, Кричащий Петухом наказал бы ее сразу же, немедля. Такой уж у него обычай.
        — Ты лжешь! Он рассмеялся:
        — Вот как? Да ведь это трудно было не заметить. Я имею в виду — то, что Свет выделывал на вершине гребня, и то, как ты на него глядела. Только глупец не понял бы…
        — Как же тогда ты понял?  — резко просила она, обхватив себя руками.
        Он улыбнулся ей краем глаза, в углу его рта блеснула тень улыбки.
        — Можешь не отвечать мне, но все-таки любопытно:
        Ты все еще его любишь? Я-то думал, ты давно позабыла о нем в объятиях Кричащего Петухом.
        — Лучше уж навозный жук оставит во мне свое семя, чем этот вонючий старый…
        — Такие слова — в устах счастливой молодой супруги!
        — Чьей? Одноглазого? Так ты, кажется, зовешь самого могучего человека среди Народа. Нечего сказать, вот оно — почтение к старшим у молодого охотника!
        Он хмыкнул:
        — Кажется, мы понимаем друг друга. Она гневно взглянула на него, но в глубине души ее тронул его голос, такой сладкий — и такой дружелюбный. Опасный знак. Вороний Ловчий так ласков с людьми, только если хочет что-то заполучить от них.
        — Ну конечно,  — продолжал Вороний Ловчий,  — мой глупышка братец просил тебя стать его женой, как раз когда твой отец пообещал тебя Кричащему Петухом. Расчет отменный, не правда ли?
        — Ты просто спятил.
        Глаза его расширились, словно бы от удивления.
        — Как раз сейчас я тоже твой друг.
        — Друг… — хмыкнула она.
        — Я же пока что не поволок тебя обратно к твоему муженьку.  — Он нагнулся и повернул копье, чтобы мясо обжарилось с другой стороны. Потом он взглянул на нее. В его иссиня-черных глазах мерцали малиновые отблески пламени.  — Спросишь — почему?
        — Буря слишком сильная.
        — Я и в худшие бури находил дорогу. Ее грудь сжалась — как будто тело ее знало то, чему разум все еще отказывался верить. Движимая инстинктом, она забилась как можно дальше в угол.
        — Ну, так почему же?
        Он сел поудобнее, сложив ноги, и привалился к стене.
        — Я хочу с тобой потолковать.
        — О чем?
        Он улыбнулся и покачал головой:
        — Ну, у нас же никогда не было случая просто так побеседовать наедине…
        Бурный порыв ветра ворвался в их убежище, струи снега били им в лицо и с шипением таяли в огне костра. Пляшущая Лиса закрылась руками. Вороний Ловчий зябко закутался в плащ, а потом опять легонько подул на пламя.
        — Что ж, поведешь ты меня обратно?  — спросила она, силясь говорить твердо и уверенно.
        — Я еще не решил.
        — А когда решишь?
        — Ты так торопишься?  — Он удивленно развел руками. Потом он снова взглянул на нее, и на сей раз взор его был как никогда серьезен.  — Кстати, я всегда тебе удивлялся. Разве ты не помнишь, как твой отец отдал тебя Кричащему Петухом — в начале Долгой Тьмы?
        — Как я могу забыть об этом?
        Он огляделся. Струи снега все продолжали свою безумную пляску. Вокруг воцарилась черная ночь — Долгая Тьма опять взяла мир в свою безраздельную власть.
        — А я бы смог позабыть.
        Она подобрала ноги и поежилась. Ее мутило от голода, и запах горячего мяса путал ее мысли.
        — Что ты…
        — Помнишь, как я вернулся?
        — На тебе была шкура Дедушки Белого Медведя. Того, что убил и съел Брошенную Кость. Он кивнул:
        — Это было для тебя… Для твоего отца. Я… хотел попросить у него тебя в жены.  — Она увидела, как задрожали его губы, но он совладал с собой и сжал их.  — Если бы… ну, если бы ты согласилась стать моей.
        Слова застряли у нее в горле. Неужто он это всерьез? Да они с ним за всю жизнь, хорошо, коли два-три добрых слова сказали друг другу!
        — Но ты уже жида в чуме Кричащего Петухом. Что оставалось делать?  — Он хмыкнул и отклонился назад.  — Забавно все происходит! Особенно между мной и моим братом. Ты его любишь. Родители наши, Чайка и Меченый Коготь, любили его. А за что? Хм… Все, что он делает,  — это ведь только одна половина. Понимаешь? И сам он — только половина мира.
        — За это ты так его и ненавидишь? Вороний Ловчий кивнул.
        — Да,  — тихо сказал он.  — Только мы еще поборемся! Все изменилось. Летящей-как-Чайка больше нет. А я убил Дедушку Белого Медведя. И скоро я стану первым в Народе!
        — Ну ты и наглец!
        — В самом деле стану.  — Он взглянул на мясо и затем вновь посмотрел на нее.  — И я хочу, чтобы ты была со мной.
        Она прикусила язык. Сердце вздрогнуло у нее в груди. Он говорит искренне, ошибки быть не может. От него исходит явная Сила. Он понимает, что говорит.
        — Но Кричащий Петухом… Он…
        Вороний Ловчий неторопливо покачал головой:
        — Мне он ничего не сделает. А что он сделал тебе, я знаю. Я слышал, как он приходит к тебе ночью. Слышал, как ты плачешь. Я никогда не сделаю тебе больно.
        Она тяжело вздохнула, теряя самообладание. Дыхание пресеклось у нее в груди.
        — Я… я не понимаю…
        — Я хочу, чтобы ты стала моей, Пляшущая Лиса. Я убил для тебя Дедушку Белого Медведя. Кричащий Петухом — просто старый дурень. Он мне, правда, сейчас нужен. Но все равно он дурень. Я его умею держать в руках!
        — Но его Вещая Сила…
        — Ты что, на самом деле в нее веришь?
        — Я…
        — Подумай о том, что я говорю. Больше я ни о чем тебя не прошу.  — Он улыбнулся, гордо вскинув голову.  — Со мной ты будешь по-настоящему счастлива. Всегда вдоволь пищи… И у тебя будет голос в совете Народа. Лучшего тебе не даст никто.
        — А если я откажусь? Он тяжело вздохнул:
        — Рано или поздно ты будешь моей. Это будет тяжелее для нас обоих, но я не отступлю. Конечно, я должен отвести тебя назад к Кричащему Петухом, но…
        — Я не пойду с тобой.
        — Пойдешь, куда ты денешься?
        — Нет. Я уйду отсюда, как только кончится буря.  — Подумай… — Он сжал пальцы и нахмурился.  — У тебя никого не осталось. После смерти отца у тебя не осталось никаких родичей, кроме нескольких дядюшек и двоюродных братцев в Роду Бизоньей Спины. Если я приведу тебя обратно к Кричащему Петухом, он тебя прогонит и проклянет таким проклятием, что никто не будет с тобой знаться из страха перед ним. Будешь бобылкой, отверженной, станешь побираться из-за объедков… Разве только кто-нибудь из Народа сжалится над тобой и кинет тебе кость!
        — Может, и так.
        — Ив довершение всего,  — продолжал он, как бы не слыша ее,  — мужчина сможет взять тебя как и где захочет.  — Он холодно взглянул на нее.  — Любой мужчина! В любое время!
        — И все это по твоей милости? Он вздохнул всей грудью:
        — Я могу сделать это. Может, и сделаю.  — Он покачал головой.  — Вот что забавно… Мне трудно объяснить это тебе, но чем больше я тебя люблю, тем для меня невыносимее представить тебя в постели Света.
        — Ты так его ненавидишь?
        — Да.  — Он печально улыбнулся.
        — И ты мог бы убить меня? Пусть я лучше умру, чем достанусь Бегущему-в-Свете?
        — На самом-то деле я спасаю тебя от ужасной участи.  — Вороний Ловчий посмотрел на мясо: оно уже оттаяло и шипело от прикосновения малиновых языков огня.  — Если ты пойдешь со Светом, тебе придется так солоно, что ты будешь в ногах валяться у Кричащего Петухом, чтобы он взял тебя обратно к себе.
        — Сомневаюсь.
        — Я знаю, что ты не веришь мне. Сейчас не веришь. Но у меня тоже бывают кое-какие видения — так же, как у моего скудоумного братца. Я никому не говорил об этом. Все это очень смутно, неопределенно… — Он в странном молчании уставился на нее.  — Но я вижу, как трудно тебе с ним придется. С его завиральными мыслями… Ведь он безумец, ты же знаешь. Совершенный безумец. Он безумен, как карибу, в чьем теле поселились личинки мух. Он точно так же во власти того, что поселилось в нем и ест его плоть.
        — Мне все равно.
        — Тогда решать буду я. Я поведу тебя обратно.
        — Я не пойду.
        — Ты думаешь, от твоего желания что-то зависит? Тревожно облизав губы, она произнесла:
        — Да. Ты можешь убить меня, Вороний Ловчий, но я буду сопротивляться тебе до…
        — Неужто никто не научил тебя в детстве, как подобает вести себя женщине?  — бесстрастно спросил он и потянувшись к копью, снял с него дымящийся красный кусок. Подув на горячее мясо, он разрезал его на части и одну протянул ей.
        Лиса долго смотрела на мясо, пытаясь удержаться и не брать его, но, когда Вороний Ловчий уже собирался было отложить его в сторону, она быстро схватила кусок и запихнула в свою сумку — на потом.
        — Пора. Впереди долгая дорога — назад к Народу.
        — И всю дорогу тебе придется волочить меня волоком.
        Его ледяной взгляд пронзил ее до самых костей. В черных глазах его мерцала глубокая боль.
        — Я не хочу причинять тебе зло, Пляшущая Лиса. Но по-другому я не могу. Понимаешь? Ты думаешь, конечно, что я разрушаю всю твою жизнь… Но я-то знаю, что поступаю правильно.
        Ее глаза сузились от страха. «Он сумасшедший. Дорогой Звездный Народ, помоги мне уйти отсюда!»
        Он слабо улыбнулся:
        — Ты же видишь, я люблю тебя. Ты — единственное существо в мире, которое я на самом деле люблю. Что же мне…
        — Тогда докажи свою любовь и отпусти меня. Он мрачно покачал головой, потом сурово сжал губы и нахмурился:
        — Ох, не могу. И все потому, что люблю тебя больше жизни. Ты и не поймешь как…
        — Ты хочешь, чтобы я умерла? Кричащий Петухом живой меня не оставит. Он ненавидит меня, он…
        — Нет.  — Он поежился, словно от внезапного порыва ветра.  — Ну что ты…
        — Тогда…
        — Я… Я не знаю почему. Я это… я все это видел. Может, во сне, а?  — Он кисло усмехнулся.  — Прямо как мой безмозглый братец! Только я-то вижу все правильно, как оно есть. Когда это накатывает, я все равно что листок на ветру. И я знаю — точно знаю: я должен жениться на тебе. Или убить тебя.
        Он произнес это так просто, что сердце ее тревожно забилось о ребра. А Вороний Ловчий тем временем неторопливо разжевал тонкую полосу мяса. Он достал из своего высокого сапога другой кусок и протянул ей.
        — Ешь,  — негромко сказал он.  — Тебе понадобятся силы, если ты вздумаешь убежать от меня.
        Окоченевшими пальцами она взяла мясо и стала жевать, радуясь горячей пище. По вкусу она поняла: это волчатина. Значит, и он ест того волка… С трудом она проглотила мясо: поступить иначе она боялась.
        — Что же ты еще видел во Сне?  — спросила она, стараясь увести разговор подальше; она намеренно не глядела на него, чтобы он не видел страха в ее глазах.
        Он наскоро заглотил мясо, протянул ей то, что осталось от его куска, и затоптал покрытый золой кусок навоза.
        — Придет кровь и смерть.  — Он указал подбородком на север.  — Я вижу не все, но знаю: мой путь предначертан. И мне не свернуть с него. Я как самец карибу, что гонится за самкой.
        — Даже если тебе придется убить женщину, которую ты любишь?
        Он безучастно кивнул:
        — Даже если это принесет погибель нам обоим. Если бы я верил в эту брехню про Отца Солнце, я бы сказал, что я — его игрушка. Я должен совершить все это, чтобы показать его силу.
        Она рванулась, пытаясь выскочить в занесенное снегом отверстие, но его могучая ладонь вцепилась в ее запястье и потянула назад. Крепкие руки воина обхватили ее. Она отбивалась, как могла,  — в конце концов он повалил ее на землю. Он стоял упершись в ее грудь коленом, сжимая ладонью ее глотку.
        Она посмотрела на его лицо, освещенное последней вспышкой догорающего малинового костра. Она пыталась не смотреть ему в глаза — они буравили ее, проникая прямо в душу.
        «Он так красив… Совсем как Свет».
        Его дыхание чуть-чуть отдавало только что съеденным мясом.
        Он опустил голову, и их щеки соприкоснулись. Какая теплая у него кожа!
        — Отпусти меня!  — Она словно падала в мягкую темноту его глаз. У нее закружилось в глазах. Голод и усталость — или его Сила?  — побеждали ее.
        — Ты не хочешь быть моей?  — тоскливо спросил он. Она качнула головой. Глаза их оказались совсем рядом.
        — Никогда.
        Черты его лица исказила горечь.
        — Тогда мне придется применить силу. Он стал развязывать шнуровку ее парки. Она сопротивлялась. Взгляд его потемнел, когда он увидел шрамы, оставленные Кричащим Петухом.
        — Я говорил, что никогда не сделаю тебе больно… — прошептал он, раздвигая ее колени.
        Она сжала зубы и зажмурилась, ожидая боли. Но это было совсем по-другому, не так, как с Кричащим Петухом… Его плоть вошла в нее нежно. Боли не было.

        8

        Тусклый дневной свет лег на сугробы; резкие тени упали на изможденные человеческие лица — будто чьи-то темные пальцы щупали их. У входа в большую, сооруженную из снега хижину курился столбик дыма: кому-то удалось выкопать из-под снега немного мха и березовой коры. Дети, оседлавшие белые стены, пустились врассыпную, завидев вдали двоих — мужичину и женщину. Кричащий Петухом вышел им навстречу, сверкая единственным глазом, гневно задрав подбородок.
        — Вороний Ловчий,  — взмолилась Пляшущая Лиса.  — Не делай этого. Ты же знаешь, он…
        — Я уже говорил тебе. Я должен…
        Кричащий Петухом зашагал им навстречу. Его морщинистое лицо горело в предвкушении расправы. Он встрепенулся, увидев кожаные ремни, стягивающие ее руки.
        — Что это значит?  — беспокойно спросил он.  — Она ушла к Бегущему-в-Свете. Я поймал ее в пути,  — мрачно произнес Вороний Ловчий, толкая ее к ногам мужа.
        — Я… я не… — пролепетала она. Ее тошнило от страха. Кругом уже столпились люди. Широко раскрыв глаза, смотрели они на ее позор. Она шарила глазами по их лицам, как бы моля о сочувствии. Серая Глыба хотела было склониться к ней, но отпрянула назад. Не посмела. Старый шаман гневно сжал челюсти. Ткнув в Пляшущую Лису скрюченным пальцем, он спросил:
        — Ты вздумала покрыть свой род позором, изменив мне?
        — Нет, я просто сбилась с пути… Такая буря… «Зачем я лгу? Почему я не смотрю ему прямо в лицо? Пусть делает что хочет, пусть покажет себя во всей красе. Надо опозорить его больше, чем он — меня».
        Вороний Ловчий побледнел. Вид у него был как у человека, против своей воли попавшего в совершенно непереносимое положение.
        — Едва ли. Я нашел ее на тропе, по которой Народ пришел сюда. Она бежала обратно…
        Гримаса боли исказила ее лицо: пережитая ночь вновь возникла в ее памяти.
        — Я сбилась с пути! Я не знала, где я! Я не могла…
        — Она шла обратно по твоим же следам, Кричащий Петухом,  — сказал Вороний Ловчий,  — и добралась до Мамонтового Лагеря.
        — Лжец!  — Внезапно она встретила его глаза. В них сквозила благожелательная насмешка. Заметив ее взгляд, он быстро отвернулся.
        — Запирательство ей не поможет,  — тихо сказал он.  — Конечно, она все отрицает. Что ей еще остается. Но… но я прошу тебя, Кричащий Петухом. Возьми ее обратно к себе. Она не плохая женщина, просто растерялась, сглупила…
        — Я не хочу назад!  — закричала она.  — Я его ненавижу!
        Народ охватило смятение. Все смотрели на Кричащего Петухом. Здоровый глаз старика гневно буравил ее, а мертвый, белый, наполняла, казалось, слепая ледяная злоба. Шаман то сжимал, то разжимал кулак и вдруг со всей мочи ударил ее. Пляшущая Лиса коротко вскрикнула, как умирающий зверь. Она упала на колени, и ее стало рвать. Страшные судороги выворачивали ее пустой желудок.
        Она с немой мольбой глядела на Вороньего Ловчего. А если обвинить его в насилии? Нет, все уже зашло слишком далеко. Кто ей поверит? Она опустила голову.
        — Она пыталась бежать к моему недостойному брату,  — сказал он тихо, словно эти слова доставляли боль самому ему.  — Я привел ее обратно к мужу — туда, где ей подобает находиться.
        — Встань!  — Кричащий Петухом запрокинув ей голову, заглянув в полные слез глаза. Она попыталась встать на ноги, но голова закружилась, и она, не удержавшись на ногах, упала на спину.
        — Отныне и присно,  — заговорил ее муж, перекрикивая завывания Ветряной Женщины,  — я отлучаю душу этой женщины от Блаженного Звездного Народа. Когда она умрет, тело ее закопают. И душа ее навсегда останется в земле среди корней, плесени и гнилости. Она покрыла позором наш род!
        Лиса увидела, как ее старые друзья качают головами и расходятся по своим чумам. Некоторые из молодых женщин помедлили несколько мгновений, с печалью глядя на нее,  — и тоже разошлись. Только Серая Глыба осталась — такая старая и хилая под своими мехами.
        — Кричащий Петухом,  — жалобно пролепетала старуха,  — смилуйся над ней! Она еще такая молодая.
        — Пошла прочь!  — взвизгнул он, взмахнув в воздухе рукой.  — Что, хочешь, чтобы я заколдовал твои ноги? Не сможешь ходить — не останешься с Народом.
        Серая Глыба побледнела:
        — Нет, но ведь ты…
        — Так иди прочь поскорее!
        Еще раз с печалью и жалостью посмотрев на Пляшущую Лису, она побрела к чуму.
        Кричащий Петухом стал на колени. Его скрюченные пальцы вцепились в ее руку. Во взгляде его сверкала Угроза.
        — Народ станет хихикать мне в спину. Скажут — собственную жену не смог удержать в повиновении…
        — Раз в жизни о тебе скажут правду!
        — Заткнись!  — закричал он, толкнув ее так, что она с размаху ударилась затылком о лед.
        Вновь подступили головокружение и тошнота. Она лежала на льду, чуя, как морозное дыхание Ветряной Женщины касается ее лица. Она услышала звук, какой бывает у камня, скользящего по слоновой кости. Это старый шаман доставал свой кинжал из ножен.
        «Лучше уж умереть… Слышишь ли ты меня, Бегущий-в-Свете? Я, твоя возлюбленная, пыталась добраться до тебя… Не твоя вина… Не казнись понапрасну».
        Открыв глаза, она увидела, как сверкнул при бледном дневном свете обсидиановый клинок Кричащего Петухом. Старик схватил ее за волосы. Она задержала дыхание; сердце ее беспорядочно колотилось, горло сдавила судорога страха.
        И тут…
        — Сновидец,  — произнес Вороний Ловчий, схватив шамана за руку, занесшую нож.  — Она оскорбила тебя, надругалась над твоим саном, унизила тебя перед Народом. Но сейчас ты поступаешь неверно…
        — Прочь!  — Кричащий Петухом побагровел. Он часто и глубоко дышал, не в силах совладать с душащим его гневом.  — Я сотру ее с лица земли…
        — Смерть — слишком уж легкое наказание.
        — Это не твое дело!
        Вороний Ловчий пожал плечами и отпустил дрожащую руку старика.
        — В самом деле. И все же подумай. Если ты оставишь ее в живых, ты сможешь каждый день подвергать ее позору и унижению. Это кара похуже, чем прямо сейчас прервать ее страдания.
        Речь его звучала так убедительно, была так спокойна… Но Пляшущая Лиса уловила отчаяние в его глазах. В руке его дрожало копье: в любую минуту он готов был пустить его в ход.
        Старый шаман, обхватив подбородок рукою, молча глядел на свою распростертую на земле жену.
        — Пусть живет отверженной? Вороний Ловчий кивнул:
        — Она выживет, только если кто-то швырнет ей объедок. Или если она станет подбирать отбросы, как ворона.
        — Да…
        Лиса закрыла глаза. «И ты сможешь мучить меня когда пожелаешь».
        — Муж!  — взмолилась она.  — Убей меня. Я не привыкла…
        — Никто ей не подаст. Все голодают,  — задумчиво сказал Кричащий Петухом, елозя пальцем по щеке, и на лице его появилось подобие кривой улыбки.
        Вороний Ловчий тоже улыбнулся:
        — Тогда она будет обречена на медленную смерть и…
        — Живи, женщина! И ты увидишь, что тебя ждет,  — промычал старик. Склонившись над ней, он зловеще прошептал:
        — Не успеет Лунная Женщина один раз повернуть свое лицо, ты пожалеешь, что я не перерезал тебе горло.
        Она равнодушно посмотрела на отдаленные пики, отливавшие темно-красным в лучах заката. Там сейчас Бегущий-в-Свете, он идет сквозь отверстие в исполинском леднике к лежащему за ним раю. Она представила себе его глаза, вспомнила нежность, с которой он смотрел на нее,  — и душа ее заныла от боли.
        — Я скажу Народу,  — промолвил Кричащий Петухом. Она слышала, как он не торопясь удаляется прочь.
        Прошло несколько минут. Наконец Вороний Ловчий громко вздохнул и склонился над ней. Он приподнял ее голову и повернул лицом к себе. Он так походил на Света… только в глазах — холодный блеск.
        — Я уж думал, придется его убить. Но кажется, испытание позади. Сейчас надо…
        — Какое испытание?
        Он нахмурился, как будто сердясь на ее тупость:
        — Разве я не говорил тебе? И нам это еще не раз предстоит. Но не сердись. У тебя будет вдоволь пищи, чтобы перенести все это.
        — С чего бы это?
        Выражение его лица смягчилось.
        — Потому что я люблю тебя. И без тебя будет невозможно… — Он замолчал, задрал голову и, погрузившись в свои мысли, стал смотреть на укутанное облаками небо.  — Я не знаю, что в точности произойдет… Но однажды ты мне понадобишься. Помни: твоя жизнь предназначена мне.
        Она увидела его безумные и остекленевшие глаза, и ее охватила дрожь.
        — Не беспокойся — сказал он. Он взял ее ладонь в руки, словно утешая испуганное дитя, и прошептал:
        — Я сказал — я о тебе позабочусь.
        Где-то в сугробах завыл волк. Ветер разносил по ветру его неутешный вой.
        Вечернее солнце сияло мягким молочным светом. Ветряная Женщина рассеяла облака, и они легли на небе тонкими золотистыми полосами.
        Порывы ветра пронзали людей до самых костей. На меховых воротниках сверкала изморозь. Темные круги лежали под глазами. А люди все шли вперед — к бесконечному ряду холмов.
        Издающий Клич оглянулся. Люди шли длинной колонной, один за другим. Обрубленная Ветвь ковыляла в самом конце колонны, осторожно ступая на занесенные снегом камни. Впереди шло трое детей. А возглавлял шествие тот, кого теперь звали Волчьим Сновидцем. На плечах он нес копья. Сон вел его за собой — он был всецело в его власти.
        Издающий Клич поглядел на Прыгающего Зайца. Его молодой родич выглядел таким усталым среди этой древней равнины! Соскабливая изморозь с мехового воротника, он волочил ноги, пытаясь уклониться от порывов ледяного ветра.
        — Кричащий Петухом сказал — четыре недели… Еще четыре недели голодать!
        Прыгающий Заяц горько поджал губы:
        — Какая у нас добыча? Неужто всего три кролика с самого Мамонтового Лагеря?
        — И это только первая неделя,  — печально произнес Издающий Клич, глядя в спину Волчьему Сновидцу.  — Может, стоит вернуться?
        — Какая разница?  — прошептала Зеленая Вода.  — В Мамонтовом Лагере будет такой же голод.
        Издающий Клич опустил глаза и не торопясь двинулся вперед. Он по опыту знал: до ночи им не добраться до вершины ближней гряды. Стыд жег его. Как это он успел так быстро усомниться в Волчьем Сне?
        Шаг за шагом шли они к цели, осторожно поднимая ослабевшие от голода ноги. Лишние движения — лишняя трата сил…
        — Духи,  — тихо шептал Прыгающий Заяц,  — Бегущий-в-Свете должен еще раз услышать Волка! Пусть он воспарит душой и еще запасется Вещей Силой!
        — Ты все еще веришь в это?  — спросил, тяжело дыша, Поющий Волк.
        — А ты нет?
        — Волк не мучил бы нас так, если бы мы шли за его Сном.
        — Бросьте… Что-то же надо делать,  — возразила Смеющаяся Заря.  — Мы, женщины, и то не жалуемся… Мы бережем дыхание и идем. Вы, мужчины, берите с нас пример!
        Все замолкли. Потом оглянулись и увидели: сквозь белоснежные облака пробивались серебристые лучи Отца Солнца, медленно опускавшегося за горизонт.
        — Может, это и есть подтверждение нашей вере,  — прошептала Смеющаяся Заря.
        Издающий Клич поглядел на серое небо:
        — Смерть от голода не худшая смерть… Бывает и похуже. Например, загниет зуб — и раздует всю щеку. А то еще воспалятся суставы — боль такая, что корчиться будешь и ни рукой, ни ногой шевельнуть не сможешь. Еще и так бывает — сломаешь ногу среди тундры и будешь себе валяться в снегу, пока тебя не сожрет Дедушка Белый Медведь. А помнишь Моржового Клыка? У него так распухли ноги, что не влезали в сапоги. Потом он стал мочиться кровью. А после…
        — Хватит!  — в ужасе закричала Зеленая Вода.
        Ледяной Огонь проснулся среди ночи. Он слышал, как тихо сопят вокруг его соплеменники. А вверху шумел неуемный ветер, шевеля кожаные своды чума. Люди спали, укутавшись в кожаные плащи. В темноте видно было, как белыми облачками поднимается их дыхание. А он хмуро глядел в темноту, вдыхая запах моря.
        Страшный сон. Он зачем-то шел на юг. А следом за ним — весь Род Белого Бивня. Люди были голодны, но верили в него. Он и сам не знал, не обманывает ли его какая-то загадочная Сила. И еще: когда он вел свой род вверх по склону холма, они стали глядеть в небо над ним, словно что-то там высматривая. И сам он тоже оглянулся, там, на склоне холма, и посмотрел на затянутое облаками небо.
        И он увидел эти глаза: глаза Соглядатая! … Придя в себя, он попытался отбросить тревожные мысли. Но какой-то зов, похожий на охотничий, все отзывался в его мыслях. Он моргнул, зевнул и перевернулся на другой бок, пытаясь опять уснуть. Прошло несколько часов. Так и не сомкнув глаз, он накинул теплую парку и направился к пологу чума.
        — Опять бессонница, Старейшина?
        — Нет, Красный Кремень, мой старый друг!  — Он помолчал, ежась от холодного ветерка, проникающего сквозь щель полога.  — Временами мне кажется — я помаленьку схожу с ума.
        Красный Кремень закутался в плащ и поворошил палкой присыпанные пеплом угольки догорающего костра.
        — Что ж, ты опять пойдешь бродить среди ночи, словно призрак какой-то?
        Ледяной Огонь пожал плечами. Красный Кремень склонился над ямой, пытаясь раздуть пламя из последнего светящегося уголька. Он подбросил в яму еще немного сухого мха, ивовых веток и сухих листьев.
        — Если ты разожжешь яркий огонь, кто-нибудь наверняка проснется,  — заметил Ледяной Огонь, указывая рукой на спящих сородичей.
        Красный Кремень усмехнулся; при тусклом свете огня его улыбающееся лицо выглядело чуть-чуть потешным.
        — Сомневаюсь… Они так долго слушали твою сказочку про Небесного Паука, который затянул в свою паутину Солнце и Луну, что теперь их ничем не разбудишь!
        Ледяной Огонь опустился на шкуру в ногах у своего друга, осторожно поджав ногу. Он глядел на сверкающее желтоватое пламя.
        — Ты же не собираешься помирать? Бывает, люди не могут спать, когда им конец приходит.
        Ледяной Огонь опустил голову и тихо кашлянул.
        — Пока еще нет.
        — Что ж тебя так тревожит?
        Он взял ивовый прут и поворошил огонь. С чего начать?
        — Мне приснилась старуха… Ведьма. Я… — Он поморщился.  — Я ее знаю. По крайней мере, чуял прежде, что она есть.
        — Ты, старый кобель! Чуешь, значит, женщин? Нет, рано тебе помирать! Кто же тебе по нраву? Знаешь, у меня дочка, Лунная Вода. Совсем уже расцвела девица… Будет тебе славной…
        — Ты дослушать-то хочешь до конца?  — нетерпеливо спросил он.
        — Извини… Мне показалось… Я просто подумал: может, если пошутить, тебе полегчает.
        Ледяной Огонь положил ладонь на колено другу и долго молча сидел, не отрывая глаз от костра.
        — Помнишь, я говорил тебе о женщине, что я настиг у моря много лет назад?
        — Женщина из Рода Врагов,  — сверкнул глазами Красный Кремень.  — Как же, помню.
        — Эта ведьма была там… Она все видела.
        — Я думал, там, кроме вас двоих, больше никого не было…
        — Никого и не было. Но я знаю, как это бывает, когда ведьма глядит на тебя. Это чувствуешь, как рукоятку копья в ладони. Знакомая вещь… Не надо глядеть на копье, чтобы узнать его. Ты и так все про это копье знаешь — и какой оно длины, и сколько весит. Так и ведьма — все знает на ощупь.
        Красный Кремень почесал свое изборожденное морщинами лицо.
        — Говоришь, она звала тебя? Может, даже заколдовала? Что ж, ее можно прогнать прочь, для этого есть особая Песнь. Может, удастся освободить тебя от всех этих видений, напугать ее, даже покалечить…
        — Нет.  — Ледяной Огонь поднял руку.  — Там что-то еще было… Явилась какая-то Сила, которая вовлекла во все это ее… и меня. Что-то случилось…
        Красный Кремень мрачно посмотрел на огонь. В его прищуренных глазах виднелись золотистые отблески.
        — Ты ведь знаешь, у других родов дела идут скверно… Род Тигровой Утробы потерял в прошлом году часть земли. У Ледового Народа погибли в междоусобице сотни юношей. На западе от Великих Озер отогнали Род Круглой Подковы. Их начисто отрезали от Рода Буйвола. В конце концов нас всех сгонят со старых мест…
        — Все в мире меняется. Нас уже недостаточно, чтобы оттеснять наших врагов.
        — Это тебе твоя ведьма сказала? Ледяной Огонь кашлянул и потер тыльную сторону шеи.
        — Это еще не все… Она зачем-то зовет меня к югу
        — Что?
        — Это как-то связано с тем моим Странствием-во-Сне — после того, как убили мою жену. Я много лет странствовал по труднопроходимым местам. Две недели я провел без пищи. Однажды я спал на каменной скале — такой высокой, что я сверху глядел на летящих птиц. На юге я увидел огромную ледяную стену, а дальше — свободную землю, полную зверей, но совсем безлюдную.
        — Но на юге наши Враги,  — заметил Красный Кремень.
        — Сейчас — да. Но потом…
        — Что же, нам отправиться в эту землю?
        — Я не уверен. Сон был неясный… На следующий день я встретил женщину из Рода Врагов. Мы должны были с ней соединиться. Я… чувствовал, что это нужно. Это было, если хочешь, как исцеление. Ее длинные волосы так развевались на ветру… Морская вода омывала ее ноги. Во Сне это выглядело так: я подошел к ней и она улыбнулась. И мы любили друг друга там, на берегу моря, страстно любили, и я оставил в ней свое семя.
        — Но это-то и вправду было!  — Красный Кремень нахмурил густые брови.
        — Да… И нет.  — Ледяной Огонь содрогнулся и закрыл лицо руками.  — Вдруг видение закончилось, и я заглянул… заглянул в глаза этого Соглядатая… Этой ведьмы. А женщина… я изнасиловал ее. Оставил ее на песке — измученную, плачущую… Так вот получилось: я хотел любить и оберегать ее, а причинил ей зло.
        — И ты считаешь, что всему виной эта ведьма?
        — Не знаю.
        Красный Кремень поежился, снова поворошив костер прутом. Пламя ярко вспыхнуло и осветило чум.
        — Что же потом?
        — Я обернулся и увидел, что все роды идут за мной следом, отбиваясь от всяческих врагов.
        — Этим Сон и кончился?
        Ледяной Огонь мигнул и еле заметно пожал плечами:
        — Нет. Увидев, что случилось на берегу моря, я убежал. Знаешь ли, попросту ноги унес от ужаса… А ночью у меня были кошмары… Один за другим. Эта женщина из Сна стояла и протягивала ко мне руки. В одной она держала кусок мяса. В другой — копье.
        — Жизнь или смерть?
        — Я понял это так.  — Он обхватил подбородок рукой.  — Потом я оглянулся и увидел, что море разбушевалось и собирается поглотить нас обоих. Я взял мясо, и женщина улыбнулась опять и сказала: «Ты и я — одно. Мы с тобой одно». Потом она взяла меня за руку и превратилась в большую птицу, Птицу Бури, и унесла меня на своих крыльях далеко к югу, в страну за белой стеной.
        Красный Кремень чуть-чуть улыбнулся, на мгновение показав зубы.
        — Вот почему ты всегда убеждал нас двинуться на юг, хотя по пути туда дичи все меньше.
        — Каждый раз, когда я думаю об этом, дух во мне пробуждается. До сих пор. Только это спасает меня от спячки, держит меня на плаву… Будто та ведьма приказала мне повести все роды на юг.
        Красный Кремень посмотрел на пламя костра, бросавшее отблески на перекрытия чума.
        — Но другие роды не пойдут. Они скажут — в этом нет воинской доблести. Враги, что живут на юге, разбегаются сами, как чайки с обрыва.
        — Знаю.  — Ледяной огонь поглядел на озабоченное лицо друга.  — Но что если я не смогу спасти свой народ прежде, чем море поглотит его?
        — Тогда наш род пойдет к югу один. Одно-то можно сказать наверняка: этих трусливых Врагов, с которыми мы воевали, осталось мало, а будет еще меньше. В любом случае наш род рассеет их, как докучливых мошек.
        Ледяной Огонь сомкнул мозолистые ладони.
        — Может быть… Но мне привиделся один юноша. Высокий, гневный юноша. Я видел, как он кидает в нас копья, несущие смерть. Он вождь. Настоящий воин. Он…
        — Продолжай.
        — Я, может быть, должен убить его. Красный Кремень, не двинувшись с места, взглянул на него:
        — Ну и что с того? Тебе разве не приходилось прежде убивать людей?
        Ледяной Огонь поднял на него полные муки глаза:
        — Я не знаю, смогу ли…
        — Да отчего же?
        — Мне… мне кажется, он — мой сын.

        10

        Волчий Сновидец с тревогой смотрел на заснеженную равнину. Несколько острых пиков нарушали ее однообразную красоту. Ветряная Женщина дула так яростно, что люди еле держались на ногах. Неутешительно выглядели эти места! В расселинах виднелись чахлые березы и ивы. Не раз и не два проваливались они в эти ямы, и немалых сил стоило каждый раз выбраться оттуда. Каждый шаг по скользкому льду надо было отмерять заранее — предательская ошибка могла стоить жизни. Упадешь, сломаешь ногу — и все, конец…
        А ведь от него зависит судьба целого Народа! Бремя, которое он нес, было тяжелее мамонтовых бивней. Вкус волчьей крови стоял у него на языке, огонь вещего Сновидения вел его вперед. И это было на самом деле.
        Эти мучительные дни все тянулись, а он старался убедить себя, что Волк не обманул его. Не мог же он так страшно играть с целым Народом. Бегущий-в-Свете не допускал такой мысли. Он стоял, опершись на копье, и глядел на разбросанные скалы, на окутанные снегом валуны.
        — Опять Вещая Охота?  — прошептал он, чувствуя, как приближается Пожиратель Душ, сын Долгой Тьмы, и ждет только конца этих кратких часов, когда Отец Солнце поднимется над горизонтом.  — Я так устал,  — добавил он.  — Если бы я только мог лечь в снег и отдыхать — и пусть Долгая Тьма возьмет мою душу, пусть ее унесет в необозримые просторы Ветряная Женщина. Смерть — это покой… —Он сжал челюсти и заставил себя собраться с силами.  — Трус!
        Глубоко вздохнув, он из последних сил двинулся к вершине холма. Люди шли следом — голодные, осунувшиеся, с осуждением глядящие на него. Большинство их уже не верило в то, что ход через ледник и впрямь существует.
        — Волк… — хрипло взмолился он.  — Укажи мне путь! Он обернулся и увидел, что Издающий Клич и Прыгающий Заяц остановились и стали острой бизоньей костью раскапывать высокий, конической формы сугроб. Они строили хижину.
        — Придется стать здесь лагерем?  — прошептал он.
        Он увидел Обрубленную Ветвь, и зрелище это наполнило его душу болью. Она ковыляла вслед за другими, сгорбленная, с потемневшим лицом, и в глазах ее стоял отблеск Сна.
        Сжав кулаки, он пошел прочь от своих роющих снег товарищей — прочь от Народа.
        Ветряная Женщина заносила его покрывалом снега. Кристаллики льда трещали у него под ногами. В гору, опять в гору,  — долго ли еще идти по этим скалистым холмам? Холодные, пустынные, они походили на хребет ледяного чудища. Продутые ветром черно-синие скалы нависали над ним в подступающих сумерках.
        — Так много ртов, Волк… — прошептал он.  — И так мало пищи.
        Когда лагерь исчез из виду, Бегущий-в-Свете опустился на колени, зачерпнув руками никогда не тающий снег.
        — Неужели мой Сон был обманом?  — обратился он к столпившимся Духам Тьмы. Склонив голову, он слушал, как они без отдыха снуют близ него, уже погружая свои щупальца в его душу.
        Лунный свет ложился на склоны. Слежавшиеся гладкие сугробы отливали серебром. Кое-где виднелись прорытые в снегу желтоватые ямки — оттуда извлекали мох и березовые ветви, которыми люди отапливали свои ледяные норы. А сквозь рассеянные облака глядел вниз, на землю. Звездный Народ.
        Пляшущая Лиса, согнувшись в три погибели, пряталась за выступом сугроба у входа в нору, прислушиваясь к суматохе, царящей внутри. Рыдания заглушали звуки отходной песни. Серая Глыба совсем ослабела, ее дряхлые кости уже не в силах были выдержать этого мучительного дня — долгих переходов, подъемов в гору и спусков по неровным каменистым склонам. Глубокая жалость томила Лису. Как хотелось ей войти внутрь, обнять старуху и прошептать ей в последний раз слова любви и почтения!
        Но она — отверженная. Она не могла войти в человеческое жилье, если только кто-то милостиво не пригласит ее; а старуха наверняка уже слишком плоха, чтобы сделать это.
        Она дрожала от холода, ее дыхание белым облаком стояло около рта. Порывы ветра ударяли ей в лицо. Ветряная Женщина доносила отзвуки зловещего волчьего воя.
        «Почему ты не убежала?» — с яростью шептала она себе. На самом деле у нее были на то причины — она не могла без глухой злобы подумать о них. До Бегущего-в-Свете было уже чересчур далеко, и она боялась, что слишком долгая буря занесла оставленный им след. Да и потом, она не вправе сейчас была брать пищу из запасов Народа. Идти пришлось бы без еды и без оружия…
        Пусто было у нее на сердце. Если бы только она догнала Бегущего-в-Свете! Он бы помог ей, утешил бы ее. Но сейчас эта мысль только делала ее борьбу за существование еще более невыносимой.
        Внезапно пение в норе прекратилось.
        Засунув окоченевшие пальцы под парку, она замерла, ожидая худшего. За спиной у нее раздались тихие шаги.
        — Она была доброй женщиной,  — грустно произнес Вороний Ловчий.  — Жаль, что здесь нет Прыгающего Зайца.
        Она вздрогнула:
        — Может, я бы могла…
        — Нет… — мягко отозвался он.  — Они боялись, что твоя проклятая душа может помешать ей достичь Блаженного Звездного Народа.
        Она обернулась и поглядела на него. Его суровые глаза сумрачно сверкали при лунном свете.
        — Зачем ты пришел ко мне? Он пригнулся к ней, и она почувствовала кожей его тепло.
        — Потому что я-то вижу все это иначе.
        — Что?
        — Мы с тобой скоро увидим погибель всего Народа. Если не помешаем этому…
        — Вот как?  — с ненавистью бросила она.
        Из норы донесся вой, заглушающий звуки ветра.
        — Умерла,  — горько пробормотал Вороний Глаз. Она закрыла глаза, стараясь не думать о тех, кто умер прежде. Следующей будет Старуха Кого-ток. Она уже еле волочит опухшие ноги. Когда же все это кончится?
        — Я положил к тебе в мешок чуть-чуть мяса. Совсем немного. Кое-что я снял с замерзшего бизона. Когда волки ушли, я успел счистить остатки мяса, пока не налетели вороны. Завтра я принесу кости. Там хватит мозга, чтобы еще какое-то время сохранить в живых парочку человеческих душ.
        Она, не слушая его, не мигая глядела на вход в нору, вспоминая, как Серая Глыба оставляла ей крохи еды от своей доли на скудной трапезе Народа. Какая добрая была старуха! Она была из тех немногих, кто делился с ней пищей, временами ласково говорил с ней, порою помогал и на деле.
        — Я буду скучать по Серой Глыбе,  — печально прошептала Лиса.  — Она никогда не забывала, что и мне порою нужно услышать доброе слово.
        Вороний Ловчий опустился на землю и молча прислушался. Она знала, что ей еще придется заплатить за его доброту — когда он очередной раз распахнет ее плащ. В норе кто-то тихо всхлипывал. Пляшущая Лиса встала — окоченевшая, застывшая от горя. В то же мгновение вскочил на ноги Вороний Ловчий.
        — Думаю, этой ночью ты опять придешь и изнасилуешь меня?
        Он пожал плечами:
        — Тебе же и поговорить не с кем. А я тебе не делаю больно. Теперь, после смерти Серой Глыбы, кто, кроме меня, скажет тебе хоть одно человеческое слово? Да и потом, я кормлю тебя. Ты сейчас, покрытая позором, питаешься лучше, чем прежде, когда была женой вождя.
        — Я ненавижу тебя, ты знаешь.  — Она пошла прочь.
        — Я не враг тебе, Пляшущая Лиса.
        — Кто ж ты тогда? Мой спаситель? Почему ты не позволил мне убежать? Силой привел меня обратно сюда?
        Он не торопясь пошел за ней следом. Снег поскрипывал под мягкими подошвами его высоких сапог.
        — Потому что я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты сгинула среди снегов. Ярость охватила ее.
        — Ты не любишь меня!  — Она сплюнула в снег, чтобы сильнее показать свою ненависть.  — Я для тебя просто забава. И ничего уж тут не поделать!
        Его внезапный безумный взгляд пронзил ее до костей. Он улыбнулся:
        — Пусть так. Но, кроме меня, у тебя никого не осталось.
        Она отступила на шаг:
        — Да, уж об этом ты позаботился. Ты скрутил меня крепче некуда — все равно что надел на меня ошейник из мамонтовой кишки, как на хорошую ездовую собаку.
        Он положил руку ей на плечо, как бы не замечая ее гнева. Слова его звучали гладко, как обкатанный временем обсидиан:
        — Я еще раз повторяю тебе: я люблю тебя. Когда-нибудь ты это поймешь.
        — Убери от меня свои ручищи! Но он еще сильнее обнял ее плечи.
        — И ты нужна мне. Я — надежда Народа. Я видел это, понимаешь? Я пока… пока не могу увидеть это полностью, до конца. Но иди я отброшу Других назад, или они уничтожат наш Народ.
        — Твои выдумки всем нам будут стоить жизни. Он тяжело вздохнул и пожал плечами. Закинув назад голову, он добавил:
        — Ты можешь ненавидеть меня сколько тебе угодно. Но я рожден спасти Народ. Я… и еще один странный человек. Мы встретимся, и он даст мне что-то. Что-то, что изменит судьбу Народа… — Он протянул руки.  — Я не знаю что. Только мой сын…
        Она посмотрела на него, широко раскрыв глаза:
        — За этим я и нужна тебе? Родить сына?
        — Я не знаю точ…
        Она оттолкнула его и наотмашь ударила по лицу. Он только потрогал щеку рукой и улыбнулся.
        — Сон не имеет конца, но кое-что уже сбылось. Например, то, что я тогда нашел тебя прячущуюся в снегу. Я ручаюсь своей жизнью и жизнью всего Народа, что час придет и я встречу этого странного человека. Он похож… похож…
        — Довольно!  — оборвала его Лиса.  — Ты сумасшедший!  — Она отвернулась, чтобы не видеть, как Кричащий Петухом, а вслед за ним все племя с пением несут Серую Глыбу на вершину холма, посвящая ее душу Блаженному Звездному Народу.
        Он сжал ее руку и посмотрел ей в глаза.
        — Запомни,  — произнес он.  — Даже если для этого придется пожертвовать нами обоими, я спасу Народ.
        Он отпустил ее руку, оттолкнув так, что она чуть не упада, и пошел петь вместе со всеми погребальную песнь по душе Серой Глыбы.
        А Пляшущая Лиса поправила выбившиеся из-под капюшона локоны и глубоко вздохнула. Сжав зубы, она побрела к старым шкурам, под которыми проводила ночи. В сумке она нашла несколько полосок высохшего мяса. Ей все равно было, от кого они. Облизав губы, она впилась в мясо зубами, не обращая внимания на его горьковатый привкус.
        В эту ночь Вороний Ловчий к ней не пришел.

        11

        Надо возвращаться назад!  — объявил Прыгающий Заяц, бегая глазами от одного лица к другому. При свете костра стены их снежной норы отливали оранжевым.  — Куда?  — спросил Издающий Клич. Зеленая Вода клала на горячие угли последнюю охапку ивовых веток, отрытых из-под слежавшегося снега.
        Она заметила, как муж глядит на нее — ждет, что она скажет.
        — Назад?  — спокойно спросила она.  — Но за спиною у нас только каменные пустыни. А впереди, может, и есть лучшие земли.
        — Может, и есть, только…
        — Здесь по крайней мере мы отыскали листья, а кое-где — даже горсточку замороженных ягод. В Мамонтовом Лагере и того не было. Впереди должна быть дичь.
        Поющий Волк сжал зубы и яростно взмахнул руками:
        — Но мы слишком ослабели, чтобы охотиться! Убить зверя — на это сила нужна!
        — Попробуем… — нерешительно возразил Издающий Клич.
        — Но даже мыши забились под снег,  — заметил Прыгающий Заяц.  — Кролики ушли. Мы видели нескольких куропаток, они тоже улетали отсюда…
        — Вороний Ловчий предупреждал нас,  — ворчливо произнес Поющий Волк.  — Бегущий-в-Свете просто мальчишка.
        — А мы не слушали…
        Обрубленная Ветвь, все время смиренно сидевшая в уголке, внезапно подалась вперед.
        — Вы, молодые дурни,  — сказала она, посасывая волчью кость, которую она все еще носила в своей сумке.  — Что это с вами случилось? Говорите, он мальчишка? На себя взгляните!  — Она достала осколок кости из складки рукава и стала тыкать им в каждого из присутствующих по очереди. В пустых глазах вспыхнул прежний огонь.  — Чуть-чуть поджало животы — и вы уж готовы зарыться головой в снег и помирать!
        — Но, Бабушка,  — смущенно возразил Прыгающий Заяц,  — мы же голода…
        — Что? Да, вы недостойны милости Волка. Ну так давайте! Поворачивайте назад, трусишки несчастные!
        Прыгающий Заяц зажмурился. Даже сейчас не мог он позволить себе дерзко ответить старшей по возрасту.
        — Что ж делать, Бабушка. Жить-то хочется.
        — Кажется, мы все позабыли,  — задумчиво произнесла Зеленая Вода,  — ведь нынешняя Долгая Тьма не такая, как прежде. Этаких холодов никто не упомнит. А на севере и западе — Другие, и туда ходу нет. А здесь — новая земля. По крайней мере, на вершинах холмов снег сдувает ветром. Там, на севере, мы все время утопали в снегу по колено.
        — Но можно попытаться найти жилище какого-нибудь народа,  — заметил Прыгающий Заяц.
        — А хватит ли у них припасов, чтобы прокормить нас?  — удивленно подняла бровь Зеленая Вода.  — Может, мы и сами сгинем, и их погубим.
        — Как спастись… — пробормотал Поющий Волк.  — Мы тут сидим и гадаем, как бы нам выжить, а где ж наш великий Сновидец?  — Он указал на вход в нору:
        — Убежал… Стыдится смотреть нам в глаза!
        Наступила тишина. Только огонь потрескивал и Обрубленная Ветвь посасывала свою кость.
        — Он, должно быть, пытается приманить зверя,  — в конце концов произнесла Зеленая Вода.
        — Ха! Да он небось на ногах не стоит от голода. То-то занятие для человека, у которого есть Вещая Сила,  — приманивать зверя. Да и потом, какие звери могут быть здесь, среди голых скал?
        — Может, мышки какие или…
        — Я видел сегодня, как он споткнулся и упал. Он потерял свою Силу! Он всех нас погубит! Издающий Клич тяжело вздохнул:
        — Не думаю…
        — Может, Духи Долгой Тьмы уже вынули из тела его душу, унесли ее во мрак ночи, чтобы набраться сил и потом поглотить всех нас.
        — Вы… — прошептала Обрубленная Ветвь, поедая их глазами. Ее морщинистое лицо искажал такой гнев, что все замолкли.  — Что вы все сделали для Народа? А? Ничегошеньки. Осуждать — тут вы все мастера, а самим что-то сделать — тут уж нет. Вы ждете, чтобы другой Дал вам надежду на спасение. А при первых трудностях торопитесь судить его. Да вы хуже, чем Духи Долгой Тьмы, вы сами себе души высасываете своим нытьем и своей завистью!
        Поющий Волк даже рот открыл от возмущения, суровые слова готовы были сорваться у него с языка.
        — Ты, сумасшедшая старуха…
        — Не прекословь мне, мальчишка! Я тебя сейчас этой костью проткну!  — Она вцепилась в его воротник, свирепо дыша ему прямо в лицо.
        Он отпрянул, отбиваясь от нее руками:
        — Ты, старая ворона! Совсем с ума свихнулась,  — что ты, что этот твой Бегущий-в-Свете…
        Старуха все наседала на него, тыча в него костью, сверкая глазами:
        — Уж позволь кое-что сказать тебе, мальчик мой! У тебя никогда не было случая показать себя в деле. Потому-то ты всегда и пресмыкался так перед Кричащим Петухом. А помнишь ты хоть, как он отказался пропеть похоронную песнь над твоей дочерью? Что, уже забыл?
        — Я не понимаю, к чему ты…
        — Ведь поэтому все так и произошло!  — продолжала она, тыча костью ему в колено.  — Поэтому ты и обиделся на Кричащего Петухом, разуверился в нем и стал следовать Волчьему Сну. А раньше что было, а? Почему ты бросил Род Блеющего Барана? Может, потому, что тебя не сделали первым среди охотников, когда ты это, как тебе казалось, заслужил?
        Поющий Волк опустил глаза.
        — Ты всегда поступаешь по зову чувства, мальчик мой. Подумай-ка об этом. Вечно ноешь и жалуешься. Нет чтобы поразмыслить здраво — что ты делаешь и почему. И если Народ погибнет, это будет из-за тебя и таких, как ты.
        Поющий Волк так скрипнул зубами, что все сидящие в снежной норе услышали это и смущенно опустили головы.
        — И ты хочешь стать во главе Народа? У тебя есть кое-что за душой, но ты слишком труслив, чтобы пустить это в ход.
        — Бабушка, он старается… — мягко возразила Зеленая Вода.  — Сейчас для всех нас худые времена. Поющий Волк…
        — Не очень-то он старается. Мальчик должен показать себя в деле. Тогда он не будет осуждать людей, которые старались получше.
        Зеленая Вода слабо улыбнулась:
        — Когда смотришь кругом и видишь столько пустых мест, где раньше были знакомые лица, сердце замирает.
        Какие еще нужны испытания? Не осуждай Поющего Волка! Эта зима была для него особенно тяжелой.
        Обрубленная Ветвь холодно взглянула на Зеленую ВОДУ уголком глаза, потом обернулась к Поющему Волку. Тот сел и опустил голову, вдруг присмирев.
        — Это правда, мальчик мой? Тебе действительно было тяжелее, чем другим?
        Внезапно сорвавшись с места, он обошел старуху и выскочил в ночную тьму сквозь отверстие в снежной стене.
        — Совсем мы изголодались,  — пробормотал Прыгающий Заяц Издающему Клич.  — С ума сходить начали… Тот опустил глаза:
        — Да уж, никто из нас не может похвалиться, что он все время в здравом рассудке.
        — А особенно Бегущий-в-Свете. Обрубленная Ветвь ткнула его в руку своей костью. Он запнулся.
        — Что вы все можете знать про Сон? А я его видела!  — пробормотала она, тряся головою, кутаясь в свой ветхий, измятый плащ.  — Видела в его глазах.
        Издающий Клич, хмуро глядя на своего оробевшего родича, положил руку на плечо старухи:
        — Он не то имел в виду, Бабушка. Он…
        — Может, ты и видела!  — возразил Прыгающий Заяц.  — И все равно он, быть может, и впрямь безумец, как говорил Вороний Ловчий.
        Обрубленная Ветвь нахмурилась, глядя на лежащую у нее на плече ладонь.
        — А ну дай мне дорогу, ты, пустоголовый дурень… или тебя тоже уколю,  — буркнула она, поднимая свою острую кость. Издающий Клич отдернул руку, как обожженный. Окинув взглядом шатер, Обрубленная Ветвь выдохнула:
        — Мы же еще не мертвые, а?
        — Да,  — тихо отозвалась Зеленая Вода.  — Сон жив.
        — Сон?  — отозвался снаружи Поющий Волк.  — С этим Сном мы скоро так заснем, что уж не проснемся.
        — Нет!  — крикнула Обрубленная Ветвь, вцепившись в парку Издающего Клич. Тот еле удержался на ногах от ее рывка.  — Разве вы не видите? Разве вы не видите его глаза?  — Вдруг взгляд ее помутился, и она прислонилась к стене.  — Это же правда.
        — Я верю, Бабушка — ответил Издающий Клич. Зеленая Вода склонилась над ней и погладила ее.
        — Я видела его глаза, Бабушка. Он и впрямь Сновидец.
        Прыгающий Заяц только отвернулся и прикусил губу.
        Зеленая Вода лежала без сна. Холодный ночной воздух проникал в нору и забирался ей под плащ. Скоро выйдет Отец Солнце. Она попыталась сесть — это стоило немалых сил.
        Уже два дня они не трогались отсюда. Люди, уставшие, с запавшими от голода глазами, часами сидели в снежной норе, кутаясь в плащи. Ни у кого не было сил идти дальше.
        — Настал конец,  — неповинующимися губами шептала она.
        Она поглядела на одежду Бегущего-в-Свете. Он все еще не вернулся. Она осторожно, огибая спящих, прокралась к отверстию норы. Выбравшись наружу, она осмотрелась. Сверху глядел на землю Звездный Народ. На юго-востоке небо уже начинало светлеть. Лунная Женщина бросала неяркий отсвет на вершины остроконечных гор. Тяжелые ледники лежали на их склонах. Дальние вершины отливали голубым в прозрачном ночном воздухе. На востоке открывалась широкая долина, переходящая в каменистое нагорье. Даже при этом бледном свете Зеленая Вода могла разглядеть гладкие склоны ледяной горы.
        Она медленно обернулась — и увидела его.
        Он лежал скорчившись, неестественно закинув назад голову. Его уже начало засыпать снегом.
        С упавшим сердцем Зеленая Вода подошла к нему и потрясла его за плечо. Он не двинулся. Она потрясла сильнее. Слезы лились у нее из глаз.
        — Проснись! Бегущий-в-Свете… Она испугалась, увидев толстый слой льда на его воротнике. Если бы он дышал, лед давно растаял бы…
        — Нет!  — прошептала она, развязывая тесемки его воротника.
        Встав на колени, она взяла горсть снега и стала хлестать его по щекам.
        — Волчий Сновидец! Так не должно быть…
        Он по-прежнему лежал холодный и безмолвный. Она все хлестала его по щекам, повторяя:
        — Не умирай! Не оставляй нас на голодную смерть! Веди нас за собой!
        А он все не двигался.
        — Нет… нет… — рыдала она, закрыв лицо руками.
        — Я… устал,  — вдруг услышала она его шепот. Упав на колени, она снова что есть мочи стала тереть его щеки снегом.
        — Что? Что?
        — Я устал…
        — Встань!  — Она стала лупить его кулаками.  — Встань сейчас же!
        Отчаянным движением она схватила его за руку и подняла на ноги. Пригибаясь под его весом, она повела его к норе, надеясь, что тело его сохранило еще достаточно тепла, чтобы выжить.
        — Дурак проклятый! Прятался, чтобы не глядеть на нас? А если бы ты замерз до смерти? Что бы мы делали?
        — Еда… — прошептал он.  — Я нашел еду… Устал… Надо… отдохнуть.
        Зеленая Вода остановилась, боясь, что не правильно расслышала его.
        — Еда?
        Бегущий-в-Свете слабо кивнул и указал подбородком на дальние холмы:
        — Там, за скалами… Тяжелая… Одному не донести…
        — Иди согрейся!  — приказала Зеленая Вода, доведя его до входа в нору и помогая забраться внутрь.
        По следу, оставленному им на снегу, она забралась на вершину гребня. На каменистом выступе, с которого дыхание Ветряной Женщины сдуло снежный покров, лежало что-то огромное, темно-коричневое. По густой шерсти и тяжелым копытам Зеленая Вода распознала: это филейная часть туши мускусного быка. Может, мяса и не так много, но, чтобы перебраться через эти скалы и дойти до мест, где водится дичь, хватит.
        Здесь побывали волки. Их клыки исцарапали всю тушу, вырвав большие клочья волос. Должно быть, это падаль, но кому до этого дело голодной зимой?
        Она подошла к туше и, дрожащей рукой вынув из мешка нож, стала отрезать кусок бычьего мяса.

        12

        Издающий Клич, Поющий Волк и Прыгающий Заяц пытались втащить бычий филей на вершину холма — а там уж женщины стащат его вниз. Приятное известие придало им новые силы.
        — Ух ты,  — ворчал Прыгающий Заяц, соскальзывая по заледеневшему склону, но упрямо толкая в гору кусок промерзшего мяса.  — И как он только забрался так далеко?
        — Должно быть, Духи дали ему силы,  — сквозь зубы произнес Издающий Клич, цепляясь за выступ у вершины.
        — Духи,  — хмыкнул Поющий Волк,  — припрет — еще и не то сделаешь…
        — Он сказал — он шел по волчьему следу.
        — Какая разница? Думаешь, теперь мы спасены?  — ворчал Поющий Волк.  — Сегодня набьем брюхо. А дальше что?
        Прыгающий Заяц грустно прикусил губу:
        — Волчий Сновидец сказал — здесь, на плато, есть еще еда…
        Последнее усилие — и они втащили мясо на вершину и, пыхтя, стали спускаться вниз. Издающий Клич с тревогой глядел на Поющего Волка. Этот человек с каждым днем делался все невыносимее — он ссорил своих товарищей друг с другом, подбивал их бранить за глаза Бегущего-в-Свете. После давешней стычки с Обрубленной Ветвью он еще больше одурел. Поющий Волк вел себя как человек, который собирается покинуть Народ. Волчий Сновидец боялся присесть у ночного огня из-за его шуточек вполголоса.
        — Пойдем-ка поищем остальную часть туши,  — сказал Издающий Клич, соскальзывая вниз по следу Бегущего-в-Свете. Длинные волосы мускусного быка, валяющиеся на снегу, отмечали тропу.  — Будем надеяться, что водки-трупоеды не сожрут вместо падали нас самих.
        — Не правы мы были,  — буркнул Поющий Волк.  — Надо же было пойти за этим несмышленышем…
        — Погоди,  — хмуро возразил Издающий Клич, избегая смотреть в глаза своему родичу.  — Вот увидишь. Там, на равнине, мы найдем еще…
        — Ничего мы не найдем! На следующей неделе опять будем голодать.
        — Бодро же ты настроен!  — Голос Прыгающего Зайца был полон насмешки, такой же пронзительной, как этот ледяной ветер.
        — Я не дурак. Я знаю, когда я…
        — А ну прекрати!  — оборвал его Издающий Клич,  — Волк — вот наша надежда. Хватит морочить всем нам голову…
        Поющий Волк резким смехом оборвал его. Издающий Клич поглядел на него и устремился вперед, не желая ссориться со своим родичем,  — он знал, чем чреват его гнев. Не стоило Обрубленной Ветви дразнить его!
        — Если бы Волк и впрямь вел нас,  — крикнул вслед ему Поющий Волк, стараясь заглушить вой ледяного ветра,  — думаешь, он бы оставил нас без защиты этой зимой? А? Хоть одну мамонтовую шкуру он послал бы нам!
        Издающий Клич не обернулся, пробиваясь сквозь пелену снега к вершине холма. Его сердце содрогалось от гнева. Если деда и дальше пойдут так же, он в конце концов просто засветит Поющему Волку кулаком по губам.
        — Я вот что решил — беру мою бабу и иду обратно. Почему бы тебе не пойти со мной?  — с внезапной надеждой спросил Поющий Волк, поспешая вперед.  — Что у нас за спиной, мы по крайней мере знаем. Мы сможем…
        — Ага,  — Издающий Клич, взобравшись на выступ скалы, окинул взглядом мерцающую впереди страну,  — Другие — вот что у нас за спиной.
        — Не боюсь я…
        — Я тут собираюсь пройти дальше по этому плато,  — извиняющимся голосом произнес Прыгающий Заяц.  — Один мускусный бык там издох. Может, есть и еще…
        Перевалив через заледенелый гребень, они увидели скелет. Вокруг столпились волки, сверкая желтыми глазами.
        Поющий Волк кинулся в самое средоточие стаи:
        — А ну прочь! Прочь отсюда! Волки с воем и рычанием бросились врассыпную.
        — Зачем ты так?  — спросил Издающий Клич.  — Мы бы могли пристрелить одного или двоих. Волчье мясо — дрянь. Но все равно мясо.
        Прыгающий Заяц вздохнул, поглядев на животных сейчас круживших вдалеке,  — дротику не долететь…
        — Одного такого зверя хватило бы, чтобы спасти жизнь кому-нибудь из стариков.
        Поющий Волк уже открыл было рот, собираясь что-то горячо возразить, но вдруг обернулся и стал оглядывать окрестности, пожимая плечами, будто мир вокруг него куда-то исчез.
        Издающий Клич осмотрел останки быка, проглядывающие сквозь снежный покров. Волки обглодали все что можно.
        — Даже кишок не осталось… Жира, и то немного. Но все равно еда.
        Прыгающий Заяц облизал потрескавшиеся губы.
        — Люди скажут, что мы дурни, если мы сейчас поплетемся обратно в старый лагерь, а потом все равно пойдем той же дорогой — искать этот пролом в леднике.  — Он вопросительно поглядел на своих родичей:
        — Значит идем вперед? Да?
        Издающий Клич наполнил легкие воздухом, потом выдохнул…
        — Кто как, а я не охотник опять карабкаться через эти скалы, чтобы прийти обратно в Мамонтовый Лагерь.
        — Ну и славно!  — воскликнул Прыгающий Заяц, хлопнув в ладоши.  — Ну так я иду за остальными и зову их сюда.  — Он быстро повернулся и побежал обратно по их следам.
        Издающий Клич бросил взгляд на Поющего Волка. Тот виновато отвернулся.
        А отряд Кричащего Петухом все редел. Два Свистка заблудился в пути. Серый Камень по дороге споткнулся, упал и не смог подняться. Пришлось бросить его — они сами шатались от голода. Как Кричащий Петухом ни уламывал их, как ни подгонял словами и тумаками — все без толку: силы людей уже были на исходе.
        Вместе со всеми плелась Пляшущая Лиса. Она уже близка была к последней черте. Если б не подачки Вороньего Ловчего, она давно бы уже сгинула от холода и истощения. Делать было нечего, и она шла в хвосте колонны, стараясь не слишком отставать от других; иногда ей это удавалось, иногда нет.
        Даже Вороний Ловчий осунулся и помрачнел. Только властный нрав заставлял его по-прежнему шагать впереди отряда. Порою ему удавалось поймать кролика, куропатку или набрести на не до конца объеденные останки какого-нибудь зверя. Только этим они и жили.
        Во сне она видела Бегущего-в-Свете — глаза его были полны слез; один и тот же Сон повторялся не раз и не два. Бегущий-в-Свете стоял на вершине каменной скалы. А она, Пляшущая Лиса, ползла внизу по острым камням. Чем дольше ползла она, тем круче становился склон, тем выше он казался.
        Она звала его, тянулась к нему, пыталась коснуться камня, на котором он стоял. Вновь и вновь она подпрыгивала вверх — и все без толку. А он стоял с безразличным лицом, не догадываясь, что она рядом, сколько она ни пыталась обратить на себя его внимание.
        В конце концов, когда она начинала стонать от отчаяния, он поворачивался и медленно уходил, окруженный столбом света, оставив ее во тьме и пустоте.
        — Надо было идти за Бегущим-в-Свете,  — слабым голосом пробормотала ковылявшая впереди нее Старуха Кого-ток.  — Надо было. Волчий Сон. Обрубленная Ветвь знала. Она сразу распознает Сновидцев.
        Холодок подошел к сердцу Пляшущей Лисы.
        — Да. Она знала.
        Старуха Кого-ток на мгновение обернулась, забыв о том, что перед ней — проклятая женщина.
        — Я ведь в глубине души знаю: Сила Кричащего Петухом ушла. А он все равно ведет нас.
        — Дурак он,  — сказала Пляшущая Лиса.  — А хуже всего, что он несет смерть людям, которые ему доверились,  — просто чтобы сохранить лицо.
        — Да,  — прохрипела старуха, выпустив белый клуб воздуха изо рта.  — Меня-то он точно уходил до смерти. Устала я, девочка моя. Устала и продрогла. Я всем телом это чую. Я, когда сижу на месте, вся дрожу. А что это значит? В теле больше нет огня, вот что! Нет огня, девочка моя!
        — Ничего, у тебя еще есть силы!  — уговаривала ее Пляшущая Лиса.  — Обопрись-ка на меня! Старуха покачала головой и остановилась.
        — Нет,  — сказала она, глубоко вздохнув.  — Я попросту устала. Понимаешь? Я перешла черту…
        Пляшущая Лиса тоже остановилась. Сердце ее содрогнулось.
        — Держи-ка мою руку. Я помогу тебе! Если ты упадешь — это верная смерть. Когда настанет ночь, тебе негде будет укрыться.
        Старуха сухо кашлянула.
        — Дать тебе руку? Чтобы моя душа разделила с твоей проклятие?
        Пляшущая Лиса отдернула руку и опустила глаза:
        — Я жить хочу — вот и вся моя вина.
        — Я пошутила, девочка моя. Что мне за дело до его заклятий! Его Сила ушла. Ни мне, ни тебе он вреда не причинит.
        Они минуту-другую испытующе глядели друг другу в глаза.
        — Извини, что я дурно с тобой обращалась все это время,  — виновато прошептала старуха.  — Я боялась, что эти люди осудят меня. А погляди, как вышло… — Она повела в воздухе трясущейся рукой.  — Стоило мне ослабеть, все они меня бросили. А кто тратит время, чтобы поддержать меня? Проклятая женщина, которую прогнал этот дурень, Кричащий Петухом.
        — Идем.  — Пляшущая Лиса улыбнулась и обняла рукой костлявые плечи старухи.  — Идем. Вороний Ловчий кое-что принесет мне этой ночью. Я с тобой поделюсь. Постараемся выжить, а, Бабушка?
        — Кричащий Петухом сживет нас со свету, так ведь?  — возразила Старуха Кого-ток, а потом, подумав, добавила:
        — Если только сам прежде не помрет.
        — Если,  — шептала Лиса, помогая старухе идти и при этом чувствуя, как начинают неметь ее собственные ноги. Еще немного — и она тоже обессилеет.
        — Уж конечно,  — хмыкнула старуха.  — Коли все так его ненавидят — долго ему не прожить.
        Лиса ничего не ответила. Но как бы она хотела, чтобы старуха оказалась права!
        Люди отстегнули от походных мешков снегоступы и закрепили их на шнуровке своих высоких сапог. Устало ступая, они выбрались из норы. Их острые глаза вглядывались в снег, высматривая останки карибу, или мускусного быка, или случайно пробегающую мышь. Сбоку подкралась лиса, но сразу же распознала людей и пустилась наутек. Когда с севера подошла ночь, они вырыли норы в сугробах и сделали привал.
        Бегущий-в-Свете жевал тонкую полоску промерзшего мяса. Он почувствовал вкус горячей бычатины, рот его наполнился слюной. Так мало… И это — вся стоящая еда, что есть у них. Этого едва хватит, чтобы выжить. Где мамонты? Ведь хоть горстка этих могучих животных должна была выжить — они же могут добывать себе пропитание, раскапывая снег своими могучими бивнями. Где карибу?
        Но Сон был так ярок!
        Он окинул глазами снежную нору. Дети уже лежали в углу, укутавшись в плащи, матери склонились над ними. Фигуры мужчин темнели возле белых стен. Никто не глядел ему в глаза. Все они разговаривали между собой, будто его здесь не было. Все, кроме Обрубленной Ветви, помогавшей ему расчистить в снегу место для своего ложа.
        — Что же я, отверженный, Бабушка?  — спросил он ее. Она хмыкнула из темного угла и кожаной рукавицей погладила ей по колену.
        — Волчий Сон, мальчик мой. Он приведет нас…
        — Приведет ли?
        — Конечно. Волк не выдаст нас, коли мы будем его достойны.
        Она склонила голову, и ее длинные черные космы упали ему на грудь. Возясь с завязками своих сапог, он спросил:
        — А если мой ум просто помутился от голода?
        — От голода… или от расстройства ума не бывает Снов. Это другое…
        Он окинул взглядом нору:
        — Они на меня не смотрят.
        Ее морщинистые пальцы сжали его колено.
        — Ну и что? Тебе нужно их одобрение? Иначе ты не веришь в то, что Волк сказал тебе?
        — Я не уве…
        — Коли так, тебе здесь нечего делать! Иди туда, в темноту, и позови Волка опять!
        Она что-то еще неразборчиво пробормотала, гневно размахивая руками, и нетвердым шагом пошла прочь. В глазах ее читалась неколебимая вера.
        Сумасшедшая старуха! Что она понимает? Да он сто раз пытался вызвать Волка, и все напрасно. А память о Силе, которая поддержала его, когда он столкнулся лицом к лицу с колдовством Кричащего Петухом, с каждым днем все слабела и стала совсем уже призрачной.
        — Волчий Сон,  — хрипло бормотала старуха, словно погружаясь в дремоту,  — Волчий Сон…
        Бегущий-в-Свете свернулся калачиком, закрыв голову плащом. Пусть теплая темнота успокоит его страх…
        На следующее утро он надел на плечи свой мешок и двинулся к Поющему Водку и Прыгающему Зайцу, о чем-то оживленно беседовавшим. Когда он подошел, они разом замолкли; их сердитые глаза впились в него.
        — Я… — пробормотал он, просительно улыбаясь.  — Все готово?
        — Конечно,  — сурово сказал Поющий Волк. Он кивнул и, стараясь избегать взглядов, стал в конце колонны, рядом с Обрубленной Ветвью. Впереди скользил на своих снегоступах Прыгающий Заяц. В этот день и на следующий тоже Бегущий-в-Свете старался ни о чем не думать — просто делать один шаг за другим, каждое мгновение призывая Волка. Необозримые зеленые луга, полные зверей и птиц, стояли в его памяти и пьянили его.

        13

        Темные облака клубились над горизонтом, холодный ветер нес предвестие бури. Скупое солнце бросало золотистый отблеск на лицо Старухи Кого-ток. Она дрожала на руках у Пляшущей Лисы, все ее тело сотрясали судороги.  — Не умирай,  — молила Лиса.  — Живи, Бабушка.
        Живи.
        Они закутались в шкуру карибу, но ее не хватало, чтобы согреть их обоих в этот непрекращающийся снегопад. Сейчас они спустились с холмов на равнину. Здесь не было мест, свободных от снежного покрова. Негде было найти мамонтового навоза, мха, березовых или ивовых прутьев. Нечем было развести огонь.
        Холмики снега обозначали места, где сидели, сгрудившись вместе, люди. Настал конец. Все понимали это.
        — Ты хорошая девочка, Лиса,  — сказала Старуха Кого-ток.  — Моим ногам тепло. Как на угольках. Так хорошо, так удобно…
        Пляшущая Лиса закрыла глаза.
        — Ну и славно.
        — Замерзнуть — это не худшая смерть,  — вздохнула старуха.  — В самом деле. Все равно как уснешь.
        — Бабушка, ты же не думаешь…
        — Думаю, девочка моя. Холод во мне. Смертный холод. Такой холод, что сперва вся изойдешь дрожью, а потом согреешься.
        — Да что ты! Соберись с силами…
        — Я хочу уснуть и спать в тепле. В тепле.  — Она вздохнула, и на ее потрескавшихся губах мелькнуло подобие улыбки.
        Пляшущая Лиса крепко обняла ее и прижала к груди. Кости проступали сквозь иссохшую плоть старухи — острые, как сухие ветки.
        — По крайней мере,  — прошептала старуха, слегка поглаживая рукавицей пятнышки света на их плащах,  — не одна умру.
        Вдалеке она увидела, как пытается подняться с земли Кричащий Петухом. Снег сыпался с его плаща. Он беспомощно барахтался — ив конце концов свалился на спину. Перевернувшись на бок, он затих и уже не пытался встать.
        Лиса улыбнулась.
        — Следы,  — равнодушно произнес Издающий Клич. Он склонился и стал смотреть на истоптанный кем-то снег, изучая, куда этот след может вести. Через несколько шагов он нашел груду мамонтового навоза, полного мелких веточек.
        Бегущий-в-Свете поглядел на тревожные лица своих людей. Одну маленькую девочку уже нашли насмерть замерзшей; другая поскользнулась на ходу и пропала бы, не поддержи ее Поющий Волк.
        Мамонты? Как они, такие ослабевшие, убьют мамонта? Особенно взрослого… Но, судя по веткам в навозе, в снегу должны быть проталины. И если там достаточно травы, чтобы прокормить мамонтов, здесь могут жить и зайцы. Или даже карибу? Но в тусклых, усталых глазах людей не блестело даже этой надежды.
        — Дальше мы идти не можем,  — равнодушно произнесла Смеющаяся Заря.  — Я не могу.
        Зеленая Вода подошла к ней и, заглянув в глаза, сняла рукавицу и потрогала щеки своей подруги.
        — Надо сделать передышку,  — произнесла она.  — Если мы пойдем дальше, она свалится.
        — Я тоже,  — отозвался юный Мох. Он еле стоял — ноги его подкашивались.
        Издающий Клич вздрогнул и окинул взглядом серую равнину. Облака стояли низко. Чувствовалось, что Ветряная Женщина вот-вот разбушуется. Ветер нес хлопья снега.
        — Давайте остановимся. Уже ночь близко. А утром те, кто может стоять на ногах, пойдут по следу мамонтов.
        Бегущий-в-Свете не спал. Сомнения опустошали его. Согнувшись, он в отчаянии ударил кулаком по сугробу. Снежные брызги полетели во все стороны. Уж по крайней мере спасти хоть часть людей от немедленной смерти он мог бы… А дальше что? Опять голод? Его вера в Сон от времени утончилась, как шкура карибу. Вправду ли все это было? Он уже не знал.
        Зеленая Вода, искоса поглядев на него, подошла и положила ему руку на плечо:
        — Не знаю, о чем ты думаешь, но одно скажу: не расстраивайся из-за слов Поющего Волка.
        Он поежился и, мигнув, посмотрел на нее, чувствуя, как червь сомнения точит его душу.
        — Может, он и прав. Я… я за все в ответе. Ведь это я привел вас сюда.
        — И правильно поступил, Волчий Сновидец. Этим гордиться надо. Никто не сделал для Народа больше, чем….
        — Не сделал больше?  — спросил он, зачерпнув ладонью снег и буравя главами нанесенные ветром сугробы.  — Да разве этого достаточно? Я вижу по их глазам, что они думают. Я вижу, что они…
        — Они просто устали,  — возразила она.  — Не суди их так сурово.
        Он с сомнением огляделся. Небо у них за спиною покраснело, словно от крови. Сугробы, как стены, обступили их со всех сторон.
        — Поющий Волк назвал меня ложным Сновидцем…
        — Знаю. Но он просто растерян. Он столкнулся с вещами, которых не Может понять. С тех пор как он сосал материнскую титьку, впервые он не в силах сам позаботиться о своей семье.
        Он опустил глаза, словно смущенный ее ласковой, понимающей улыбкой.
        — Никто из нас не в силах.
        — Мужчине трудно пережить такое.
        — Мужчине? Зеленая Вода кивнула:
        — Мне всегда жалко было мужчин. Они в ответе за столько вещей, в которых они ни сном ни духом не виноваты. Поющий Волк так глядит на Смеющуюся Зарю, словно их ребенок умер по его вине. Он боится, что Заря оставит его и уйдет к другому мужчине… более заботливому.
        — Это же безумие.  — Волчий Сновидец прикусил губу.  — Ведь она любит его.
        — Но Поющий Волк этого не видит. Мужчины всегда так.  — Она подмигнула ему:
        — Вы радоваться должны, что мы рядом с вами и храним вас от несчастий. Женщины сохраняют здравый рассудок даже в такие Дни. Нам приходится.
        Он помял в кулаке горсть снега.
        — Я еще держусь.
        Она потрепала его по плечу:
        — Иди отдохни. Я верю в тебя. Смеющаяся Заря, Охра и Обрубленная Ветвь — все мы в тебя верим. Мы все знаем, что ты совершил,  — и восхищаемся тобой.
        Он улыбнулся ей и направился к горке, куда его сородичи, рывшие нору, сбрасывали снег.
        Когда они вырыли на поверхности три ямы, он незаметно отошел в сторону, почуяв след. Прошлый раз волчья тропа привела его к мускусному быку. Может, и сейчас Волк придет. Или они все опять окажутся перед угрозой погибели от голода и холода — и Зеленая Вода, и все остальные.
        Нетвердо ступая, он пошел во тьму — по смутно мерцающему перед ним следу.
        Лай Черного разбудил Цаплю. Она встала и потерла глаза кулаками.
        — Как-то ты по-новому рычишь!  — хмыкнула она.
        Красные угли мерцали на очаге. Цапля встала, опираясь на копье, и натянула свою парку. И опять этот лай, еле различимый в завывании бури. Она натянула сапоги, крепко завязала тесемки, скрепила обручем волосы и затянула голову кожаным капюшоном. Напоследок она надела свои снегоходы.
        Перед уходом она подбросила прутьев в огонь и нырнула за полог своей пещеры — на холод. Снег из темноты бурным фонтаном ударил ей в лицо — ей даже захотелось снять капюшон и распустить волосы. Нет, не стоит мочить голову в такую погоду,  — того и гляди, простудишься.
        Черный опять залаял. Она определила, откуда исходит звук, и помедлила, прежде чем двигаться с места. Кто в здравом уме пойдет ночью в такую бурю, даже зная местность? Но что-то было странное в лае Черного, какой-то непорядок.
        — Никогда не слышала такого лая,  — озабоченно прошептала она, скользя по свежему снегу, все дальше уходя от своего дома.
        Она свистнула — ив ответ услышала странный вой. Затянув тесемки снегоходов, закрепив дротики в атлатле, она пошла вверх по склону, навстречу ударам ветра. Ее губы окоченели — свистеть было трудно. Снег попадал за ворот ее парки из шкуры карибу. Ей приходилось все время опускать голову, чтобы буря не осле пила ее.
        А Черный все выл где-то вдали.
        Накануне она отдохнула, но ее старые ноги подкашивались от трудного пути, увязая в глубоких сугробах.
        Вновь и вновь она свистела, двигаясь на вой Черного. Он все громче звал ее сквозь вечные глубины ночи, сквозь неистовство Ветряной Женщины.
        Пес, воя, неровными прыжками мчался в темноту. По пятам его, как всегда, рысцой бежала сука Белая. Цапля устремилась за ними.
        Она едва не упустила его. Он лежал уткнув морду в лапы, наполовину занесенный снегом, спрятавшись от бури. Снег вокруг был утоптан его лапами. Пес поглядел на хозяйку, задрав голову, вильнул хвостом и завыл.
        — Место!  — ласково бормотала она.  — Хороший мальчик. Как я тебя учила, а?
        Она склонилась над ним, погрузив лицо в его темную шерсть.
        — Кто-то из Народа. Здесь?
        Она моргнула. Знакомая, не утихшая за годы боль проснулась в ее сердце.
        Долго из-под руки глядела Цапля в казавшуюся вечной бурную тьму, наконец опустила ладонь.
        — Слишком поздно,  — вздохнула она.  — Судя по виду, замерз насмерть.

        14

        Цапля пнула пса в ребра и кашлянула.  — Встать!  — приказала она.  — Искать. Тот поднялся на ноги и заскользил по снегу. Мамонтовый след. Небось старый бык шел к горячим ключам. А мальчик шел по следу.
        — Черный! Назад!  — приказала она, подойдя к лежащему на земле человеку. Он был жив; она помогла ему встать. Он еле шел, шатаясь от слабости, опираясь на плечо старой колдуньи.
        Пес послушно побежал прочь, мелькая черным пятнышком на снегу.
        Они пошли дальше. Она шаталась, но старалась держаться прямо. Даже через много слоев одежды она чувствовала на ощупь его кости. Изголодался. Шаг за шагом они продвигались вперед, а впереди бегал вперед-назад, обнюхивая сугробы, Черный.
        Часом позже, обессилев вконец, они пересекли горный гребень. Незнакомец падал на ходу, чуть не свалив ее с ног. Тяжело дыша, она за ворот стянула его вниз по тропе.
        Он отчаянно дрожал.
        — Да неужто ты помрешь после всех этих моих трудов?  — пробормотала она.
        Стянув рукавицу, она окоченевшими пальцами расстегнула его парку. Собаки принюхивались, чуя ее беспокойство.
        Задубевшая кожа расстегивалась с трудом. Цапля склонила голову и обнюхала тело незнакомца. Тяжелый запах застарелого пота ударил ей в ноздри. Стуча зубами, она стянула с него остатки одежды и разделась сама. Положив его на камни, она стала омывать его горячей водой из своих ключей.
        Струя пара причудливо извивалась на ветру и собиралась в белое облачко, бросавшееся в глаза на фоне непроглядной ночной темени. Их тела окутывала теплая влага. Старуха держала незнакомца. Странно и непривычно ей было ощущать в своих руках человеческую плоть! Приподняв над водой его голову, она вслушивалась в его дыхание. Кажется, оживает…
        — С тобой все в порядке. Ты в безопасности. А теперь скажи, что ты здесь делаешь?
        Мальчишка что-то забормотал, хрипло, неразборчиво. Во тьме она разглядела его растерянные глаза. Она знала этого мальчика!
        Какая-то струна в душе ее натянулась.
        — Как давно это было… — прошептала она.  — Наконец-то ты пришел.
        На следующий вечер Цапля вылезла наружу из своей пещеры. Юноша только удивленно поглядел ей вслед. Он был погружен в свои собственные раздумья. Она пока что не хотела его беспокоить, но вскоре придется.
        Дойдя до окутанных туманом камней на краю заводи, она внезапно остановилась. Старый мамонт стоял на берегу, втягивая воду хоботом и поливая свои шерстистые бока.
        — Опять пришел, а? Ты привел ко мне человека, знаешь? Пошел по твоим следам и вот — явился сюда.
        Мамонт изо всех сил втянул воздух. Цапля вздохнула и что-то прошептала себе под нос. Он всегда приходит перед бурей. Это такая же верная примета, как пение ржанки,  — перед бурей эти огромные животные спускаются в эту долину попить горячих вод и искупаться в кипящей заводи. Она понимала, почему это происходит,  — кости мамонтов ноют перед бурей. Ее собственные тоже ныли.
        Она ждала, тихонько разговаривая со своими собаками, сидевшими настороже подняв уши. Приказав животным сидеть смирно и молчать, она медленно подошла поближе к мамонту.
        Они были давно знакомы и доверяли друг другу — она и старый мамонт — и старались не заходить на территорию друг друга. Она стояла на краю скалы и следила за неподвижным взглядом мамонта, стоявшего по брюхо в горячем пару. Он задирал хобот и брызгал из него водой, будто запах минеральных ключей был ему неприятен.
        Под защитой этих скал ветер не был ей страшен. Только снежные хлопья сыпались с неба в долину, тая на горячих камнях. Внезапно из тумана появились карибу. Молодые самцы с пробивающимся единственным рогом раздраженно трясли головами, словно желая сбросить выступивший на макушках дюйм кости. Карибу осторожно стали пить воду, чувствуя, что Цапля их не тронет.
        Черный тревожно заерзал. Она приказала ему сидеть смирно. Белая приняла низкую стойку, уставясь на карибу.
        Старый мамонт поднял хобот и затрубил. От его огромных ног расходились волны к песчаным берегам заводи. Белесый туман, поднимавшийся над водой, почти скрывал его от глаз Цапли. Патриарх мамонтового стада грациозно передвигал свои ноги, похожие на стволы огромного дерева. Водяные брызги окружали его. Вода Ручьями стекала с его красновато-бурой шерсти.
        — Да,  — вздохнула Цапля.  — Поспешай-ка к своим самочкам. Сколько их нынче у тебя? Трое? И двое детенышей? Держись, старик. Наступает Долгий Свет. Придет сюда зеленая молодежь, захочет прогнать тебя, а самочек твоих взять себе.
        Мамонт повернулся, поглядел на нее и вновь затрубил.
        — Иди, иди,  — помахала она ему рукой.  — Что тебе какая-то старуха?
        Он поднял хобот, почавкал и отправился навстречу буре — живая гора мяса и шерсти. Очертания его растаяли в тумане.
        Черный, принюхиваясь, глядел ему вслед. Карибу тревожно глядели на нее. Они пробовали воду на вкус, поднимая носами брызги. Цапля дождалась, пока они вдоволь напьются. Наконец они сорвались и убежали, пугливо оглядываясь и облизывая черные мордочки. Мгновение спустя и они растаяли в клубах пара, а она все стояла, полураздетая, на морозе.
        Затем, она перелезла через выступ скалы, погрузилась по бедра в теплую воду и поплыла, радостно ощущая, как тепло проникает сквозь поры ее кожи. Добравшись до другого берега, она встала на ноги, выплюнула изо рта серную воду и только потом выбралась из воды на сушу.
        Ах, как помогло ей это купание! Она выжала волосы и глубоко вздохнула. Как только в долину ворвался, рассеивая туман, порыв ветра, на волосах ее образовались ледяные шарики.
        Черный, переминаясь на камнях, нетерпеливо поглядывал на нее из-за скалы.
        Сумерки стали опускаться над долиной. Цапля поплыла обратно. Она чувствовала, как возвращается жизнь в ее старческие жилы. Конечно же, это блаженство! Эта заводь для нее — настоящее сокровище. А наверху, над скалами, бил скрытый в тумане гейзер; оттуда, мелодично журча, стекал вниз ручей.
        Освежившаяся, набравшаяся сил, Цапля добралась наконец до берега. Ее дыхание собиралось в белое облачко; дрожа, она отряхивала капли воды с рук и ног. Собрав в охапку одежду, прошла она расстояние до входа в пещеру, равное полету брошенного копья. Снег жег ее босые ноги. Черный бежал за ней, Белая скользила следом, обнюхивая снег.
        Она откинула полог из шкуры карибу и вошла в пещеру, подбросила березовых веток в костер и, вся в поту, наклонилась над огнем — ей хотелось обсохнуть, прежде чем одеваться. Мальчик удивленно глядел на нее сквозь струю дыма. Он был хорош собой, этот подросток,  — овальное лицо, широкие глаза, полные губы. Высокий, широкоплечий…
        Черный топтался у входа в пещеру, то и дело поглядывая на хозяйку.
        — Проголодался небось,  — прошептала Цапля. Черный завилял хвостом и, играючи, вытянул передние лапы.
        — Все! Свободны! Можете спускаться вниз!  — И она взмахнула рукой. Черный и Белая нырнули за полог и исчезли в ночи.
        Цапля распустила свои мокрые волосы и стала сушить их над огнем.
        — Похоже, ты будешь жить,  — заметила она. Мальчик поднял голову:
        — Я-то буду. Но я тревожусь о моем Народе. Когда я ушел, три шатра были переполнены людьми. Я не знаю, сколько из них выживет.
        — Завтра на заре мы пойдем за ними,  — ответила она.  — А дальше — это уж мое дело…
        Он ничего не ответил и стал медленно есть ее снадобье. Может, от этой смеси ягод и жира он окрепнет.
        Она кивнула, не отрывая от него глаз:
        — Ты вырос еще большим красавчиком, чем я думала.
        Он нахмурился:
        — Что?
        — Да ничего особенного… Я после объясню. А ты пока что расскажи мне, как ты сюда попал.  — Она сунула в огонь еще один прут.  — Я думала, отец Кричащего Петухом навсегда отговорил всех совать сюда нос.
        — Так и есть,  — ответил он. Мука исказила его лицо.  — Но я все равно убедил Народ идти сюда со мною.
        — Мудро,  — ответила старуха, расчесывая свои седые космы. За эти годы она отвыкла говорить с людьми. Когда-то у нее было глубокое и сладкозвучное контральто, но сейчас голос ее звучал глухо и грубо.
        Юноша закрыл лицо руками. Она чуяла сердцем — тяжкое бремя лежит на нем. Взгляд выдавал его.
        — Не хочешь рассказать мне об этом?
        Он смущенно пожал плечами:
        — Я… я видел Сон. Мы голодали. От голода с людьми случаются странные вещи.
        — Конечно случаются, да только вещие Сны тут ни при чем!
        — Откуда ты знаешь?  — спросил он. Лицо его выражало одновременно страх и надежду.
        — Уж я-то знаю.
        Он покраснел и взъерошил волосы рукой.
        — Волк… сказал мне… Я имею в виду, что… Сердце Цапли забилось быстрее при этих словах. Она потянулась к юноше и прикоснулась к его щекам.
        — Посмотри мне в глаза, мальчик. Повтори мне, что тебе сказал Волк.
        Он сглотнул слюну. Ее крепкие пальцы, обхватившие его щеки, мешали ему говорить.
        — Мы сидели в своих чумах и голодали. Я услышал, как Волк выскребает из-под снега тело моей матери. Я… я думал только о мясе.  — Он продолжал рассказ — сбивчиво, неуверенно,  — но все же дошел до конца. Цапля прервала его, когда он упомянул о том, что пытался приманить зверей.
        — Ну и что вышло? Получалось что-нибудь? Он покачал головой, грея руки на огне:
        — Я не смог… Я не учуял их… Я не Сновидец. Смотри, что я наделал! Завел мой Народ на край света и…
        — Ты растерян… Ты ожидал другого. И теперь ты в отчаянии? Он кивнул. Цапля нахмурилась:
        — А ведь ты бросил вызов Кричащему Петухом, ты говорил, что в тебе — сила Волка!
        Он мрачно взглянул на нее, глаза его вспыхнули.
        — Я чувствовал это! Он был со мной… тогда.
        — Да,  — согласилась она.  — Я могу подтвердить это. Тогда он был с тобой. А сейчас почему исчез? Неужто никто не учил тебя…
        — Я не знаю как!  — беспомощно воскликнул он.
        — Кто сейчас Сновидец среди Народа?
        — Кричащий Петухом.
        Она шевельнула бровью. Что там приключилось за эти годы, пока ее не было?
        — Я всегда чувствовала в нем какую-то червоточину. Он не умел видеть Сны правильно… Его Сновидения были лишь наполовину Вещими… А он менял образы по своей воде… Никогда не давал своей душе свободы. Чтобы видеть Сны свободно… нужно одиночество.
        — Обрубленная Ветвь сказала…
        — Обрубленная Ветвь?  — вспыхнула Цапля.  — Эта старая ведьма, эта предательница все еще жива? Юноша вздрогнул:
        — Последний раз я видел ее живою.
        Цапля кашлянула и ударила себя ладонями по бедрам. Неприятные воспоминания вновь возникли перед ее мысленным взором. Тяжесть легла ей на сердце.
        — Я думала, может, я закляла ее плоть…
        — Ты знаешь ее?
        Она покосилась на него:
        — Знаю.
        — Думаю, сейчас в мире уж и не осталось таких старых людей, как она. Ей, должно быть, лет около…
        — Не трудись считать! Больше ей не жить — только бы мне до нее добраться. Он нахмурился:
        — Она мне сейчас, я думаю, единственный друг. Она верит в вещие Сны, и мне много о них рассказывала.
        — Она? Да она называла меня сумасшедшей, когда я видела Сны! Говорила, что у меня небось в кишках завелись Злые Духи…
        Бегущий-в-Свете затаил дыхание, не веря своим ушам.
        — Ты видишь Сны?
        — Вижу.
        — За что ты так ненавидишь Обрубленную Ветвь? За то, что она дурно отзывалась о твоих Снах? Она замолчала. Воспоминания вспыхнули вновь.  — Нет, не за это. Однажды, давным-давно, жил-был один мужчина. Великий охотник. Он лучше всех ходил на Дедушку Бурого Медведя — тем и был знаменит. Он дразнил медведей, пока они не пускались за ним в погоню. А он прятался в какое-нибудь заранее приготовленное место и оттуда забрасывал их копьями. Так убил он великое множество медведей. Я любила этого человека. И был бы он мой. Если бы только Обрубленная
        Ветвь — а она была красотка — не окрутила его. Ну и еще — Сны…
        Внезапно в глазах его что-то вспыхнуло: он вспомнил слышанные прежде истории, и до него стало доходить…
        — Ты,  — выдохнул он,  — ты — Цапля? Прищурясь, она смерила его взглядом — так большая белокрылая орлица смотрит на рыбу.  — Что же,  — осторожно спросила она,  — Обрубленная Ветвь все так же обо мне злословит?
        — Народ говорит, что ты просто легенда.
        — Кто-то, может, и говорит, только, ручаюсь, не Обрубленная Ветвь!
        Он кивнул и по-крабьи пополз в дальний угол пещеры. Она заметила, как он испугался — даже губы вытянулись в струнку. «Глупый мальчик, что он думает — я его заколдую?»
        — Так ты далеко не уйдешь,  — мягко заметила она.  — Отсюда есть только один выход, кроме обычного.  — Она указала на покрытое толстым слоем сажи дымовое отверстие.  — Пару раз я им пользовалась — когда не удавалось отогнать огнем или копьями Дедушку Бурого Медведя.
        Он остановился, беспокойно облизав губы.
        — Кричащий Петухом сказал…
        — А ты горазд слушать? Не больно же ты умен. Вот что, мальчик мой, успокойся и садись. Я детей не ем.
        Бегущий-в-Свете, судя по виду, не больно-то успокоился.
        — Обрубленная Ветвь рассказывала — ты умеешь говорить со зверями, приманивать их.
        — Конечно, все Сновидцы умеют это. Он невольно вздохнул, горько и виновато глядя на нее:
        — А я не умею.
        — Ну, ты еще молод.
        — А другие говорят, что ты беседовала с Духами Долгой Тьмы и они наделили тебя своей Силой. Что ты можешь воскрешать мертвых и… высосать душу у живого человека и пустить ее по ветру, чтобы она вечно выла и тосковала.
        — Бред собачий!  — гневно сплюнула она. Закинув голову, она пристально посмотрела на юношу:
        — Я делаю то, что умеют все Сновидцы. Только я это делаю получше других, с тех пор как ушла от всяких тревог и стариковских свар и от глупеньких молодых любовников.
        Он сидел все так же напряженно, не сводя глаз с выхода, словно ждал случая дать деру.
        — Почему же ты тогда сидишь здесь одна? Если ты не сделала людям ничего дурного…
        — Потому же, почему ты сам здесь.  — Она прищурилась, видя, как вздрогнул он при этих словах.  — Меня привел Сон, мальчик мой. Когда живешь среди людей — это затуманивает душу. Чтобы собраться с мыслями, надо пожить в чистоте и одиночестве.
        Он смущенно опустил глаза.
        Она кивнула:
        — Да, конечно, я знаю тебя, Бегущий-в-Свете. Я видела, когда ты появился на свет. И как ты был зачат — тоже. Когда ты родился, ты заглянул мне в глаза. Ты уже тогда был Сновидцем! А твой брат? Как его зовут?
        — Вороний Ловчий,  — прошептал он. Видно было, что ему больно произносить это имя.
        Она кивнула. Былое видение снова встало перед ее глазами.
        — Да, конечно… Он все еще ловит черные перья? Все еще ищет крови? Ведь он был рожден именно так, ты знаешь… В крови.
        — Он пошел с Кричащим Петухом — навстречу Другим. Он…
        — Там смерть,  — прошептала Цапля.  — Слишком многие там умрут. О, я видела, как они идут… Многие вещи в мире нынче меняются, мальчик мой. Льды растают. Звери переходят из одной земли в другую, люди за ними. Позволь мне, мальчик мой, сказать тебе кое-что.
        Чуть испуганно он спросил:
        — Что?
        — Я часто бываю на соленых водах высоко в горах к западу отсюда. Я любила там сидеть на камне и следить за волнами. Видишь ли, в них можно увидеть кое-что. Там приходят хорошие сновидения.  — Она нахмурилась. Прежние дни встали у нее перед глазами,  — Последний раз я была там года три назад. Мой камень исчез под волнами.
        — Ну и что?
        — Это значит, что вода поднимается, мальчик мой. Они сидели молча, глядя друг на друга; наконец он первым прервал молчание, спросив:
        — И что же, она зальет всю землю?  — Откуда я знаю?  — А твои Сны разве…
        — Великий Мамонт! Когда я пошла туда, я как раз видела другой Сон.  — Ох,  — печально вздохнул он.
        — А если бы я увидела во Сне, что ты должен пойти и утопиться в этих волнах, ты сделал бы это?
        — Должен был бы сделать.
        Она кашлянула и похлопала его по руке:
        — Ты нравишься мне, мальчик мой. Уважаешь старших!
        Он слабо улыбнулся.
        — Так вот, вернемся к этим Другим. Победить их нельзя. У Народа есть только один выбор — или сражаться… и сгинуть, иди присоединиться к Другим, стать с ними одним целым, слиться с ними, как кровь с лисьей шерстью.
        — Слиться с ними? Стать одним целым? Но Отец Солнце дал нам землю и зверей.
        — Ничто не вечно, мальчик мой. Ни мамонт, ни ты, ни я, ни даже Народ.
        Его глаза вдруг остекленели, будто высматривали что-то далеко отсюда.
        — Человек из Рода Белого Бивня сказал…
        — Какой человек?
        — Высокий, черноволосый, с проседью. Он приходил ко мне, я подул на небо, и там встала радуга.  — Он тяжело вздохнул, словно боялся, что она заподозрит его во лжи.  — Я… сказал ему, что дарую ему сына. И еще я… предложил ему выбрать между Светом и Тьмою.  — Ты знал его?
        — Нет.
        Цапля напряглась, губы ее побледнели и сжались в струнку.
        — Как он выглядел? Овальное лицо? Тонкий нос? Полные губы?
        Юноша неторопливо кивнул, припоминая. Цапля погрузилась в воспоминания; перед ее взором возникли морской берег, серый песок, молодая женщина, собирающая ракушки на берегу, длиннолицый мужчина с белой шкурой на плечах…
        — Ты… знаешь его?
        — Это твой отец.
        Глаза Бегущего-в-Свете удивленно раскрылись.
        — Мой отец — Меченый Коготь!
        — Меченый Коготь только воспитал тебя. Твой настоящий отец — этот человек из Сна.  — Она странно улыбнулась.  — А ты обещал даровать ему сына? Интересно, что бы это значило?
        Они долго молчали.
        — Вероятно,  — задумалась Цапля,  — я что-то упустила. Радуга — это цветная дорога на север, в страну Детей-Чудищ. По ней Сновидец может попасть в самое средоточие их битвы. Может, в этом все и дело? Битва Добра со Злом?
        — Может быть.
        — А ты можешь как-то это разъяснить? Он растеряно моргнул:
        — Я никогда не понимал моих Снов. После них я бывал… ну…. как бы сказать…
        — Что-то надо со всем этим делать.
        — Что?
        — Об этом потолкуем после. А пока что скажи, какие чувства внушали тебе твои Сны? Казалось ли тебе, что Народ погибнет от рук Других? От рук твоего отца?
        — Волк сказал мне, что… — Он замялся, смущенно сгорбившись.
        — Что?
        Бегущий-в-Свете посмотрел на пылающие угли:
        — В Великом Леднике есть проход.  — Волк показал тебе его? Он уверенно кивнул:
        — Волк сказал, что, если мы пойдем этой дорогой,
        Народ будет спасен.
        Цапля подняла брови и глубоко вздохнула:
        — Тогда идите, и поскорее. Времени у вас немного.
        Другие скоро будут здесь. Я видела это.

        15

        Издающий Клич ползком пробирался в проходе в нору, очищая его от наметенного ветром за ночь снега. Это не лучший способ, но времени прорыть нору поглубже на таком холоде у них не было. Ветер белым облаком поднимал снег у него за спиной. Он думал, куда им можно двигаться дальше. По ветру? Какой в этом толк? Путь пойдет через болотистое ущелье, поросшее ивняком и лиственницей. Как же они минуют его? А дети, а те, кто ослабел дорогой… Они отстанут, отобьются от отряда… и пропадут.
        Он топтался на снегу, глядя на нескончаемый водоворот бури. Снизу тянуло холодом. Буря продлится еще не один день.
        — Это конец,  — прошептал он.
        Сил охотиться у них не было. Одна надежда — найти останки еще какого-нибудь зверя. Тогда бы они еще чуток протянули.
        — Может, надо было идти на север,  — сказал он, глядя на спящую Зеленую Воду. Ее широкий нос редко дышал во сне.
        — Прости, жена,  — шептал он.  — Я пошел вслед за этим дурнем — и завел тебя сюда.
        Он коснулся ее руки и почуял холод. Он знал — это будет неплохая смерть. Лучше, чем от какой-нибудь гнойной болезни. В конце концов волки изгложут их тела.
        «Вот в чем оказывается дело, Волк!  — вдруг с горькой усмешкой подумал он.  — Ты заморочил голову бедному мальчишке, чтобы он привел сюда твоим родичам на прокорм целый Народ».
        Он оперся лбом на руку и тихо засмеялся.
        — Что ж, так и надо. Я бы так же поступил на твоем месте. Каждый должен заботиться о своих.
        — Потому что все мы — одно, муж мой,  — отозвалась Зеленая Вода тем торжественным тоном, которым говаривали в былые времена отцы и деды у пылающих ночных костров.  — Некогда мы все были звездами. Отец Солнце сбросил нас с неба на землю. Выхухоль увидела, что мы упали с неба в море, и принесла нам земли, чтобы наше ложе было мягким. Отец Солнце вдул жизнь в нас и другие упавшие звезды и сделал всех нас братьями. Мы едим волков. Они едят нас. И все это — единая жизнь.
        — Как-то ты спокойно ко всему этому относишься. Она слабо пожала плечами.
        Он лег рядом с ней, обнял и прижался к ней щекой.
        — А кто помолится за нас, чтобы нас взяли назад на небо?
        Ветряная Женщина завыла снаружи, струя снега ворвалась к ним в нору.
        — Может, Волк…
        — Надеюсь.
        Она прижала к себе Издающего Клич, и он задремал. Во сне он проходил этапы своего пути сначала — и снова был юношей. Робкая улыбка и нежные, понимающие глаза Зеленой Воды преследовали его — гордого молодого охотника, который только что принес свою первую добычу. Вот он, первый его трофей,  — лисья туша перед разожженным огнем. Но Зеленая Вода и тогда не теряла здравомыслия. Она все предвидела, все знала заранее. И даже смерть их первого ребенка от голода, во время Долгой Тьмы, не выбила ее из колеи. Она погоревала — и совладала со своим горем и опять стала жить будущим.
        И такую женщину он погубил!
        Их снова стало засыпать снегом. Сколько его намело? Пойти опять очистить вход в нору? Да нет, не стоит. Пусть вход сюда заметет, пусть они задохнутся — тем лучше. Быстрее прекратятся мучения.
        Завыла собака. Ну и что, собаки всегда воют. Такая уж у них повадка. Воют, дерутся, ищут себе пропитание… Что им, собакам, еще делать?
        Он покачал головой и прислушался к голодному завыванию… Собака?! Но они же съели всех собак!
        — Почудилось,  — пробормотал он. И вдруг у входа в нору появилась черная собачья морда и уставилась на Него.
        Издающий Клич моргнул. Он явственно слышал своими ушами, как фыркает и скребется животное. Это не обман зрения. Еда! Он потянулся за копьем, чувствуя, как дрожат его ослабевшие руки. Что делает с людьми этот проклятый голод…
        — Назад, Черный!  — послышался резкий голос, прежде чем он успел схватить свое оружие. Зеленая Вода проснулась и сейчас сидела рядом с ним. В глазах ее светилась отчаянная надежда.
        Черный пес исчез в снежном коловращении. Издающий Клич собрался с силами и пополз к выходу. И тут в лазе показалась голова старухи в кожаном капюшоне.
        — Голодаете?  — спросила старуха.  — Хорошенькая буря выдалась. Сейчас не время сидеть дома у огонька. Вот я и набила жиром две кишки, сделала лыжи да и пошла к вам.
        Издающий Клич удивленно поглядел на нее:
        — Ты — Дух Долгой Тьмы? Пришла пожрать мою душу?
        — Что ты городишь?  — толкнула его в бок Зеленая Вода.
        Старуха присвистнула, в проеме показался черный пес, полностью загородив свет.
        — Черный!  — приказала старуха.  — Пошел!  — Она пошевелилась, и пес пустился наутек.
        — Где Обрубленная Ветвь?  — спросила старуха, и в глазах ее вспыхнул недобрый огонек.
        — Должно быть, в следующей норе. Ты знала ее?  — спросил Издающий Клич.
        Она мгновение смотрела на него.
        — Знала ли я ее? Двадцать пять Долгих Зим назад я поклялась убить ее, если она опять появится у меня на пути. Долго же мне пришлось ждать!
        Издающий Клич тревожно поглядел на Зеленую Воду.
        Холод. Пляшущая Лиса не чувствовала ничего, кроме голодного бурчания в желудке. Только слабое дыхание Старухи Кого-ток напоминало ей, что она не одна, что существуют другие люди, что в мире есть тепло, солнечный свет и веселье.
        Ветряная Женщина ворошила снег вокруг них, образуя кристаллики льда на их плащах из шкур карибу. Шкуры не спасали от холода. Лежа на расстеленных на снегу в два слоя парках, они медленно коченели.
        — Кто помолится за нас Блаженному Звездному Народу, кто споет погребальную песню?  — вслух спросила она.
        — Может, Мамонт, а?  — пробормотала старуха, даже не шевельнув седой головой, лежавшей на плече у Лисы.
        — Мы здесь уже четыре дня. Интересно, остался ли еще кто в живых, кроме нас?
        — Чего я боюсь — так это что ты опять захочешь пи-пи,  — ответила старуха.  — Ты встанешь, и я окоченею.
        — Придется встать. Если не выпустишь из себя лишнюю влагу, быстрее замерзнешь. Она выступит потом, и с ней уйдет последнее тепло.
        — Ах, я знаю это. Но сил у меня нет подняться, девочка моя. Хрястнусь задницей в снег — и все, конец мне придет. Слаба я стала… совсем слаба.
        Пляшущая Лиса закрыла глаза.
        — Спасибо тебе, Кого-ток, что коротаешь время со мной. Я и не думала, что еще выпадет мне…
        — Ох,  — прошептала старуха.  — Мне в радость быть рядом с тобой.  — Повернувшись, она поглядела на звездное небо.  — Жаль, что мы обе не пошли за Бегущим-в-Свете. Там была Сила. Волчий Сон.
        — Я пыталась.
        — Я знаю.  — Старуха вздохнула, шевельнув головой.  — Я… знаю.
        Пляшущая Лиса услышала, как зашуршал снег рядом, и подняла угол плаща. Но отсюда, с земли, все казалось огромным белым облаком. Еще не вовсе стемнело, но она ничего не могла разобрать. Как ужасно, что душе ее именно так придется покинуть тело!
        — Бегущий-в-Свете… — тихо позвала она.  — Однажды, может быть уже среди звезд, мы найдем друг друга. Я найду тебя там. Я люблю тебя.
        Она закрыла глаза, сморгнув слезу. Боль утраты жгла ее душу.
        — Все еще зовешь моего глупенького брата? Даже сквозь предсмертную дремоту смогла она различить голос Вороньего Ловчего. Она попыталась отогнать от себя знакомый звук его голоса.
        — Встань, дорогая моя Пляшущая Лиса. Откинь плащ и поешь это.  — Голос звучал ясно и отчетливо. Это было наяву.
        Она скинула с себя шкуру карибу; Кого-ток приподнялась вслед за ней и сквозь ледяной вихрь с благодарностью поглядела в красивое лицо охотника.
        — Я нашел лагерь Бараньего Горла в одном дне пути отсюда.  — Он протянул ей кусок мяса.  — Сейчас они строят чум. Огонь мы можем поддерживать только пару минут. Только чтобы разогреть мясо. Будет тяжело, но, думаю, тех, кто еще жив, мы спасем. А пока — сохраняй тепло.
        — Мы будем жить,  — прошептала она.  — Ах, Бегущий-н-Свете, я буду жить!
        — Он хороший парень, этот Вороний Ловчий,  — шепнула Старуха Кого-ток.  — Тебе мог достаться и худший. Гораздо худший, Лиса.
        Пляшущая Лиса содрогнулась, услышав эти слова.

        16

        Пепельные лучи вошли в отверстие норы, осветив впалые щеки сгрудившихся вместе людей. Они сидели, кутаясь в меховые плащи, и почти все время молчали. Не о чем было говорить. Не осталось никакой надежды. Всех охватило отчаяние.
        — Бабушка… — произнесла Багряная Звезда, пятилетняя девочка с широкими карими глазами и исхудавшим, как у покойницы, личиком, теребя капюшон Обрубленной Ветви.
        — Хм-м?
        — Бабушка, мне холодно.  — Девочка, ежась, прижала кулачки к щекам; в одной из ладошек она сжимала свою куколку из рыбьей кости.
        Обрубленная Ветвь протерла заспанные глаза. Багряная Звезда, мигая, жалобно смотрела на нее. На волосах девочки блестели ледяные сосульки. Она протянула ладошку, словно прося, чтобы ее взяли на руки.
        — Иди сюда, деточка,  — нежно прошептала Обрубленная Ветвь, сажая Багряную Звезду на колени. Она прикрыла ее полой своего затвердевшего от холода плаща нежно обняла и поцеловала в лоб.
        — Спасибо.  — Девочка вздохнула, устало прижавшись к груди старухи. Она сняла одну из перчаток и стала сосать палец.  — Есть хочу.
        — Знаю, что хочешь. Но теперь уже недолго осталось. Скоро вернется Волчий Сновидец. Он нас спасет. Может, он сейчас говорит с самим Волком.
        Багряная Звезда недоверчиво нахмурилась:
        — Ты меня обманываешь, потому что я маленькая?
        — Конечно нет!  — горячо возразила Обрубленная Ветвь.  — Он вернется. Вот увидишь.
        — А может, он умер.
        — Кто сказал тебе такое?
        Багряная Звезда смущенно поглядела на нее, словно боясь сказать правду.
        — Ну…
        — Говори. Кому тебе рассказать, коли не мне?  — упрашивала ее старуха.
        — Поющий Волк сказал: может, Дедушка Белый Медведь сожрал его, а мы все сгинем, потому что пошли за ним.
        Обрубленная Ветвь недовольно поджала губы:
        — Ну, Поющий Волк попросту дурень. Ты меня послушай. Я его в два раза старше, и я кое-что знаю о жизни. Волчий Сновидец возвратится.
        В животе у Багряной Звезды забурчало, и она стала тереть его своей ручонкой.
        — Там, снаружи, такой шум, такая буря!
        — Может, один из Детей-Чудищ сошел на землю и пробрался сюда, а?
        Багряная Звезда недоверчиво усмехнулась:
        — Ты же знаешь, они никогда не сходят с неба.
        — Разве?
        Девочка покачала головой:
        — Никогда. Потому-то нам и не надо их бояться. Они завязли в радуге — и никогда из нее не выйдут.
        Обрубленная Ветвь, улыбаясь, похлопала ее по ледяной щечке:
        — Ты хорошо помнишь старые сказания, правда?
        — Ты сама говорила, чтобы я хорошенько все запоминала. Ага. Когда я была маленькой. Ты грозила, что нашлепаешь меня по попке, если я что-то позабуду.
        — Правильно грозила. Видишь, из этого вышел толк! Багряная Звезда прижалась щекой к меховому воротнику старухи. Ей на ум вдруг пришла еще одна мысль. Обрубленная Ветвь приподняла руку со лба девочки, чтобы разглядеть внезапно появившуюся на нем морщинку.
        — Что это? Хочешь стать с виду такой же, как я? Девочка испуганно и горько взглянула на нее из-под мехового воротника:
        — Бабушка, а что такое смерть? У старухи сжалось сердце. Она сдержала вздох и крепко обняла девочку. Сама она не раз думала об этом.
        — Ох, это не так страшно. Разве что старику какому-нибудь…
        — А если придет медведь и съест меня живьем? Обрубленная Ветвь достала из-за пояса обсидиановый нож и так повернула его, что лезвие угрожающе блеснуло в тусклом дневном свете.
        — Если медведь сделает это, я распорю ему кишки и достану тебя.
        — А если… если медведь убежит и ты меня не разыщешь?
        — Ну,  — задумчиво произнесла Обрубленная Ветвь, глядя, как тени причудливыми пятнами ложатся на снеговой свод,  — это как уснуть. Все равно что тебя снегом заносит. Знаешь, так бывает: только что не спала и — бац!  — вдруг уснула.
        Багряная Звезда кивнула:
        — Это не очень больно?
        — Нет, деточка, больно, но совсем недолго.
        — Всего одну минутку?
        — Даже меньше. Ты и не заметишь.
        Багряная Звезда с облегчением вздохнула и опять пососала палец, прижимаясь носом к своей кукле, чье личико было сделано из разрисованного меха выхухоли.
        — Я так боялась…
        — Я бы сказала тебе, будь что-то страшное.
        — Лососевый Хвост говорил, что это больно и очень долго: стонешь и стонешь, пока не придут за тобой Пожиратели Душ.
        — Ему же всего семь,  — буркнула старуха.  — Откуда ему знать?
        — Брошенная Кость был его дядей. Лососевый Хвост говорил, что еще много дней слышал, как он плачет, после того как его сожрал медведь.
        — Ба! Старина Брошенная Кость был такой больной, что у медведя от него наверняка случилось несварение желудка. Он и стонал с тоски. Вот что слышал Лососевый Хвост.
        Багряная Звезда облегченно вздохнула, словно удивляясь, как это она сама не додумалась до такой простой вещи, и, моргнув, опустила глаза на обутые в кожаные сапоги ноги Обрубленной Ветви.
        — А потом что?
        — Ты интересуешься, что происходит после смерти? Девочка кивнула.
        — Что ж, когда вырастешь, полетишь к звездам. Как Орел. Тебя возьмут в…
        — И я опять буду среди Звездного Народа?
        — Конечно.
        Девочка серьезно покачала головой:
        — Бабушка, а ты правда веришь, что к Бегущему-в-Свете пришел Волк и даровал ему Сон?
        — Ни капельки не сомневаюсь, деточка моя. Я видала Сновидцев — настоящих Сновидцев.  — Голос ее пресекся — ей припомнились горькие услады тех давно миновавших дней, двадцать пять лет назад.  — Настоящих Сновидцев…
        Из отверстия, ведущего на вольный воздух, послышались звуки — шуршание мехов, скрип шагов и… лай. Собачий дай! Багряная Звезда подпрыгнула, радостный клич сорвался с ее посиневших губ.
        — Это он!  — пронзительно кричала она, кидаясь к выходу.  — Бегущий-в-Свете! Бегущий-в-Свете вернулся!
        Обрубленная Ветвь зажмурилась и, прошептав короткую благодарственную молитву Водку, в изнеможении уткнулась лицом в ладони.
        — Здравствуй!  — услышала она голос Багряной Звезды. Девочка произнесла это так, словно встретила незнакомца.
        — Хочешь есть, маленькая?  — спросила какая-то неизвестная женщина.
        — Да, у меня в животике совсем пусто.
        — Ну вот. Возьми, съешь это, тебе полегчает.
        — Спасибо,  — ответила девочка и кинулась обратно в нору с куском набитой мясом бычьей кишки в руках.
        Что-то в этом голосе напоминает… Сердце Обрубленной Ветви вздрогнуло от страха и раскаяния, слезы комком стали у нее в горле. Она с трудом сглотнула слюну и глубоко вздохнула.
        — Обрубленная Ветвь!  — сурово произнесла женщина.  — Ты здесь?
        — Да,  — испуганно ответила она.  — Кто это?
        — Выйди-ка наружу, пока я сама не вошла.
        — Кто ты?
        Не услышав ответа, Обрубленная Ветвь запахнула плащ, на четвереньках подобралась к выходу из норы и выглянула наружу. Струи снега ударили ей в лицо, и она поневоле зажмурилась, едва успев разглядеть сгорбленную фигуру в плаще. Она с трудом поднялась, прикрывая изможденное лицо капюшоном; дрожащие ноги еле держали ее. И опять белое марево окружило их. Они стояли, не видя друг друга, словно сама Ветряная Женщина трясла их своими ледяными ручищами.
        — Будь я проклята!  — хмыкнула гостья.  — Ну и нос! Когда-то был такой красивый. А сейчас — красный, как рыбий плавник, и острый, что твой наконечник копья. Ну и уродина ты стала! Что ж, я немного утешилась.
        — Кто ты?  — резко отозвалась Обрубленная Ветвь.  — Я знаю тебя?
        — Ах ты, старая ведьма! Уж конечно знаешь. Как ты можешь забыть ту, чье сердце разбила?
        Тяжело и хрипло дыша, Обрубленная Ветвь вцепилась в плечи гостьи. Она была живая, она — не сон! Поджилки у нее задрожали. Ей пришлось прикрыть рукой рот, чтобы не закричать.
        — Блаженный Звездный Народ… Это ты.
        — Конечно, это я,  — мрачно усмехнулась Цапля.  — А сколько еще ты разбила сердец? Нет, я, конечно же, не знаю,  — задумчиво произнесла она,  — может, с тех пор ты еще многим отравила жизнь…
        Обрубленная Ветвь схватила свою собеседницу за тесемки парки, изо всех сил потянула ее на себя и ощупала слабыми старческими руками, будто опасаясь, что та — призрак, который вот-вот растворится в воздухе.
        — Я думала, ты давно умерла.
        — Я не могла позволить себе этого,  — ответила Цапля, легонько хлопнув свою ровесницу по спине,  — прежде чем снова тебя не увижу.
        Обрубленная Ветвь, отклонившись назад, уставилась на длинное лицо Вещуньи. Оно еще хранило следы былой красоты — полные губы, чуть вздернутый нос…
        — Ты по-прежнему хочешь убить меня? Цапля вдохнула глубоко и какое-то мгновение стояла молча, сдерживая дыхание.
        — Не так сильно, как прежде.
        — Это из-за моего носа, что ли?
        — В общем да. Хотя я могла бы еще наложить заклятие на твои руки и ноги…
        — Поздно. Кто-то другой уже сделал это до тебя. Я почти всю зиму еле хожу.
        — Вот как?
        Обрубленная Ветвь кивнула и виновато склонила голову.
        — Знаешь, я ведь не хотела тебе зла. Я просто…
        — Ох,  — сурово покачала годовой Цапля.  — На самом деле то, что случилось, пошло мне на пользу. Я сама никогда не решилась бы стать Сновидицей. Мне бы смелости не хватило. Нужно было какое-то большое несчастье, чтобы я покинула Народ.
        — И уж я-то его тебе причинила, да?
        — Да.
        — Мне никогда не было хорошо после того, как ты ушла. Пусто стало на сердце.
        — Потом — конечно. А когда в этом была нужда, я от тебя ничего доброго не видела.
        — Разумеется,  — Обрубленная Ветвь сжала челюсти, глаза ее сузились,  — я тебя всегда недолюбливала.
        — Ты и вообще-то была не слишком ласкова к людям. От твоего острого язычка никому не было житья. Ну а я…
        — Бабушка… — Из норы высунулось личико Багряной Звезды.  — Иди есть, не то тебе ничего не останется.
        — Сейчас приду, деточка, минутку подожди,  — через Плечо отозвалась ей старуха.
        Ветряная Женщина била ее по груди, играя тесемками ее парки. Она еще раз поглядела на Цаплю. На лице колдуньи медленно проступила улыбка, глаза ее блеснули.
        — Иди поешь,  — добродушно сказала она.  — А что до твоих костей, я смогу кое-чем помочь…
        — Что? Ты используешь свою Вещую Силу, чтобы исцелить меня? Меня? Цапля покачала головой:
        — Нет, у меня есть в запасе кое-что посильнее.
        — Что может быть сильнее… Цапля чуть не зашлась от смеха, увидев, как расширились глаза и раскрылся рот у Обрубленной Ветви.
        — Ты же не собираешься вырвать их, а?
        — Могла бы,  — слегка улыбнувшись, ответила Цапля. Она повернулась и указала Обрубленной Ветви на соседний сугроб. Там стоял Бегущий-в-Свете. Люди, измученные, но радостные, выбрались из своих нор и столпились вокруг него. Они славили своего молодого вождя и наперебой уверяли друг друга, что никогда и не сомневались в его Силе. Цапля направилась к ним.
        Обрубленная Ветвь опустила глаза. Струи снега обвивались вокруг ее ног, словно пальцы какого-то призрачного существа.
        — Будь ты проклята,  — шептала она вдогонку Цапле.  — Ты единственная, в чью Вещую Силу я всегда верила. В твою, да еще Бегущего-в-Свете.
        Сквозь свист ветра она расслышала слова Цапли:
        — Да, я нашла ее. Этой старой ведьме нипочем бы не выжить, останься она одна.
        Обрубленная Ветвь закашлялась, а после умиротворенно вздохнула, впервые за последние дни. Взгляд ее скользил по радостным лицам соплеменников, толпящихся у своих снеговых ям. А вдалеке заблестели, как жемчуг, ледяные вершины гор, засверкали во внезапно пробившихся солнечных лучах летучие облака.
        — Бабушка… — позвала ее Багряная Звезда.  — Я тут тебе немного оставила. Только ешь скорее, а то у меня опять бурчит в животике.
        Она увидела, что девочка держит в руках кусок набитой благословенной пищей кишки. Старуха стала на колени и с благодарностью приняла свою долю.
        — Спасибо, милая. Ты хорошая девочка. Багряная Звезда задрала головку и поглядела на сверкающие солнечные лучи:
        — Бабушка… Выходит, Сон Бегущего-в-Свете был всамделишный?
        — Конечно. Разве я не говорила тебе, что он вернется?
        — И медведи нас не сожрут? Все будет хорошо? Обрубленная Ветвь взяла кусок ароматного мяса и вновь посмотрела на Цаплю. Вещунья подняла руку, призывая всех к вниманию, и заговорила. Слов ее было не разобрать — вместе с завыванием Ветряной Женщины они сливались в единый ровный и могучий гул.
        — Мы спасены, деточка,  — сказала Обрубленная Ветвь. Слезы замерзли на ее седых космах, превратившись в ледяные кристаллики. Она отерла их изнанкой рукава.  — Наши души в руках великой Сновидицы. Более могущественных Вещих Вождей не было у нашего Народа с тех пор, как Отец Солнце сам ходил по земле.  — Она похлопала Багряную Звезду по впалой щечке:
        — Не бойся, деточка. Мы спасены.

        17

        Ночная тьма опять опустилась на землю. Народ отдыхал и отъедался. К нему опять вернулась надежда. Когда буря окончательно затихла, Цапля повела их по свежему снегу к себе домой. Черный бежал впереди, обнюхивая тропу. Нос его был весь в снегу.
        На рассвете Зеленая Вода с вершины холма разглядывала владение Цапли. И впрямь оно было достойно Удивления. На мгновение вой Ветряной Женщины затих, словно чтобы дать ей разглядеть маленькую долину. Струя белой воды била из расселины, стекая в голубую заводь. Вода, окутанная густым туманом, уходила вдаль сколько глаз видел. Стволы ив глубоко увязали в снегу. Рядом виднелись проталины, поросшие зеленой травой.
        — И давно ты здесь живешь?  — робко спросила она у Вещуньи.
        — Уж и не вспомнить, как долго,  — ответила Цапля, шедшая впереди отряда.  — Похоже на то, что земля здесь раскололась и эти горячие воды вышли на поверхность. Пару лет назад… погодите-ка… Да нет, дет уже двадцать прошло… Здесь было землетрясение. Я до смерти напугалась. И вот тогда-то эти горячие источники вышли на поверхность. В конце концов вода сильно поднялась. Будто что-то там, внутри земли, прорвало. Я одного боюсь: что случится, коли земля расколется снова? А пока что запомните: не подходите к этим гейзерам близко, не то сваритесь заживо. Я в них мясо готовлю, такие они горячие.
        Зеленая Вода покачала головой. Она слышала такие истории. Покойный Гейзер рассказывал что-то в этом роде. Может, это здесь и было? Неторопливым шагом, стараясь держать свою тревогу при себе, Зеленая Вода стала вслед за другими спускаться к дымящимся водам. Она смутно помнила легенды, которые рассказывали некогда у костров: о том, как Цапля ушла от Народа и как спуталась она с Духами Долгой Тьмы. Невольные сомнения стали проникать в душу Зеленой Воды. Она оглянулась через плечо на белую пустыню. Нет, что бы ни грозило впереди, хуже, чем там, не будет.
        Когда они подошли к берегу дымящейся заводи, Цапля исчезла в щели скалы и вернулась с несколькими шкурами карибу.
        — Вот,  — сказала она — у меня есть еще и другие… Стройте себе чумы, а я пока заварю вам отвар из мха и приготовлю мясо на обед.
        По рядам людей прошел шепоток облегчения. Все — как бы кто ни ослабел дорогой — на скорую руку стали строить себе жилища. Когда несколько часов спустя Цапля вернулась, чумы были готовы. Колдунья одобрительно поглядела на них.
        — Ну а теперь садитесь,  — сказала старуха.  — Нам есть о чем потолковать.
        Люди расселись на берегу заводи в зарослях мягкого мха. Старая колдунья развела костер перед входом в свою пещеру. Пламя взметнулось ввысь, отбрасывая длинные тени на серые камни, янтарем отливая на фоне зеленоватой воды. Она раздала людям куски мяса и предложила им кожаные мешочки с ароматным отваром из мха.
        Когда все насытились, Вещунья объявила:
        — Пару недель я смогу вас прокормить. На это время у меня хватит припасов на всех. А уж потом… Поющий Волк кивнул, наполнив рог горячим густым отваром:
        — А дичи здесь много? Цапля пожала плечами:
        — Достаточно. Зимой по реке спускаются небольшие стада карибу. При сильном ветре они хорошо видны. Они здесь роются в ивняках, ищут мох и траву. Травы здесь почему-то каждый год все больше. Многое изменилось с тех пор, как… ну как бы сказать… Да уж ладно, все равно… С тех пор, как Обрубленная Ветвь была молода настолько, что сумела увести моего мужика.
        Обрубленная Ветвь чуть не поперхнулась при этих словах.
        — Как только начнем охотиться,  — сказал, откашлявшись, Издающий Клич,  — мы устроим здесь облаву:
        Зеленая Вода и Заря станут справа и слева, вдоль всей линии, а между камнями поставим детей, чтобы звери двигались без остановки. Я, Поющий Волк, Прыгающий Заяц — мы, трое мужчин, пойдем вниз по реке…
        — Четверо,  — поправила его Цапля, указав на Бегущего-в-Свете. Сам он сидел тихо, опустив голову.
        Люди тем временем вполголоса переговаривались между собой. Набив животы, они вновь стали сомневаться и звать Бегущего-в-Свете ложным Сновидцем.
        Цапля подняла бровь и бросила им:
        — Вы дурни. Он видит столько, что вы и понять не в силах.
        Все смущенно затихли.
        — Бабушка,  — отозвался Бегущий-в-Свете,  — не беспокойся. Я…
        — Помолчи, мальчик мой. Мы с тобой еще не все сделали.  — Она повернулась и в упор взглянула на него, невзирая на его смущение.  — Сам еще не знаешь, кто ты? Согласись с ними — и никогда не узнаешь!
        — Волчий Сон,  — прошептала Обрубленная Ветвь, и глаза ее снова вспыхнули.
        Цапля повернулась к ней, закинув голову:
        — Ты видела это?
        — Это у него в глазах.
        Цапля кивнула:
        — Столько изменилось с тех пор, как я ушла… Неужто у вас совсем не было Сновидцев?
        Обрубленная Ветвь горько взмахнула рукой:
        — Когда-то были Сны у Кричащего Петухом. Я сама видела, как он убил в себе это. Потерявший силу Сновидец — это все равно как гнилое мясо. Эти-то, молодые, они ж в жизни своей настоящего Сновидца не видали! Ты должна вернуться, Цапля. Ты нужна Народу. Нет сердца. Нет огня. Мы сбились с прежних путей, с истинных путей. Былая слава рассеялась, как дым от дуновения Ветряной Женщины.
        Цапля обернулась и указала на Бегущего-в-Свете:
        — Он — ваше Будущее.
        Волчий Сновидец молча покачал головой. Бледный, как смерть, он встал и ушел прочь, растаяв в ночном сумраке.
        Помолчав, Обрубленная Ветвь покачала головой:
        — Не знаю… Дух покинул его.  — Она вздохнула.  — В глазах его больше нет Сна.
        — Ты ошибаешься,  — хмыкнула Цапля.  — Как всегда.
        — Он слишком молод,  — подал голос Поющий Волк.  — Даже брат его, Вороний Ловчий, говорит — он легко поддается заблуждениям.
        — Вороний Ловчий?  — взвилась Цапля, ее палец уткнулся в Поющего Волка, как копье.  — Вы слушаете его?  — Глаза ее гневно сузились.  — Что с вами случилось? Неужто этот мерзкий Кричащий Петухом разрушил все ваши Сны? Да будьте вы прокляты! Без вещих Снов нет жизни!
        Поющий Волк, не выдержав этого напора, только смущенно бормотал:
        — Бегущий-в-Свете со своими Снами чуть не уморил нас до смерти.
        — Дурни.  — Цапля покачала головой.  — Вы что думаете, вы только для того родились на свет, чтобы жрать и рожать детей, которые тоже будут только жрать, и так во веки вечные? Будьте вы прокляты! Если Народ не ищет нового, он обречен. Вам нужны Сны, чтобы выжить!
        — Да,  — воскликнула Обрубленная Ветвь, хлопнув в ладоши.  — Видите,  — указала она на Цаплю,  — вот это Сила! Вот это Сновидица! Слышали, как она говорит? Видели Силу? Ха-ха! Волк привел нас сюда! Волчий Сон!
        — А что же с этим мальчиком, Волчьим Сновидцем?  — спросила Цапля, скрестив руки и поглядев на Поющего Волка. Тот, пристыженный, опустил глаза.
        — Он чувствует себя виноватым,  — взмахнула рукой Обрубленная Ветвь.  — Мы потеряли в пути одну малышку. Но все остальные живы…
        Цапля провела пальцем по подбородку.
        — Это что, Кричащий Петухом внушил вам, что новый Сон — это так, пустячок?
        Никто не ответил, но их смущенные лица говорили сами за себя.
        — Нет, Сон — это не просто. Сон не приходит без боли… а иногда — без смерти. Запомните это!
        Она качнулась, и седые локоны упали ей на плечи.
        — Ты, Поющий Волк…
        Тот посмотрел на нее с глухим негодованием:
        — Что?
        — Думаешь, ты охотник?
        — Я лучший из всех…
        — Нет, ты еще не охотник. Я покажу тебе настоящую охоту. Охоту-во-Сне. Я сама вызову карибу. Я знаю место. Облава уже готова. Они слышат меня и повинуются мне. Они помогут Народу, если я прикажу.
        Поющий Волк растерянно огляделся:
        — Ты хочешь сказать, что мы сами не будем на них нападать?
        — Нет. Я погружу их в Сон. Не мешайте мне.  — И она, повернувшись, ушла в сгущающуюся тьму по стопам Волчьего Сновидца.
        Поющий Волк закусил губу. Смущение читалось на его лице. Подняв глаза, он увидел, что и Обрубленная Ветвь неловко поднялась на ноги и заковыляла во тьму. На мгновение она остановилась и устремила на него хмурый взгляд:
        — Говорила я тебе, чтобы держал язычок на привязи? Он закрыл глаза.
        Бегущий-в-Свете услышал неторопливые шаги. Он сдержал волнение.
        — Я — не тот.
        — Да?  — Голос Цапли был полон силы и нежности.
        — Да.
        Она положила руку ему на плечо:
        — Скажи мне, что ты видел.
        — Я… я шел сквозь отверстие в Леднике вместе с Волком. Мы карабкаемся по камням. Там с другой стороны — зеленая долина, широкая, сколько глаз видит. Пасутся карибу, лоси, мамонты и всякие другие звери. А потом появился тот человек… из Сна. Тот Другой, которого ты назвала моим отцом.
        — Я с первого часа твоей жизни знала, что ты — великий Сновидец.
        Он покачал головой. Сомнения все еще не покидали его.
        — Я не Сновидец.
        — И никогда им не станешь, коли будешь упрямиться,  — через плечо бросила она.
        Его поразила злая нотка, прозвучавшая в ее голосе.
        Она ушла, и Бегущий-в-Свете облегченно вздохнул.
        Несколько минут спустя из темноты раздался голос Обрубленной Ветви:
        — Что она тебе сказала?
        Он прищурился, пытаясь разглядеть в сумерках ее фигуру.
        — Сказала, что я — Сновидец.
        — Так это не новость. Он покачал головой:
        — Не понимаю я всего этого. Человек этот из моего Сна…
        — Какой человек? Тот самый? Он кивнул.
        — Цапля говорит, что Меченый Коготь мне не отец.
        — А что еще она сказала?
        Он почувствовал, как напрягся ее голос. Он сжал губы. Сказать ей?
        — Она говорит, что мою мать изнасиловали. Что я родился первым из двух братьев и лежал в луче света. А потом появился Вороний Ловчий. И когда он вылез из материнского лона, у нее началось кровотечение, и кровь попала ему в рот. И что потом с неба упало воронье перышко, и он схватил его.
        — Ха-ха,  — пробормотала старуха.  — Так все и было! Я ж была там. Я вам пуповину обрезала. А где… где твою мать…
        — На берегу, у соленой воды. Цапля говорит — она там ракушки собирала…
        Обрубленная Ветвь неторопливо опустилась на камень и, прищурясь, поглядела на луну, встававшую над горизонтом на западе и уже посеребрившую облака.
        — Да, до меня доходили кое-какие слухи.  — Она задрала голову и стала разглядывать звезды.  — Вот что значит Сон! А тебя она видела?
        Бегущий-в-Свете тяжело кивнул:
        — Говорит, что я посмотрел ей в глаза.
        — Ха-ха, да, знаю я, знаю… Ах, Волчий Сновидец! Ты ведь уже тогда был… особенным.
        Он вскочил с места и стал сердито расхаживать.
        — Я не хочу быть особенным! Я хочу быть охотником! Простым охотником. И все!
        — А что еще она сказала тебе? О Народе?
        — Что либо Другие нас перебьют… либо мы сольемся с ними воедино. Растворимся, как струйка крови на рыжей лисьей шкуре.
        Обрубленная Ветвь покачала головой:
        — Ты мог бы бросить свой Народ?
        — Я — не тот!  — Ему стоило труда не сорваться на крик.  — Я пошел не по той дороге! Кричащий Петухом был прав.
        — Однако мы все еще живы,  — прошептала себе под нос Обрубленная Ветвь. Она в упор поглядела на юношу:
        — Если не ты, то кто?
        Он поглядел на гейзер, прислушался к его шуму. Вода била фонтаном высоко вверх, белоснежно сияя при лунном свете.
        — Не знаю!  — в отчаянии закричал он, уткнувшись лицом в ладони.  — Не зна…
        — Никого больше нет.
        — Может, и есть…
        — А кто?
        — Не знаю! Если тот Другой из сна — мой отец, может, видеть Сны — это у нас в крови!
        — Что ты хочешь…
        — Может, настоящая Сила — у Вороньего Ловчего. Обрубленная Ветвь при этих словах застыла и погрузилась в глубокое раздумье.

        18

        Пришли карибу — черной полосой на сером снегу. Бегущий-в-Свете, заняв свое место в цепочке, благоговейно смотрел на них. Они двигались как в старых сказках — в точности между двух линий, по которым выстроили облаву.
        Справа в укрытии из веток сидела Цапля. Она пела священную охотничью песню. Рядом, чуть левее, Поющий Волк с тревогой глядел на карибу, неторопливо приближающихся к охотникам. Он перевел глаза на укрытие, где скрывалась старая колдунья,  — во взгляде его смешались восхищение и страх.
        В груди Бегущего-в-Свете вдруг потеплело: он почувствовал подлинность и правоту Силы. Вдоль линий облавы, скорчившись, сидели женщины, натянув свои заряженные дротиками атлатлы. Вокруг царила тишина, которую нарушало только пение Цапли.
        Бегущий-в-Свете с замершим сердцем следил за спускающимися в долину животными. Дыхание паром поднималось над их черными носами, белые бородки вились на ветру, их бока серели на фоне белого снега. Сколько же их?
        — Убивать не больше тридцати зараз,  — предупредила Цапля. В глазах у нее стоял Сон.  — Столько я вам обещала. Только тридцать. И быстрее, чтобы они не мучились. А то напугаете их, и больше они не придут.
        — Только тридцать,  — чуть слышно прошептал он. Самка, шедшая впереди стада, уже почти вплотную приблизилась к нему. Она потянулась, закинув голову, две струи пара вырвались из ее ноздрей — и вот она легким движением шагнула вперед, прямо на него.
        Бегущий-в-Свете подхватил священную песню. Ему хотелось выразить свое восхищение красотой этого гордого животного, отпеть его душу, чтобы достигла она Блаженного Звездного Народа.
        — Ты будешь жить во мне,  — пообещал он.  — Твоя жизнь — это наша жизнь. Пребудьте с нами, звездные братья и сестры.  — У него полегчало на душе. Олениха подошла к нему и застыла, приподняв одно копыто,  — словно ожидая чего-то.
        В это мгновение глаза их встретились, и он ощутил приступ счастья и нежности, словно их души, души охотника и жертвы, соприкоснулись и слились воедино. Ничего не бывает радостнее этого чувства — единения со всем миром, со всякой живущей тварью, с вечно движущейся, все танцующей свой таинственный танец.
        С любовью и почтением объяснил он оленихе, что вынуждает его убить ее.
        — Пожалуйста, Мать! Ты нужна нашему Народу. Слышишь, как мы плачем? Прости, что приходится просить тебя.
        Она вновь шагнула вперед — Сила Сна достигла ее души. Он слышал, как скрипит снег под ее ногами, как ломается лед, на который ступают ее тяжелые копыта. Он вдыхал ее тревожное дыхание, заражался ее беспокойством. Они наконец достигли места, где должно было совершиться священное жертвоприношение,  — и тут олениха повернулась и подставила ему бок.
        Чувствуя, как играет Сила в его жилах, Бегущий-в-Свете метнул копье. Каменный наконечник глубоко вошел в тело оленихи. Он физически ощутил, как рвутся ее жилы. Она все еще стояла на ногах, когда он метнул копье второй раз — в молодого бычка. Белоснежный кусок кости, отскочивший от его огромного рога, промелькнул в воздухе, сверкнув на фоне черной оленьей шерсти.
        Олениха стала опускаться на колени. Бегущий-в-Свете продолжал петь. Боль животного ранила его душу. Слезы стекали у него по щекам. Краем глаза он видел, как вскочил на ноги и метнул копье Поющий Волк. Справа и слева бежали женщины, посылая свои дротики в мечущееся стадо. Вот взмахнула рукой Зеленая Вода — ее дротик вошел в плечо бычка. Вот метнула свое оружие в молодую олениху Смеющаяся Заря. Олени все падали и падали.
        — Довольно!  — воскликнула Цапля, взмахнув рукой. Охота закончилась. Чары исчезли. Карибу повернулись и ускакали сквозь ряды женщин, поднимая копытами столбы снега.
        Раненая молодая олениха, припадая на одну ногу, подошла к Цапле и смиренно стала пред ней. Старуха подняла копье и прицелилась. Олениха повернулась, подставляя плечо для милосердного удара.
        В тишине слышно было сбивчивое дыхание умирающего животного.
        Бегущий-в-Свете глубоко вздохнул, сам не понимая, как это он так запыхался. Цапля, встретившись с ним глазами, с удивлением и интересом глядела на юношу.
        — Ты сам-то понимаешь, что ты сделал?  — спросила она. Вопрос этот гулким эхом отозвался в его душе.
        Он покачал головой:
        — Что?
        — Ты спел им окончание песни. Ты сам! Бегущий-в-Свете поглядел на серые камни, все так же равнодушно нависающие над обагренным кровью снегом. Боль оленихи все еще стояла в его груди.
        — Прости, Мать,  — сдавленным голосом произнес он, глядя на мертвое животное.

        19

        Долгая Тьма шла на убыль. Духи, что живут в клубящемся дыхании Ветряной Женщины, уходили на север, а с юго-запада приходили другие ветры, потеплее. Снег стал сырым и вязким. Горы на западе белоснежно сверкали — в те редкие дни, когда солнце выходило из облаков. С остроконечных горных пиков стекали водные потоки. К северу бежала огромная бурная река. Волны с шумом перекатывались с камня на камень.
        Время от времени Народ охотился на карибу и — что было особенно славно!  — на небольшие стада мускусных быков, обитавших в предгорьях. Мясо этих животных всегда было жирным и приятным на вкус, даже в этот ужасный год.
        — Мамонта не трогайте,  — предупредила Цапля, видя как старый могучий зверь спускается к заводи.  — У него, конечно же, есть и самочки, и мамонтята — только я их приманивать не буду. Я их всех знаю.
        Так или иначе, люди собирались с силами. Они вываривали каждого убитого зверя до костей, собирая каждую каплю жира — скудного после таких долгих и суровых холодов. Постепенно лица их округлились, тела стали упитанней и здоровее.
        Издающий Клич радостно смеялся и напевал: он нашел здесь вкрапления крупнозернистого кварца, из которого можно было высекать длинные наконечники для копий. Лучший во всем Народе каменотес, он опытным взглядом изучал остроконечные камни, прежде чем отколоть толстый кусок кварца,  — потом он ловко обтачивал эти грубые заготовки своим каменным молотком.
        — Хороший материал!  — заметил он Поющему Волку.  — Смотри, какой славный камень — широкий, удобный для работы.
        — Немного же тебе надо для счастья,  — покачал годовой Поющий Волк.
        — Ага.  — Издающий Клич и не думал спорить с этим. Он достал из сумки олений рог. Он использовал его как инструмент для обточки каменных заготовок. Несколько ловких движений придавали грубому куску камня нужные очертания, превращая его в тонкий, удлиненный, двояковыпуклый предмет. Прежде чем начать работу, он спел священную песнь. Одна за другой заготовки приобретали правильную форму. Большую их часть он клал в мешок — на будущее. Все они выглядели на первый взгляд похожими друг на друга, но одни предназначались для ножей, другие — для скребков или резцов, из третьих он собирался смастерить наконечники для копий.
        — Приятно видеть, как ты опять работаешь!  — произнес Поющий Волк, присаживаясь рядом.
        Издающий Клич присвистнул. Он и впрямь приободрился, принявшись за любимое дело.
        — Знаешь, ведь в камень переселяется человеческая душа… Это так удивительно! Когда работаешь с подходящим камнем — как вот этот кварц, к примеру, или хороший известняк,  — на душе веселее!
        Подготовив основу, Издающий Клич стал затачивать наконечник кусочком рога и лоскутком кожи. Он загрунтовал острые края заготовки песчаником, приготовив точку опоры для рогового резца. Это позволяло ему точнее отмерять длинные полосы, которые он срезал с камня. В конце концов получилась плоская пластина в ладонь шириной, с одним острым концом. Он еще раз покрыл края наконечника грунтом, чтобы не порезаться когда будет надевать его на рукоятку.
        — А сейчас,  — восхищенно прошептал он,  — это и впрямь красиво!
        — А вот и рукоять для него,  — отозвался Поющий Волк, указав на беспорядочно разрезающие небо березовые ветви. Собрав три дюжины, он разложил их на земле и стал готовить свои инструменты. Он собрал несколько тонких и острых осколков из кучки, лежащей у ног Издающего Клич. Этими острыми костяными осколками он резал дерево, подгоняя его к краям наконечника. Потом он счистил кору с дерева, срезал сучки и закалил прутья на маленьком огне. Отобрав лучшую из деревянных заготовок, он протянул ее Издающему Клич — вот рукоять для его великолепного наконечника!
        — А ведь совсем недавно я уж и не думал, что мне еще доведется хоть разок заняться этим!  — задумчиво произнес Издающий Клич, прилаживая наконечник к углублению в рукояти.
        — Волчий Сон, значит? Издающий Клич усмехнулся:
        — Мы ведь еще не померли, родич. Мало ли что еще с нами приключится.
        Зеленая Вода, Смеющаяся Заря и другие женщины проводили дни (становившиеся все длиннее) кроя из шкур одежду и примеряя ее на своих соплеменников, сшивая вместе лоскуты кожи и подгоняя их под нужные размеры. Швы накладывали короткими стежками; одежду кроили шерстью внутрь, чтобы тепло не уходило, а пот без помех испарялся.
        — Ну вот, сейчас ты все делаешь правильно,  — объясняла Зеленая Вода Багряной Звезде.
        — Это что же — наружная парка?  — широко раскрыв глаза, спрашивала девочка.
        — Так и есть. Нижний плащ, который носят прямо на теле, шьют позже, когда у карибу начнется гон. Но эта одежда — толстая, для холодов, и на нее нужны зимние шкуры. Видишь? Вот такие, с густой шерстью. Потом, ближе к /весне, если мы и убьем еще оленей, шерсть будет уже похуже — шкуры начнут линять.
        — Значит, у нас две парки,  — рассудительно заявила Багряная Звезда.  — Наружная парка с волосами наружу… а нижняя, из линялых шкур, с волосами внутрь!
        Зеленая Вода потрепала ее по волосам:
        — Ты будешь самой лучшей мастерицей, да?
        — Да!  — гордо сказала девочка.  — Парка — это все равно что чум для одного человека. Чум, который носишь на себе. Поэтому они такие длинные, почти до колен, а снизу, до самого бедра, ноги защищают сапоги.
        — Ну, ты не замерзнешь!  — произнесла Смеющаяся Заря, осматривая только что законченную работу. Полный костюм человека весил килограмма четыре. Зато он спасал даже в самые холодные дни Долгой Тьмы, когда человеческий плевок замерзает на лету.
        — Я буду лучше всех!  — пообещала Багряная Звезда.  — Вот увидишь.
        Зеленая Вода улыбнулась и закрыла глаза. Она почувствовала, как солнечный луч коснулся ее щеки.
        — Да, мы все еще увидим,  — ответила она.  — Спасибо Волчьему Сновидцу.
        А Обрубленная Ветвь расхаживала себе, прихрамывая, туда-сюда, радуясь счастливым часам, когда выпадал случай искупаться в горячей заводи или посидеть наедине с собой на причудливом каменном выступе, намытом речной водой.
        На камнях, день за днем все обильнее выступавших из-под тающих сугробов, показывались мхи, лишайники и прошлогодние листья. Их собирали и варили из них крепкий черный настой. В проталинах в изобилии появлялись черника, брусника и клюква. Ягоды, пережившие под снегом зиму, были особенно сочны и сладки на вкус — просто таяли во рту.
        Дети смеялись, играли, плескались в горячих водах. Глаза их сверкали от радости.
        Почти в сотне метров от входа в пещеру Цапли стояли Издающий Клич, Поющий Волк и Прыгающий Заяц. Они глядели, как вода вытекает, петляя, из горячей заводи, и время от времени бросали взгляды туда, где беседовали старая Сновидица и Бегущий-в-Свете. Резкий голос Цапли рассекал воздух, как нож.
        Издающий Клич следил глазами за полетом возвращающихся с юга воронов, чувствуя, как наполняет его легкие живительный весенний воздух. На запад летела стая чаек-трупоедов.
        — Карибу… — прошептал он.  — Должно появиться целое стадо.
        — Скоро сюда налетят эти проклятые мошки.  — Прыгающий Заяц поглядел на запад, сжав свои тонкие губы, будто ему самому не хотелось вспоминать о том, что помимо воли вертелось на языке.  — Еще один поворот луны или около того — и все племена будут собираться вместе.
        — Ты имеешь в виду Обновление?
        — Да.
        — Ну и что, ты тоже туда собираешься? Прыгающий Заяц опустил глаза, смущенно елозя носком сапога по камню.
        — Мне пора жениться. А где и когда мне найти себе жену, как не во время Обновления, когда все племена встречаются?
        — И то правда.
        — Мы совершали ошибки, но жить-то дальше надо… Издающий Клич потрепал его по щеке и глубоко вздохнул:
        — Ошибки? Мы выжили — это главное! Пропустив его замечание мимо ушей, Прыгающий Заяц добавил:
        — И еще я хотел бы знать, жива ли моя мать.
        — Она женщина сильная.
        — Вы знаете, что Бегущий-в-Свете останется здесь,  — сказал Поющий Волк, взглянув на юношу, негромко беседующего с Цаплей.  — И старуха не пойдет отсюда обратно. И сам я не пойду… Положим, Бегущий-в-Свете и сам еще не знает, что он останется здесь. Но он останется.
        Издающий Клич закинул голову и удивленно посмотрел на своего родича:
        — Ты так хорошо знаешь Бегущего-в-Свете? Думаю, ты его просто недолюбливаешь.
        Поющий Волк в ответ бровью не повел.
        — Помнишь, как там, в холмах, Обрубленная Ветвь чуть живьем меня не съела? Так вот это яйца выеденного не стоит в сравнении с тем, что сказала Цапля через пару дней после того, как мы пришли сюда.
        — И что же она сказала?
        — Она… у нее есть голова на плечах. Знает кое-что о людях и о жизни. Она сказала мне, что я… мог бы быть великим вождем… если бы задумался как следует о том, что движет миром. Она сказала, что я стану одним из лучших вождей, какие только были у Народа, если
        Только научусь держать язык за зубами и размышлять о вещах, которые приключились задолго до моего рождения.
        — Думаю, она права. Ты всегда был парнем с головой — только горяч не в меру. Поющий Волк сжал губы.
        — Мы толковали об этом со Смеющейся Зарей… Она говорит: может, придет время и я научусь сперва думать, а уж потом давать волю языку.
        Издающий Клич усмехнулся:
        — Тогда ты станешь настоящим вождем, друг мой. И если нам еще раз придется голодать, у меня больше не возникнет желания проткнуть тебя копьем.
        — А что, хотелось?
        — Ох, еще как. Особенно в день, когда мы нашли мускусного быка.
        Поющий Волк опустил голову и с грустью посмотрел на пробивающуюся весеннюю траву.
        — Понимаю… Я был плохим товарищем. Вечно ныл…
        — Жаль, что нельзя сделать основание наконечника еще тоньше,  — заметил Прыгающий Заяц, порезавший Руку об острие копья, которое протянул ему Издающий Клич. Вдруг он нахмурился:
        — Я вот о чем думаю… Волчий Сон. Как ты думаешь…
        — Я ничего не знаю о Духах,  — ответил Издающий Клич, почесав свой толстый нос.  — Но одно я знаю: Бегущий-в-Свете нашел по пути мускусного быка и спас Нас от голодной смерти. Он привел к нам Цаплю, когда мы уже совсем доходили. Помните, что она сказала?
        Сны легко не приходят.  — Покосившись на восток, он добавил:
        — Туда почему-то никто не летит…
        — Цапля говорит, что Великий Ледник отсюда в пяти днях пути.
        — А про пролом она ничего знать не знает,  — отозвался Издающий Клич, встретившись глазами со своим родичем.
        — Вещий Дух лишает людей рассудка,  — сказал Прыгающий Заяц.  — Я… Мне кажется, что все это только померещилось Бегущему-в-Свете. Я думаю, он…
        — Нет, Бегущий-в-Свете не обманщик,  — возразил Издающий Клич.
        — Я этого не говорил!  — Прыгающий Заяц бросил на Бегущего-в-Свете раздраженный взгляд.  — Он сам во все это верит. Но если Волчий Сон и был на самом деде, сейчас от этого ничего не осталось.
        — И именно потому, что он сам этого Сна до конца не понимает, никто и не сомневается, что Сон был настоящий,  — ответил Издающий Клич, хотя в глубине души он бы сильно удивился, если бы оказалось, что юноша и впрямь видел Волка.
        Прыгающий Заяц пожал плечами:
        — Так как насчет встречи с другими племенами? Как насчет моей матери? И зачем идти дальше к югу, когда пищи и здесь вдоволь? Там, во льдах, мне не найти себе жены, чтобы согрела мое ложе.
        Сердце Издающего Клич сжалось. Он почувствовал что-то вроде вины.
        — Если мы пойдем назад, Бегущий-в-Свете не переживет этого. Народ никогда не простит себе, если с ним что-то случится.
        — Это его Сон. Не наш,  — ответил Прыгающий Заяц, ударив краем ладони по камню.  — Народ не может отвечать за чужой Сон. Это его забота. Пусть сам и расхлебывает.
        — Он проклянет себя, если мы после пробуждения Отца Солнца не доберемся до Великого Ледника,  — пробормотал Издающий Клич.  — Я не хочу его расстраивать.
        — Хорошо,  — ответил Прыгающий Заяц, хлопнув себя по бедру.  — Ты не хочешь его расстраивать. Я тоже. Но я хочу плясать на празднике Обновления, поглядеть на девушек, повидаться с матерью, если она жива.
        А в сравнении с этим все остальное — ерунда. Хватит с нас этих волшебных путей на юг, хватит этих нескончаемых игр! Это всё просто конец света какой-то. Надо возвращаться назад, всем Народом. Там — Благодарственный Танец, там — праздник Обновления…
        — Откуда ты знаешь, что нет волшебного пути? Мы же никогда не искали того хода, что привиделся Бегущему-в-Свете. Следует идти вдоль реки — Сон указал такую дорогу… — вмешался Поющий Волк, переводя взгляд с одного из своих родичей на другого.
        — Ищите. А я не пропущу Благодарственного Танца,  — ответил Прыгающий Заяц.  — Тут и спорить не о чем.
        — Значит, не о чем,  — вздохнув, согласился Издающий Клич.
        — Помнишь прошлый год?  — заговорил Прыгающий Заяц.  — Мы пропустили Обновление, и что было потом, когда кончился Долгий Свет? Может, за этот грех на нас все и свалилось?
        — Ну уж если мы решим пойти назад,  — добавил Поющий Волк,  — тогда надо собираться побыстрее. Не то нам придется пересекать болото. А уж что там будет, когда вскроется лед, объяснять не надо: трясины, осока по колено и кочки такие, что все ноги пообломаешь. Надо идти, пока не кончились морозы, пока земля твердая.
        — А Бегущий-в-Свете? Прыгающий Заяц пожал плечами:
        — Это уж его дело. Мы всегда можем вернуться сюда и поглядеть, как он…
        — Цапле это не понравится,  — ответил Издающий Клич.  — Представь, как она разгневается, коли мы сначала уйдем назад, а после вернемся?
        Поющий Волк при этих словах испуганно поежился. Не сказав ни слова, он уселся на камень и стал вырезать Узор на наконечнике копья.
        — Нет,  — произнес Прыгающий Заяц,  — я бы не хотел, чтобы она со своей Силой на нас разгневалась.
        Поющий Волк вдруг задрожал, у него застучали зубы. Издающий Клич нагнулся и внимательно поглядел на него. Краем глаза он заметил, что облака стало относить ветром к югу.
        — Что-то случилось. Неужели вы не чувствуете?  — прошептал Поющий Волк, глядя на своих нахмурившихся друзей.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Я хочу сказать… Будто что-то проломилось в Великом Леднике. Будто там теперь и впрямь есть проход. Я чувствую…
        — Ты чувствуешь?
        Лицо Поющего Волка перекосилось. Он слабо кивнул.
        Прыгающий Заяц закусил губу. Все молчали. Наконец он произнес:
        — Идемте на Обновление. Мы вернемся сюда и станем лагерем, прежде чем Ветряная Женщина принесет снега. Мы же знаем — здесь зимой есть дичь. А там посмотрим.
        — А Другие?
        — Они сюда не придут!  — упрямо закричал Прыгающий Заяц.  — Зачем им? Они…
        — Пойдут следом за дичью, так же как и мы,  — ответил Издающий Клич.  — Если не этой Долгой Тьмой, так следующей.
        Троих друзей охватили тревожные предчувствия. Прыгающий Заяц зарделся:
        — Я не верю!
        — Уж поверь. Издающий Клич дело говорит. Если мы нашли это место, то и Другие найдут. Прыгающий Заяц беспомощно поднял руку:
        — Мы должны пойти на Обновление! Это путь Народа. Так было всегда. В этом вся наша жизнь…
        — Да, путь… — печально отозвался Издающий Клич. Остальные молчали.

        20

        Покрытые травой холмы зелеными волнами лежали вокруг Пляшущей Лисы; между ними поблескивали разбросанные там и сям болотца. Зеленые листья пробивались на кустах вдоль бурлящих ручьев; ветер разносил острый запах полыни и ивовых веток.
        Лиса забралась в нору, которую она вырыла на склоне холма. Восторг охватил ее. Жажда движения томила ее, ей не терпелось размять затекшие ноги…
        Движение.
        Она замерла и тяжело вздохнула. Склон холма, сколько она видела, порос густой осокой, но она различила среди травы какое-то серовато-бурое пятно. Сердце ее сжалось от ужаса. Только бы не Дедушка Бурый Медведь! Утро выдалось на редкость теплое, и он наверняка выбрался из берлоги, изголодавшийся после зимней спячки, и высматривает добычу.
        Хорошо еще, что ветер дул ей в лицо, скрывая ее запах от хищников.
        Сердце ее бешено колотилось. Она ждала, вглядываясь в бурое пятнышко. Зверь качнул головой; ветер донес до нее легкое фырканье. Лось! Когда же она в последний раз видела живого лося? Пять лет назад? Или больше? И было это далеко на западе, в местах, давным-давно отвоеванных у них Другими.
        Страх сковал ее тело. Он был сильнее голода и усталости. Пальцы ее судорожно сжимали деревянную рукоятку копья. Она на ощупь чувствовала, что тетива атлатла все еще держится в пазу. Может, сегодня выстрел будет удачным… Может быть.
        Пляшущая Лиса припомнила, как на прошлой неделе она поторопилась и метнула копье слитком быстро. Оно отскочило от рога карибу и не попало в цель, только спугнуло животное. Лишь бы это не повторилось сегодня!
        Она ждала, припоминая все, что ей доводилось слышать о повадках лосей. Не больно много… Редко заходили они в их северные плоскогорья. По большей части лоси водились по ту сторону горного хребта, дальше к югу, где трава погуще, близ покрытых лесом равнин, о которых она знала лишь понаслышке. Сколько земель отняли у Народа Другие!
        Лось подошел поближе, и ей удалось кое-что разглядеть сквозь заросли осоки. Может, это погода загнала их так далеко к востоку? Животное опустило голову и пошевелило длинным ухом.
        Шаг за шагом лось приближался. Она ждала; мышцы ее напряглись; немоты в ступнях как не бывало.
        «Сейчас? Нет, подожду-ка еще немного».
        Лось поднял голову и поглядел на север, к чему-то принюхиваясь, раздувая широкие ноздри, вслушиваясь в отдаленный шорох. В траве появилось второе животное — теленок. Он шел по пятам за взрослой лосихой.
        У Пляшущей Лисы пересохло в горле, сердце ее бешено колотилось. Столько мяса! Столько сразу!
        Лосиха прошла еще несколько шагов, задрав голову. Она принюхивалась к ветерку: видела она скверно, и только нюх мог ее выручить. Теленок шел вдоль русла ручейка, хорошо заметного из убежища Лисы, шел осторожно, опасаясь засады.
        Она выбрала лучшее место из всех, какие только были. В это время года, ранней весной, вода обычно бывает только талая, и потому к этому ручью сбегалась дичь со всей округи, прямо как мухи на открытую рану.
        Подожди, сказала она себе. Звери, как попьют, всегда размякают. Потерпи. Лосиха наклонила голову, чтобы попить вслед за своим детенышем, и пошла назад, погружаясь мордой в траву. Она подошла еще ближе к Лисе.
        У лосей хороший нюх и хороший слух, но дыхание у них слабое. Хороший удар по ребрам — и с них довольно. Она стала припоминать все, что слышала об этих животных. Такая огромная тварь — и только одно слабое место. Да и кожа у них толстая — не такая, чтобы строить чумы или шить одежду, но все-таки…
        Вдруг лосиха, шагах в десяти от нее, повернулась и стала щипать траву. Из своего укрытия Лиса могла различить даже белые волосы у нее на ноге.
        Сейчас!
        Пляшущая Лиса, не торопясь, гибко выпрямилась и, изо всех своих сил разогнув рукоятку атлатла, послала копье в цель. Копье вошло точь-в-точь между движущихся ребер, протолкнувшись чуть вперед.
        Огромная лосиха с криком отпрянула, вытянула задние ноги, дважды фыркнула и пустилась наутек. Лосенок пискливо взвизгнул и бросился вслед за ней.
        Пляшущая Лиса прицелилась и метнула второе копье вслед убегающей лосихе и ни на шаг не отстающему от нее испуганному лосенку. В лосенка копье не попало.
        — Все в порядке! Ты убила мать!  — закричала откуда-то сверху Кого-ток.  — Хороший выстрел! Копье вошло глубоко. Ты убила ее, Лиса.
        Она кивнула, довольная собой. Старуха стала спускаться вниз по каменной террасе. Лиса слышала, как перекатываются булыжники у нее под ногами.
        Лосиха тем временем ковыляла среди оставшихся еще у подножия холмов сугробов. С трудом она поднялась по склону и скрылась из виду.
        Пляшущая Лиса отметила для себя место и пошла по следам животного. Там, где лосиху настигло ее копье, виднелась свежая горка навоза.
        Кого-ток склонилась над зарослями осоки и усмехнулась, глядя на глубоко отпечатавшиеся в земле следы.
        — Видишь,  — заметила она,  — я же говорила тебе, что здесь места отменные. Я их запомнила, еще когда мы стояли здесь лагерем — когда?  — десять лет назад? Давно это было. Никогда раньше я не бывала так далеко на юге. Мужик мой привел меня сюда. Хотел идти дальше, да не решился: чем дальше к югу, тем короче весна, травы быстрее отцветают.
        — А Бегущий-в-Свете ушел куда дальше на юг!  — вздохнула Пляшущая Лиса, вглядываясь в сверкающие ледяные горы на горизонте.  — Ну так что, Бабушка, можешь ты идти? Это, должно быть, не далеко: когда я ее в последний раз видела, она уже еле двигалась.
        Кого-ток пошамкала губами, цепко вглядываясь в следы.
        — Вот кровь… Темная. Нутряная кровь. Ты ее до печенок пробила.
        — Ты, я погляжу, не растеряла своего искусства.
        — Не капельки, деточка моя,  — кашлянула старуха.  — Только вот в теле уже нет силенки.
        Они двинулись. Солнце тускло сияло на западе.
        — Она пошла вот сюда,  — говорила Лиса, указывая на следы. На земле запеклись густые подтеки крови. Лиса на глаз измерила высоту солнца. Три ширины ладони над горизонтом… Того и гляди, зайдет. Мысль о том, что убитая олениха останется на съедение водкам, глубоко ранила ее.
        — Недалеко уже,  — утешила ее старуха.  — Смотри-ка — пена. Это вытекло у нее из носа. Она издохла, пока мы с тобой толковали.
        — Или просто упала.
        — В любом случае сейчас-то она мертвая. Когда они падают, у них внутри начинается кровотечение, и им приходит конец. Сейчас мы до нее доберемся.
        Они шли дальше по следам. Кровавых пятен было все больше. Лосиха, видно, ковыляла из последних сил, пытаясь уйти от охотников, а лосенок увивался за ней.
        — А тебя хватило надолго. Я и думать не могла… — удивленно заметила старуха.
        — Еще не то предстоит… — отозвалась Лиса, обернувшись на закат.
        — Дивные дела! Не ожидала я, что у тебя настолько хватит силы. Я думала, ты через неделю как миленькая вернешься в племя.
        — Тогда почему же ты ушла вместе со мной? Старуха криво улыбнулась:
        — Ох, сама не знаю. Думала, посмотрю-ка, что у тебя выйдет. Давненько уже женщины не покидали свой народ, чтобы жить в одиночку. Мужчины — да, бывали такие, хоть и немного. Но женщина? Цапля — последняя, кого я упомню, а ведь с тех пор уж раз двадцать с лишним миновал Долгий Свет.
        Лиса покачала головой. Вот бы ей дар Сновидицы, как у Цапли,  — тогда бы она точно знала, как поступать! Сейчас все тяжелее…
        — Я не могла остаться,  — просто сказала она.
        — Не любишь Вороньего Ловчего, да?
        Лиса качнула головой, потом вдруг задумалась.
        — Я… Правду тебе сказать, я и сама не знаю. Не то чтобы я по-настоящему его ненавидела.  — Она усмехнулась себе под нос.  — Можешь ты поверить? Ведь он приволок меня обратно к Кричащему Петухом — на позор и поругание. Он насиловал меня каждую ночь, пока ты не стала спать со мной под одним плащом. А я… сама не знаю, как я отношусь к нему.
        — Поэтому ты и ушла? Она улыбнулась:
        — И в первый раз в жизни, Бабушка, я свободна!
        — А дальше что?
        Пляшущая Лиса пожала плечами:
        — На Обновление придет Бегущий-в-Свете.
        — Если он жив.
        Внутри у Лисы похолодело. Она закусила губу.
        — Нет, он жив…
        — Ты хочешь выйти за него замуж?
        — Не знаю, если он все еще хочет…
        — Что ж, попробуй. Только не забывай: Вороний Ловчий тоже там будет. И Кричащий Петухом.  — Косматые брови старухи нахмурились.  — И зачем этот старый плут все еще жив? Столько добрых людей померло от голода и холода, а ему — хоть бы хны…
        Пляшущая Лиса покачала головой:
        — Везет ему, вот и все. Кого-ток покосилась на нее:
        — Никто тебя не осудит. Женщина имеет право уйти от мужа, если он дурно с ней обращается. А Кричащий Петухом с тобой обращался дурно. Теперь это все знают.
        Лиса беспомощно подняла руки, чуя, как вечерний туман окутывает равнину. Последние лучи солнца оставляли повсюду глубокие тени; роса серебрилась на листьях осоки и полыни.
        — Ты думаешь, я правильно поступила? Старуха вздохнула:
        — Не спрашивай меня, деточка. Какой из меня судья? Я и так уж заживаю чужой век. Кабы не ты, меня давно уж занесло бы снегом. Пока я таскаюсь на ногах, я у тебя в долгу. Да только уж позволь старухе заглянуть чуть вперед. В конце концов нас съест медведь. Что ж, это почетная смерть, не всякому выпадает. А если я прежде помру, ты отпоешь меня, посвятишь Звездному Народу. С меня довольно.
        — Теперь и с меня этого довольно.
        Старуха озабоченно на нее поглядела:
        — Знаешь, ты ведь долго так не протянешь. Какой-нибудь мужчина силой возьмет тебя и оставит в тебе свое семя. И тогда уже тебе не выжить одной. Это уж на всех женщинах такое проклятие! Всегда найдется какой-нибудь мужичонка — и засунет в тебя свое орудие. Или они ранят тебе душу до крови, а потом и знать тебя не хотят, или раздвигают тебе ноги и берут тебя силой!
        — Ну, пока Вороний Ловчий не настиг меня, мне ни то ни другое не грозит,  — с надеждой сказала Пляшущая
        — Конечно… — признал он. Еще бы ему не нравилось! Это как огонь в зимнюю ночь.
        — Но тебе не хочется отдавать за это свою душу? Ты хотел бы играть с огнем, как ребенок, но не жертвовать собой, чтобы узнать тайну огня?
        — Я всего лишь Бегущий-в-Свете. Ублюдок какого-то Другого,  — горячо возразил он.  — Я не…
        — Ну и что же с того?  — Она запрокинула голову и вопросительно подняла бровь.
        Душу его ел и страх — и тоска по прежним временам. Он готов был разрыдаться, вспоминая, как легко жилось ему до Волчьего Сна. Да, он голодал, но душа его была цельной и нетронутой. А сейчас она как раздвоенный наконечник копья.
        — Я даже не принадлежу по-настоящему к Народу. Я недостоин!
        — Почему?
        — Я больше не гожусь. У меня сил нет…
        — Каждому кажется, что он не годится, не подходит для своей роли. Такова уж доля человеческая.
        — Со мной такого прежде не бывало — пока Волк не позвал меня.
        — А теперь что же случилось? Он поежился, борясь с недомоганием, которое всякий раз вызывало у него воспоминание о Сне.
        — Теперь я совсем другой.
        — Конечно!
        В горле у него образовался комок.
        — Но почему я?  — через силу произнес он.
        — Потому что тебя коснулась душа мира. Ты видел вблизи, как сражаются Дети-Чудища, как в жуткой тишине сталкиваются их копья. И себя самого, сверкающий мрак твоей души, увидел ты в их глазах.
        — Слова,  — печально сказал он.  — Это только слова.  — Но их ошеломляющая правда колотилась в груди его, как барабанный бой.
        — Да, ты другой. Бегущий-в-Свете умер, когда Волк вызвал его из Мамонтового Лагеря.
        Бросив взгляд на залитую солнцем каменистую равнину, он тяжело вздохнул: "Да, она права, я уже наполовину умер. Но почему же я совсем не в силах больше жить? Где Пляшущая Лиса? Что случилось со мной?
        Все, что я хочу,  — это оказаться в безопасном лагере с женщиной, которую люблю, и смотреть, как растут мои дети. Разве это так страшно?"
        Цапля обошла его, стала перед ним лицом к лицу, взялась за его развевающийся на ветру локон и изо всех сил натянула его, так что ему поневоле пришлось смотреть ей прямо в лицо.
        — Ты что, не понимаешь, что ты делаешь?
        — Нет.
        — Ты изо всех сил пытаешься соединить осколки Бегущего-в-Свете в какое-то целое. А надо наоборот — дать им умереть, умереть до конца.
        — Не хочу!  — горько воскликнул он.  — Ведь это я! Это все, что у меня есть. Я сам…
        — Ба! Какой же ты глупец. Да будь ты только Бегущим-в-Свете, разве услышал бы ты зов Волка? Отчаяние разрывало его.
        — Не понимаю я, о чем ты толкуешь!
        — Не понимаешь?  — Ее скрипучий старческий голос неожиданно смягчился.  — Мне нет нужды объяснять, что ты чувствуешь. Тебя разрывают на части два мира — мир яви и мир Сна. Со мною все это тоже было. К счастью, Обрубленная Ветвь помогла мне сделать выбор. Годы прошли, прежде чем я научилась отворять врата моей души. Если я помогу тебе, ты освоишь это вдесятеро быстрее.
        — Не нужно мне твоей помощи и твоей науки! Она улыбнулась — по-доброму, понимающе:
        — Хочешь на всю жизнь остаться недоучкой?
        — Может, и так.
        — Что ж, предупреждаю… ты кончишь как Кричащий Петухом, потеряешь свою Силу и не сможешь ее вернуть, будешь метаться между правдой и ложью.
        — Мне все равно!  — хрипло воскликнул он, повернувшись к ней спиной.  — Это мой выбор!
        — Тогда и спорить не о чем.
        Он слышал, как она спускается вниз по тропе, возвращаясь к своим горячим ключам, и судорожно сглотнул слюну. Сердце его колотилось. Поглядев вниз, он увидел Народ. Людей было уже не разглядеть — черными точками медленно двигались они к оледенелым скалам, покрытым вечными снегами.
        Искушение пойти вслед за ними не давало ему покоя. Ведь их путь шел обратно — в знакомые места, туда где он без забот провел свое детство. Там остались смех и старинные сказания, и горячие огни в ночи. Последняя связь его с этим миром оборвется, когда занесет их следы на снегу.
        «Хватит с меня! У меня больше нет сил!» Он спустился, отыскал свои копья и снегоходы и пошел по тропе — вслед за Народом. Сделав несколько шагов, он оглянулся, поглядев на гребень, на Цаплю. По спине у него пошли мурашки.
        — Нет,  — прошептал он, убеждая себя.  — Я не тот. Он вновь заставил себя идти по тропе, все еще чувствуя в глубине души, что поступает неверно. Но ноги не слушались его.
        Ночь застала его в расселине. Облака ползли рядами с дальнего горизонта, багровея в лучах заката. Он примостился во впадине среди камней, где до утра могло сохраниться тепло Отца Солнца. Усталый, он попытался уснуть.
        Его преследовали образы его Снов, не давая ему покоя,  — Священная Охота, зеленые долины, переполненные дичью, тяжелое дыхание Волка. Они сжимали его в объятиях, как влюбленная женщина. Горьковатый вкус волчьего мяса стоял у него во рту. Во Сне Волк выбегал из густой зеленой травы и глядел на него, высоко задрав нос.
        — Ты пренебрег моим обетом?  — спрашивал он.
        — Нет! Я… есть кто-то лучше, кто-то, кто может…
        — Я выбрал тебя.
        — Нет!
        Раздался звук, похожий на удар грома, и он проснулся весь в поту. Сквозь кожу своих мокасин он чувствовал прикосновение остроугольных камней и ночной холодок.
        — Мне страшно!  — прошептал он весь в слезах. Он ударил кулаком по камню.  — Что со мной творится?
        Ветер принес едкий запах. Он лежал опершись на локоть. В ночи завыл волк — хищный, ищущий добычи. Эхо повторяло и усиливало его вой.

        22

        Свежий ветер поднимал на реке белоголовые волны и шевелил обшлага рукавов Ледяного Огня. Со своего высокого камня он хорошо видел противоположный берег Большой Реки — неровный и изрезанный. На холмах проглядывала бледная зелень. Далеко на востоке сверкала белоснежная громада Великого Ледника. А дальше уходили в облака заснеженные горные вершины. Наступала середина Долгого Света. Жизнь наполнила землю.
        Караваны гусей тянулись к югу по лазурному небу. Птицы вились над водой, высматривая рыбу. Былые надежды пробудились у него в груди при взгляде на них.
        — Ты уже десять дней не сводишь глаз с белых гусей,  — сказал Красный Кремень, подойдя к нему сзади. Ледяной Огонь даже не обернулся.
        — Птицы — это удивительные существа… Представь себе, что они увидят там… — Он поглядел на юг. Гуси тем временем скрылись за горизонтом, их крики понемногу стихли.
        — От этих птиц шуму много. Да и глупые они. Подсунешь им набитое травой чучело белого гуся — и вся стая полетит прямиком к тебе в сеть.
        Ледяной Огонь обернулся и, прищурившись, поглядел на своего приятеля:
        — Я думал, ты по делу меня беспокоишь.
        — Ты два дня не ел, вот что. Лунная Вода тревожится о твоем здоровье.
        — Твоя дочь вечно тревожится о моем здоровье. Будь я лет на двадцать моложе — подумал бы, что она глаз на меня положила.
        Красный Кремень, не изменившись в лице, сложил на груди руки.
        — Ей не нужно, чтобы ты был на двадцать лет моложе.
        Ледяной Огонь повернулся и снова стал глядеть на летящие гусиные караваны.
        — Я уже был однажды женат… а потом было это видение. На одну жизнь женщин довольно.
        Красный Кремень подошел поближе, шаркая ногами по гальке.
        — Я пошутил насчет Лунной Воды. Но она бы не отказалась, ты знаешь. Она восхищается тобой с детства с тех пор как ты носил ее на руках и рассказывал ей свои истории.
        Ледяной Огонь рассмеялся при воспоминании о круглолицей визжащей девочке, о том, как развевались ее волосы, когда он подбрасывал ее кверху и ловил.
        — Ей бы кого-нибудь помоложе.
        — Хватит о Лунной Воде. Ты чем-то озабочен?  — Красный Кремень опустился на камень как раз напротив своего друга.  — Что с тобой, Почтенный Старейшина? Что ты здесь ищешь? Что ты хочешь поведать нам?
        Ледяной Огонь обхватил рукою колено и потянулся вперед, не отводя глаз от южного горизонта. Даже отсюда он видел, как возвышаются там холмы. Темно-синяя речная вода текла по гальке, белая пена окружала пороги. Не день и не два молил он Великую Тайну даровать ему видение, которое объяснило бы ту боль, то неизбывное напряжение, которые томили его душу. Но не было ответа.
        — Я не могу сказать тебе. Только вот… — произнес он, поднося к груди морщинистую руку,  — я это вот здесь чувствую. То, чего я так долго ждал, настает, старый друг мой.
        — Хорошо это иди плохо? Ледяной Огонь криво улыбнулся:
        — Ни хорошо, ни плохо.
        — Тогда что же?
        — Тропа Великой Тайны открывается перед нами. К добру это или к худу — кто знает? То, что случится, будет не похоже на то, что мы знали прежде. И сами мы тоже изменимся.
        Красный Кремень слушал его, слабо кивая. На его морщинистом лице появилась недоверчивая улыбка.
        — Когда ты эдак говоришь, я слова слышу… А что ты хочешь сказать, мне порой невдомек.
        Ледяной Огонь ласково улыбнулся. Положив ладонь на руку своему старому другу, он сказал:
        — Я и сам не понимаю. Только какая разница? Мы все равно ничего не можем изменить.

        23

        Издающий Клич чуть не кричал от страха. Пальцы его судорожно вцепились в деревянную рукоять копья. Бизон резко повернулся и всей своей тушей полетел на него. Мышцы Издающего Клич напряглись до предела, руки затекли. Вдруг сердце его вздрогнуло, и весь мир у него перед глазами расплылся цветными пятнами: он потерял равновесие и стал падать.
        Он упал на землю, и в это же мгновение бизон поскользнулся на льду. Копье сломалось в руке Издающего Клич; он тяжело выдохнул воздух.
        Он лежал на спине с широко раскрытыми от страха глазами. Бизон поднялся на ноги, осыпав его градом колотых льдинок. Ужас отпечатался на лице Издающего Клич при взгляде на трясущуюся голову бизона со свисающими дугой кровавыми соплями. Мускулы на шее и бедрах животного вздулись.
        «Он сейчас убьет меня!» Не в силах двинуться с места, Издающий Клич глядел, как бизон приближается к нему, собираясь поддеть его своим длинным черным рогом.
        Крик застыл у него во рту.
        Ни звука.
        И тут бизон внезапно повернулся и тяжело затопал по слежавшемуся снегу и гальке. В боку у него торчало еще одно копье. Бизон дергался, как будто отгоняя надоедливую муху.
        — Эй! Угу-гу!  — раздалось откуда-то со стороны. Бизон отскочил, его черные копыта мелькали у самого носа Издающего Клич. Еще шаг назад, и…
        Бизон подпрыгнул. Еще одно копье вонзилось в него. Издающий Клич слышал, как хрипит от боли огромный зверь,  — острый каменный наконечник вошел в его кожу. Неуклюжая черно-бурая туша возвышалась над ним, Покачиваясь, тяжело дыша…
        Издающий Клич попытался отдышаться. Повернув голову, он увидел струйку крови, стекающую между передних ног бизона. Животное опускало голову, борода его болталась где-то у коленей. Его кренило на одну сторону. Бизон топтался на месте и стонал, пытаясь удержаться на ногах.
        А тем временем прохладный утренний воздух оглашали боевые кличи, все более оглушительные, все более отчаянные. Раненого бизона пытались отвлечь от упавшего на землю охотника.
        Издающий Клич попытался подняться, превозмогая разрывающую тело боль. Он не сводил глаз с бизона, двигавшегося с трудом,  — ведь и ему было так же больно.
        При каждом движении тело животного сотрясали конвульсии. Бизон стонал и тряс головой, в бока его входили все новые копья.
        Издающий Клич поднял обломок копья и кольнул им бизона.
        Полные ненависти глаза уставились на него. Издающий Клич воткнул обломок в глаз обезумевшего животного. Бизон отскочил.
        Вскрикнув, Издающий Клич покатился по земле: огромный рог проткнул его парку и пригвоздил ее к промерзшей почве.
        Издающий Клич застонал, готовясь к худшему. Он изогнулся, боясь, что сейчас окончательно обессилеет. Но ничего больше не произошло.
        — Погляди-ка!
        Обернувшись, Издающий Клич увидел Прыгающего Зайца. Он шел к нему, удивленно качая головой.
        — Никогда такого не видел!  — прибавил Поющий Волк, облизывая губы.  — Он истек кровью до смерти!
        Издающий Клич отер с лица кровь и грязь. Он попытался подняться — но не тут-то было: бизоний рог прижимал его к земле. Животное вздрогнуло и затихло, только когда Издающий Клич ударил его еще раз.
        — Это все тот же наконечник!  — Издающий Клич рассматривал копье, извлеченное из бизоньего бока.  — Первое копье, из тех, что я бросил… Видишь, задело ребро и сломалось.  — Он поднял обломок ребра, показывая всем, где именно раздробил его двояковыпуклый наконечник копья. Потом он указал на сам наконечник, притупившийся от удара.
        — Видишь, если заденет за ребро, уже ничем не помочь. Это надо запомнить. А вот это,  — он показал второе копье,  — никаких ребер не задело. Я метнул, оно вошло, а бизон только повернулся и пошел на меня.  — Он с печальной гримасой поглядел на наконечник, все еще державшийся на конце обломка копья длиною в локоть.
        Он почесал голову:
        — Я и думать боюсь, что со мной было бы, проткни он меня своим рогом. Поэтому я и выдернул копье. Положим, это было безопаснее всего. Но это не выход. В том месте, где рукоятка соединяется с наконечником, копья получаются слишком толстые. Поэтому они не могут проткнуть зверя до конца.
        — Ну и что?  — удивленно подняла бровь Зеленая Вода.  — Что мы можем с этим поделать?
        — Переоденься-ка лучше,  — усмехнулся Прыгающий Заяц, бросив взгляд на грязную, изношенную парку Издающего Клич, пропахшую кровью бизона.
        Издающий Клич нахмурился и, прищурившись, поглядел на него:
        — Нет уж, я лучше сделаю новые наконечники! Получше этих…
        — Всегда делали такие наконечники!  — горячо возразил Поющий Волк.  — Так их заведено делать!
        — Почему?
        — Потому что заведено!
        Издающий Клич, упершись рукой в подбородок, разглядывал наконечник.
        — Соединение с рукояткой — вот где загвоздка… Слишком толстое.
        — А я говорил тебе!  — напомнил Прыгающий Заяц.
        — Можно делать рукоятки потоньше…
        — Тогда они будут слишком хрупкими. Наши копья и так легко ломаются. Береза и ива — деревья мягкие…
        — И приматывать рукоятку к наконечнику надо накрепко, не то он держаться не будет. Нет, на этом не выгадать.
        — Значит, остается одно — делать потоньше сами наконечники?  — Издающий Клич подошел к огню и, прищурив один глаз, стал отмерять длину каменного острия.
        — Народ всегда делал наконечники по обычаю!  — не унимался Поющий Волк.  — Хватит с нас Бегущего-в-Свете и его выдумок. А теперь вы и оружие наше хотите изменить?
        — Ага,  — отозвался Издающий Клич, разглядывая каменную заготовку. Он уже мысленно погрузился в работу.
        — Куда путь держим?
        Бегущий-в-Свете вскочил, схватившись за висящую у него на плече связку дротиков, и стал растерянно вглядываться в окружавшие его серые камни.
        — Будь я Дедушкой Белым Медведем, я бы тобой славно пообедала!  — усмехнулась Обрубленная Ветвь раззявив беззубый рот.  — Поглядеть на тебя — только на это и годишься. Зовешь себя охотником, а сам бредешь себе невесть куда, опустив глаза?
        Он почувствовал облегчение, испуганное выражение исчезло с его лица.
        — Что ты здесь делаешь?
        — Я? А ты что здесь делаешь?  — хихикнула старуха и тут же стала падать, поскользнувшись на гладком камне. Вместо ответа он взял ее за руки, пытаясь поддержать. Ее ладони похожи были на дряхлых птиц. Тяжело опустившись на землю, она подняла свои глубоко посаженные карие глаза и сурово поглядела на него.
        — Идешь обратно?  — спросил он, все еще опасаясь, что старуха привиделась ему, как все предыдущее.
        — Ноги болят. От купаний в заводи у Цапли я на десять лет помолодела. Потом, я уже побывала на Обновлении. Я станцевала там столько Благодарственных Танцев, что если Отец Солнце до сих пор не знает, как я ему признательна, он уже никогда не узнает. А больше мне там делать нечего.
        Он поглядел на ее серые космы.
        — А ты? Куда ты собрался?
        Он медлил с ответом. Он и сам толком не знал, куда идет,  — лист на ветру, который носит по прихоти своей неведомая Сила.
        — Я…
        — Я бы сказала, что ты идешь по следам Народа, сказала она, испытующе глядя на него.  — Далекая дорога, особенно для такой старухи, как я.
        Он опустил глаза, так сжав рукоятку дротика, что костяшки его пальцев побелели.
        — Сдаешься, да? Не выдержал? Не под силу воплотить свой Сон в явь? Побежишь плакаться, валяться
        Ногах у Кричащего Петухом? Хочешь стать посмешищем?
        — Это мое дело, Бабушка.
        — Пусть так.  — Она оттолкнула его.  — Тогда уходи. Получай свое. А мне еще есть чем заняться. Я еще не до конца свою жизнь прожила.
        Бегущий-в-Свете сжал зубы, чувствуя тяжесть на сердце. Он повернулся и побежал за ней следом.
        — Иди же,  — ворчала она, неуклюже ковыляя своим путем, при каждом шаге припадая на одну ногу.  — Валяйся в ногах у Кричащего Петухом. А я уж не пропаду. Я эти земли знаю как свои пять пальцев: я здесь хаживала, еще когда мать твоей матери титьку сосала.
        — Но я…
        — Что? Говори погромче, мальчик мой. Ветряная Женщина так долго дула мне в уши, что они еле слышат.
        — Я никогда не знал своей матери… — неуверенно сказал он. Только бы Обрубленная Ветвь еще немного поговорила с ним. Он так нуждался сейчас в поддержке. Ему нужны были силы, чтобы совершить то, что зрело в глубине его души.
        — Ты никогда… Ну конечно же нет! Она умерла, родив твоего глупого братца. Даже тогда у него все шло навыворот. Родился ногами вперед. Летящая-как-Чайка пыталась повернуть его, но… знаешь, случилось то, что случилось. Даже тогда от него были одни несчастья. А подрос — пошли несчастья большие. Я всегда надеялась: может, тебе удастся смягчить его буйный нрав, да, видно, зря.
        — Его буйство и неукротимость сильнее меня…
        — Ох, я знаю это. И Чайка знала. Она любила тебя за твою мягкость — ты напоминал ей ее погибшую дочь. Ты знаешь, что у нее была дочь, прежде чем она усыновила вас?
        Он покачал головой.
        — Да, девочка эта родилась чудной. Спинной хребет наружу, и на нем — ни кожи, ни костей. Такой уродец! И ножками не шевелила. Умерла довольно быстро, но
        Чайка успела к ней привязаться. Она-то рада была взять вас двоих: было чем заняться в тоске и молоко даром не пропало.  — Внезапно Обрубленная Ветвь хмыкнула, хлопнув себя по бедру.  — Она, помню, морщилась, когда твой братец кусал ей грудь. Зубки у него рано прорезались. Ничего, он их еще покажет. Бьюсь об заклад, что они у него отравленные! Он горько кивнул:
        — Он и меня бил — раз иди два. Она широко улыбнулась:
        — Он всех хоть раз, да бил.
        — Обрубленная Ветвь,  — неловко начал он,  — так ты знала, что я и Вороний Ловчий только наполовину из нашего Народа?
        Она пожала плечами, положив руку ему на плечо:
        — Некоторые из нас подозревали, но твоя мать ничего не говорила, а нам было все равно!
        — Как это «все равно»?  — недоверчиво спросил он.  — Ведь это же наши Враги!
        — Когда в народ приходит дитя — это счастливейший из всех дней. Это спасает нас, дает нам жизнь. Вы принадлежали нам, а не им. Мы хотели вашего рождения.
        Он глубоко вздохнул. В душе его шла борьба. Он старался преодолеть мучительный страх. Он растерялся и готов был расплакаться, как ребенок.
        Она искоса поглядела на него:
        — И долго это тебя беспокоило? Он взмахнул рукой:
        — С тех самых пор, как Цапля сказала мне об этом.
        — Ну так забудь. Когда ты прожил пять Долгих Светов и человеческая душа вошла в тебя, это была душа из нашего Народа, а не из Другого.
        — Но в моих жилах течет кровь Других.
        — Если это тебя так тревожит — что ж, пусть эта кровь станет тропой, что соединит два мира.
        — «Тропой, что соединит»… — Эти слова странно отозвались в его сознании.  — Тропа… что… соединит… два… мира.
        — Рано или поздно нам наверняка придется встретиться с ними. Используй же свою кровь! Как Чайка — свое молоко…
        Он замолчал. Мысли его спутались; странные образы мелькали перед ним. Он представил себе паутину кровеносных сосудов, тянущуюся из его груди и оплетающую лагерь Других, и того высокого седовласого человека, что являлся ему во Сне. Паутина затягивала в себя.
        — Красная паутина… — прошептал он.  — Я вижу…
        — Что?  — пронзительным голосом спросила Обрубленная Ветвь.
        Видение вспыхнуло перед ним. Он стоял широко раскрыв глаза, вдыхая прохладный воздух.
        — Паутина, она растет как…
        — Что это значит?
        — Не понимаю. Только что появилось.
        — А ты хоть пытаешься разобраться, что значат твои видения?
        Он почувствовал в груди какую-то зияющую пустоту. Старуха спрашивала его, в состоянии ли он вообще принять на себя какую-то ответственность за возникающие перед ним отблески, разобраться в них поглубже, найти их корни.
        — Знаешь, почему ты не можешь понять своих видений? Я же знала по меньшей мере десяток Сновидцев!
        — Почему же?
        Она задвигала челюстями и покачала головой, выпучив покрасневшие глаза:
        — Голова у тебя забита всякой чушью, вот почему! Мыслишки глупые кишат — совсем как глисты в заднице у карибу.
        — Как же я могу их заглушить?  — возразил он, задетый ее словами. А странные образы все мелькали перед глазами — помимо его воли.
        — Следи за своим язычком, юнец,  — хмыкнула она.  — А уж мы тебя научим.
        Он обиженно опустил глаза. Краска смущения залила его лицо.
        — Как ты учился охотиться? Тебе все показывал Меченый Коготь. Ты слушал истории — и видел зверей. У тебя были учителя.
        — Учителя… — Он вздохнул и закрыл глаза, чувствуя, как паутина судьбы оплетает его так туго, что он еле мог дышать.
        — Конечно учителя. Ведь Цапля предлагала тебе, да? Он кивнул.
        — Она лучше всех. Этот дурень — Кричащий Петухом — обычный шаман, обманщик. Вся его сила в том что он умеет выдавать выдумки за настоящие Сны. Конечно, он лечит, но это не настоящее целительство. Секретов он не знает. Помнишь, у Серой Глыбы болел зуб? Любой простак догадался бы проколоть нарыв и выпустить гной!
        — Но Народ все еще слушается его? Она вздохнула, раздраженно взмахнув крючковатой рукой, похожей на птичью лапу:
        — Они уже забыли, что такое настоящие Сновидцы. Я говорю тебе, мальчик мой, Сновидцев у нас больше нет. Не то что прежде… Может, это мир меняется. Но Народ забывает прошлое. Даже старики помнят все меньше и меньше. Эти молокососы — вроде Вороньего Ловчего,  — они же и не знают, что такое настоящий Сон, какая в нем Сила!
        — Сила… Сила больше, чем была в войне Детей-Чудищ.
        Она кивнула:
        — Ты знаешь это, да? И при этом плетешься за Народом, идешь пресмыкаться перед этим старым дураком, хочешь отречься от всех своих видений, сделать вид, что ничего такого с тобой не было? Но ведь было же! И никуда не делось.
        Он обхватил себя руками, словно страшась исчезнуть, растворившись в вырывающейся из его груди необъятной Силе.
        — Я знаю. И это разрывает меня на части. Она облизала губы и поглядела на него, раскачиваясь взад-вперед:
        — Ну так решайся. У тебя только два пути. Ты можешь забыть все, вернуться, найти себе хорошую жену, занять достойное положение в роду… и надеяться, что на твой век хватит и что Другие не выпустят тебе кишки своими копьями. Или идти тем путем, который указал тебе Волк,  — спасти Народ.
        — И потерять себя?
        — Нет, молодой дурень! Найти себя! Самое время решать. Ты как лиса, что видит два кроличьих хвоста зараз и не знает, за каким погнаться. Выбирай. Сейчас.
        Она опустила руки по швам, исподлобья глядя на него:
        — Легче тебе не будет. Только тяжелее. Ты будешь все откладывать и откладывать, заведешь жену и четверых детей — и никогда по-настоящему не разберешься в себе, а когда захочешь, будет уже поздно.
        Мысли его смешались окончательно. Старуха ждала, в глазах ее мерцал холодный огонь. На горизонте пробежала стайка волков — к югу. Он поморщился, поглядев на них, и почувствовал, как забилось его сердце. На мгновение он увидел мир их глазами. Он попытался вздохнуть, но в горле застыл сухой комок.
        — Идем, Бабушка,  — медленно произнес он. В это мгновение он как будто вырвал с корнем и пустил на волю Ветряной Женщины всю свою прежнюю жизнь.
        Она кашлянула и, опершись на его плечо, пошла дальше по тропе — назад, в долину Цапли.

        24

        Ледяной Огонь поежился, чувствуя, как чьи-то руки касаются его тела, чьи-то голоса проникают в его затуманенное сознание.
        — Проснись!  — крикнул кто-то ему на ухо. Красный Кремень. Ни у кого больше нет такого скрипучего голоса.
        Он открыл глаза и увидел шкуры, свисающие с чьих-то плеч, и ноги опустившихся на землю людей.
        — Что случилось?  — нетвердым голосом произнес он. Красный Кремень склонился над ним, чтобы лучше расслышать его слова.
        Над ним было синее небо, кое-где прореженное белыми облачками. Солнце стоит слева, совсем низко, значит, раннее утро. Голоса детей и женщин доносятся сзади… Выходит, лагерь у него за спиной. Вокруг — каменистая пустошь, поросшая полынью. А горизонт на юге весь багровый — как… как та паутина.
        Красный Кремень удивленно развел руками:
        — Сам не знаю. Ты опять пошел к холмам и при этом плакал. Потом ты повернулся и стал смотреть на солнце. А после вдруг закричал что есть мочи и стал махать руками, будто тебе досаждает какая-то надоедливая муха.
        — Ты как будто копья метал,  — испуганно добавил Морж.  — Словно боролся с кем-то…
        — Да,  — ответил Ледяной Огонь. Кроваво-красная паутина опять встала перед его глазами.  — Теперь я вспомнил.
        — Расскажи нам,  — попросил его Красный Кремень.  — Что ты увидел?
        — Красные нити, как будто паутина, тянулись сюда с юга. Там был Вражий Сновидец, он-то и запускал их сюда — словно паук какой-то.
        — Неужто они используют против нас колдовство?  — спросил Бараний Хвост, задумчиво чертя по земле копьем.
        — Не стоит им пускаться на такое!  — гневно воскликнул Жеребец.  — Мы им покажем! Мы покажем, как поступает Мамонтовый Народ с теми, кто…
        — Нет,  — ответил Ледяной Огонь, пытаясь сесть. Он все еще был под впечатлением Сна, но уже узнавал лица сидящих рядом с ним людей и старался взять себя в руки.  — Это было не колдовство против нас. Я сам сначала испугался. Испугался этой паутины. Но потом… потом она оплела меня… и потащила, потащила на юг… к… — Он нахмурился и покачал головой.
        — Это опять та ведьма, о которой ты говорил? Она вытворяет все это с тобой?
        — Нет, не она. Ее я не чуял.
        — Тогда кто? Подумай, друг мой,  — взмолился Красный Кремень.
        Ледяной Огонь закатил глаза и покачал головой:
        — Не могу… не могу вспомнить… Сон оборвался.
        — На юг!  — Жеребец огляделся с предвкушающей улыбкой.  — На врага!
        Ледяной Огонь поглядел на него. Странные предчувствия вновь овладели им.
        — Поверь, Жеребец,  — сказал он,  — все совсем не так, как тебе кажется.
        «Все не так,  — подумал он,  — когда Сила оплетает своей паутиной людские жизни и души».

        25

        Обрубленная Ветвь и Бегущий-в-Свете взобрались на гребень, ограждавший владения Цапли. Старая Сновидица неподвижно стояла и глядела, как они спускаются. Внимание ее было приковано к Бегущему-в-Свете.
        Когда они приблизились, она перевела взгляд на Обрубленную Ветвь:
        — Вернулась? Хочешь, чтобы я наказала тебя, старуха?
        — Да заткнись ты,  — пробормотала та.  — Хочешь — убей меня, да только дай сперва искупаться в твоей горячей заводи, согреть мои старые косточки.
        Цапля хмыкнула:
        — Что ж, купайся. А я убью тебя, когда выдастся свободная минутка.
        — Может, прежде потолкуем?  — мягко ответила Обрубленная Ветвь.  — Кто еще так помнит былые дни, как мы с тобой? Я скучаю по ним.
        Лицо Цапли смягчилось.
        — Я тоже,  — ответила она, опустив глаза.
        — И научи этого мальчика, как быть с видениями, которые роятся у него в голове.  — Обрубленная Ветвь ткнула пальцем в Бегущего-в-Свете.  — Он с ума сойдет, если не научиться в них разбираться.
        Сердце его вздрогнуло, когда он встретился глазами с Цаплей. Пламя, которого он не понимал, прожгло его до печенок.
        — Ты больше не Бегущий-в-Свете, ты знаешь это?
        — Да,  — озабоченно сказал он.  — Теперь знаю.
        Следующей ночью он, смущенный, растерянный, сидел перед костром Цапли. Легкие отблески огня ложились на стены чума. А из углов на него недоверчиво смотрели черепа, словно сомневаясь в его решимости. Он сидел, упершись подбородком в колени, и слушал старую колдунью. Уже три часа слушал он ее, но мало что понимал. С другой стороны костра молча сидела Обрубленная Ветвь, занятая приготовлением освежеванного зайца к обеду.
        — Волшебство? Его полно в мире. Но это не то, о чем ты думаешь,  — говорила Цапля.  — Я не могу заставить камень двинуться с места. Я не могу вдохнуть жизнь в мертвеца. Есть законы, на которых держится мир. Они исчезнут — и он распадется. Сновидец должен проникнуть внутрь мира, дать ему поглотить себя и исчезнуть в нем.  — Она закинула голову, сурово поглядев на него:
        — Ты меня слушаешь?
        — Да.
        — Как ты думаешь, что случилось, когда ты позвал животных и они пришли на твой зов?
        — Они услышали, как я зову их, и…
        — Не правильно.  — Цапля склонилась к нему и тяжело уставилась ему прямо в глаза.
        — Что тогда?
        — Они не тебя слышали. Они слышали свой собственный голос, звавший их умереть.
        — Что ты хочешь сказать?  — растерянно спросил он, вороша пламя длинным прутом.
        — Я хочу сказать, что первейшее правило всякого волшебства, всякого Сна — это что все есть Единая Жизнь.  — Быстрым и резким движением она подбросила в огонь еще один кусок дерева. Поднялись искры.
        Она ждала от него какого-то ответа, но мысли его совершенно смешались. Ему нечего было сказать.
        — Продолжай,  — только и произнес он.
        — Ты видел, как мать кидает камнем в Дедушку Белого Медведя, если он хватает одного из ее детей? Он кивнул.
        — Зачем она делает это?
        — Чтобы спасти свое дитя.
        Цапля раздраженно плюнула в огонь:
        — Великий Мамонт, конечно же нет! Бегущий-в-Свете опустил голову. Что у нее на уме? Он задумался.
        — Я не… не понимаю.
        — Она делает это, чтобы спасти себя.
        — Но ведь Дедушка Белый Медведь схватил ее ребенка!
        — Ребенок — это и есть она сама,  — возразила Цапля.  — Люди иногда прикасаются к Единой Жизни, когда чувствуют себя неразрывно связанными с другими людьми или с местом. В этом-то все и дело.  — Она широко развела руками и кольнула его своим пронзительным взглядом.  — Потому-то и карибу пришли к тебе. В какое-то мгновение ты прикоснулся к Единому, и, когда ты попросил их прийти и отдать себя на съедение людям, они услышали свой собственный голос и пошли на него.
        — Но если есть Единая Жизнь, почему же не все чувствуют это? Почему не каждый может соприкоснуться с ней?
        Цапля окинула взглядом пещеру, наконец-то заметив Обрубленную Ветвь, которая тихонько сидела в уголке и жарила мясо.
        — Чтобы что-то понять, надо выбрать верную дорогу. Люди сами мешают себе видеть Сны своим неверием, они закрывают свои души Единому и не слышат его голоса. Если они прислушаются к себе, они услышат его, но человеку мешают стены, которыми он сам себя окружил. Так происходит с большинством. Истина слишком тяжела. Люди предпочитают занимать себя ничтожными заботами, болтовней, сведением счетов.
        — Но ведь люди отличаются от других тварей!  — возразил Волчий Сновидец, задумчиво сплетая пальцы.  — Никто больше не умеет пользоваться копьями для охоты. Или разводить огонь…
        Цапля дотянулась до побелевшего от времени черепа, стоявшего у стены:
        — Вот этот человеческий. Она взяла другой череп:
        — А этот медвежий. У обоих есть зубы, у обоих одинаковые кости… Только разной формы. Два глаза. Видишь? Один нос. Сними с медведя шкуру, и он будет совсем как человек. И у ног кости одинаковые. В общем, у животных все более или менее одинаковое — только кости разной формы, да еще у одних есть меховая шуба, а у других, как вот у людей к примеру,  — нет. У тебя есть ногти. А у медведя — когти. А у карибу — копыта. Но это — мелочи. А по сути, разницы никакой нет.
        При этих словах лицо Обрубленной Ветви загорелось.
        — Есть сказание,  — прошептала она,  — что все твари земные сотворены были в один час из одной звездной пыли. Отец Солнце бросил нас с неба на землю и вдохнул в нас жизнь. Люди были самыми слабыми из всех. Отец Солнце забыл дать нам меховую шубу. Но карибу разрешили нам надевать на себя их мех и есть их мясо. Это был их дар братьям. У нас нет клыков, как у мамонтов. Но нам дарованы были руки, чтобы мы сделали себе оружие.
        — Я помню, Бабушка,  — кивнул Волчий Сновидец. Цапля ткнула пальцем ему в лицо:
        — Помнишь? Какая же именно твоя часть помнит? Он указал на свой живот:
        — Печень. Я…
        — Ба!  — возмущенно воскликнула она, рубанув пальцем воздух.  — Я знаю, что Народ верит в это, но это не правда. Это мозги твои помнят — и Сон.
        — Почему ты так думаешь?
        Она подалась вперед, недовольно поджав губы:
        — Что случается с человеком, если ударить его по голове? Он теряет память. А если ему отрубить руку, он ничего не забудет! Если у него болит живот, мысли его от этого не меняются. А если у него заболит голова, он сразу начинает думать не так, как прежде. А уж если его ранить в голову как следует, он и вовсе становится дурачком. И у других тварей так же. Ударь карибу в голову — он умрет. Так что никаких сомнений быть не может.
        — Пожалуй, да…
        — Никаких «пожалуй»! Не гадай. Прислушивайся к себе. Учись. И не верь ничему, что тебе говорили. Задавай вопросы!
        Обрубленная Ветвь ощетинилась:
        — Ты хочешь сказать, что я не правду сказала насчет Отца Солнца и звездной пыли?
        Цапля лениво моргнула, будто не придавая значения ее словам:
        — Нет. На сей раз ты, против обыкновения, сказала дельную вещь.
        — Ах ты, старая ведьма! Да я…
        — Откуда ты все это знаешь?  — перебил их Волчий Сновидец. Страх охватил его душу. Что же это он делает? Ведь так, поучившись у Цапли, он окончательно порвет связь с миром, который любил!  — Почему другие не знают?
        Цапля еще раз шикнула на Обрубленную Ветвь и задумчиво пожала плечами:
        — Когда люди живут большим лагерем, ни у кого нет времени как следует задуматься. Нужны шкуры — надо дубить их, нужно мясо — надо охотиться, нужен мох на топливо — надо собирать его. У людей рождаются дети, и они то болеют, то дерутся, то вечно чем-то интересуются. А у Сновидца голова должна быть свободна. Он не должен думать о мелких сварах, не должен заботиться о пустяках.  — Она почесала нос.  — Здесь… пока Народ не вернулся, ты можешь погрузиться в себя, слушать, чувствовать. Весь мир течет вокруг тебя. Земля дышит, звери спешат своим путем. Времена года, дни, часы — и все это проходит. И все неразделимо. Там, куда падает мамонтовый помет, вырастает трава. Ветер разносит зерна. Мамонт ест траву и оставляет помет. Это знают все люди, но никто не понимает, что все это значит. Кто будет думать о Едином, когда трое детей просят есть, а в углу чума кто-то рассказывает смешные байки?
        — Значит, все, что мне нужно,  — это одиночество?  — недоверчиво спросил он. Как-то слишком легко это получалось!
        Цапля в ответ рассмеялась:
        — Все, что тебе нужно,  — это стать свободным.
        — А как это сделать? Она надменно хмыкнула:
        — Сначала научись ходить.
        — Ходить?  — пораженно спросил он.
        — Разумеется, а потом придет время учиться Танцевать.
        — Танцевать?
        — Ага. А потом ты научишься прекращать Танец так, чтобы суметь с хорошей точки поглядеть на Танцующего.
        Он покачал головой:
        — О чем ты толкуешь? Я ни слова не пойму!
        — О Единой Жизни. Все есть единый Танец, и ты должен почуять это прежде, чем поймешь умом.
        — И ты считаешь, что я не умею ходить? Она снова хмыкнула:
        — Волчий Сновидец, ты даже ползать пока что не Умеешь!
        Он задумался, теребя мех, оторачивающий его парку, и собирая его в пучок.
        — Ты меня научишь?
        — А ты готов учиться?
        Во рту у него стало как-то непривычно сухо. Готов ли он?
        — Да.
        — Идем!  — Она встала, хрустнув больными суставами, подошла к пологу, закрывавшему вход в пещеру и распахнула его.
        Когда он выходил из пещеры, ему показалось, что пустые глазницы волчьего черепа сердито на него смотрят. Он упрямо сжал кулаки. Ничего, он научится, всему научится!
        Цапля повела его на вершину гребня. Они стояли прямо над горячими ключами. Вода струйками била из-под земли, шипя и пузырясь. Вокруг стояла ночь. Она расстелила плащ на камне:
        — Садись. Не уходи отсюда, пока я не приду за тобой. Все, что ты должен обрести,  — в тебе самом. Попытайся услышать тишину, звучащую сквозь шум.
        Он недоверчиво покосился:
        — Какая здесь тишина? Здесь все звенит и грохочет. Он увидел, как в тусклом свете Звездного Народа блеснули ее редкие зубы. Она положила руки на колени и взглянула сквозь ряды пологих холмов на дальние хребты:
        — Ты думаешь, там есть ход? Он поглядел вслед за ней на ледяные пики. Легкая горечь проснулась в его сердце.
        — Да.
        — Сначала найди ход в своем сердце — тогда ты найдешь его в Леднике.
        Он на мгновение зажмурился. Все же он не до конца ей верил.
        — Однако это непонятно. Единая Жизнь, Танец, Проход… Что ты всем этим хочешь сказать?
        — Это все одно и то же. Все есть ничто,  — с каким-то неожиданным весельем произнесла она. Он удивленно поднял бровь:
        — Да ты рехнулась.
        Цапля похлопала его по плечу:
        — Конечно. И тебе то же предстоит. Садись. Слушай. Выкинь из головы все слова. Никаких мыслей. Никаких образов. Ты должен очистить свой разум, сделать его пустым — тогда можно будет наполнить его вновь. Как сейчас? Хорошо?
        Он кивнул:
        — Да. Будто голос, что звучал во мне, умолк.
        — Я так и думала, что ты это скажешь.  — Она повернулась и пошла прочь. В темноте были слышны только ее шаги. Обернувшись, она прибавила:
        — И помни:
        У тебя есть только один враг — ты сам.
        Волчий Сновидец с сомнением теребил подбородок, глядя на серебрящуюся в лунном свете струю.
        — Ладно,  — вздохнул он.  — Попробуем.
        Он закрыл глаза, и все слова в его сознании умолкли, вытесненные шумом горячих ключей. Это оказалось легко… Всего-то навсего полдюжины сердечных ударов.
        А потом слова вернулись к нему. События прежней жизни вспыхивали в его сознании. Обрывки каких-то разговоров липли к нему. Звуки льющейся воды исчезали в их борьбе. Ничего не помогало. Только ночной холодок и неудобный камень, на котором он сидел,  — вот и все союзники в этой безмолвной ночной схватке, схватке с самим собой.
        Лицо Пляшущей Лисы вставало перед ним. Он чувствовал смущение, горечь и мучительное желание увидеть ее вновь. Он пытался отогнать этот образ, но душа его разрывалась от боли.
        Он слышал голос Чайки, нежный, утешающий. Грезы все продолжались, все новые скрытые, таимые от самого себя мысли и воспоминания пробуждались в нем.
        Он вспоминал слова Цапли: «Твой единственный враг — ты сам», вновь и вновь пытаясь совладать с собой. Спина его болела. Он начал чувствовать голод.
        Так прошли долгие часы.
        Он с удивлением увидел, что уже рассветает. На небе появились красные и голубые просветы. Он в отчаянии пытался заставить себя не думать о предстоящем дне. Но воображение уносило его все дальше. Мягкий ветерок доносил знакомые голоса.
        Между тем тело его онемело, а под ложечкой все сильнее сосало от голода.
        Он чувствовал себя все хуже.
        Он сам не заметил, как его стало кренить на сторону. Разбудили его мошки.
        — Хорошенький же из тебя Сновидец!  — пожурил он себя. Он готов был стонать от изнеможения. В ярости он прихлопнул назойливое насекомое и раздавил его трепыхающиеся останки.
        Рассвело. Где же Цапля? Неужели забыла о нем? Может, пойти поискать ее?
        — Нет, я не должен уходить отсюда.
        Солнце жгло его, жажда становилась нестерпимой. Насекомые все гуще слетались на запах его пота. Они стояли вокруг него шевелящимся облаком. Черные мухи и москиты сосали его кровь. Комары заползали к нему в нос, впивались в шею и спину. Он в отчаянии повернулся, пытаясь закрыть голову капюшоном. Сладкое забвение…
        Его разбудил резкий удар под ребра. Уже стемнело. Багровая полоска стояла над горизонтом на западе.
        — Заснул?  — спросила Цапля, глядя на его раздувшееся от комариных укусов лицо.  — Ты видел Сон?
        — Да… Это опять был…
        — Но ты хотя бы обрел тишину?
        — Здесь нет тишины!  — отчаянно закричал он.
        — Великий Мамонт, ты еще хуже, чем я думала.  — Она повернулась и пошла прочь.
        Он нетвердым шагом пошел следом за ней, удрученный, униженный, чувствуя себя последним ничтожеством.

        26

        Пляшущая Лиса и Кого-ток сидели вдвоем у подножия высокого базальтового гребня. Склоны его были почти сплошь покрыты черными каменными глыбами; в редких просветах между ними проглядывали зеленые лоскутки травы. В затянутом облаками небе кружил орел, временами опускаясь пониже и бросая любопытный взгляд на двух беседующих женщин.
        — Не очень-то хорошо вышло.  — Пляшущая Лиса разглядывала наконечник стрелы, который она мастерила. Наконечник был весь в мелких чешуйках, блестящих на солнце. Кусок базальта, отколотый от скалы, плохо поддавался обработке — не то что цветные сланцы и крупнозернистый кварц, которыми пользовался Издающий Клич.
        — Сойдет Сгодится и так. Это неплохой наконечник, Лиса. Только заостри получше края, чтобы он хорошо входил в тело зверя. Теперь надо закрепить его на рукояти. Я помню, что говаривал мой непутевый муженек: «Если сделать связку слишком толстой, копье зависнет и не войдет в зверя как надо». Копья покойничек делать умел — тут уж надо отдать ему справедливость. Но при том, девочка моя, не забудь: сделаешь крепление слабым — и наконечник, ударившись о кожу, свернется на сторону.
        Пляшущая Лиса, нахмурившись, поднесла ко рту порезанную руку и стала сосать задетое место. Обычный для такой работы порез: она загнала острую чешуйку в промежуток между большим и указательным пальцем. У ног ее лежали отходы, в том числе немало почти готовых наконечников, которые она испортила, слишком сильно резанув. Она снова подняла наконечник и усмехнулась.
        — А сейчас,  — сказала старуха,  — надо вдохнуть в этот наконечник жизнь. Надо вызвать его к жизни, чтобы он знал, что должен войти поглубже в тело зверя и выпить его жизнь. Вложи в это всю душу, девочка моя! Пой!
        Пляшущая Лиса кивнула и запела, чувствуя, как вся Сила ее души переходит на острие копья. Она смочила наконечник кровью из своей порезанной руки. Ей хотелось самой превратиться в этот черный камень.
        — Теперь пора приняться за рукоятку и крепление,  — объясняла Кого-ток.  — Твоя Сила должна войти во всю вещь, а не только в одну ее часть. Без крепкой прямой рукоятки любой наконечник без толку. Без наконечника какая польза от рукоятки? Надо сделать крепление из сухожилий. Потом как следует вставить основание наконечника в пазы, стесать все лишние выступы… Это важно… И еще следи, чтобы копье летело прямо и не падало раньше времени.
        — Я и не догадывалась, как это сложно! Кого-ток почесала свой мясистый нос:
        — Представь себе, что это — мужчина и женщина Крепление копья — это как брак. Оно соединяет разные области Силы, скрепляет вместе души камня, дерева, зверя и птицы. Единение всего — это и есть Сила. Мужское и женское вместе, понимаешь?
        Пляшущая Лиса рассеянно поглядела на копье.
        — Так и я соединюсь однажды с Бегущим-в-Свете,  — прошептала она.
        — Все не можешь выкинуть его из головы, да? Пляшущая Лиса откинула с лица прядь волос, с тоской поглядев на юг.
        — Нет, Бабушка, не могу. Он снится мне каждую ночь, без него мне холодно и одиноко. Я слышу его голос, чувствую его руки.
        — Что ж, до Обновления осталось недолго. Там ты встретишь его.
        Лиса тяжело вздохнула:
        — Надеюсь…
        — Затем ты и ушла на волю? После всех этих трудов, после того как ты научилась опираться только на саму себя,  — ты опять пойдешь в жены к мужчине?
        Пляшущая Лиса пожала плечами — узкими, но не по-женски мускулистыми:
        — Если я выжила одна, то уж с ним-то вместе я всяко не пропаду. Что ж здесь плохого?
        Старуха задумчиво ощупывала языком свой беззубый рот, глядя на темнеющее небо. Уже зажигались первые звезды.
        — Сказать по правде, дитя мое, сама не знаю. Не будет детей — не будет Народа. Но если ты родишь ребенка, ты не сможешь охотиться, как сейчас. Мужчины-то — люди свободные. Им нет нужды сидеть на месте и оборонять своих детенышей. А нам приходится…
        — А ты разве не сможешь позаботиться о моем ребенке, пока я охочусь? Кого-ток улыбнулась:
        — Конечно позабочусь. Но я не вечно буду рядом. Пляшущая Лиса задумчиво кивнула:
        — Ну что ж, как-то охотиться я смогу и с ребенком, даже без помощи. Я смогу загонять зверя в ущелье — как мы делали с бизоном. Или устраивать ямы-ловушки для карибу, как ты меня учила. Я смогу выкуривать из нор земляных белок, ловить зайцев и мышей, разорять птичьи гнезда. Мне не нужно будет целыми днями красться за дичью, как мужчине.
        — А куда денется ребенок, когда ты делаешь это?
        — Если охота небольшая, я смогу носить его на спице. А не выйдет — буду оставлять в каком-нибудь безопасном месте, а потом…
        — Что ж, можно и так,  — покосилась старуха.  — Но поразмысли вот о чем. Вдруг ты будешь охотиться одна, оплошаешь, и тебя прибьет раненый бизон. Видишь, не так все просто. Если мужчина погиб, охотясь, его детки остаются дома в безопасности. А если ты погибнешь — и ребенок с тобой…
        — Тогда я договорюсь с другими женщинами — пусть поберегут мое дитя, пока я охочусь,  — покачала головой Лиса.
        — Или вовсе не заведешь детей.  — Кого-ток уставилась на нее, вцепившись руками в колени.  — А с Народом что будет?
        — Я хочу только одного — любить Бегущего-в-Свете и быть с ним рядом. Почему я должна жертвовать моей свободой?
        — Потому что Отец Солнце сотворил мужчин и женщин разными. Скажи-ка мне, что если Бегущий-в-Свете возьмет да и уйдет за холмы? Что тогда, а? Сколько ночей вы не будете спать под одним плащом?
        Пляшущая Лиса опустила глаза.
        — Вот то-то и оно. В том-то и все горе, девочка моя. Все живое стремится к браку. Это в нас всех сидит. Мужчины еще хуже женщин. Так и норовят засунуть в тебя свою штучку. Но и женщины часто не лучше — молодые женщины, когда они влюблены. Уж такими сотворил нас Отец Солнце.
        — И это отнимает у нас свободу?
        — Так уж выходит.  — Кого-ток пожала плечами.  — Еще спасибо Отцу Солнцу, что ему хватило мудрости доверить нам вынашивать и рожать детей. И подумать страшно, что было бы, поручи он деторождение этим глупым мужчинам. Едва Отец Солнце вдохнул в нас жизнь, как люди вымерли бы от их тупости.
        Пляшущая Лиса рассеянно водила пальцем по острию копья. «Смогу ли я быть рядом с ним? А если бы пришлось видеть его каждый день, но издалека,  — вынесла бы я такое? Смогла бы я сама, по доброй воле, отказаться от Бегущего-в-Свете, чтобы жить здесь на свободе?» Она глубоко вздохнула и поглядела на солнце. Час Обновления еще приблизился. Тяжело было у нее на сердце.
        — Ради него,  — прошептала она,  — я от всего откажусь.
        Кого-ток кивнула:
        — Может, ты и глупо поступаешь… Но я тебя понимаю!
        Он и вообразить себе не мог такого лета. Синий Небесный Человек целыми днями безмятежно глядел на них со своих высот, и лишь редкие облачка скрывали его огромное брюхо. Мошки, комары и москиты тучами кружились над зелеными лугами. На камнях, над желтыми берегами ручья, пробивались молодые березки и ивы. Обрубленная Ветвь, умиротворенно улыбаясь солнечным лучам, собирала в свою кожаную сумку травки и мох — что ни обед, то пиршество! Нежные цветы качались при легком дуновении ветерка, обещая хороший урожай боярышника. В тени берез и ив зеленели побеги щавеля и ревеня.
        В небе парили стаи уток и гусей, а временами одинокие вороны. С востока залетали кроншнепы. Высоко в синем просторе кружили орлы.
        Волчий Сновидец плавал в заводи у самого ключа. Спасибо струе гейзера — она отгоняет комаров и мошек! Вчера он ходил вместе с Цаплей к Большой Реке. Шум воды потряс его до глубины души. Что за сила, что за мощь! Как будто вся земля отдалась во власть этому неуемному, полному песка и ила потоку!
        — Никогда еще вода не поднималась так высоко,  — прошептала Цапля, глядя на бурлящие волны.  — Никогда.
        — Откуда же это взялось?
        Она обернулась и сурово поглядела на него:
        — Это все твой Великий Ледник, Волчий Сновидец. Неужто Великий Ледник так тает? Только Соленые
        Воды так необъятны, но они спокойны, они не бурлят так, как эта река, текущая на север.
        Он погрузился в горячую воду заводи и вновь попытался очистить свое сознание. Умиротворение наполнило его душу. Внутренняя борьба почти утихла. С каждой новой попыткой промежутки тишины были все дольше. Цапле хватало терпения.
        — Даже ребенок не за один день учится ходить,  — напоминала она.
        Вода плавно обтекала его тело, мягкими волнами ударялась ему в уши, нежила его. Пение воды заглушало человеческую речь. Шум исчезал в забытье и покое — в покое, полном чистейшего молчания.
        Каким-то образом он почувствовал ее присутствие и поднял голову, чтобы увидеть ее без одежды. Даже в старости Цапля была хороша собой. Ее груди, хотя и обвисшие от возраста, все еще были привлекательны, так же как ее плоский живот никогда не рожавшей женщины. А уж о таких стройных руках и ногах мечтала бы любая красавица!
        А Пляшущая Лиса? Как она будет выглядеть в возрасте Цапли? Он попытался вызвать в сознании ее образ. Бедра ее двигались, глаза обещали счастье… Его охватило влечение. Плоть его возбудилась.
        Он представлял себе, как плывет она по этой заводи, легко и свободно, словно летящая чайка, как отливают на солнце ее иссиня-черные волосы, широкими волнами падая на покатые плечи, как стекают капли воды с ее загорелой спины, как набухают ее груди. Вот она приближается к нему, легко касается его рукой… Он поворачивается к ней, обнимает ее, их ноги переплетаются. Сейчас, сейчас она откроет ему свое лоно — и тогда…
        — Что у тебя на уме?  — спросила Цапля, прервав его мечты. От неожиданности он хлебнул воды, закашлялся и, потеряв равновесие, опрокинулся на спину.
        Цапля бросила взгляд на торчащую из воды мужскую плоть Волчьего Сновидца. В глазах ее вспыхнул недобрый огонек.
        — Нет уж, для этого я старовата… Даже с таким красавчиком, как ты.
        Он покраснел и нырнул глубже под воду, желая скрыть свой позор.
        Она засмеялась и тоже нырнула; ему пришлось еще раз повернуться, чтобы спрятать от нее свое сокровище.
        Наконец ее голова появилась над поверхностью воды. Моргая, она отерла с лица мелкие капли.
        — Я все же мужчина!  — объяснил он, скрывая замешательство под личиной гнева.  — Тут уж никакие Сновидения не помогут.
        — Да уж конечно, ты мужчина!  — сухо кашлянула она.  — Кажется, у всех вас Только одно на уме!  — Помолчав, она добавила:
        — Но уж прости старуху! Когда люди совокупляются, это — часть Танца.
        Стоя по подбородок в воде, он руками создавал вокруг себя волны, стараясь таким образом скрыть от глаз Цапли свое тело. Постепенно страсть его охладилась; он почувствовал себя лучше.
        — Я не о тебе думал.
        Она села на камень, оставаясь по пояс в воде.
        — А, о молодой женщине?  — Она оглянулась на ивы еле видные отсюда сквозь струи гейзера.  — Женщина эта ждет тебя?
        — Нет… Кричащий Петухом взял ее в жены.  — Он залился краской смущения.  — Она поела волчьего мяса, приняла мой Сон… но ушла с ним. Жена не должна…
        — Уходить с другим мужчиной,  — закончила она.  — Не должна, но могла бы…
        — Это принесло бы ей бесчестье. Она бы никогда…
        — Скорее она боялась Кричащего Петухом. Страхом он и держал ее.  — Цапля выжала мокрые волосы.  — Что это я вижу у тебя в глазах? Несчастная любовь?
        — Не надо об этом,  — оборвал он. Боль разлуки с Пляшущей Лисой снова обожгла его. Цапля кивнула:
        — Я не хочу ранить тебя… Ее любовь — это твое бремя.
        — Бремя?  — удивился он.  — Да это мое единственное утешение.
        — Думаю, скоро ты будешь смотреть на это иначе.
        — Разве сама ты никогда не любила? А твой Медвежий Охотник?  — выпалил он и тут же пожалел о сказанном.
        Она задумчиво поглядела на него и, немного помолчав, ответила:
        — Да, любила. Все бы для него отдала. Хотела убить Обрубленную Ветвь, когда она увела его от меня.
        — Почему же ты не вернулась? И… да ведь с твоей красотой ты бы могла найти себе любого… любой мужчина согласился бы поселиться здесь с тобой.
        Она покачала головой и вздохнула:
        — Нет, никаких мужчин.  — Поглядев на небо, она безмолвно пошевелила губами, а потом произнесла:
        — Волчий Сновидец, ты должен это знать. Сны — настоящие Сны — не оставляют места для любви. Когда мужчина и женщина вдвоем, они — часть друг друга. Радости и беды другого становятся твоими. Рождаются дети. Этого не миновать. Дети требуют заботы — и больше уже ни на что не остается сил. Чтобы превратить дитя из звереныша в человеческое существо, нужна тяжкая работа. Дети не могут ждать, они требуют тебя сию минуту. И уж тут не до Снов, коли ребенок хочет есть, или задает вопрос, или порезался острым камешком.
        — Потому ты так и осталась здесь?
        — Потому и осталась. Ни мужчин, ни забот. Здесь я наедине с моими мыслями и Снами. Я решила это, когда Медвежий Охотник сошелся с Обрубленной Ветвью.  — Она грустно улыбнулась:
        — Тогда мне было очень трудно, ведь я была молодая. Я не хотела больше видеть его… и ее.
        — А теперь она здесь. Цапля встряхнула головой:
        — Это все было давно. Долгая Тьма много раз сменилась с тех пор, как он умер. И я, и Обрубленная Ветвь — мы обе изменились. И еще — она привела ко мне другого человека. Который для меня поважней всех любовников, что были у меня и могли бы быть. Гадать-то можно сколько угодно, что бы случилось, если бы да кабы… Но на самом-то деле все это было предопределено. Может, ты позвал меня еще тогда, до своего рождения.
        Он нахмурился и поднялся на камень рядом с ней.
        — А ты уверена, что это я был в твоем Сне? Она вздохнула всей грудью:
        — Ты сейчас важен для Народа, как никто. Может, мы все умрем, если ты не найдешь этот проход в Великом Леднике.
        Беспокойство охватило его. Ерзая на щербатом камне, он спросил:
        — А как же быть с Пляшущей Лисой? Она занимает все мои мысли. Я не могу сосредото….
        — Тебе выбирать, Волчий Сновидец.  — Ее карие глаза были непроницаемы.  — Тебе дано многое. Дар твой могуч. Я вижу, как ты меняешься. Того человека, которого она помнит, больше нет. Когда вы встретитесь, она тебя не узнает. Поймет ли она, в чем дело? И захочешь ли ты сам вернуться к тому, что было до Снов?
        — Скажи мне ты. Ты прошла через это.
        — У меня нет для тебя готового ответа, но видеть Сон — это все равно что наесться священной травы. Один раз попробуешь — и уже не отвыкнешь. Это наполняет тебя, ведет тебя, правит тобой…
        — Всегда? И не будет времени даже… Он нахмурился и погрузился в раздумья.
        — Тяжелая цена за…
        — Страшная цена!
        Он сидел упершись в колено подбородком и не мигая глядел в ее полные печали глаза. Седые мокрые космы спадали ей на грудь. Она печально улыбалась.
        — Стоит ли этого спасение Народа?

        27

        Побеги молодых берез и ив проглядывали сквозь горячий пар, поднимавшийся от ключей, и тянулись в ярко-синее небо. Желтовато-зеленые лишайники, облепившие прибрежные камни, блестели в золотых лучах солнца.
        Волчий Сновидец отбросил со лба потные пряди волос. Лицо его тоже блестело от пота. Он с любопытством глядел на Обрубленную Ветвь, давившую плоским камнем высушенные тела земляных белок. Полученный таким образом порошок она смешивала с давленными ягодами и все это запихивала горстями в кишку карибу, то и дело подливая туда горячего жира. Она все заталкивала прутиком эту смесь в кишку, пока та не наполнилась.
        А его одолевали тревожные раздумья. Они опять охотились, погружаясь в Сон и вызывая карибу. И в это мгновение ему показалось, что он слышит какой-то отзвук голоса Единого. Но вправду ли это было? Не почудилось ли ему? Он услышал сзади шаги ступающей по камням Цапли и, повернувшись, улыбнулся ей.
        — Идем,  — сказала она, приглашая его в свою пещеру. Она кинула ему новый плащ из отлично выделанной кожи; он успел поймать его на лету.
        — Мухи улетают Мороз спугнул их. Сколько дней ты не ел?
        — Три.
        — Продолжай. Еще по меньшей мере один день. Вспоминай Танец. Погружайся в Сон.
        Он накинул плащ и опустил глаза. Он боялся смотреть на нее.
        — В этот раз я все время сам вызывал их, правда? Она задумчиво поглядела на него:
        — Я ничего не делала. Ты позвал их. Они пришли. На зиму нам мяса хватит. И жира для холодов тоже.
        — Мне показалось… — Он замялся. А вдруг это была ошибка и она засмеет его?
        — Что?
        — Было мгновение, когда мне показалось, что я слышу дыхание Единого.
        — Как это звучало?
        — Собственно… это никак не звучало. Она криво улыбнулась:
        — Тогда, может быть, ты и впрямь слышал это. То, что мы называем «голосом», есть и у животных. Но разве там, в глубине, существует что-то подобное?  — Глаза ее затуманились, и она отослала его прочь движением руки.  — Иди и погрузись в Сон. Думай об этом. О том, что ты услышал.
        С нелегким сердцем вышел он на свет и направился на запад, в сторону заледенелых горных вершин. Она всегда так делала, заставляя его самого разбираться в том, что было действительно важно… и не имело простого ответа. Действительно ли олени пришли на его зов? Слышал ли он на самом деле голос Единого, голос Единой Жизни? Или они просто случайно забрели в его ловушку? Где истина?
        В этом году чумы выглядели невзрачно — они разрушились, износились, и с наступлением лета их едва подлатали. Пляшущая Лиса медленно ступала по тропе, за ней ковыляла старуха Кого-ток. Последнее время она заметно ослабела. Со дней голода, когда они покинули лагерь Бизоньей Спины, что-то в ее душе увяло. С огромным трудом ступала она по холмистой дороге, похожая на призрак в обрывках оленьих шкур.
        Перед ними раскинулся лагерь — на краю болотистой равнины, среди мелких озер, там и сям мелькавших к северу до самого горизонта, окутанного зеленоватой дымкой. Этим летом здесь было не продохнуть от комаров и москитов. На востоке бурным потоком текла Большая Река, затопляя свои берега и поглощая близлежащие озерца. К югу от лагеря начинались холмы, у горизонта сливавшиеся с предгорьями большого западного хребта.
        На террасе, возвышавшейся над болотистой равниной, стояли, отдельно от других, несколько чумов. От них поднимался в небо голубой дымок. Запахи жареного мяса, псины и гниющих отбросов поднимались в небо. У одного из чумов сушилась рыба; мальчишка охранял ее от собак. Люди сидели кучками у костров и оживленно беседовали.
        — Не жди меня,  — слабым, чуть слышным голосом произнесла Кого-ток.  — Иди ищи своего Бегущего-в-Свете.
        Пляшущая Лиса с легкой улыбкой на устах стала спускаться в долину — и вдруг остановилась, почуяв холодок в сердце.
        — Почему ты остановилась?
        — Кричащий Петухом. Он тоже будет здесь. И все остальные, кто выжил. Можно вообразить себе, что он здесь обо мне порассказал. Нет уж, Бабушка, лучше будет, если ты пойдешь со мной.
        Кого-ток покосилась на нее уголком глаза:
        — Одна боишься, а?
        Пляшущая Лиса смущенно покраснела:
        — Я… Может, и боюсь. Все равно, что бы я ни чувствовала, лучше, если мы пойдем вместе. Это… это будет приличнее.
        «Зачем я лгу?»
        Первыми заметили их собаки. Они ощетинились и принялись что было мочи рычать и тявкать. Пляшущей Лисе пришлось отгонять их копьем. На шум сбежались дети, крича:
        — Кто идет? Кто идет?
        — Это Кого-ток,  — сказала она.  — А я Пляшущая Лиса.
        Мальчик постарше, который, видно, был у них за вожака, при этих словах нахмурился. Отогнав одну из больших собак прочь с дороги, он спросил:
        — Так ты есть проклятая жена Кричащего Петухом? Пляшущая Лиса застыла.
        — Я и есть. Мальчик прищурился:
        — И ты хочешь быть на Обновлении? А твоя заклятая душа не принесет нам несчастья? Не накличет на нас Других или хворь какую?
        — Да кто ты такой, молокосос?  — прошипела из-за плеча Лисы старуха.  — Вздумал учить нас?  — Она пнула мальчика своей тонкой, как палка, ногой; тот отскочил, широко раскрыв глаза от удивления.
        — Извини,  — промямлил он.  — Прости, Бабушка. Тебя я в виду не имел. Я только… только…
        — Только вел себя как дикий звереныш!  — бросила ему старуха.  — Ох, слышали бы твои родители! Ничего, уж я им расскажу. Они тебя поучат уму-разуму. Год был трудный, но это не повод, чтобы эдакие мальцы забывали все правила и пакостили, как глисты в заднице у Народа!
        Мальчик быстренько дал деру, вне себя от стыда. Остальные разок со страхом и любопытством взглянули на вновь прибывших — и мгновение спустя последовали за ним.
        — Смотри, как все наслышаны о моем позоре,  — вздохнула Пляшущая Лиса.  — Хорошего мало… Кого-ток участливо поглядела на нее:
        — Ты ведь знала, что так будет. Но не горюй. По вине Кричащего Петухом погибло столько народу, что сейчас люди наверняка не очень-то верят в его проклятия.
        — Поглядим.
        Они пошли между рядами чумов. Сотни незнакомых лиц встречались им по пути.
        — Смотри-ка,  — сказала старуха, указывая на один из костров,  — никак Поющий Волк и Издающий Клич?
        Лиса, затаив дыхание, скользила глазами по лицам, ища Бегущего-в-Свете.
        — Я не вижу…
        — Я тоже. Но два его родича, как видишь, живы и здоровы.
        Лиса широко улыбнулась. Значит, Бегущий-в-Свете спас их! Она гордилась им.
        — В самом деле!
        Кого-ток в ответ что-то прошамкала себе под нос. Видно, и она от души радовалась.
        — Давай поищем твоего героя. Может, он пустит нас к себе в чум? Как ты думаешь, пригодится ему старушонка вроде меня — прибраться, стряпать, детишкам сказки рассказывать?
        Пляшущая Лиса, улыбнувшись, погладила ее по плечу:
        — Конечно. Ведь он сирота после смерти Чайки. Подойдя к чуму Издающего Клич, они учтиво окликнули находящихся внутри. В ответ из-за полога выглянула Зеленая Вода. Вокруг нее вилась целая стая мух. Завидев их, жена Издающего Клич улыбнулась:
        — Пляшущая Лиса!
        — Зеленая Вода… Вы живы. Значит, Волчий Сон — это не обман?
        Зеленая Вода крепко обняла сперва ее, потом старуху. Она отступила на несколько шагов, с головы до ног рассматривая Пляшущую Лису. Ее широкое лицо радостно светилось.
        — Да, Сон спас нас. А насчет хода в Ледник — кто его знает? Зато мы нашли райское место, где нет Других.
        Глаза Пляшущей Лисы загорелись надеждой.
        — А Бегущий-в-Свете?
        — Его здесь нет.
        — Нет… — Ее сердце оборвалось. Зеленая Вода молча взяла ее за руку и ввела в свой низенький чум.
        — Он остался учиться у старой Цапли, чтобы стать великим Сновидцем.
        — У Цапли!  — ошеломленно воскликнула Кого-ток.
        — Да, это не сказка, она и вправду есть,  — кивнула Зеленая Вода.
        Они уселись на толстые шкуры. Пляшущая Лиса растерянно поглядела на старуху. Казалось, та знала и скрывала какой-то лишь ей известный секрет.
        — Зачем он остался с ней? Ведь он и так уже великий Сновидец!
        Зеленая Вода поглядела на нее с серьезным и торжественным видом:
        — Он хочет стать таким же великим, как Цапля. Или даже еще выше…
        Старуха вцепилась кривыми, сморщенными руками себе в колени. Она встретилась глазами с Пляшущей Лисой, и во взгляде ее был вызов.
        — Коли так, девочка, у него никогда не будет времени для тебя.
        — Я не…
        — Сны!  — прошипела старуха, глядя куда-то в пространство.  — Настоящие Вещие Сны! Народу нужны Сновидцы! Столько Долгих Светов у нас их не было… Но кто… кто мог подумать, что это будет Бегущий-в-Свете?
        — Но я не…
        Кого-ток словно очнулась, вернувшись к действительности:
        — Да уж конечно, ты не будешь! Девочка моя, если он готовится быть Сновидцем, он должен посвятить этому себя целиком. Конечно, он узнает тебя, если вы увидитесь, и, если ты и впрямь ему дорога, может даже отказаться ради тебя от своих Снов. Но только помни, Лиса. Даже если ты вернешь его себе, даже если станешь его женой, все равно он уже никогда не станет твоим до конца. Никогда.
        Как будто чья-то холодная рука коснулась ее сердца.
        — Почему?
        — Потому что видения поглощают душу Сновидца и уже никогда ее не отпускают.

        28

        Остроконечные каменные глыбы ограждали маленький лагерь, уходя в холодное ночное небо. В трещинах росли небольшие кусты;
        Листья их серебрились в звездном свете. Пятеро высоких, длинноногих мужчин, одетых в шкуры, прогуливались между скалами. Капюшоны их плащей украшали белесые глаза волков, лисиц и орлов. Они были подпоясаны широкими ремнями, вырезанными из шкур, мамонта. В руках они держали длинные копья, украшенные орлиными перьями. Глаза их блестели, как у охотников, высматривающих добычу.
        Они не видели Вороньего Ловчего и других юношей спрятавшихся за выступами скал. Эти воины были могучи, но беспечны и расхаживали ничего не боясь, высоко подняв головы.
        Сердце Вороньего Ловчего напряженно билось, каждая жилка его трепетала от ожидания. Сейчас, сейчас… Еще совсем немного. Первый из пяти мужчин идет прямиком в ловушку… Еще немного. Никто из них не уйдет.
        Рот Вороньего Ловчего пересох от страха, пульс его колотился, как бешеный, но он испытывал радостное возбуждение. Перед ним были враги его Народа, жестокие убийцы, Другие. Сейчас, по крайней мере, им удастся отомстить. Если все завершится благополучно, Народ утвердит себя, но под его, Вороньего Ловчего, властью. Он еще совсем молод, но уже вступает в мир власти, мир могущества, для которого он предназначен. Чувство собственной непобедимости, предчувствие побед воспламеняли его грудь.
        — Ш-шш!  — прошипел он Прыгающему Зайцу, неосторожно ступившему на щербатый камень.
        Последний Другой вошел в теснину, где расположилась засада.
        Вороний Ловчий напряг мускулы и вскочил на ноги. А уж метать копье он умел — опыт у него был немалый. Острый наконечник вошел прямо в грудь врага. Тот повернулся, закричал «нет!», затем поежился, уронил свой атлатл и с растерянным лицом свалился на землю.
        Четверо остальных растерянно зашептались и, прячась друг за друга, похватали оружие.
        — Вон там они!  — воскликнул один, указав на скалу. Вороний Ловчий метнул другое копье и безошибочно попал в грудь второго Другого. Сидевшие рядом с ним Прыгающий Заяц, Удар Молнии, Три Беды и Орлиный Клич вскочили на ноги, копья их мелькнули в воздухе.
        Закончилось все это быстро. Все пятеро Других лежали на земле. Они стонали, их могучие тела истекали кровью. Вороний Ловчий легким движением спрыгнул с камня. Двое! Он убил двоих! Одним рывком он извлек копье из груди первого; при взгляде на капли загустевающей крови, просочившиеся из открытой раны, он испытал искреннюю радость.
        — Нет! Нет!  — шептал человек. Перед смертью он встретился глазами с Вороньим Ловчим. И тут же взгляд его помутнел, а на губах выступила кровавая пена.
        — Грязный убийца!  — крикнул ему Вороний Ловчий и плюнул в лицо убитого врага, а потом подошел ко второму Другому и ударил его дротиком в сердце.
        Остальные победители стояли поодаль, склонившись над телами убитых, сами не веря тому, что сделали. А Вороний Ловчий хладнокровно добивал Других точно отмеренными ударами копья.
        Прыгающий Заяц растерянно покачал годовой. Вороний Ловчий с любопытством поглядел на него:
        — Мертвыми они не так уж страшны, а? Больше им не прогнать нас с дедовских земель — земли эти дарованы нам самим Отцом Солнцем! Новый день настал, мы — Народ!
        Удар Молнии гордо усмехнулся.
        — Народ,  — повторил он. Восторг охватил его. Он высоко подпрыгнул и издал радостный клич.
        Постепенно это настроение передалось остальным. Вороний Ловчий расхаживал среди них, похлопывая каждого по спине, подбадривая и подзадоривая.
        — И подумать только, мы бежали! Бежали от таких, как эти!  — Он поднял кулак и потряс им в воздухе.  — Теперь ни шагу назад, друзья мои, а? Конечно нет! Вместе мы сможем отбросить этих людишек далеко на север!  — Он издал победный вопль.  — Мы не позволим им гнать нас, как стадо испуганных карибу, с земель, где кости наших отцов и дедов почиют в мире!
        Орлиный Клич, сжав губы, шепнул:
        — Больше никогда…
        — Идите за мной,  — заговорщическим тоном прошептал Вороний Ловчий.  — За мной — и мы прогоним Других с наших земель.
        Орлиный Клич стал тихонько напевать:
        — Вороний Ловчий, Вороний Ловчий, Вороний Ловчий! Другие подхватили его пение. Голоса их звучали все громче, и наконец их повторило и разнесло горное эхо.
        Ледяной Огонь позволил своей душе раствориться в песню — старинную песню Рода Белого Бивня. Старейший, Красный Кремень, начинал, и вслед за ним в хор вступали молодые. Эта песня представляла души животных и вызывала их обратно в мир, дабы они и впредь были досягаемы для оружия Народа Мамонта.
        Лето стояло в зените. Солнце висело на небе огромным золотым шаром — благословенный дар Великой Тайны! Кругом стояли чумы Рода Белого Бивня. В это время года их надстраивали повыше: ветры были слабы и не грозили обрушить человеческое жилище. Ледяной Огонь вдыхал запахи жарящегося мяса буйволов и карибу. Он вспомнил вкус мяса со спины молодого оленя — изысканнейшего лакомства на пирах их народа.
        Танцоров окружили девушки. Они улыбались и хлопали в ладоши. Собаки обнюхивали все кругом в поисках объедков, временами задирая лапки прямо по углам чумов. А новые счастливые голоса присоединились к пению Красного Кремня.
        Здесь все излучало довольство. Дети — круглолицые, упитанные, с прямыми руками и ногами, не искривленными рахитом. Сильные, мускулистые люди, одетые наново, с иголочки… Над сушащимся мясом вились мухи. Так выглядел торжественный летний лагерь Рода Белого Бивня. Но особенно славно, что ни одна коротко остриженная вдова не смотрела на этот праздник, печально сидя в сторонке. Да, зима была страшная, зато и лето выдалось на славу — спасибо Великой Тайне, совсем уж, казалось, покинувшей их в эти тяжкие зимние дни.
        Перед Ледяным Огнем плясали молодые женщины, их пятки мелькали в такт пению. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул дым сгорающих ивовых веток. Ива — священное растение; его запах возвышает и очищает душу, смягчает страдания. Не зря именно иву жгут каждый год на празднике Рода.
        Ледяной Огонь снова открыл глаза и поглядел на костер, чувствуя гармонию открывающейся перед ним жизни. Пламя росло и ветвилось, повсюду ложились желтоватые отблески, сыпались искры. Ледяной Огонь на мгновение отвлекся от своих тревожных мыслей и проникся безмятежным весельем этого вечера.
        И тут он увидел в углях костра какие-то менявшиеся с каждым мгновением образы. Вот в огненном вихре появился чей-то сверкающий глаз; он смутно почуял Силу — и мгновение спустя уже не сомневался в ней. Из струек пламени сложилось лицо. И лицо глядело на него.
        — Кто ты?  — спросил он. Танец Рода вокруг него как будто внезапно остановился, только пение все продолжалось.
        — Ты спрашиваешь меня, отец?
        Ледяной Огонь ударил себя в грудь кулаком:
        — Кто…
        — Это я показал тебе тогда радугу. Этого довольно?
        — Отец? Ты назвал меня отцом?
        — Ты изнасиловал мою мать. Сейчас идешь за остальными? Уходи. Оставь нам наши земли, которые даровал нам Отец Солнце. Дай нам… — И внезапно этот человек в огне заплакал.
        Вдруг Ледяной Огонь почувствовал боль в груди — туда будто входил острый наконечник копья.
        — Смерть,  — прошептал незнакомец из пламени.  — Мой брат убил Других. Видишь их? Видишь их тела, брошенные, истекающие кровью?
        В сознании Ледяного Огня, на самом дне, возникло видение — пять трупов в ущелье. Жирные мухи откладывают свои бледные личинки в их раны…
        — Метатель Обруча, Пять Звезд, Мышиный Хвост… — Ледяной Огонь один за другим называл их имена. Он с ужасом посмотрел на лицо в огне.  — Это ты сделал?
        — Это сделал Вороний Ловчий, мой брат… твой сын. Я — Волчий Сновидец… я рожден от твоего семени, о человек из Других. Вы пожинаете урожай, который посеяла ваша алчность и похоть. Семя проросло на каменистой почве Народа. Вороний Ловчий несет вам боль, беды и несчастья.
        Ледяной Огонь покачал головой:
        — Мы перебьем вас. Теперь это вопрос чести. Наш народ силен и могуч. Ваш — труслив, как детеныши карибу. Мои воины не дадут вам больше уйти от нас. Мы перебьем вас всех.
        — Слушай, отец: тебе выбирать. Твой сын, дитя Тьмы, идет на тебя с войной. Твой сын, дитя Света, ждет. Каков твой выбор?
        — Выбор? Что ты имеешь в виду? Волчий Сновидец, что ты хочешь сказать?  — Он встал и вытянулся вперед.  — Что?
        — Смерть… или жизнь. А разве есть еще что-то другое, отец?  — И пламя стало гаснуть, малиновые искры разлетелись в ночную тьму.
        — Волчий Сновидец! Волчий Сновидец! Но только остатки пламени мерцали перед ним, только шипели горящие ивовые ветки, только вился священный дым.
        Ледяной Огонь огляделся, моргая, чувствуя, как Сила видения покидает его.
        — Старый приятель?  — беспокойно, с натянутой беспечностью спросил его Красный Кремень.
        Ледяной Огонь потер свое окостеневшее, похожее на маску лицо. Он обернулся. Танец все еще продолжался. Но многие глаза были обращены к нему.
        — Что… что случилось?
        Красный Кремень поймал его взгляд. В глазах его Ледяной Огонь заметил глубокую тревогу.
        — Ты стоял и обращался к кому-то внутри костра. Словно видел там кого-то. Но когда я подошел, я не увидел там ничего, кроме сверкающих углей.
        Ледяной Огонь поежился. Образы мертвых охотников в ущелье вновь встали перед ним. Даже жужжание мух над телами отдавалось в его ушах.
        — Смерть. Он сказал — приходит смерть. Идет мой сын. А он был рожден в крови.
        И Ледяной Огонь прошел сквозь ряды танцующих священный танец, словно не видя их озабоченных взглядов.

        29

        Костры из ольховых и ивовых веток языками взметались в небо, оранжевые искры мелькали в лиловом небе. Люди танцевали, возносили молитвы духам животных, что кормят их весь год. Так кончалась ежегодная четырехдневная церемония — каждый из дней был посвящен одному из времен года. Всем сердцем радовался Народ Волка Обновлению мира, поверяя свою радость Блаженному Звездному Народу. Пусть Духи, что живут в небесах, увидят их огромные костры, и почувствуют их благодарность, и даруют им больше счастья в наступающем году.
        В розоватом свете белой ночи чумы из шкур мамонтов, карибу и мускусного быка отбрасывали на траву загадочные тени. Ветряная Женщина, дыша нежно и мягко, как обычно среди Долгого Света, летала по лагерю и разносила запахи жареного мяса, радостные крики и песни. В другое время их не будет…
        — Маловато народу в этом году,  — сердито прошептал Вороний Ловчий.
        — Не забывай, какая была Долгая Тьма. Сколько душ забрала она с собой… Такого никто не упомнит,  — напомнил ему Удар Молнии.  — Да и лета такого жаркого давно не бывало.
        Воины прошли мимо чумов к главному костру.
        Они дождались, пока кончится Священный Танец и прозвучит клич, обращенный к Блаженному Звездному Народу, обитающему в небесных высях.
        Перед толпой появился Кричащий Петухом. Отблески костра ложились на его морщинистое лицо. Надменно шагнув вперед, он воздел руки и воскликнул:
        — Народ жив!
        Песни постепенно стихли, все взоры обратились к старому шаману.
        Кричащий Петухом улыбнулся:
        — Наш долг — поблагодарить Блаженный Звездный Народ. Души животных слышат нас и отзываются на наш зов. Сила их живет в нас. Их молитвами мы живы. Они глядят на нас с неба и видят нашу радость и благодарность.
        По рядам прошел шепот, в котором смешались благодарность и надежда. Время пировать! Люди стали расходиться каждый к своему костру, где готовилось мясо. Снова поднялся гул голосов.
        — Есть еще кое-что!  — Вороний Ловчий выступил в освещенный малиновым пламенем костра круг. Его последователи пока что вели себя сдержано, но он чувствовал, что, когда настанет час, они пойдут за ним без всяких оговорок.  — Пока вы танцевали,  — начал Вороний Ловчий,  — я тайком ушел из лагеря. Со мной ушли еще четверо мужчин.  — Он переводил взгляд с одного лица на другое. Соплеменники глядели на него с явным удивлением.  — Мы вернулись с победой!
        Только шипение огня нарушало молчание. А он держал в руках дротик, извлеченный из груди Другого. Народ ждал.
        Вороний Ловчий поднял копье и показал Народу его окровавленный наконечник.
        — Вот победа, Народ мой!  — воскликнул он. Кричащий Петухом вышел ему навстречу, его единственный глаз вспыхнул.
        — Ты убил зверя! Ты знаешь, что никто не должен проливать кровь во время праздника Обновления. Как ты мог…
        — Я не убивал никого из наших четвероногих братьев,  — холодно улыбнулся Вороний Ловчий.  — Я не нарушал запрета.
        Собравшихся все больше охватывала тревога. Люди стали возбужденно шептаться.
        — Тогда кого?  — выкрикнул кто-то.
        — Мы вместе,  — указал Вороний Ловчий на своих товарищей, ~ мы, сыновья Народа, убили Других.  — Как будто ободренный внезапно наступившим молчанием, Вороний Ловчий во весь голос закричал:
        — Других, которые перебили Народ из отряда Гейзера. Которые убили наших родичей, согнав их с земель предков, земель, богатых оленьими стадами!
        — Нет!  — воскликнул один из стариков, выйдя вперед.  — Мы не должны убивать. Это не наш путь. Мы люди мирные…
        — Мы больше не можем отступать!  — взревел Вороний Ловчий, потрясая своим окровавленным копьем.  — Эта земля наша. Наша! Куда нам еще идти? К Великому Леднику? В Соленые Воды? Мы загнаны в угол!
        — Теперь они придут и перебьют нас!  — Старик обратился к возбужденной толпе:
        — Это не путь Народа! Мы не убиваем людей! Этот Вороний Ловчий навлечет на нас их гнев. Что же мы будем…
        Удар Молнии вышел вперед:
        — Они убили моего отца, Гейзера! Я… в прошлом году я бежал от них! Слышишь, Дедушка? Мне надоело бегать, как затравленному зверю! Слушайте все! Этих людей надо разбить, согнать прочь с наших мест! Пусть уходят, откуда пришли! Слушайте Вороньего Ловчего, он знает верный путь.
        — Это не наш путь!
        — Трусы!  — воскликнул Вороний Ловчий, перекрикивая старика.  — Что, мы уже не имеем права отстаивать нашу землю, защищать наших женщин и детей?
        — Но Другие…
        — Думаете, если мы оставим их в покое, то и они нас не тронут?
        — Почему нет?  — заметил старик.  — Мы им не враги. Вороний Ловчий скрежетал зубами от ярости. Он больше не в силах был владеть своим голосом.
        — А Гейзера и его людей они оставили в покое? А?  — Он указал на рослого юношу, стоявшего рядом с ним.  — Спросите у Удара Молнии. Они перебили всю его семью!
        Старик беспокойно задергал головой:
        — Я прошу прощения у этого мальчика, но наверняка Гейзер сделал этим Другим что-то такое, что рассердило их…
        — Ничего!  — горько воскликнул Удар Молнии.  — Ничего мы им не сделали!
        Все затихли; Вороний Ловчий выждал мгновение и пояснил:
        — Ничего — просто они не поделили стада оленей.
        — Тогда надо договориться с ними. Объяснить им, что мы им не желаем зла. Разделить по справедливости места охоты…
        — Ты хочешь, чтобы мы подали руки убийцам? Признали их? Рассказали им об Отце Солнце и Блаженном Звездном Народе? Научили их жить по-человечески?  — Вороний Ловчий помолчал, отер рот рукавом и, глядя на хмурую, молчаливую толпу, выкрикнул:
        — Им от нас ничего не нужно, кроме нашей крови!
        Эхо разнесло его слова по зеленой равнине. Некоторые юноши одобрительно зашептались. Старики ворчали. Какая-то старуха, прикрыв лицо лисьей шкурой, стонала и раскачивалась.
        Мышь протиснулась сквозь толпу и подошла к своему мужу, Удару Молнии.
        — Моего мальчика больше нет,  — со слезами промолвила она.  — Как же нам мириться с этими Другими которые убили его? Они не из Народа… и обычай у них совсем иной. Я горжусь, что мой муж убил Других! Послушайте! Сколько несчастных оплакивает своих родных! Сколько еще народу навсегда выронит в этом году свои копья? Подумайте об этом, а уж потом о том, чтобы ручки не запачкать.
        — Она права!  — воскликнул Вороний Ловчий, потрясая могучим кулаком.  — Разве Отец Солнце создал нас на забаву этим Другим? Все вы видели, как Дедушка Бурый Медведь играет с лососем: вертит его в воздухе, давит, рвет когтями, а потом оставляет его тело гнить, потому что он, видите ли, сыт. Я не хочу, чтобы Другие эдак развлекались со мною. С этого дня, да будет известно, я готов сражаться, готов убивать, чтобы отстоять землю моих отцов!  — Он глубоко воткнул в землю копье — свой окровавленный тотем. Сердито скрестив руки, он глядел на толпу. Яркие отблески костра ложились на его гневное лицо — пламя отражалось в глазах.
        Юноши кивали. Народ все громче шептался. Мало-помалу всех охватил праведный гнев. Молодые женщины восторженно смотрели на новых героев. Их белые зубы зазывно блестели в свете костра.
        Только старики что-то растерянно бормотали друг другу, бегая глазами по лицам своих молодых и горячих родичей.
        Кричащий Петухом тщетно воздымал руки к небу. Лицо его осунулось.
        — Такого… такого прежде не случалось.  — Он повернул голову и встретился глазами с Вороньим Ловчим.  — Но что-то делать надо.
        — Нельзя воевать с Другими!  — выкрикнул из толпы старик.  — Что дальше? Опять странствовать? Нет, это не выход!
        — А иначе — смерть!  — Вороний Ловчий указал пальцем на восток:
        — Там начинается Великий Ледник. Высокие горы, а на них — вечный лед. Во льду нет дичи, Дедушка, там только голод и смерть. А на юге, мы знаем,  — холмы, каменистые горы, сухие пустоши, а в конце концов — опять Ледник! Подумайте, что мы уже отдали Другим: Соленые Воды с их дарами, густые дуга, богатые дичью… Только отбросив Других назад, мы обретем мир.
        Из линии танцоров вышел Поющий Волк:
        — Бегущий-в-Свете сказал, что есть дорога через Большой Ледник к местам, богатым дичью и…
        — И ты туда же,  — самодовольно оборвал его Вороний Ловчий.  — Опять Волчий Сон! Не хватит ли с нас? Поющий Волк покачал головой и тяжело вздохнул:
        — Я… я не знаю. Но мы же пошли за ним — и выжили.  — Эти слова придали самому ему уверенности.  — Слышишь — мы выжили!  — воскликнул он.
        — А сам-то мой братец где?
        — Остался со старой Цаплей.  — Поющий Волк осекся и замолчал.
        — С ведьмой, стало быть.  — Вороний Ловчий хмыкнул.  — Небось учится приваживать Злых Духов, чтобы отомстить нам за то, что не поверили в его лживые Сны!
        Поющий Волк нахмурился:
        — Да ты что! Он хороший парень… Он никогда…
        — Тогда почему он сам не пришел сюда, чтобы рассказать нам про дорогу сквозь Ледник?
        — Не знаю… — робко прошептал Поющий Волк.
        — Наша судьба — в наших собственных руках, в руках молодых мужчин, вооруженных меткими копьями!
        — А Другие?  — вмешался еще один старик.  — Думаешь, они просто так позволят нам перебить их? Они же всех нас уничтожат!
        Вороний Ловчий покачал головой:
        — Прыгающий Заяц, сколько мы сегодня потеряли Народу?
        — Нисколько.
        — Да, кому-то придется умереть,  — продолжал Вороний Ловчий.  — И я сам могу умереть!  — Он расхаживал взад-вперед рядом со своим воткнутым в землю копьем.  — Но я не хочу подыхать, как загнанный олень. Неужто Народ вконец потерял гордость?
        Удар Молнии встал рядом с Вороньим Ловчим:
        — Если мы будем сидеть сложа руки и позволим Другим перебить нас, кто отпоет наши души, чтобы они достигли Блаженного Звездного Народа? Отец Солнце низвергнет их во тьму!
        — В вечную тьму — за нашу трусость,  — зловеще прибавил Вороний Ловчий.
        Народ охватило смятение. Старики и женщины растерянно глядели друг на друга. Дети, широко раскрыв глаза, с любопытством взирали на происходящее. Совсем маленькие недоуменно сосали пальчики, держась за руки старших братьев и сестер.
        На отшибе Вороний Ловчий заметил прекрасное и печальное лицо Пляшущей Лисы. В это мгновение решалась его судьба и судьба Народа, но, увидев ее, он улыбнулся. Лиса опустила глаза. «Значит, она вернулась… Ну что ж… Настанет час…»
        — Это — будущее, Народ мой.  — Вороний Ловчий вырвал из земли и поднял над толпой окровавленное копье.  — Мы должны спасти себя сами, надеяться нам не на кого. Я буду поститься четыре дня. А на пятый я пойду и изгоню Других из нашей земли. Я возьму с собой всех, кто пожелает.  — Он поглядел на юношей.  — А если ни у кого не хватит храбрости, я пойду один!
        Он поймал взгляд Пляшущей Лисы. Быстро оглянувшись, она пошла прочь от возбужденной толпы — в сумерки.
        И он тоже повернулся и ушел. Он чувствовал себя игроком, бросившим кости, как никогда, удачно.
        — Не нравится мне это,  — покачала головой Зеленая Вода, пробираясь в темную глубину чума.  — То, что затеял Вороний Ловчий.
        — А я бы попробовал,  — возразил Издающий Клич, следуя за ней.  — Попытка не пытка, а?
        — А Другие? Они… ой! На моих шкурах чья-то нога.
        — Нога?
        — Это Пляшущая Лиса,  — отозвался тихий голос.  — Куда-то же мне надо было пойти.
        Зеленая Вода заметила, как недовольно поежился Издающий Клич.
        — Надо было…
        — Вороний Ловчий!  — в отчаянии прошептала Лиса.  — Он ищет меня. Он хочет…
        — Мне нет дела до того, что он хочет,  — начал было Издающий Клич.  — Нельзя же так вот, без спросу, забираться в чужой дом…
        — Замолчи!  — оборвала его Зеленая Вода.  — Вороний Ловчий хочет овладеть ею силой. Ничего удивительного, коли женщина, за которой гонятся, ищет себе любое убежище.
        — Овладеть… — Голос Издающего Клич смягчился.
        — Я пойду… — прошептала Пляшущая Лиса.  — Я не хотела…
        — Прекрати!  — строго приказала Зеленая Вода.  — Эти шкуры большие, всем хватит места.
        — Нет, все правильно. Ведь Кричащий Петухом, как-никак, проклял меня. Не правильно, если я перенесу заклятие на ваши души. Я сперва не подумала.
        — Кричащий Петухом! Да он личинку заклясть не может, чтобы из нее не вылупилась мошка!  — рассмеялся Издающий Клич.
        — Места хватит,  — повторила Зеленая Вода.  — Я согласна с мужем. Мы видели Сновидцев. Кричащий Петухом просто самозванец.
        — Но он прогнал меня. И проклял,  — напомнила Пляшущая Лиса.
        — Я знаю. И знаю, с чего все это началось. Ведь он избивал тебя?
        — Эй!  — перебил ее Издающий Клич.  — Разве муж не вправе взять свою жену всякий раз, когда он ее хочет?
        — Ты, когда тебе приспичит, входишь в меня, как мамонт в мамонтиху во время течки, и так долго не унимаешься, что всю твою одежду заносит снегом!
        — Я бы никогда…
        — Конечно нет!  — мягко ответила ему Зеленая Вода.  — В том-то все и дело.
        — Я, пожалуй, пойду… — вмешалась Пляшущая Лиса.
        — Никуда ты не пойдешь,  — удержал ее Издающий Клич.  — Ведь Зеленая Вода сказала тебе: места хватит.
        — А ты не слишком резвись,  — сухо добавила Зеленая Вода, ткнув своего мужа под ребро.
        — Ой! К чему это ты?
        — А это на всякий случай. Чтобы тебе не вздумалось часом запустить в Пляшущую Лису свою маленькую штучку.
        — «Маленькую штучку»? Маленькую? Ну и ну!

        30

        Вот где ты, стало быть… Пляшущая Лиса сжалась, услышав ледяной голос Вороньего Ловчего. Она шла опираясь на прут, которым обычно пользовалась, вырывая из земли богатые крахмалом клубни полярного картофеля. Сумка ее полна была листьев щавеля и разных питательных корешков. Перед ней тянулись бугристые холмы — до самого горного хребта на западе. Солнце стояло в зените, и горы видны были особенно ясно. Как будто можно было протянуть руку — и коснуться заснеженных пиков. Все вокруг тонуло в густой зеленой траве. Как не похоже было это на намытые водой серые камни в нижней части долины!
        Лиса обернулась. Он стоял перед ней — высокий, стройный, скрестив руки на груди, гордо закинув голову. Ветер шевелил его длинные волосы, падавшие на плечи сверкающей на солнце иссиня-черной волной. Черты его лица были даже слишком совершенными. В темных, с тяжелыми веками глазах таились любопытство, угроза и в то же время нежность.
        — Я искал тебя в последнюю ночь Танца.
        — Я думала, ты сейчас молишься о даровании видения, а не гоняешься за женщинами. Улыбка искривила его губы.
        — У меня уже было видение.  — Он всей грудью вдохнул воздух.  — В этом году успех будет с нами. Мы отгоним их обратно на север. Народу будет где разгуляться… до поры.
        Она почувствовала, что попала в ловушку. Зеленая Вода и Издающий Клич остались за пригорком. Все, что она могла,  — это позвать их на помощь, и как можно громче.
        — Чего ты хочешь?
        Он удивленно поглядел на нее:
        — Ты же знаешь — спасти Народ от Других. Чтобы-
        — И для этого тебе нужна я,  — холодным тоном закончила она.Он засмеялся:
        — Но ведь ты уже была моей. Кому еще ты нужна? Мой глупый братец собирается стать великим Сновидцем. Вот дурень!  — Он пренебрежительно взмахнул рукой.  — Он все время рассказывал мне о своих видениях. Про Отца Солнце, живущего далеко на юге, про странных зверей. Красно-бурые карибу с задами цвета прелых листьев. Маленькие белые олени, которые каждый год меняют рога и бегают быстрее Ветряной Женщины. Еще он поминал такого зверя — полусобака-полуволк, бурый, с пушистым хвостом и носом, как у лисы. Быстро бегает, он говорил. И сильный… Сильнее волка… — Он резко засмеялся,  — Сильнее волка? Бьюсь об заклад, что его любимому Духу это должно быть по нраву!
        — Я бы на твоем месте не потешалась над Снами,  — сурово ответила она.
        — Что?  — Он небрежным шагом подошел к ней.  — А почему нет? Скажи-ка, Лиса. Я ценю твои советы. Ведь настанет день — ты будешь моей женой.
        Она поглядела на него, гадая, как далеко он зайдет. Легкий запах, исходящий от его тела, ударил ей в нос. Почти со страхом она заглянула в его глаза, обладавшие — что ни говори — странной притягательной силой. Не будь он так красив… нет, это немыслимо! Только не он. На память ей пришла Долгая Тьма. Она с отвращением вспомнила тело Вороньего Ловчего, заползающего к ней под покрывало.
        — Нет, не буду,  — прошептала она, стараясь не терять власть над своим голосом.
        Глаза его буравили ее, проникая прямо в душу. Вдруг взгляд его смягчился: он как будто приманивал ее. Мурашки пошли у нее по спине.
        — Ты рождена, чтобы стать во главе Народа, Лиса,  — вкрадчиво произнес он. Все внутри нее задрожало.  — Но только если будешь со мной.
        — Ты станешь вождем? Он торжественно кивнул:
        — Великим вождем. Потому я и делаю то, что делаю. Кого-ток хорошо тебя научила, правда? О, я видел, как ты убила лося. Хорошая работа.
        — Что?  — спросила она, внезапно ускоряя шаг.
        — Я шел за тобой следом с начала Долго Света. Я глядел на тебя — и восхищался. Признаюсь, что временами мне до смерти хотелось подстроить тебе ловушку и насладиться твоим телом.
        — Ты шел следом за нами? Все время?
        — Ну конечно же! Я не хотел, чтобы женщине, которой я восхищаюсь, кто-нибудь причинил вред… особенно после того, как ты тогда возле Мамонтового Лагеря подарила мне свою любовь.
        Дрожь охватила ее.
        — Я никогда не желал тебе зла,  — напомнил он.  — Я любил тебя больше всего на свете… кроме, может быть, Народа.
        Она обернулась. Он был рядом с ней, его руки обнимали ее, горячие, нежные… Он ласково провел пальцем по ее подбородку. Пламя вспыхнуло в ее теле.
        — Я… я никогда тебя не полюблю! Никогда. Ты насиловал меня… использовал меня для своего наслаждения, как какую-то… какую-то… Ты привел меня к Кричащему Петухом, швырнул к его ногам, опозорил перед всем Народом. Я ведь от тебя и убежала.
        — Я знаю.  — Он сказал это так искренне. Она резко оттолкнула его:
        — Знаешь?  — Гнев душил ее. Картины прошлого воскресали в ее памяти.  — А что ты знаешь? Что ты знаешь о моей жизни с Кричащим Петухом, о моем отчаянии? А знаешь ли ты, что чувствовали мы со Старухой Кого-ток, убегая из лагеря Бараньей Глотки?
        — Видения… — Глаза его наполнились неизмеримой горечью.  — Повторяю, я никогда не причиню тебе вреда. Но я видел. Видел твою Силу, Лиса. Настанет день, когда твое слово будет законом. Не сейчас, а потом, после… В моих видениях ты — могущественнейшая среди Народа, а я…
        — А еще насмехаешься над Снами Бегущего-в-Свете,  — воскликнула она, покачав головой.
        — Разве у него бывали видения о тебе? Она опустила глаза, перебирая испачканными в земле пальцами.
        — Нет, его Сны…
        — А я видел в своих грезах тебя. Мы были с тобой вместе. В моих видениях ты была другой — сильнее, чем ныне. И мой долг — наставить тебя на верный путь. Помочь тебе стать тем, чем ты рождена быть.
        — Я хочу быть самой собой,  — бросила она,  — а не тем чем тебе угодно меня воображать.
        Он покачал головой и горько искривил губы:
        — Я люблю тебя. Я мог бы тебя пожалеть. Но я не вправе. У тебя есть свое предназначение — как и у меня. Так или иначе, мы будем с тобой вместе, будем могущественны, судьба Народа будет в наших руках. И тогда ты полюбишь меня и поймешь, что я для тебя сделал.
        Она хотела ответить — и оборвала себя, поймав его бешеный от страсти взгляд.
        — Ты сумасшедший.
        Он не сводил с нее своих безумных глаз.
        — Может быть… Но запомни: я люблю тебя, я клянусь тебе в этом. Гнев мой — на Других, что изгнали нас из родных земель. А к тебе я испытываю лишь нежность. Я плачу от боли при мысли о том, что тебе предстоит. Когда ты придешь ко мне…
        — Я никогда к тебе не приду!  — бросила она.  — Скорее я брошусь на шею какому-нибудь Другому, чем… Он нахмурился:
        — Нет! Не говори так! Ты… ты моя. Моя, слышишь? За что, ты думаешь, я борюсь? Чтобы ты попала в лапы к Другим? Я хочу, чтобы ты оставалась чистой… чистой и незапятнанной… для моего семени. Придет день — мы с тобой, величайшие среди Народа, дадим начало новому племени, которое…
        Она отшатнулась.
        — Сумасшедший,  — опять прошептала она. Он глядел на нее и качал головой.
        — Нет,  — ответил он.  — Ты не видишь. Я вижу, я. Дитя в твоем чреве… мое дитя!  — Губы его искривила какая-то жалкая улыбка, на глазах выступили слезы. Он нежно протянул к ней руку, пытаясь коснуться ее.  — Я вижу нашего сына!
        — Нет!  — вскрикнула она. Она опрометью бросилась по дорожке через пригорок, бросив сумку с кореньями. Только когда Зеленая Вода заключила ее в свои крепкие объятия, она остановилась, все еще продолжая дрожать.
        — Что случилось?
        — Вороний Ловчий… — попыталась объяснить она. Слишком уж была она испугана.  — Он совсем помешался.
        — Успокойся. Пока ты с нами, он тебе зла не причинит,  — ободряюще похлопала ее по плечу Зеленая Вода
        Пляшущая Лиса испуганно обернулась, но взгляд ее не встретил ничего, кроме колеблемой ветром осоки и полыни, покрывающей склон холма.
        — Почему всегда мы?  — воздел к небу руки Издающий Клич, поглядев на горстку людей, громко спорящих на расстоянии полета копья от него. Старики гневно тыкали искривленными пальцами в юнцов, которые в ответ лишь сжимали копья и упрямо качали головами. Споры захватили весь лагерь. То, что сделал Вороний Ловчий, взбудоражило каждого.
        А в чумах на террасе царила тревога. Женщины мастерили одежду, с тревогой глядя на своих спорящих мужей. Дети не носились с криками между чумов, не играли с собаками.
        Издающий Клич, качая головой, разглядывал кварцевую заготовку наконечника. Его опытный взгляд чуял в нем какую-то не правильность. Он долго примерялся к наконечнику, потом прислонил его край к подставке из песчаника, готовясь отсечь зазубрины.
        — Сперва Бегущий-в-Свете со своим Сном… Теперь Вороний Ловчий вздумал охотиться на Других вместо мамонтов и карибу!  — бормотал он под треск своего инструмента.  — А нам страдать!
        Поющий Волк из угла поглядел на него. Он вырезал узор на мамонтовом бивне, искусно инкрустируя кусочками резной кости рукоятку атлатла. Смеющаяся Заря латала его обувь. В ней — это уже было заметно — росла новая жизнь.
        — Как сказала Цапля, мир меняется,  — заметил он.  —Ничто не вечно.
        — Вороний Ловчий и Бегущий-в-Свете раскололи Народ изнутри.
        Зеленая Вода задумчиво наклонила голову:
        — А с кем быть нам? Бегущий-в-Свете всех нас спас — привел к Цапле. Нельзя это забывать.  — Она стала втирать круглым булыжником смесь мозгов и мочи в кожу: из шкур таких молодых оленей делают нижнюю одежду, она должна быть мягкой, теплой и легкой. Живот ее округлился — она, также как Смеющаяся Заря, ждала дитя.
        Рядом с ней сидела Пляшущая Лиса. Она тоже мастерила одежду. Волосы ее спадали черной волной. Она молчала — только слушала других.
        — Думаю, мы не должны бы его бросать,  — согласился Издающий Клич.  — Я, конечно, мог бы поступить иначе…
        — Оно и видно,  — заметила Зеленая Вода.
        — Отчего же?
        — Да послушай, как ты говоришь об этом: «Мы должны бы… нам стоило бы…».  — Она тепло улыбнулась ему, и он как-то повеселел.
        — А почему, как вы думаете,  — с удивлением спросил Поющий Волк,  — Кричащий Петухом до сих пор молчит?
        Издающий Клич пожал плечами:
        — Как будто выжидает чего-то. Пляшущая Лиса громко хмыкнула.
        — Вы же помните, что говорила о нем Цапля. И Обрубленная Ветвь тоже,  — произнесла Смеющаяся Заря, разглядывая только что изготовленный мокасин.  — Он не видит Снов. А уж Цапля знает. Может, он ждет, что какой-нибудь ветер надует ему Сон.
        — Цапля верит в сон Бегущего-в-Свете,  — заметил Издающий Клич. Он удовлетворенно ощупал пальцем наконечник. Ну вот, теперь все в порядке.
        — Но люди говорят — она ведьма… — прошептала Смеющаяся Заря.
        — Нам она ничего худого не сделала. Она нас кормила, только благодаря ей мы и выжили. Нет, она хорошая старуха. И Сновидица. Настоящая Сновидица. Помнишь, как она вызвала карибу пением?
        — А помнишь, как Бегущий-в-Свете сам вызывал карибу?
        — Да.  — Издающий Клич склонился над заготовкой, точно выверенными ударами отсекая от нее мелкие пластинки.  — Хороший там камень… Здесь такого не сыщешь.
        Пляшущая Лиса подошла поближе, завороженная его работой.
        — Эй!  — прикрикнул на него Поющий Волк.  — Поосторожнее! Ты весь чум засыпал своими обрезками Чего доброго, я сяду на них и загоню себе в зад занозу!
        Издающий Клич раздосадованно оглянулся:
        — С такими, как ты, никогда не сделаешь хорошего копья… но подожди немного, а? Скоро я кончу. Как только я закончу, ты же сам захочешь купить этот наконечник. Попытаешься всучить за него за него одну из твоих картинок…
        — Что ж я могу поделать? Твои наконечники лучшие во всем Народе… Особенно эти новые, тонкие, что ты недавно придумал. Как быть — не оставлять же свою семью помирать с голоду. А картинки мои — вещие, они приносят удачу.
        — Тогда не жалуйся, что летят обрезки! Как иначе обточишь наконечник?
        — Я хочу этот наконечник,  — решительно сказала Пляшущая Лиса.  — Я дам за него две лисьи шкуры. Хорошие шкуры, из них можно сделать капюшон для парки или перчатки с прорезями для каждого пальца.
        — Он твой,  — ответил Издающий Клич, не без удовольствия покосившись на Поющего Волка, который только что-то пробормотал себе под нос и быстрее заработал своим резцом.  — Сделай мне съемную рукоятку, и я, так уж и быть, уступлю тебе пару наконечников,  — лениво заметил Издающий Клич.
        — Разъемные копья?  — взвился Поющий Волк.  — Да ты не в своем уме.
        — Когда тот бизон чуть меня не укокошил, мне кое-что пришло в голову,  — нахмурился Издающий Клич.  — Надо это как следует обдумать…
        — Уж не хочешь ли ты пойти за Вороньим Ловчим?  — спросила Смеющаяся Заря, возвращаясь к первоначальной теме разговора.
        Поющий Волк задумчиво оперся подбородком на
        Руку:
        — Случилось много нового. А что если он прав?
        Что если бы народ Гейзера дал им отпор? Хотел бы я знать больше… А пока что мы мало знаем — трудно решать.
        — Сражаться — это не наш путь,  — возразил Издающий Клич.  — Я помню историю, что рассказывала Летящая-как-Чайка. О том, как давным-давно мы воевали с Другими. Они нас разбили, потому-то Народ и пришел сюда, отдав все свои земли. Она говорила, что лучше отдать свое и уйти, чем вечно жить обороняясь. Когда люди втягиваются в войну, объясняла она, они начинают все время оглядываться, нет ли врага за спиной, и больше ничего делать не могут. Не могут охотиться. Потому-то Отец Солнце и послал нас сюда и дал нам закон: не убивать друг друга.
        — А если Отец Солнце послал сюда и Других тоже? Чтобы испытать нас, к примеру?
        — Может, и так,  — ответил Поющий Волк, малость поразмыслив.  — Может, через Бегущего-в-Свете он поведал нам свою новую волю?
        — Бегущий-в-Свете… Бегущий-в-Свете… Хватит о нем!
        — Мы все выжили, кроме одной девочки. И моя жена, и я… — Поющий Волк покачал головой.  — Он привел нас к Цапле. К Сновидице. Настоящей Сновидице. Не такой, как Кричащий Петухом.
        — Кричащий Петухом,  — с тихой ненавистью прошептала Лиса, закрыв глаза.
        — То, что он сделал с тобой,  — дурно,  — согласился Поющий Волк.
        — Не забудь, что Вороний Ловчий помог ему в этом.
        — И ты думаешь, он безумец? Она быстро кивнула:
        — Что-то повредило его разум… Он видит Сны. Но точно я не знаю.
        Издающий Клич вздохнул и поглядел на Лису. Он погрузился в размышления; тревожная складка легла у его широких губ.
        — Смотри, как все получается: о чем ни заговорим,
        Сразу поминаем этих двух братцев. Право, от них одно беспокойство!
        — Бегущий-в-Свете хоть не зовет тебя идти туда, где тебе непременно всадят в брюхо копье,  — отозвалась Зеленая Вода, задумчиво подняв бровь.  — У вождя на первом месте должно быть благополучие Народа. Ничего не поделаешь — похоже, нам придется в конце концов слиться с Другими в единый Народ.
        — Да, Бегущий-в-Свете не звал нас воевать,  — возразила Смеющаяся Заря,  — но он повел нас к Великому Леднику, а там нас сожрали бы Духи.  — Она затянула зубами шнурок, разглядывая мокасин, который только что смастерила.
        — Вороний Ловчий завтра вернется. Большая часть юношей пойдет с ним. Все хотят скрестить копья с Другими.  — Поющий Волк поднял мамонтовый клык причудливо исчерченный его резцом.  — Если это должно случиться — сейчас лучшая пора. Мяса много. Обновление вот-вот закончится. До осенней охоты еще далеко.
        — Я не пойду,  — решил Издающий Клич, бросив взгляд на Зеленую Воду. Она явно испытала облегчение при этих его словах.  — У меня семья… Скоро будет пополнение. Куда мне идти?
        Поющий Волк посмотрел на свою жену:
        — А я… я, может быть, пойду. Смеющаяся Заря встрепенулась, глаза ее наполнились ужасом:
        — Нет, нет, не надо!
        — Я хочу поглядеть. Должен же там быть хоть один человек вроде меня. Как свидетель.
        — Нет,  — прошептала она, пытаясь дотянуться до него ладонью.
        Поющий Волк спокойно поглядел в глаза своей жене:
        — Может быть, для меня настал час, о котором говорили Цапля и Обрубленная Ветвь. Затем-то мы и заботимся о стариках. Чтобы учиться у них уму-разуму… А я хочу понять, что происходит. Посмотреть и на тех и на других. Должен же хоть один здравомыслящий человек вернуться оттуда и рассказать Народу правду. А Вороньему Ловчему я не доверяю!
        Он поглядел на Издающего Клич. После долгого молчания он спросил:
        — Ну а если я не вернусь, ты отпоешь мою душу, чтобы она попала к Блаженному Звездному Народу?
        Смеющаяся Заря, плотно сжав челюсти, в отчаянии отвернулась. Что он выдумал, ее сумасшедший муж! Что будет с ней, с их долгожданным ребенком — ведь всех остальных детей они потеряли в эту Долгую Тьму…
        — Мы за тебя, конечно, помолимся,  — ответил Издающий Клич,  — только что доброго в…
        — Ты возьмешь к себе Смеющуюся Зарю? Сделаешь ее своей второй женой — вместе с Зеленой Водой? Воспитаешь моего ребенка?
        Издающий Клич собирался было опять возразить, да прикусил язык.
        — Все сделаю, что надо,  — кивнул он.  — Мы же с тобой не один день были вместе? Охотились на мамонтов, спасали друг другу жизнь… Ты бы для меня это сделал — и я для тебя тоже. Возьму в жены Смеющуюся Зарю, и дитя твое будет моим.
        Поющий Волк опустил глаза:
        — Может, я смогу разобраться, что стоит за этими двумя братьями. Должно быть, один из них прав…
        Смеющаяся Заря прикусила губу, глаза ее блестели от ярости. Пляшущая Лиса ободряюще сжала ее руку.
        — А может,  — всхлипнула Заря,  — поймешь, правду ли о тебе говорила Цапля…

        31

        Поющий Волк перегнулся через край каменной террасы, пытаясь разглядеть в утреннем тумане расположившийся на песчаной равнине лагерь Других, Рядом текла широкая река, и ее негромкий шум был явственно слышен в предрассветной тишине. Он обернулся, бросив взгляд на Вороньего Ловчего. Глаза воина холодно сверкали. Он метнул несколько копий в появившихся Других, и они, словно по волшебству, упали наземь. Первыми погибли двое детей, выбравшихся из чума. Смех Вороньего Ловчего прорезал холодный воздух.
        Поющий Волк оторопел: «Убивать детей? Вот как начинается наш поход…»
        Еще один высокий мужчина вышел из чума и, зевая, взглянул на горизонт. На востоке вставала рыжевато-красная заря.
        — Готовы?  — прошептал Вороний Ловчий; он измерил взглядом высоту обрыва и изогнулся перед прыжком.
        Юноши горячо кивнули ему, облизав сухие губы. Сердце Поющего Волка забилось.
        — Давайте!
        Вороний Ловчий с боевым кличем бросился вниз с обрыва — прямиком в лагерь Других. За ним следом ринулись воины Народа.
        Поющий Волк поспешил вслед за Ударом Молнии в темный чум, в ужасе глядя, как тот, используя свое копье как пику, пронзает им глотки дряхлых стариков и новорожденных младенцев.
        Он был не в силах двинуться с места и даже не пошевелился, когда Удар Молнии грубо оттолкнул его в сторону, бросаясь к соседнему чуму. При взгляде на резню Поющего Волка стало мутить. Он обернулся; ужас застлал ему глаза, но хватало и одного запаха, исходившего от этой кровавой бани.
        — С дороги!  — закричал ему Удар Молнии.
        Он нетвердым шагом отступил в утренний холод, судорожно глотая слюну. Справа что-то просвистело — это один из Других, сидевший близ очага, на котором жарилось мясо, метнул в него копье, оцарапав предплечье. Движимый инстинктом, Поющий Волк подпрыгнул и метнул копье в ответ — его удар был точнее: враг упад с перебитой шеей. Страх и ненависть смешались в его предсмертном крике.
        Поющий Волк угрюмо расхаживал по поселку Других, перепрыгивая через мертвые тела, расталкивая испуганных детей и женщин, пытавшихся спастись бегством. Их стенания наполняли утренний воздух.
        Наконец он высмотрел Вороньего Ловчего и, тяжело хрипя, побрел к нему. Молодой вождь нашел чум, где все еще спали, и сейчас резал беззащитных людей, с трудом продиравших глаза и шарящих в поисках оружия. Казалось, все в мире кричит и стонет.
        Мальчик, едва ли трехлетний, скорчился у стены чума. Слезы ручьями текли по его чумазому личику.
        — Кончайте и его!  — приказал Вороний Ловчий.  — Вырастет — будет нам мстить.
        Удар Молнии подбежал, пнул мальчика ногой и повалил на землю. Малец сопротивлялся яростно, колотил кулачками по лицу и рукам убийцы. Удар Молнии схватил большой камень и занес его высоко в воздухе над головкой мальчика.
        — Нет!  — закричал Поющий Волк. Когда камень опустился и размозжил голову ребенку, глаза видавшего виды охотника наполнились слезами.
        Удар Молнии встал на ноги и, бросив на Поющего Волка полный безмерного презрения взгляд, вразвалку побрел прочь.
        Те, кому удалось спастись, уходили на запад, бросая оружие, волоча за собой стариков и детей.
        — За ними!  — приказал Вороний Ловчий, и несколько юношей из Народа пустились погоню за холмы. Перед Вороньим Ловчим корчился от боли Другой — из живота его торчало копье. Вороний Ловчий резким движением вытащил копье и, встав на колени, зловеще улыбнулся раненому:
        — Я тебя не убью.
        — Я все равно умру,  — прошептал Другой, в агонии переворачиваясь на бок. Лицо у него было треугольной формы, с большим округлым носом.
        — Да, но умирать будешь долго и тяжко. Другой улыбнулся, в глазах его вспыхнула ненависть:
        — Ты бы лучше уносил ноги, Враг, и побыстрее. Ледяной Огонь теперь землю и небо насквозь прочешет, чтобы тебя отыскать. Уж тогда-то мы сотрем ваше поганое племя с лица земли.
        Вороний Ловчий рассмеялся, встал и огляделся по сторонам:
        — Ледяной Огонь? Кто это? Какой-нибудь шаман-самозванец?
        — Величайший шаман в мире. Он заранее знал, что ты придешь сюда.
        Вороний Ловчий недоверчиво хмыкнул:
        — Тогда что ж он не предупредил вас, чтобы вы вовремя убежали?
        Другой вытянул ноги и пнул Вороньего Ловчего в ступни. Тот в ответ изо всех сил ударил лежащего врага ногой в бок. Из раны полезли наружу кишки.
        — Посмотрим, так ли ты будешь храбр через три дня, когда кровь черной рекой хлынет у тебя из жил!
        Поющий Волк затаил дыхание — мужество Другого вызвало у него невольное уважение. Этот человек знал, что ему предстоит страшная смерть, но боролся со смелостью обреченного. Рана через несколько часов загноится, кишечный сок хлынет зеленой струйкой, привлекая мошек и зверей. На запах вот-вот налетят стервятники или, хуже того, пожалует Дедушка Бурый Медведь. Но даже если ему удастся спрятаться от них, умрет он в непереносимых муках.
        Вороний Ловчий плюнул в глаза Другому и быстро пошел прочь. Махнув рукой своим товарищам, он буркнул:
        — Идем. Надо убедиться, что в чумах никого не осталось в живых.
        Они шли от одного жилища к другому. Где-то заплакал ребенок. Потом плач внезапно затих — затих навсегда.
        Поющий Волк, шатаясь, подошел к умирающему Другому. Тот лежал свернувшись в клубок, путаясь в собственных вылезших кишках, которые он пытался запихнуть обратно в рану.
        — Я добью тебя… Если хочешь,  — сдавленным голосом прошептал Поющий Волк.
        Другой поднял глаза и смущенно уставился на него:
        — Зачем? Зачем тебе?
        — За твою храбрость.
        Другой нахмурился, потом опустил голову и устало кивнул:
        — Мы и не знали, что у вас почитают воинскую честь.
        — Как и у вас… — Поющий Волк с трудом подбирал слова.  — У вас есть какой-нибудь особый путь, которым ваши души возвращаются к Отцу Солнцу?
        — Есть. Это называется Великая Тайна.  — Раненый сморгнул слезу, указав дрожащим пальцем на свою грудь.  — Вырви мое сердце. Брось его в реку. Она отнесет его в океан. Дух Моря придет и… отнесет меня домой.
        Поющий Волк встал на колени и снял с Другого одежду. Грудь раненого тяжело поднималась и опускалась, тело его дрожало.
        — Быстрее,  — прошептал он.  — Пока твои друзья не вернулись…
        Поющий Волк оглянулся. Друзья? Да разве его родичей после всего этого можно назвать людьми? Резкий смех Вороньего Ловчего разорвал воздух, смешавшись с пронзительным женским воплем.
        — Быстрее!
        Их глаза на мгновение встретились, и Поющий Волк почувствовал недоверие и страх Другого. Он поднял копье; раненый крепко зажмурился. Он опустил копье, пробив грудную клетку и вырвав все еще бьющееся сердце Другого. Он сам тихо вскрикнул, когда кровь из артерии брызнула на него и залила его лицо и одежду. Он осторожно взял пульсирующий сердечный мускул, держа его на расстоянии от своего лица,  — горячий, влажный, дрожащий в его руках.
        Лицо Другого умиротворенно застыло, глаза остекленели, как будто перед ними открылась вечность. Поющий Волк встал на ноги и нетвердым шагом зашагал к реке. Он вошел в холодную воду по колено. Волны плескались вокруг него.
        Опустив сердце в воду, он поглядел, как оно тонет, и произнес:
        — Отнеси его домой, Дух Моря. Он умер храбро. Он глядел, как кровь, вытекающая из сердца, растекается по поверхности воды. Потом он приложил руку к собственному сердцу. Слезы текли у него из глаз.
        Они шли вперед, к Большой Реке, и истребляли всех Других по пути. Вид у Вороньего Ловчего был важный и надменный — он улыбался тем, кто, как он считал, заслуживает его одобрения, и хмуро глядел на трусов, вроде Поющего Волка, который держался позади всех и убивал только ради самозащиты, да еще и других сбивал с толку, то и дело напоминая им о каких-то путях Народа.
        Однажды они заночевали на равнине; ночи становились все длиннее, и без того, чтобы вставать лагерем, уже было не обойтись; да и к тому же они сильно устали от долгого пути. Все ближе была Долгая Тьма — она поднималась на восточном горизонте, и это занимало все мысли. Все чаще Поющий Волк оглядывался назад, на юг, тоскуя по дому.
        Другую ночь они провели в узкой лощине; холмы ограждали ее с обеих сторон, защищая их чум от ветра. На востоке ревела и перекатывалась Большая Река; ее белые воды мерцали среди ночной темноты.
        Поющий Волк — ведь теперь он был не в почете у Вороньего Ловчего — развел костер в стороне от всех; он растапливал его сухими листьями и навозом, подсушивая ивовые ветви, чтобы пламя потом было пожарче. А с небес на маленький глазок огня глядел Блаженный Звездный Народ. О чем они думают? Неужто они не видят, что творится с Народом, какие реки крови проливают его дети? Он оглянулся. У других костров сидели его соплеменники. Они смеялись, шутили и, выразительно жестикулируя, похвалялись своими боевыми подвигами.
        — Почему ты не любишь меня?  — спросил Вороний Ловчий, подойдя к костру Поющего Волка. На его суровом молодом лице лежали багровые отблески пламени. Его черные глаза встретились с глазами Волка.
        — Куда мы зашли, Вороний Ловчий? Я вижу такое, что после заснуть не могу… Разбитые о камни дети, зарезанные старики и женщины, вспоротые животы… Я сам видел, как ты вытаскиваешь из раны кишку и тянешь за нее, пока человек не закричит от боли. Зачем? С какой целью ты все это выделываешь?
        Вороний Ловчий угрюмо кивнул и наморщил лоб:
        — Я понимаю твои сомнения… Честно говоря, временами я и сам себя спрашиваю: что это такое я творю? Но Других так много! Я видел… Здесь… — Он указал на свою голову.  — Я видел.  — Он не сводил с Поющего Волка своих суровых глаз.  — Понимаешь? У меня было видение.
        — Нет, не понимаю,  — нахмурился Поющий Волк, глядя на горящий перед ним огонь.  — Что пользы от мучительств, от жестокостей? Сколько бы ты…
        — Если я их как следует запугаю, они оставят нас в покое. Поэтому я и уродую так их тела. Если мы раним их в самое сердце, Поющий Волк, они уйдут отсюда, покинут нашу землю.
        — Должен быть другой путь. Вороний Ловчий сел на землю, прижав колени к груди. Он совершенно искренне спросил:
        — Какой? Мы должны истребить этих людей, истребить без пощады! Пусть корчатся от боли… — Он обхватил руками грудь.  — Думаешь, мое сердце не сжимается, я во сне не кричу? Эти Другие, они ведь не так уж отличаются от нас. Но они прогнали нас из родных мест, отняли море, отняли богатые травой равнины на западе, преследовали нас не одно поколение, пока у нас ничего не осталось. Ты же знаешь — когда-то мы владели всей землей к западу от Больших Гор. Там-то дичи вдоволь. И во всех тех местах охотились наши предки. А теперь? Чем дальше к югу от Большой Реки, тем холоднее, тем суше места. Ты сам видел. Ты ведь дальше заходил на юг, чем кто бы то ни было из нас. Ты сам говорил: Великий Ледник сжимает и запирает русло Большой Реки. На западе — недоступные горы, на востоке — бесконечный лед.
        — Да…
        — А нам куда деваться?
        — Но причинять страдания другим — это…
        — Это необходимо!  — Вороний Ловчий нахмурился.  — Подумай. Люди чувствуют чужую боль. Когда ты, охотясь на зверя, например, вонзаешь копье в брюхо мамонту, а потом днями преследуешь его, раненого, ведь тебе передается его страдание, да?
        Поющий Волк кивнул:
        — Каждый охотник, когда убивает зверя, чувствует его боль.
        — Это наше единственное оружие против Других. Разве ты не понимаешь? Представить себя этими окровавленными трупами, которые мы бросаем по пути. Заставить их встать на наше место. Почувствовать эту боль.
        — Как чувствовали ее мы?  — стало доходить до Поющего Волка.
        — Видишь, ты начинаешь понимать меня. Когда ты смотришь на ребенка с проломленным черепом, твоя душа разрывается. В этот момент ты думаешь, что это мог бы быть твой собственный ребенок, ведь так? Подумай, как это на них подействует?
        — Ты кричишь во сне?
        Глаза Вороньего Ловчего не дрогнули.
        — Мой сон наполняют их крики. Это… это мука.
        — Тогда почему?  — не унимался Поющий Волк.  —Почему ты все это делаешь?
        — Потому что я люблю Народ. Я несу это бремя не потому, что хочу быть чудовищем… но чтобы спасти Народ. Все, что я могу отдать ему,  — себя самого.
        Его немигающие глаза выворачивали у Поющего Волка всю душу — глаза не злодея, не чудища, но человека несущего в себе огромную тайну. Душа Вороньего Ловчего открылась ему, она содрогалась от боли у него на глазах.
        Холодная дрожь охватила Поющего Волка. Он обернулся. Фигуры спящих воинов темнели среди измятой травы. Костер перед ним догорел, остались только редкие угольки.
        Вороний Ловчий легко похлопал Поющего Волка по плечу:
        — Война — это ужасно. Но приходится воевать. Он пошел к своему ложу, переступая через спящих. Поющий Волк глядел во тьму, печально качая головой.
        Тремя днями позже они неожиданно наткнулись на лагерь Других. Сквозь проемы между остроконечными валунами глядели они на женщин, хлопочущих у полудюжины костров, на играющих поодаль детей. В стороне от других сидели кольцом мужчины. До воинов Вороньего Ловчего долетали их грубоватые голоса. Другие бдительно вглядывались в ночную тьму. А внизу отливали серебром в лунном свете речные пороги.
        — Достаньте копья,  — приказал Вороний Ловчий, и мужчины приготовились.
        Прежде чем натянуть атлатл, Поющий Волк провел пальцем по надрезам на оружии. Он делал зарубку всякий раз, когда погибал кто-то из их отряда, и теперь его атлатл напоминал позвоночник. Первым не стадо Удара Молнии. Копье попало ему в ногу, перебив артерию на бедре. Днем позже Три Копья был смертельно ранен в живот. Он угасал медленно, истекая липким гноем. Его несли на руках другие юноши, он что-то бормотал и умер страшной смертью, в последний миг томимый кошмарами. Искатель Мха, Голос Гагары, Упавший-со-Снегом… — долго перечислять всех,  — одни пали в жару битвы, другие медленно умирали от ран.
        Вороний Ловчий встал во весь рост, и все юноши невольно склонились перед его Силой и величием. А Поющего Волка одолевали сомнения. Где правда? Память о боли и ужасе, застывших в глазах Вороньего Ловчего, преследовала его. В его рассуждениях на первый взгляд было разумное зерно. Стоило им только появиться в одном из лагерей Других, как люди сразу же пускались в бегство. Теория Вороньего Ловчего подтверждалась — страх, наводимый воинами Народа, был едва ли не сильнее их копий.
        «Я должен выжить!  — раз за разом повторял себе Поющий Волк.  — Я должен жить для Смеющейся Зари». Но словно какое-то колдовство удерживало его здесь, где жизнь человека зависела от слепого случая. Он оглянулся на своих товарищей. Никогда прежде не видел он у людей Народа такой тяжести во взоре.
        «Что-то со всеми нами случилось. Что? Сама жизнь изменилась. Видишь эту складку у ртов совсем юных людей? Видишь, как они оглядываются через плечо, усталые, истощенные — и страшные. Они берут женщин, берут силой. Они стали суровыми и молчаливыми. Где смех, где былое веселье?»
        — Готовы?  — воскликнул Вороний Ловчий. Воины, стоящие у валунов, кивнули.  — Вперед!
        По команде воины перепрыгнули через камни и с дикими криками устремились на врагов. Поющий Волк бежал за ними, с трудом пробиваясь сквозь крушащую все на своем пути толпу. Из ближнего чума выбежала женщина. Волк замер на месте: он узнал в ней свою родственницу, много лет назад похищенную Другими.
        — Черника? Черника?  — закричал он и бросился к ней, чтобы удержать ее.
        Раскрыв глаза от ужаса, она упала перед ним на землю, прикрывая своего ребенка.
        — Не убивай мое дитя!  — молила она.  — Он будет тебе хорошим сыном. Не…
        — Я твой родич, Поющий Волк. Сын Двух Камней и Бурой Утки. Твой родич. Помнишь меня?
        Она испуганно поглядела на своего забеспокоившегося младенца.
        — Народ… — прошептала она, осознав, что к чему. Ему пришлось нагнуться пониже, чтобы расслышать ее слова.  — Народ пришел за мной?  — Тяжело вздохнув, она зашлась в слезах и крепко обняла его.
        — Да, Народ пришел за тобой,  — тихо ответил он, похлопывая ее по спине.
        Другие тем временем спасались бегством из своего селения. Поющий Волк теснее прижал Чернику к себе — только бы его товарищи не причинили ей вреда. Они уже окружили других молодых женщин и рассматривали их жадными глазами победителей. В этом году у них в каждом захваченном лагере по невесте!
        Вечером у костра Вороний Ловчий подошел к Чернике и ласково улыбнулся ей, давая понять, что, мол, бояться нечего.
        — Когда они тебя взяли в плен? Черника с опаской поглядела на него:
        — Шесть Долгих Светов назад. Один молодой воин — Овечий Хвост — похитил меня и мою сестру, Луковку. Он увел нас на запад. Луковка пыталась убежать, и он убил ее… Один раз метнул копье — и готово. А я осталась.
        Вороний Ловчий задумчиво кивнул:
        — Ты долго жила среди Других, должна хорошо их знать. Расскажи нам о них. Сильны они?
        — Сильны. Они зовут себя Мамонтовым Народом, но перед Ледовым Народом они все равно что одна снежинка перед целой снежной бурей.
        Вороний Ловчий нахмурился:
        — Ледовый Народ? Кто это такие?
        — Мамонтовый Народ раньше жил на юго-западе, но Ледовый Народ, преследуя дичь, согнал их с тех земель. Зверь ушел на север, потому что на западе была засуха. Между Ледовым Народом и Родом Белого Бивня живут Род Круглого Копыта, Род Бизона и, наконец, Род Тигровой Утробы. Род Тигровой Утробы самый могучий. Они защищают от западных Врагов ущелья всего в пяти днях пути от Соленых Вод.
        — Сколько же там людей из Мамонтового Народа? заинтересованно спросил Поющий Волк. Ему не терпелось услышать это из ее собственных уст.
        — Много,  — прошептала она.  — Очень много. Я никогда не видела столько людей сразу.
        Вороний Ловчий поглядел через плечо на помрачневшие лица своих воинов. Они молча слушали Чернику, страх застыл в их глазах. Он беспечно рассмеялся:
        — Ну и что, все они побегут перед нами! Некоторым удалось от нас уйти… Вот пусть они и расскажут своим соплеменникам про храбрость и мужество Народа!
        Юнцы сразу же гордо приосанились — вот, мол, мы какие!
        А Поющий Волк сжал губы и опустил глаза. Ах, глупые мальчишки, неужто они не понимают, что им предстоит? Если Черника говорит правду, еще неизвестно, кто кого одолеет — Народ или Другие.
        — Что такое этот Ледовый Народ?  — устало спросил он.
        — Они белокожи, покрыты густыми волосами. Народ Мамонта сражается с ними. Говорят, что они пришли сюда с западных окраин мира. Они сильны — сильны, как Дедушка Белый Медведь. Может, они его дети в человечьем роду. Я не знаю. Но они живут у Соленых Вод далеко на юго-западе. Говорят, они переплыли Соленые Воды много лет назад на выдолбленных бревнах.
        — Ха!  — резко рассмеялся Вороний Ловчий.  — Не может человек плавать по воде! Да и не бывает таких больших деревьев…
        — Здесь не бывает,  — перебила его Черника.  — Но я видела деревья такие высокие, что доходят до самого неба. Большие и темные — как ели, но не маленькие, как у нас, а такие, что можно по ним карабкаться хоть часами, хоть днями, а до верхушки не доберешься. Я бывала к западу от этих гор,  — она указала на хребты, высившиеся у нее за спиной,  — и видела огромные горы, что доходят до южных Соленых Вод. Деревья там достают до неба.
        — Выдумки,  — буркнул Вороний Ловчий.  — Эта женщина — порченая. Слишком долго прожила среди Других, вот и повредилась в уме.
        Она опустила глаза и сжала губы. Воины уходили прочь один за другим, смеясь ее рассказу. Белокожие люди? Покрытые волосами? Да еще дети Дедушки Белого Медведя! Хорошая сказка.
        Поющий Волк увидел, как лицо ее залилось краской стыда. Он подождал, пока другие разойдутся к своим кострам, и сказал:
        — Я верю тебе.
        — Но они не верят,  — прошептала она.  — Может мне вернуться к Мамонтовому Народу? Я уж и сама не знаю, чья я теперь.
        — Забудь о них. Они так надулись от важности после битвы, что ничего вокруг себя не видят!
        — Лучше бы им послушать,  — возразила она.  — На самом-то деле все еще хуже, чем я им говорила. У Поющего Волка пошли по спине мурашки.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Там, далеко на западе, лед тает. Ледовый Народ теснит Других. Но их в свою очередь теснят другие люди, которые выглядят как мы. Они отгоняют Ледовый Народ на восток и прижимают его к морю. Это люди сильные, суровые, они гонят зверя на север зимой, по льду. Они такие охотники, что мамонт в тех краях бежит, завидев маленькую горстку людей.
        Поющий Волк нахмурился:
        — Если все эти люди сражаются между собой и держатся крепко, как же выходит, что мы так легко разбиваем Других?
        Она встретилась с ним глазами:
        — Они не ожидали вас, родич. Прежде Народ бегал от них, оставив им свои охотничьи угодья, и даже не пытался сопротивляться. Другие в здешних лагерях раздобрели, обленились. Они привыкли безнаказанно убивать людей Народа и брать без боя что вздумается.
        — И что же, они отступят, как думает Вороний Ловчий?
        Она покачала головой:
        — Нет, они разошлют по всем племенам весть о вашем приходе и пойдут на вас войной.
        — А можем мы помешать им передавать эти известия?
        — Нет, родич. Они, как мы, странствуют от одного лагеря к другому. У них есть четыре больших племени, каждое такое огромное, что со счета собьешься. Они посылают из лагеря в лагерь священную мамонтовую шкуру, и это — сигнал. И шкура эта крепко охраняется.
        — А перехватить шкуру никак нельзя?
        — И думать об этом забудь! Шкура так и пышет Силой. Коснешься — убьет!
        Поющий Волк в отчаянии ударил кулаком по мягкой теплой земле близ черных углей костра.
        — Должен быть путь, чтобы остановить их.
        — Бежать. Другого пути нет.  — В глазах ее читалась страстная мольба.  — Разве ты не видишь? Вы их убивали. А по их вере, мертвые не могут вернуться домой за море, если каждая смерть не отомщена. Для них это вопрос чести, воинской чести.
        Поющий Волк глубоко вздохнул:
        — Так говоришь, их много?
        — Как ивовых ветвей на Большой Реке.  — Она покачала головой.  — И вот-вот они подойдут. Они кочуют, как и наш Народ. Я уже слышу их. Сейчас они на время испугались вас. Но то, что сейчас настанет, куда ужаснее. Их страх перед вами расплавится, как жир на горячих углях. Но это еще не все. Те, кто идет следом, гонят Ледовый Народ на юг, к каменистым берегам Южных Соленых Вод. Это говорят беглецы из тех мест. А уж когда здесь будет Ледовый Народ — они вас на мелкие кусочки изрубят!
        — Значит, у Мамонтового Народа нет выбора — они поневоле наступают на наши земли?
        — Да, а теперь их воинская честь заставит поступать с вами еще жестче, чем вы — с ними.
        Поющий Волк подумал о Смеющейся Заре и их нерожденном ребенке. В душе его все перевернулось.

        32

        Зоркие глаза Волчьего Сновидца беспокойно бегали от одной старухи к другой. Щеки его запади, длинные волосы свисали беспорядочными космами по обеим сторонам лица, подчеркивая его полуистощенный вид. Печальная морщина рассекала его юношеский лоб; боль отражалась в углу его рта. Он двигал ладонями взад-вперед, работал челюстью; мускулы у него на щеках дрожали.
        — Говори.  — Спокойный голос Цапли смешался с потрескиванием огня. Чум озарился рыжеватым пламенем, осветив высохшее лицо Обрубленной Ветви.
        — Народ,  — прошептал он.  — Видение мое шатко и туманно, но я вижу — он умирает.
        Цапля опустила глаза и задумалась, обхватив подбородок рукой. Обрубленная Ветвь слушала его, тихо сидя в сторонке. Она помешивала огонь куском кости карибу
        — Что еще?  — спросила Цапля. Он покачал головой:
        — Там женщины… пленные… Несколько… Нет, это так неясно… не разобрать.
        — Что ты чувствуешь?
        — Я чувствую чье-то присутствие. Как будто кто-то идет сюда, кто-то уже за горизонтом. Как Долгая Тьма… но иначе.  — Он облизал губы.  — Как будто ночь приходит не с востока, а с запада.
        Цапля удивленно подняла бровь:
        — А что это значит, ты понимаешь?
        — Нет.
        — Ничего не умеешь,  — разочаровано промолвила Цапля.  — Хорошо, что хоть ходить наконец научился. Теперь надо разучить несколько движений Танца.
        — Чего?
        — Надо научиться управлять своими видениями, задерживать их, когда надо. А не то ты себя уморишь.
        Он нахмурился: ощущение пустоты и беспокойства в желудке было таким знакомым!
        — Кое-что я умею. Я вызывал карибу… Она покачала головой:
        — Нет, я не о том. Каждый танцует свой собственный Танец, но на самом деле есть только Один — Единый Танец.
        «Она всегда говорит так непонятно. Тут Один, там Единый. Почему бы не сказать попросту?»
        — Я все же не понимаю.
        Она подняла руку, и ее темные глаза проникли в его душу, как бы вытягивая ее наружу. Она подтянула на плечах волчью шкуру и помешала огонь ложкой, сделанной из лопатки какого-то животного, равномерно распределяя горящие угли, жутковато мерцавшие при дуновении бриза.
        Не отводя взгляда от глаз Волчьего Сновидца, она сжала пальцы в кулаки и подвигала ими, как бы разминая мускулы. Она склонилась над углями; ее черные волосы, посеребренные сединой, развевались по ветру.
        Сложив пальцы вместе, она закрыла глаза и, глубоко дыша, запела священную песнь. Лицо ее вздрогнуло и словно помолодело — морщины разгладились, линии смягчились. Она потянулась вперед, положив обе ладони на горячие угли и перенеся на них всю тяжесть своего тела.
        Волчий Сновидец тяжело дышал, вопросительно глядя на Обрубленную Ветвь. Вид Цапли, берущей руками угли, до смерти испугал его. Она поднимала ладони над головой, и между ее пальцами дрожали красноватые огоньки.
        Сколько еще? Он затаил дыхание. Опять и опять…
        Продолжая петь, Цапля положила уголек себе на губы, потом на лоб. Наконец она взяла кусочек угля в рот и повертела его там, прежде чем выплюнуть. Угли упали на шкуру, лежащую перед ней. Шкура сразу же потемнела, волоски ее задымились, издавая неприятный запах. Глаза ее все еще были закрыты; лицо исказила напряженная гримаса; пение прекратилось. Она глубоко вздохнула и выпустила воздух через нос.
        Волчий Сновидец потянулся к ней и коснулся ее лица: кожа в тех местах, где только что лежали угли, была такой же прохладной и мягкой, как везде.
        Она открыла глаза. Сначала они смотрели рассеянно, как бы ничего не видя. Потом она моргнула и, покачав головой, поглядела на Волчьего Сновидца.
        — Твое лицо… и руки… — прошептал он. Жилы его наполнял ужас.
        Она подняла сперва одну руку, потом другую, потом стала вращать головой, подставляя свету каждую щеку. Он потянулся к дырам, выжженным на шкуре, и, обжегшись, отдернул руку.
        — Как это получается?
        — Даже волдырей нет.  — Она поправила волосы, спадающие на плечи.
        — Такого быть не может! Ты же сказала, во всем есть законы!
        Цапля с обыденным видом собрала угли и бросила их обратно в костер, едва обращая внимания на Обрубленную Ветвь, застывшую в немом восхищении.
        — Закрой рот, старая ведьма,  — бросила ей Цапля.  — Мух наловишь.
        Обрубленная Ветвь безмолвно повиновалась.
        — Как это у тебя выходит?  — спросила она.
        — Я танцую с этими углями. Волчий Сновидец посмотрел на Цаплю, чувствуя, что до него начинает доходить смысл ее слов.
        — С ними?
        — С ними, а не против них.
        — Ты хочешь сказать, что ты соприкоснулась с Танцем углей… вступила в него на мгновение?
        — Не совсем так. Кроме Танца углей есть еще Единый Танец. В него-то я и вступила.
        — Как?
        — Я на мгновение обрела тишину.
        Он почесал переносицу. Ах уж эта проклятая тишина, что таится за шумом, эта неподвижность по ту сторону движения… Старая ведьма совсем сведет его с ума! Скрипнув зубами, он переспросил:
        — Как?
        — Я остановила мой собственный Танец.
        — Остановила… — растерянно покачав головой, произнес он.
        Обрубленная Ветвь кашлянула и сурово поглядела на Цаплю:
        — Я так и знала. Ты и впрямь свихнулась. Выжила из ума.
        — Может, за несколько недель я сумею тебе это рассказать,  — ответила Цапля Волчьему Сновидцу. В глазах ее блестела насмешка.
        Подумав, он потянулся к углям.
        — Ты должна была здорово обжечься, когда впервые делала это?
        Она криво улыбнулась, понимая, что он пока не в силах до конца осознать происходящее.
        — У меня все время оставались рубцы.
        — Смогу ли я… — Он недоверчиво покачал головой.  — Смогу ли я…
        — Я бы не показывала это тебе, если бы считала тебя тупицей. Но это как пересекать горы — подъем всегда труден. Ты ничего не поймешь о мире как о целом, пока не научишься смотреть на него с другой стороны.  — Она подняла указательный палец.  — Это еще один шаг на пути к верховной Вещей Силе, Силе Сновидца. Блеск в ее глазах вызывал у него дрожь.
        — Еще один?
        — Да, и очень важный: ведь иначе отдельные Танцы, в окружении которых ты окажешься, в один прекрасный день доведут тебя до смерти!

        33

        Закат окрасил небо в мягкие, пастельные тона. Волчий Сновидец бежал, и размытая тень на крутых серых камнях повторяла его движения. Вдалеке он видел облако пара, поднимавшееся от горячих ключей Цапли, желтое от закатных лучей.
        «Бежать… Бежать…» — повторял он себе, стараясь сосредоточиться.
        Пар белым облаком выходил из его рта, первый снег скрипел у него под ногами, обжигая голые пятки. Он перепрыгивал мелкие камни, обходил крупные. Ледяной ветер без остановки дул с севера — прямо ему в лицо. Холодный воздух обжигал легкие; даже жжение в ступнях не могло заглушить тупой боли в груди.
        «Очисти свой разум, Волчий Сновидец, беги, пока тело твое не обретет забвения, пока ты не выйдешь за грань своего разума и не увидишь его со стороны… Танцуй… Танцуй…»
        Сперва он то погружался в себя, то выныривал; его охватывало болезненно-острое чувство свободы, полета. Потом он почувствовал, что душа его покинула плоть. Ему показалось, что пузырь, в котором он находился, Прорвало и он оказался на свободе, что новые ощущения, как насекомые, расползаются по его телу.
        Обессилев, он перешел на шаг. Он шел склонившись, кашляя, ловя легкими воздух. Пот тек у него по лицу, застывая на ледяном ветру. Погруженный в себя, он медленно ступал по снегу, пытаясь отдышаться и утишить боль в ногах. Язык его пересох и прилип к гортани.
        Он нагнулся и, зачерпнув горсточку снега, забившееся в пучок травы, положил его в рот.
        У восточного горизонта видна была длинная белая линия Великого Ледника. Он тяжело дышал, ноги его горели. Вокруг него возвышались ледниковые глыбы — обитель замерзших призраков. Их гранитные подножия венчал слой льда. Там и сям сверху стекали струйки воды, замерзающей на ходу. На западе сверкали заснеженные горные вершины. На востоке блестел и переливался неодолимый для путника Великий Ледник — весь в изломах и трещинах. Только к югу ледяной щит становился немного ниже. На небе сгустились тучи, предвещая закат не одного этого дня, а целого Долгого Света.
        Ледяной панцирь на юге притягивал его взор. Это была не сплошная стена, как во Сне,  — нет, его прорезали бесчисленные впадины, изломы, выбоины: здесь потрудились солнце и ветер. На белом выделялись сероватые вкрапления, острыми углами сверкали голубоватые кристаллы. Ледяную махину перерезали слои песка и гранита, перемежая сине-белое полотно черными полосами. Лед был рассечен не так, как на востоке, но все равно по спине шли мурашки.
        «Как же я смогу пройти сквозь него?»
        Усталые мышцы плохо его слушались, но он, сделав над собой усилие, попытался вскарабкаться на выступ скалы. Подветренная сторона его уже уходила под ледяной панцирь; камень там был гладок и лишь изредка изрезан бороздками от стекающей воды.
        Чем дальше к югу, тем выше становился лед, сливаясь на горизонте с серыми облаками. Где-то на окраине его утомленного сознания слышались шепотки, полные отчаяния. Какой-то стон, вырывавшийся из глубин южного ледяного щита, ударял ему в уши. Призраки? Он прислушался, но шум крови в его собственных жилах, собственное его учащенное дыхание заглушали эти звуки.
        За спиной у него тянулось бесконечное плато, сплошь заполненное присыпанными снегом валунами — беспорядочными каменными волнами, оставленными отступившим Ледником.
        Ноги его онемели, и он сел на присыпанный снегом камень, глядя на текущий внизу рукав Большой Реки. Даже сейчас, когда Долгая Тьма опускалась на землю, вода ревела и пенилась, не зная устали.
        Вдруг он замер: на воде появилось какое-то черное пятно — что-то выплывшее из-за скалы. Волчий Сновидец взобрался на гладкую вершину гребня, осторожно карабкаясь среди крутых валунов. Отец Солнце уже исчез за горами на западе, когда он наконец обогнул все эти камни — каждый величиной со взрослого мамонта.
        Темное пятно кружилось, дрожало. И все же можно было разглядеть: один рог обломан по самый череп… Нога жутко вывихнута… Но что за зверь — более или менее ясно.
        «Бизон! Неужто он пришел оттуда, сквозь Ледник?  — Голова у него закружилась: надежда вновь возникла перед ним, дразня и соблазняя его.  — Где-то с другой стороны могут жить и бизоны». Он тяжело вздохнул. Все его тело вздрагивало при памяти об обетах Волка.
        Он стал спускаться, перебираясь с камня на камень, пока не настиг искалеченного бизона. Схватившись за рог, он задержал животное, сам на ходу поскальзываясь и по колено погружаясь в ледяную воду.
        — Может, ты вовсе не оттуда,  — печально произнес он, стараясь не поддаваться выдумкам.  — Ты бы и здесь не замерз, пусть хоть сто раз минует Долгая Тьма.
        Войдя в воду по колено, он оттащил труп бизона подальше от берега — достаточно далеко, чтобы тяжеленное тело зверя могло поплыть. Он волочил его против течения; наконец зацепил шкуру за острый выступ обточенного ветром камня.
        Сумерки отражались на белой поверхности воды, плескавшейся у его ног.
        Темнело. Волчий Сновидец достал из сумки пластинку известняка, чтобы вскрыть брюхо зверя. Сердце его учащенно билось. Сначала показались синевато-серые кишки. Потом он вскрыл желудок животного — в воду потекло вещество зеленоватого цвета. Вслед за тем из желудка выскользнул солитер и исчез где-то на песчаном дне реки.
        Он посмотрел вслед паразиту, подумав: «Интересно, сколько живут эти твари на таком холоде?  — Покопавшись в желудке, он нашел второго солитера и осторожно ухватил его.  — Поразмысли-ка,  — обратился он к самому себе, обернувшись во тьму.  — Поразмысли-ка, что из этого следует».
        Он спрятал паразита под свежий слой снега, а сам продолжал разделывать бизона, пока ноги его не заныли от холода. Толк от этого был: внутренние органы по большей части не успели окоченеть. Пальцы немели от прикосновения к ним, но они были все же не такими замороженными, как следовало ожидать.
        Уже окончательно стемнело, когда он снова посмотрел на солитера. Тот пополз по снегу, разделившись надвое. Волчий Сновидец прихватил с собой солитера вместе с бизоньей шкурой — показать Цапле.
        Сам-то он уже ни в чем не сомневался. В этой долине длиннорогих бизонов никогда не было: Цапля о них не упоминала. Значит, зверь пришел из других мест… из-за Ледника, больше неоткуда!
        Волчий Сновидец сидел у потрескивающего огня рядом с Цаплей и смотрел, как она вскрывает солитера. Он ткнул в паразита пальцем. Мертвый. Волчий Сновидец рассеянно поглядел на одно из изображений, начертанных на полу пещеры. Рисунок едва просматривался под слоем грязи и пыли. Там была изображена паутина, раскручивающаяся спиралью. Его словно кулаком ударили в живот, в глазах у него зарябило.
        «Зачем Цапля когда-то сделала это изображение охрой на каменном полу? Почему именно паутина?» Он покачал головой и заставил себя вновь обратить взор на мертвого солитера.
        Цапля сидела у огня, опершись на руку, и не мигая глядела на него своими темными глазами. Ее черные с проседью пряди, спадавшие на бурую кожаную одежду, сверкали при свете костра.
        — О чем задумался?
        — Такие солитеры, если раз замерзли, уже не оживают.
        — И что же с того?
        — Значит, и бизон не замерзал.
        — Что еще ты заметил?
        Он нахмурился, встретив ее взгляд. Опять испытывает его?
        — В его желудке было много зелени — трава, листья, несколько поздних цветов. Он только начал обрастать зимней шерстью… И вот этот солитер — все еще жив.
        — Что же, ты думаешь, это значит?
        — Что с той стороны ледника есть место, где живут бизоны.
        — Ты думаешь, там достаточно тепло?
        — Может быть… Мои пальцы окоченели, но внутренности его показались мне довольно теплыми. Сколько времени нужно трупу бизона, чтобы остыть? А ведь он плыл не один день. Вся шкура была в надрывах, как будто он раз десять зацепился за камень или корягу, а потом его смывало волной и несло дальше.
        — Что из этого следует?  — Она задрала голову и поглядела на серые камни свода, задумчиво постукивая пальцами по шкуре, на которой сидела.  — Что он приплыл через…
        — Проем в Леднике,  — закончил он. Даже в тусклом свете костра видно было, как задрожал его гладкий юношеский подбородок.

        34

        Издающий Клич ждал, пружиня на пятках, готовый в любое мгновение отпрыгнуть прочь. Крупная мамонтиха тревожно вертела головой и задирала хобот, принюхиваясь к дыханию Ветряной Женщины; ее маленькие черные глазки жарко блестели из-под густой шерсти.
        Он чувствовал, как ступают огромные ножищи — прямо по скале, за которой он затаился. Как всегда во время охоты на мамонтов, у него заболел живот, и ему захотелось облегчиться. Мамонтиха опять повернулась, и Издающий Клич вскочил на ноги. Быстро, как молния, он отвел руку и метнул копье в зад мамонтихи, где кожа потоньше и почувствительней.
        Опять сработало! Рукоятка отделилась в воздухе и с резким звуком упала на землю, а наконечник вонзился в тело животного, заходя все глубже при каждом движении.
        Мамонтиха взвыла и завертелась из стороны в сторону, качая хоботом. Изо рта ее с шумом вырывался горячий воздух — она напряженно дышала, пытаясь по запаху учуять того, кто ее ранил.
        Издающий Клич, низко согнувшись, нырнул в узкую щель, прорезавшую скалу.
        Здесь почти негде было спрятаться. Разве что за острым выступом черной сланцевой скалы… Но мамонтихе здесь было не пробраться. Проем, намытый водой в одном из склонов, тоже не годился: если она сунется туда — сразу же свалится вниз с двухметрового обрыва а это похуже копий охотника.
        Издающий Клич, часто дыша, выбрался наружу через щель, прислоняясь к каменным выступам скал. Уловив мгновение, он подобрал длинное древко своего копья и вновь отпрыгнул в безопасное место.
        Мамонтиха взвыла и рванулась вперед. Она стояла там, где кончалась твердая поверхность и начинались неровные, осыпающиеся под ногами камни, и покачивала в воздухе хоботом. Еще немного — и она бы его настигла.
        Сердце так стучало у него в груди, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он ждал. Теперь он в безопасности — до него ей не добраться.
        «Надо раззадорить ее, довести ее до сумасшествия»,  — думал он.
        Смеясь и приплясывая, он поднял плоский осколок камня и швырнул его в морду мамонтихе. Та издала яростный вопль. Издающий Клич перескочил через наклонную каменную глыбу и, согнувшись в три погибели, опять забился в узкую щель, а мамонтиха, исходя гневом, рыла землю бивнями. Трава и мох столбом поднимались в воздух.
        Мамонтиха опять взвыла, уколов ногу об острый камень. Она отошла на полшага и, вытянув вперед хобот, стала вынюхивать Издающего Клич.
        Камень, на котором она стояла, покачнулся. Мамонтиха попятилась назад — и снова пошла на запах охотника.
        С дрожащим сердцем он ждал ее приближения, забившись в щель. Хобот мамонтихи тянулся к нему, и он прятался все глубже. Мамонтиха с диким ревом пробиралась среди каменных осколков, пытаясь подойти к нему с тыла. Издающий Клич достал последний припасенный им наконечник и стал прилаживать его к древку, потом осмотрел его еще раз и, убедившись, что он правильно вошел в прорезь, глубоко вздохнул. Последнее оружие!
        — Сейчас, сейчас… — шептал он.  — Гонись за мной! Преследуй меня, Мать! Потеряй разум от ярости!
        Пришло время дать о себе знать. Издающий Клич поднял руки, чтобы привлечь внимание мамонтихи, и завопил во всю глотку. Та замерла на месте, топча йогами мерзлую землю, задирая голову и вертя хоботом.
        Издающий Клич послал копье в цель. Атлатл в двести раз усиливал его бросок.
        Копье вошло мамонтихе за ухо — здесь кожа была совсем тонкой. Рукоятка, отделившись, с шумом упала на землю. Мамонтиха обезумела. Задрав голову и вытянув хобот, она бросилась вперед.
        Издающий Клич вскрикнул от страха и, обронив свой атлатл, опрометью пустился к краю каменной гряды. Мамонтиха яростно ревела, преследуя его,  — земля дрожала под ее ногами. Издающий Клич ни разу не обернулся. Бег отнимал все его силы — он мчался по сыпучим камням к пролому, куда надо было наконец заманить мамонтиху.
        Хорошо, что он заранее отмерил направление бегства. Наконец он добрался до этой щели; один прыжок — и он на твердой земле.
        С дрожащим сердцем он обернулся. Мамонтиха нависла над проломом. В глазах ее вспыхнул страх. Сдвинув ноги, она стала соскальзывать вниз.
        А там Издающий Клич и Поющий Волк заранее выкопали в промерзшей земле яму. Тело мамонтихи закачалось; она размахивала хоботом, пытаясь удержать равновесие. Такая махина сначала всегда падает медленно. Перед тем как свалиться в яму, она успела еще раз вскрикнуть.
        Когда ее могучее тело коснулось земли, почва под ногами Издающего Клич содрогнулась. Звук ломающихся костей, казалось, отозвался в его ушах. А потом все было кончено. Облако промерзшего пара вырвалось из могучих легких мамонтихи.
        Издающий Клич вскарабкался на камни, чтобы не идти снова по опасной тропе, и заглянул в разлом. Поросший красноватыми волосами хобот мамонтихи дрожал, кровь текла у нее изо рта. Испуганные черные глаза глядели на него из ямы.
        Ей недолго осталось жить. Она не сможет там долго дышать, слишком тяжелое у нее тело — быстро задохнется. И встать не сможет — она все кости себе переломала. Огромное ухо поднималось и опускалось, кончик хобота дрожал, принюхиваясь. Зверь не хотел верить недоумевал — неужто вправду смерть пришла? Тоненький хвост яростно бил по земле.
        — Подумай-ка,  — закричал ему Поющий Волк,  — ведь еще мгновение, и она бы тебя настигла.
        Издающий Клич закрыл глаза и вздохнул. Он поглядел вниз:
        — Да, Матушка, ты ведь меня чуть не убила? Никогда этого не забуду!
        Поющий Волк стоял на холме, на подветренной стороне, в трех бросках копья отсюда, и махал ему рукой. Рядом с ним были Зеленая Вода, Смеющаяся Заря и все остальные. Сейчас они будут разделывать мамонтиху — надо запастись всем необходимым перед долгой дорогой в долину Цапли.
        Издающий Клич, качая головой, посмотрел на огромное животное, ныне успокоившееся вовеки:
        — Еще шаг, Матушка, и ты превратила бы меня в лепешку. Благословенные Звезды, мне повезло!
        Он опустился на камень, оживляя в памяти прошедшую схватку.
        Долго глядел он на мертвую мамонтиху,. и сердце его сжималось от горечи и жалости. Он опустился на колени и погладил огромную голову. Достав из висевшего у него на шее мешочка специальные амулеты, подышав на них, он запел погребальную песню, посвящая душу убитой мамонтихи Блаженному Звездному Народу.
        А все — новые копья. Никогда прежде на памяти Издающего Клич наконечники не входили так глубоко в тело зверя. Когда они извлекли из тела все наконечники, Поющий Волк стал, бормоча что-то себе под нос, разглядывать раны.
        — И все же есть одна загвоздка — с креплениями. Нельзя ли делать основание наконечника потоньше?
        Издающий Клич, нахмурившись, потер пальцем свои угреватый нос:
        — Нет, слишком легко они будут ломаться. Я же пробовал, помнишь?
        — А если сделать наконечники подлиннее?  — не унимался Поющий Волк.  — И хоть чуть поуже, чем эти?
        — А кто говорил, что Народ не должен менять форму наконечников?
        Поющий Волк растерянно пожал плечами. На камни один за другим ложились длинные ломти мяса. Издающий Клич вместе с Зеленой Водой разбивал крупные кости, вытряхивая на засаленную шкуру куски костного мозга. Из него топили жир, который пригодится им в зимнюю стужу. Этим занималась Пляшущая Лиса. Готовый жир она заливала в кишки, как научила ее Зеленая Вода. Это была непростая работа: жир должен был достаточно нагреться на горячих камнях, чтобы его можно было лить, как воду, но при этом не настолько, чтобы расплавить кишку.
        — Эй, вы, пошли прочь!  — крикнул Поющий Волк, разрезая толстую шкуру обоюдоострым каменным ножом. Шавка, увивавшаяся рядом с ним, подпрыгивала, урча от возбуждения, ловко уклоняясь от его руки. На запах мяса сбегались другие собаки, рыча и огрызаясь друг на друга.
        — Пожалуй, без них бы было получше,  — разозлился Поющий Волк, отгоняя псов.
        Издающий Клич поглядел на него и ухмыльнулся:
        — Приходится все время быть начеку, а? Поющий Волк вздохнул и пожал плечами:
        — Но с другой стороны, собаки отпугивают медведей… Нам не понравится, коли нас сожрут живьем, так ведь?
        Издающий Клич кивнул и, закусив губу, бросил взгляд на тучи, собирающиеся на северо-западе. Снег уже пару раз выпадал, но травы в этом году уродились на славу, и бурые пятнышки, появившиеся на них от мороза, вскоре исчезли без следа. Сало на спине мамонтихи было в локоть шириной, и мясо все в белых прожилках. Капли жира и крови застывали на руках Поющего Волка. Он вновь склонился над мамонтовыми бивнями.
        Зеленая Вода, качая головой, глядела на охотника и шептала сидевшим рядом с ней женщинам:
        — Знаете, а я верю тому, что рассказывает Черника про Мамонтовый Народ. Что бы там ни говорил Вороний Ловчий.
        Эти слова донеслись до Издающего Клич, и он кивнул в знак согласия.
        Пляшущая Лиса тем временем выпускала воздух из разбухшей от жара кишки.
        — Говорю вам, он безумец!
        — Поющий Волк ни в чем не виноват. У него болело сердце за тех парней, которых Вороний Ловчий заставил выделывать невесть что, но его-то вины нет в злодействах, которые Ловчий учинил на землях Других.
        — Накличет он на себя беду!
        — Он на всех нас беду накличет!  — сердито добавил Издающий Клич.
        Все замолчали. Он перевел взгляд на Зарю и Куропатку, которые срезали большие полосы мяса с плеч мамонтихи и, смеясь, клали их на изогнутые ветви карликовых ив. За пару недель мясо насухо заморозится и всю воду из него выдует ветром.
        Краем глаза Издающий Клич поглядывал на Куропатку, а та, молоденькая, миловидная, не сводила глаз с Прыгающего Зайца, который сдирал толстую шкуру с мамонтовых ребер — вслед за Поющим Волком, разрезавшим одну за другой сероватые жилы, что держали шкуру на теле.
        Любовь к ней поддерживала дух юноши. Глаза его вновь заблестели — впервые с тех пор, как он узнал о смерти матери, Серой Глыбы. Вернувшись с войны против Других, он взял ее в жены. Она была родом из лагеря Бизоньей Спины, из рода Чайки. Она стала его первой женой. Потом он женился еще и на Лунной Воде, пленнице, которую привел с войны.
        Лунная Вода молча работала, глядя на Прыгающего Зайца, и в глазах ее блестел чуть тлеющий огонь. От нее они еще дождутся бед: Издающий Клич предчувствовал это. И все же ее маленькое тело, ее легкая походка не давали ему покоя. Он никак не мог отделаться от мимолетных фантазий, смущавших его душу,  — раздеть ее, заключить в объятия ее нежную грудь, раздвинуть се прямые ноги. Он чувствовал себя…
        Внезапно локоть ткнулся ему в ребро, и он, очнувшись от этих мыслей, бросил взгляд на стоящую рядом жену. Зеленая Вода погрозила ему кулаком; судя по глазам, она лучше всех понимала, что у него на уме.
        — Так, задумался… — промямлил он.
        — Конечно,  — со вздохом пробормотала Зеленая Вода но глаза ее выразительно сверкнули.
        Издающий Клич растерянно усмехнулся и пошел относить очередную порцию срезанного Поющим Волком
        Жира.
        Весь лагерь Народа был наполнен новыми женщинами из Других, которых пленили воины Вороньего Ловчего. Старухи день и ночь учили их легендам и сказаниям, чтобы они слились с Народом и стали его частью, хоть им и придется до конца жизни быть наложницами, младшими женами. Пленницы учились. По большей части они были молчаливы, угрюмы, служили своим мужьям через силу, но мало кто пытался убежать.
        — Когда пойдем?  — спросила Зеленая Вода, поглядев на груду сала, в которую Издающий Клич только что добавил еще один ломоть.
        Он распрямился, потирая затекшую спину, пытаясь вытряхнуть из-за пальцев комки сала.
        — Еще неделя? Может, две… К тому времени уже порядочно подморозит. А снега еще не наметет. Хорошая будет дорога.
        — Чем быстрее, тем лучше. Поющий Волк беспокоится.
        — Я и сам беспокоюсь,  — согласился Издающий Клич.  — Они нанесут ответный удар. Если верить Чернике — не могут не нанести.
        Зеленая Вода чуть помягче поглядела на своего мужа:
        — Думаю, она знает о Других побольше, чем Вороний Ловчий. Я слышала, что она говорит. К этому стоит прислушаться. Если это хоть вполовину правда…
        — То мы в большой беде,  — закончил Издающий Клич, посмотрев на Чернику. Она оторвалась от работы, чтобы покормить дитя.
        — Ребенок вырастет одним из нас,  — с улыбкой сказала Зеленая Вода, ткнув мужа в бок.
        — А ты слышала, что Вороний Ловчий хотел его убить? И откуда он такой взялся на нашу голову!
        — Он сумасшедший.  — Зеленая Вода задрала подбородок, и волосы волнами упали на ее красивую шею. Печальная складка появилась в углу ее рта.
        — Надеюсь, не настолько, как говорит Пляшущая Лиса.
        Лиса тяжело вздохнула и покачала головой:
        — Настолько.
        Зеленая Вода задумчиво поглядела на Издающего Клич:
        — Между прочим, я заметила, что ты рассказал большей части вождей этого отряда, как добраться в долину Цапли.
        В десяти шагах от них Поющий Волк счищал со своего ножа обрывки сухожилий. Ветер доносил до Издающего Клич знакомый запах готовящегося мяса. Почему он сейчас не возбуждает его?
        Он вдохнул и выдохнул воздух, видя, как образуется белое облачко у его рта. Вокруг него громоздились изрезанные сланцевые склоны холмов; они становились все выше и на западе переходили в высокие горы. В горле у него стоял запах мамонтового мяса, давленой полыни и осоки. А на севере толпились серые тучи, пришедшие с Соленых Вод, предвещая бурю.
        — Если с наступлением зимы придут Другие… и если их впрямь так много, как выходит по словам Черники, то у нас останется только одна дорога…
        — А если мы окажемся запертыми в долине Цапли и никуда не сможет уйти оттуда?
        Он поймал ее полный вызова взгляд и хмыкнул:
        — Может, Цапля сумеет отогнать их своим колдовством?
        — Народ!  — донесся чей-то отчаянный крик. Поющий Волк, приложив ко лбу окровавленную руку, поглядел на север.
        — Судя по виду, Три Осени,  — сказал Волк.  — Что это он здесь делает? Они с Блеющим Бараном ушли охотиться далеко на север.
        — А вот Мышь,  — отозвался Прыгающий Заяц.  — Я ее по походке узнаю. Она же ногу сломала… Когда копье Удара Молнии ранило того бизона у Соленых Вод. И еще, еще… С ними многие из Народа.
        Зеленая Вода сжала губы:
        — Не нравится мне это. Сходи-ка посмотри, что случилось.
        Издающий Клич взял свои копья и пошел на склон холма, где только что охотился на мамонтиху. Собаки уже начали лаять и рычать, чуя приближение других псов, пришедших с родом Блеющего Барана.
        Впереди шел Три Осени, за ним — несколько усталых женщин, согнувшихся под кладью, потом опять охотники, и так до самого горизонта. Люди выглядели изможденными, они шли как бы не слыша рычания и подвывания собак, их серые тюки сливались друг с другом.
        И впрямь это выглядело неладно.
        — Три Осени!  — позвал Издающий Клич.  — Добро пожаловать к нам. Мы убили мамонта. Будет настоящий пир!
        Шепоток облегчения прошел по рядам прибывших. Мышь — ее волосы были острижены коротко в знак траура по Удару Молнией — подняла голову и зашагала чуть уверенней. Ребенок цеплялся за край ее плаща. Еще одна девочка ковыляла следом за ней. А Народ все поднимался по северному склону холма.
        — Они съедят все наши зимние припасы мяса!  — прошептал Издающий Клич про себя. Три Осени благодарно поднял руку:
        — Спасибо за приглашение на пир, Издающий Клич, и еще спасибо Блаженному Звездному Народу, что мы добрались до ваших чумов.
        — Что-то многих я не вижу… И собаки ваши отчего-то не лают. А это кто, никак Большой Рот?  — По склону поднимался низенький коренастый человек, заметно хромая.  — Что это с ним? Нездоров?
        — Ранен копьем.  — Три Осени беспокойно огляделся, облизав губы.  — Охота была что надо. В одной маленькой долине набрели на стадо диких баранов. Отменная дичь! Большую часть туш мы освежевали и оставили храниться на морозце. Мы бы провели там всю зиму, кабы не Другие…
        Сердце Издающего Клич упало. Вот оно! Началось.
        — Что случилось?
        — Блаженный Звездный Народ спас нас, мой друг. Попросту повезло. Одного юношу послали сообщить Вороньему Ловчему и Кричащему Петухом, что у нас хватит мяса прокормить многих. Он первым увидел Других, вернулся и предупредил нас. Позволь сказать тебе, сейчас они дерутся получше. Убили четырех охотников, которые вышли им навстречу. Их было так много, друг мой. Так много. И такие сильные. Их было не остановить — все равно что Ветряную Женщину. Но мы стояли на холме, наше положение было лучше, только потому нас всех и не перерезали.
        — Как вы нашли нас?
        — Блеющий Баран сказал нам, по какому пути вы ушли. Мы надеялись, что вы нам поможете.  — Три Осени неловко переминался с ноги на ногу, опустив глаза.
        Издающий Клич поглядел на фигуры, все еще пробирающиеся среди дальних холмов:
        — Блеющий Баран здесь? Помню, он мне рассказывал сказки…
        — Он умер, друг мой. Может, попозже, сегодня или завтра, мы посвятим его душу Блаженному Звездному Народу.
        Издающий Клич вздрогнул:
        — Как это случилось?
        — Другие… Копье прошло низко, над самым мужским органом. Плохая рана. Из брюха лился кишечный сок… Он стал вонять и весь раздулся. Мы несли его, сколько могли.
        — А ваш лагерь?
        Три Осени со значением похлопал по своему копью:
        — Он у Других. Нам — тем, кто выжил — надо было в первую очередь позаботиться о женщинах и детях. А уж там мы вернемся и за все отплатим Другим.
        Издающий Клич покачал головой:
        — Вы уже отплатили один раз. А теперь они отплатили вам. Не пора ли кончать? Слишком многих уже нет в живых.  — Он указал на прибывающую толпу:
        —Видишь, сколько коротко остриженных женщин? Пора этому положить конец!
        Три Осени хмуро улыбнулся:
        — Угости нас сегодня, Издающий Клич. Как следует угости. Мы уж отомстим за наших погибших родичей!
        — Словно сам Вороний Ловчий говорит твоими устами.
        — Он — вождь,  — согласился Три Осени.
        — Может, и так.
        Три Осени сдвинул брови:
        — Нам нужны воины. Ты пойдешь? Ты, и Поющий Волк, и Прыгающий Заяц…
        — Нет.  — Издающий Клич решительно покачал годовой.
        — Но мы должны…
        — Нет.
        — И тебя не беспокоит, что те, кого ты любишь, убиты?
        — Наш долг — заботиться о живых. Мы говорили об этом сегодня с Поющим Волком и Прыгающим Зайцем. Здесь начинаются страшные вещи. Мы пойдем на юг, за Волчьим Сном. Если ты и вправду хочешь уберечь своих женщин и детей — идем с нами.
        Три Осени, колеблясь, поглядел на него и в конце концов отрицательно покачал головой:
        — Мы должны вернуться. Это… вопрос чести.
        — Чести?
        Три Осени расправил плечи, глаза его сурово сверкнули:
        — Воинской чести!  — Он для убедительности потряс в воздухе копьем.
        Мрачные предчувствия проснулись в душе Издающего Клич. Он опустил голову. Да, это правда. Его Народ с каждым днем все больше походил на Других.

        35

        Народ шел по нескончаемым холмам, с трудом пробираясь сквозь заросли карликовых берез. На северных склонах уже лежал снег. На ветках дрожали последние темно-рыжие листья. Отец Солнце с каждым днем все ниже склонялся к горизонту; свет его, летом ослепительно-желтый, теперь принял тусклый соломенный оттенок. Овраги были заполнены тлеющей листвой, шуршащей под ногами.
        Пляшущая Лиса поправила кожаную полосу на лбу и поглядела в спину Мыши. Эта женщина раздражала ее: когда она смотрела на Лису, ей словно по коже проводили куском шершавого камня. Старуха Кого-ток, ковылявшая чуть впереди, обернулась и хмыкнула, словно прочитав ее мысли, и движением руки подозвала ее к себе. Лиса ускорила шаг.
        — Пошла прочь. Иди себе сзади,  — отогнала ее Мышь.
        — Я иду где хочу,  — ответила Лиса, видя, что Кого-ток обернулась и глядит на нее. Глаза старухи мрачно блестели.
        — Твой дух проклят. Я не хочу, чтобы ты болталась рядом с моим ребенком. Иди сзади. Оставь нас, добрых людей, в покое.
        Пляшущая Лиса быстро, как молния, бросилась к Мыши и вцепилась своими крепкими пальцами в завязки ее капюшона. Та с криком отбивалась от нее. Взглянув Мыши прямо в лицо, Пляшущая Лиса произнесла:
        — Человек, который проклял меня,  — ложный Сновидец: у него нет Силы. Значит, его проклятия не имеют никакой силы.  — Она изо всех сил затянула тесемки, так что Мышь еле могла продохнуть.  — Поняла?
        Лиса резко оттолкнула свою обидчицу. Та еле удержалась на ногах. Ребенок, которого она держала на руках под плащом, стал подавать голос.
        Мышь потерла шею.
        — Ты с ума сошла,  — хрипло выдавила она. Пляшущая Лиса криво усмехнулась:
        — Запомни это! Ты и представить себе не можешь, на что я способна, ежели мне перейдут дорогу.
        Повернувшись на пятках, она пошла прочь, заметив, что Поющий Волк идет посмотреть, что это за потасовка происходит в хвосте отряда.
        В тот вечер и позже у нее уже не случалось перебранок с Мышью. Но она заметила, что и некоторые другие женщины, приблизившись к ней, опускали глаза. Что это — почтение? Или страх? Только Кого-ток дружелюбно глядела на нее, время от времени ободряюще подмигивая. И, поймав ее взгляд, Лиса расправляла плечи и тверже ступала, крепко сжимая в руках свое охотничье оружие.
        Волчий Сновидец плавал в горячей заводи. С берега за спиной у него плыло негромкое пение Цапли. Эти звуки придавали ему сил. Волны ласкали его обнаженное тело.
        — Погрузись в песню,  — наставляла его Цапля.  — Освободи себя. Двигайся в лад звукам. Изгони этот мир из всего Сна. Его больше нет. Ничего нет, кроме Сна.
        — Кроме Сна,  — повторил он.
        Он погрузился в воду, пока она не залила ему уши. Птичье пение потонуло в шуме воды. Но, как ни странно, он расслышал, когда Цапля вновь начала петь. Это было бессмысленное на первый взгляд сочетание слов, но они звучали ритмично и чарующе. И поскольку он не мог уловить смысл песни, он сосредоточился на ее волнообразном ритме, как будто танцуя под ее звуки.
        Он растерянно мигал, ничего перед собой не видя. Он сидел в пещере Цапли. Наконец он стал различать знакомые очертания и запахи. Черепа глядели на него, проникая прямо в душу. Закопченные изображения на стенах, казалось, жили своей собственной жизнью. Серный запах, доносившийся от гейзера, щекотал его ноздри.
        — Я… я не в заводи?  — спросил он, обернувшись. В углу сидела, сгорбившись и что-то бормоча себе под нос, Обрубленная Ветвь. Пламя оставляло блики в ее глазах.
        — Нет, не в заводи,  — ответила Цапля.  — Посмотри на свои руки.
        Он посмотрел — и остолбенел. На середине его ладони вспыхнул огромный красный волдырь. В то же мгновение он почувствовал острую боль — такую, что на глазах у него выступили слезы. Он вскрикнул.
        Цапля взяла его своей морщинистой рукой за запястье и смазала ладонь гусиным жиром, смешанным с измельченными травами.
        — Я вижу в твоих глазах вопрос… Что случилось? Я положила в твою ладонь уголек, Волчий Сновидец. Ты и не обратил внимания, как он обжег тебя. Понимаешь, что это значит?
        Он кивнул, превозмогая боль.
        — Я обрел Танец.
        — Именно так.
        — Но уголь обжег меня.
        — Да, ты пока что только очистил свое сознание. Ты еще не танцевал с огнем.
        — Тогда зачем же ты вложила мне в ладонь уголь?  — спросил он не без обиды: уж очень болела рука. Цапля усмехнулась:
        — Чтобы ты вспомнил, где находишься.
        — Разве ты не могла просто подождать и позвать меня?
        — Это совсем другое…
        Он недоверчиво поднял бровь:
        — Вот как?
        — Ты был еще не так далеко.
        Он поднял и поднес к лицу свою обожженную руку:
        — Вижу…
        Она помолчала, беззвучно двигая челюстями, вся в малиновых отблесках костра.
        — Понимаешь, настоящий Танец — это Танец с окружающими вещами, а не с самим собой. А уж потом ты приступишь к Танцу, который свяжет тебя с Единым. А потом…
        — Но я сделал еще один шаг.
        — Да,  — согласилась она.  — Еще один шаг, Волчий Сновидец. Еще один шаг… Да только я не знаю, есть ли у нас время?
        — Что ты имеешь в виду?
        Она моргнула и поглядела в пространство, всматриваясь во что-то видное ей одной.
        — Все происходит слишком быстро. Нам бы еще пару лет! А у нас, может, и одного года нет,  — бросила она ему через плечо.  — Следующим летом, может быть, будет уже слишком поздно.
        — Поздно для чего?
        Она нахмурилась, морщины у нее на лбу углубились.
        — Этой ночью я видела страшный Сон. Я не видела ничего определенного, образы были слишком расплывчатыми, но я чувствую в них страшную правду.
        — Какую правду?
        — Они идут,  — хрипло произнесла она, пронзительно поглядев ему прямо в глаза.  — Мы и обернуться не успеем, как они будут здесь.
        — Другие?  — спросил он, тяжело вздохнув. Он встретит своего отца!
        — Что-то еще похуже… еще большая тьма. Я плохо разглядела…
        — Как та тьма, что я видел?  — Он пожал плечами.  — Ну и сколько же у нас осталось времени?
        — Не знаю.
        — Как же нам быть? Если я недостаточно продвинусь…
        — Я… — Она глубоко вздохнула. В глазах ее стоял страх.  — Надеюсь, что я еще достаточно сильна…
        Она с усилием встала на ноги, дотянулась до ниши в каменной стене — и отдернула дрожащие руки. Прижав к груди потные от страха ладони, она стояла, не сводя напряженного взгляда с трещины в камне.
        — Что ты ищешь?  — спросил он.  — Могу ли я тебе помочь?
        — Нет,  — сурово прошептала она.  — Только я могу их касаться.  — Она вновь потянулась к трещине и достала оттуда какой-то тщательно завязанный узелок.
        У Волчьего Сновидца пошли по спине мурашки. Он не дыша глядел, как старуха развязывает узелок и достает оттуда какие-то сморщенные черные вещицы.
        — Что это такое?
        — Грибы. Помнишь? Я говорила тебе прошлым летом: они выросли там, где я облегчалась. Сильные существа: они живут самой смертью, одолевают распад и гниение. В них — воскресение, Волчий Сновидец. Относись к ним почтительно: они полны Силы.
        Он удивленно поглядел на нее. Сердце его учащенно стучало.
        — Воскресение? Ты говорила, что они убьют меня. Она повернулась. Глаза ее резко блеснули.
        — Убьют. Ты к ним еще не готов.
        — Почему?
        — Потому что ты еще не Танцующий.
        Он окинул взглядом пещеру, Обрубленную Ветвь, Цаплю — и задумался. Что же это такое происходит, когда поешь грибов?
        — Ты понял?  — спросила она. У нее был необычно серьезный вид.
        — Нет.
        — Может ли гриб убить тебя, если ты сам — гриб? Можешь ли ты убить гриб, если гриб — ты сам? Он затаил дыхание:
        — Единый.
        — Да. Это маленькое растение может вызвать могущественнейший из Снов. Шуточка Отца Солнца — вот что такое эти грибы. У них нет цвета, потому что растут они из смерти, во тьме, а приносят жизнь и Свет.  — Она потрогала черные комочки.  — Они помогают твоей душе выходить из Танца…
        — Но что если я выпаду и из Сна тоже? Она по-птичьи вскинула голову:
        — И окажешься нигде?
        — Что-то в этом роде.
        Ее сгорбленная спина затряслась от смеха.
        — Тогда ты будешь знать, что ты — там.
        — Где?
        — Нигде.
        Не желая показывать свою тупость, он спросил:
        — А что будет с моим Сном?
        — Если ты окажешься нигде и увидишь пустоту внутри себя — тогда ты сможешь брать руками горящие угли и не обжигаться… и, не страшась, принимать яд.  — Она поглядела на него и кивнула головой:
        — Вижу по твоим глазам — ты понимаешь.
        Он вздохнул:
        — В этой пустоте я и грибы станем одним целым? Она улыбнулась, обнажив остатки зубов, и согласно кивнула:
        — Так и есть. Это — последний и главный Сон. Сон, покоряющий смерть. И этот Сон возродит твое тело. Будет боль, мука, тяжелая мука, болезнь — пока ты не войдешь в глубину своей души и Сон не свяжет воедино тебя и грибы. И вы станете одним целым — и ничем.
        Он непроизвольно сжал кулаки.
        — Когда я смогу попробовать?
        — Может, и никогда — по всему, что я знаю. Времени куда меньше, чем я думала. Вороний Ловчий бросил вызов Сну. Твой брат обладает по-своему необычайной Силой. Только это другая Сила.
        — Но он не Сновидец.
        — Не такой, как ты. Но он видит Сны — на свои манер… Его Сила в том, что он умеет внушать свои мысли другим. И он может одним махом, в час озарения, увидеть то, что должно случиться. Он опасен.
        — Могу ли я остановить его?
        — Не знаю. Вы двое и тот Другой, ваш отец,  — это будущее Народа. И если никто не помешает, Вороний Ловчий разрушит Народ изнутри, а ваш отец тем временем разрушает его извне. А ты?  — Она напряженно поглядела на него.  — Ты должен обрести пустоту в своей душе, найти ход через свое сердце, прежде чем найдешь его в Леднике и спасешь Народ.
        — Но что же за тьму видела ты во Сне? Это не…
        — Это что-то другое, еще похуже. Это поглотит всех нас: и Народ, и Других.
        — Тогда что же… — он развел руками,  — мы даже и понять не можем, что это такое, пока не столкнемся с этим лицом к лицу? Тогда как я?..  — Он снова вздохнул и потянулся к грибам.
        Быстрым движением Цапля убрала от него узелок с грибами и прижала его к груди.
        — Не вздумай даже дотрагиваться до них! Коснешься, потом оближешь пальчики — и умрешь страшной смертью. Пойдешь на пищу Духам Долгой Тьмы. Я не могу рисковать твоей жизнью.
        Но узелок невольно притягивал его взгляд — так заяц не может отвести глаз от летящего орла.

        36

        Вороний Ловчий завел старика в чум, подыскивая место, чтобы присесть. Кричащий Петухом опустился на землю по-стариковски осторожно, оправляя плащ, разглаживая полы своей наружной парки. Зрячим глазом он оглядел помещение: потемневшие от копоти жерди, поддерживающие стены и своды, аккуратно сложенное по углам оружие, связанные в узлы волчьи и оленьи шкуры. В желтоватом свете костра он и его спутник отбрасывали длинные темные тени.
        — Отведай, старый учитель,  — сказал Вороний Ловчий, предлагая старику бараний рог с травяным отваром.
        Кричащий Петухом выпил и указал на баранью похлебку, варившуюся на костре в кожаном бурдючке:
        — Я сегодня не ужинал.
        — Пожалуйста, угощайся.
        Старый шаман улыбнулся, наполнил чашку похлебкой и, чавкая, стал есть. Насытившись, он повернулся к Вороньему Ловчему и спросил:
        — Зачем ты хотел меня видеть сегодня?
        — Три Осени пришел с вестью. Другие напали на отряд Блеющего Барана. Я хочу, чтобы ты благословил меня собрать молодых парней и нанести удар по их становьям. В середине Долгой Тьмы они нападения не ждут.
        Кричащий Петухом провел пальцем по подбородку Его бельмо мрачно блестело.
        — Никто не станет рисковать жизнью среди Долгой Тьмы. Что будет с их душами, а? Вороний Ловчий развел руками:
        — С душами, Кричащий Петухом? А что их ждет здесь? Что нас всех ждет? Другие перебьют нас — иди мы среди них растворимся. Три Осени послал одного юношу разведать про Других, которые захватили лагерь Блеющего Барана. Они тоже держат в плену наших женщин… И это будущее, Кричащий Петухом? Наши женщины будут вынашивать их ублюдков? Как Черника?
        — Слишком ты много на себя берешь, юнец. Тебе не достаточно одного слова Старейшего?  — Он попытался встать.
        Вороний Ловчий мягко опустил старика обратно на землю.
        — Конечно, я много на себя беру! Я должен спасти Народ. А что, ты видел в своих Снах что-то другое?
        — Я в своих Снах много разного вижу,  — пренебрежительно ответил старик.
        — Давай-ка потолкуем начистоту. Я про твои Сны знаю все до донышка. Помнишь, что ты предсказывал нам в Мамонтовом Лагере, а? Про охоту на мамонтят… Что-то пока не сбылось! А еще ты предсказал Удару Молнии, что у него наконец-то родится сын. Помнишь? Ты будто бы видел во Сне, как он баюкает мальчика на руках? Ну и что? Девчонка родилась, еще одна! Сам Удар Молнии сгинул. Мышь ушла в лагерь Издающего Клич. А еще ты видел Сон о том, как…
        — Иногда Сны меняются.
        — А иногда важно, чтобы Народ поверил… а уж видел ли ты что взаправду или все до единого слова выдумал — нет нужды знать.
        — Ты что, во лжи меня обвиняешь?  — возмутился Кричащий Петухом.
        Вороний Ловчий взялся за рукоятку копья и поглядел прямо в глаза шаману:
        — Я не хочу, чтобы мы с тобой стали врагами, старый учитель. Народу это не принесет добра.
        Кричащий Петухом задумался. В углах его рта появились суровые складки.
        — Что дальше?
        — Ты не будешь мешать моим походам на Других.
        — Я никогда и не возражал против них.
        — Чистая правда. Уважаю людей, который умеют разобраться, где их выгода.  — Вороний Ловчий встретился со стариком глазами.  — Но настало тебе время решать.
        Он пододвинулся поближе, не отрывая взгляда от зрячего глаза Кричащего Петухом. Старик гневно посмотрел на него — а потом вдруг вздрогнул и опустил лицо.
        — Чего ты хочешь?
        — Ты со мной… или против меня?
        — Зачем тебе нужна моя поддержка?
        — Среди Долгой Тьмы люди… как бы получше выразиться… не очень-то расположены воевать. Никто не пойдет в бой, если Духи запросто могут высосать из него душу.
        Кричащий Петухом сверкнул на Вороньего Ловчего своим единственным глазом:
        — А если шаман одобрит поход — это кое-что меняет?
        — Если одобрит и пообещает защиту.
        — А если я откажусь?
        Вороний Ловчий разочаровано вздохнул:
        — Слишком уж ты часто ошибался в своих предсказаниях. Сам понимаешь, какие могут пойти слухи. А уж если над Сновидцем смеются — дело худо…
        — Ты угрожаешь мне?  — раскрыв рот от удивления, произнес Кричащий Петухом.
        — Нет. Я просто хочу втолковать тебе твое положение, чтобы ты поскорей понял: лучше всего для тебя — помочь мне.
        Гнев исказил лицо Кричащего Петухом.
        — Силы мои проникают вдаль и вширь. Мне все подойдет — волосы, ногти, обрывки одежды… Я могу изгнать человеческую душу из тела и послать ее скитаться среди Долгой Тьмы. Я могу…
        — Проверим? При всем Народе…
        — Что ты имеешь в виду?
        Вороний Ловчий достал свой собственный узелок в котором, по поверьям, был ключ к его душе.
        — Я тебе завтра при всех отдам его. Посмотрим, что сильнее: моя душа или твое заклятие.  — Глаза его мрачно блеснули.  — Хочешь так?
        Кричащий Петухом ссутулился, глаза его нервно блеснули.
        — От этого не будет никакого проку.
        — Давай говорить начистоту, старый учитель. Друг мой… Нам с тобой есть что предложить друг другу. Зачем же нам ссориться?
        Кричащий Петухом закусил губу. Гримаса боли исказила его лицо.
        — Ты хочешь расколоть Народ? Посеять смуту, когда на нас и так наседают Другие?
        — Нет,  — упрямо сжал челюсти Вороний Ловчий.  — Я хочу объединить Народ. Но этого не случится, пока мы с тобой не будем на одной стороне.
        Кричащий Петухом молчал, погрузившись в раздумья. Глубокие морщины избороздили его лоб. Вороний Ловчий терпеливо ждал. Кричащий Петухом совсем сгорбился… Сновидец, Великий Шаман признал свое поражение. Ему нечего было противопоставить напору молодого вождя. Сила оставила его.
        — Я… помогу тебе,  — с мукой в голосе прошептал он.
        — Я знал, что ты не откажешься… Ешь еще, друг мой. Мы с тобой возродим Народ!
        Кричащий Петухом покачал годовой, зачерпывая еще похлебки:
        — Такой молодой — и такой сильный! И откуда это берется, если мне, со всей моей мудростью, таким тяжелым трудом даются Сны… Которым все равно нельзя верить.
        Вороний Ловчий задумчиво моргнул. Трудный вопрос задал ему Кричащий Петухом.
        — Твоя Сила вернется, мой друг: ведь ты решил рука об руку со мной бороться за спасение Народа! Должно быть, Отец Солнце усомнился в тебе и отнял твою Силу. Но теперь он вернет ее.
        Кричащий Петухом недоверчиво поглядел на небо:
        — Может быть…
        — Я в этом уверен.
        — А ты думаешь, эта война с Другими будет успешной? Ты сможешь отогнать их раз и навсегда?
        Вороний Ловчий стал прикручивать наконечник к древку своего копья.
        — Честно говоря, не знаю, но надо сделать так, чтобы они дважды подумали, прежде чем идти на нас. Пусть помнят, что не так уж это легко — иметь дело с Народом. Может, Черника правду говорит и их согнали с их старинных земель какие-то другие люди? Тогда, если мы как следует пуганем их, они повернутся назад и попытаются отвоевать то, чем владели прежде?
        — Черника говорит еще, что есть много разных Других. Столько, что всех не убьешь… Да и не сочтешь…
        — Тогда нам все одно погибать. Война, по крайней мере, оттянет время…
        — Время — для чего?
        — А вдруг мой глупый братец все же найдет ход в Великом Леднике? Может, он, прокляни его Звездный Народ, и в самом деле…
        — Нет никакого хода!  — буркнул Кричащий Петухом. Вороний Ловчий увидел, как вспыхнул единственный черный глаз шамана.
        — Ну тогда надо отогнать Других. Больше ничего не остается.
        — Чем я могу помочь?  — тихо и покорно спросил Кричащий Петухом.
        — Народ обленился. Мы должны возродить в нем силу духа и бодрость, чтобы люди смогли бороться. Твои Сны о нашей победе поддержат их дух, и мы пойдем на Других походом, и на самом деле победим, и захватим все их охотничьи трофеи, и возьмем в жены их женщин, и они родят нам новых сильных воинов.
        — Ты отклоняешься от древних путей Народа,  — хмуро возразил Кричащий Петухом.  — Убивать людей — это…
        — У нас нет выбора,  — ответил Вороний Ловчий и дохнул на копье, чтобы жизнь вошла в камень, дерево и суставы зверей.  — Пока не вернется твоя Сила и ты не укажешь нам новые пути…
        — Не думаю…
        Вороний Ловчий ударил кулаком по шкуре, на которой он сидел. В глазах его вспыхнул безумный огонек Он наклонился к Кричащему Петухом и, тревожно покачав головой, спросил:
        — Может, я и погублю Народ. Но разве лучше будет, если мы будем сидеть сиднем и позволим Другим перебить нас? Что будет чувствовать какая-нибудь из наших женщин, когда потный Другой раздвинет ей ноги и назовет своей второй женой?
        — И все же мне все это не по душе…
        — Ты можешь предложить что-то другое? Тогда скажи, я послушаю…
        Кричащий Петухом нахмурился. Опершись подбородком о кулак, он произнес:
        — Идти некуда, кроме как к Великому Леднику. Бегущий-в-Свете? Нет, уж лучше я умру от копий Других, чем пойду за ним.  — Он покачал головой.  — Я скажу юношам идти за тобой. Я дам им Силу. Пусть они знают, что, если они умрут, их души вознесутся к Блаженному Звездному Народу.
        Вороний Ловчий кивнул. Он увидел, как вспыхнул глаз старика. Этот блеск был ему хорошо знаком!
        — Я знал, что ты согласишься. Теперь мы — вместе. Все будет хорошо. И твоя Сила вернется, друг мой. Ты только жди.
        Кричащий Петухом поудобнее опустился на шкуру,. проведя пальцем по своей узкой переносице.
        — Ты заглядывался на Пляшущую Лису… Вороний Ловчий пожал плечами и уставился на свой священный узелок, мысленно проводя на нем магические линии и обдумывая ответ. Старик произнес это совсем не враждебным тоном: в его голосе звучало только любопытство — разве что с легким налетом ревности. Что если сказать правду?
        — Почему это беспокоит тебя?  — мягко спросил он.  — Ты же прогнал ее.
        — Ты уговорил меня сохранить ей жизнь.
        Вороний Ловчий не мигая поглядел на него:
        — Однажды она будет моей женой. Я видел это… А еще я видел дитя — могучее дитя!  — которое вышло из ее утробы. Я уверен… — Его голос оборвался, и он уставился в одну точку.  — Я уверен, что она — моя.
        — Ты что, Сны видел?
        Вороний Ловчий пропустил вопрос мимо ушей.
        — Кроме того, она меня восхищает. И каким бы позором она ни была покрыта — не было ни одной женщины, которая так волновала бы меня.
        — Сны? Да ты такой же мальчишка, как твой братец! Вороний Ловчий сжал рукоятку копья. Мышцы его напряглись.
        — Послушай, Кричащий Петухом. Есть вещи похуже, чем Духи Долгой Тьмы. Время, когда ты мог называть меня мальчишкой, давно прошло.
        — Я не имел в виду ничего дурного,  — быстро оговорился Кричащий Петухом, слабо улыбнувшись.  — Друзьям не следует обижаться на пустяки… Особенно когда Народу грозят такие опасности. Не правда ли?
        — Так как насчет Пляшущей Лисы?
        Кричащий Петухом развел руками и пожал плечами:
        — Какое мне дело? Она все равно рано или поздно ушла бы от меня к Бегущему-в-Свете.
        Вороний Ловчий кивнул, поглядев вполглаза на Кричащего Петухом:
        — Теперь мы понимаем друг друга.

        37

        Цапля сидела, скрестив ноги, перед потрескивающим костром и устало поглаживала тыльную сторону шеи. Дрожащие тени ложились на черепа, и от них еще чернее казались глазные проемы, еще ярче блестели белые волчьи и Медвежьи клыки. Человеческие черепа сурово глядели на колдунью пустыми глазными дырами, словно читая ее тайные думы.
        "Да, вы все знаете. Мертвые все видят ясно. Только живые ослеплены своей тщетой. Скажите же мне, благородные мертвые, хватит ли… хватит ли мне сил?
        Смогу ли я соединиться с Танцующим? Или меня вновь постигнет неудача? Скажите мне, добрые мертвые, что вы видите?"
        Из-под занавеси, скорчившись, поглядывала на нее Обрубленная Ветвь.
        — Он ушел… Я проводила его к тому камню. Цапля кивнула, нервно теребя пальцами края своей парки, и обернулась на черепа. Обрубленная Ветвь поглядела туда же, прищурившись и шамкая беззубыми челюстями. Старуха ежилась от испуга.
        — Мне он здесь не нужен… Сейчас — не нужен. Это слишком важно… Я не хочу, чтобы он видел.
        — Мне страшно, когда ты так говоришь,  — ответила Обрубленная Ветвь, неловко переминаясь на своих скрюченных ногах.
        — Мне и самой страшно.
        Они замолчали. Цапля долго смотрела на острый, как копье, нос и сморщенное лицо старухи — и вспоминала былые обиды.
        — Знаешь, а ведь я почти простила тебя.
        — Не трать зря времени. Я никогда в этом не нуждалась.
        Цапля кашлянула, глаза ее блеснули.
        — Ты — может быть, но мне самой это нужно. Я годами носила в своем сердце рану. Теперь, когда я тебя вроде как полюбила, мне стало полегче.
        Обрубленная Ветвь только отмахнулась от ее слов и, опустившись на колени перед огнем, стала греть руки.
        — Береги дыхание! Я любила Медвежьего Охотника. Если бы мы могли повернуть время назад… Я бы все за это отдала. Ведь у нас с ним было несколько замечательных лет, пока он не погиб.
        — Зачем ты вернулась сюда? Ты могла бы спокойно дожить век в чуме у какого-нибудь охотника. Это совсем не так плохо… Тебя кормили бы за то, что ты помнишь старые сказания и помогаешь растить детей. Стариков почитают — так принято у Народа,  — ответила Цапля, растирая затекшие от напряжения предплечья.  — Будешь стряпать, собирать щепки на топливо. А все это колдовство не для тебя, Обрубленная Ветвь.
        — Ха-ха! Да что ты обо мне знаешь? Не для меня, говоришь? Ха!  — Она покачала в воздухе скрюченным пальцем.  — Я видела его глаза, Цапля. Понимаешь? Сон… там был Волчий Сон, настоящий, могучий. Он коснулся моей души. Он ранил меня и пробудил мои собственные Сны.  — Она покачала головой.  — Я для Народа пришла и для него, для Бегущего-в-Свете. Так научи же его!
        — Я-то почему? Ты ведь никогда не любила…
        — Помолчи-ка, старая карга. Что бы между нами ни случилось, ты лучшая из всех. Ты — единственная Сновидица среди Народа, которая может чему-то научить.
        Цапля терла себе лоб. Время близилось, и у нее сводило живот от страха.
        — Он будет могуч. Однажды он станет сильнее меня… Если выживет.
        Щелкнув ревматическими суставами, Обрубленная Ветвь потащила в костер еще одну охапку ивовых веток — она вдосталь запасла их в долгие недели лета.
        — Если? Это связано с тем Сном, что ты видела прошлой ночью?
        Цапля рассеянно поглядела на огонь:
        — Образы… Звуки… Что-то дурное случится с Народом… рядом с Народом. Я… я не знаю. Но многие идут сюда. Они тянутся по холмам от самой Большой Реки. Впереди идут Издающий Клич, Поющий Волк и женщины, которых я не знаю. А за ними еще десятки отрядов. И все идут сюда.
        — У них что-то случилось?
        — Они боятся, страшно боятся,  — покачала головой Цапля.  — Они идут — и страх витает над ними. Я видела во Сне: что-то страшное растет во мраке. Огромное, как Дедушка Бурый Медведь, оно поглотило облака, все погрузило во тьму и потянулось вниз, растопырив над миром огромные когти. Оно ждет…
        — И что-то в этом роде видел Волчий Сновидец?  — Думаю, да.
        — А можешь ты как-то это изменить?
        Цапля пожала плечами:
        — Есть еще кое-что похуже. Вороний Ловчий пошел на север. Там, где он проходит, рекой льется кровь. Множество юношей пошло вслед за ним. Его власть над ними все растет — будто Долгая Тьма сгущается над землею.
        Даже некоторые молодые женщины пошли с ними. Они несут на спинах копья и поют боевую песнь, а Кричащий Петухом благословляет их и обещает им защиту от злых Духов. А на другом берегу кровавой реки — лагерь Других, и небо там светится яркими полосами, будто Дети-Чудища сражаются между собой.
        — Я что-то не понимаю…
        Цапля втянула щеки, тяжело дыша.
        — Я сама не понимаю. Потому-то я и разбудила Волчьего Сновидца. Мне нужно было потолковать с ним.
        — Ты многому его научила. Он знает, что нужно для правильного Сна. Желтые камни, собранные у гейзера… Белые льдины, покрытые испражнениями мамонтов… Целебные травы…
        — Время близится. Он должен опознать этот день. Он многому научился — он прежде и вообразить себе такого не мог. Надеюсь, что он знает достаточно.
        Обрубленная Ветвь поежилась, краем глаза взглянув на нее:
        — Ты хочешь сказать, что не будешь дальше рядом с ним и не сможешь его доучить до конца?
        — Может, и не буду.
        — О чем это ты?
        Цапля неторопливо покачала головой:
        — Всю жизнь, с тех пор как я ушла от Медвежьего Охотника, я в силах была осознать происходящее — хотя бы просто по опыту… А теперь весь мир меняется, люди гибнут, и я не могу понять — почему.
        — Ты и не можешь понять все в мире, Цапля. Отец Солнце сотворил…
        — Ах, но ведь я же кое-что вижу, старуха.  — Цапля зажмурилась и устало вздохнула.  — По крайней мере, могла бы, но все так бегло, так неясно… Все мелькает, ломается, как кости карибу в струях ключа. Старые дороги к Снам закрылись, новых я сама страшусь. Что-то идет на нас… Я не могу просто так сидеть и ждать этого. Нет, старуха, мой удел — искать суть. Я должна понять, что это такое, прежде чем оно поглотит меня.
        — Вещее знание заменило тебе Медвежьего Охотника, да?
        Из глаза встретились.
        — Да,  — мягко и спокойно произнесла Цапля.
        — Потому ты и отослала мальчика? Ты хочешь сразиться с этой… штукой?
        Цапля помолчала, сжав губы и нахмурив брови.
        — Я боюсь, что он увидит нечто, к чему еще не готов. В его годы опасно видеть кое-какие вещи слишком ясно. Нет, это его слишком сильно ранит.
        — Что ты задумала?
        — Послушай! Мне нужно посмотреть, неужто ты не понимаешь?
        Отблеск огня упал на тощие щеки Обрубленной Ветви. В глазах ее блеснул испуг.
        — Ты хочешь увидеть… Что именно?
        — А именно — тебя.  — Цапля изогнула спину и глубоко вдохнула, готовясь к погружению в транс.
        — Меня?
        — Увы, да.
        — Что ты…
        — Иди к заводи и стой там. Я ничего не знаю.  — Она запнулась. Голос ее дрогнул. Собравшись с силами, она закончила:
        — Не знаю, сколько это продлится, но не возвращайся, пока я тебя не позову. Поняла? Ты мне помешаешь сосредоточиться… Я не знаю, что должно произойти.
        Обрубленная Ветвь медленно поднялась на ноги, качая головой:
        — Ты не Цапля, а старая ворона, вот что я тебе скажу. Ладно уж, я пойду. Смотри свой Сон, проклятая старая…
        — Обрубленная Ветвь…
        — Что?
        — Насчет Медвежьего Охотника…
        Обрубленная Ветвь опустила глаза и прикусила губы.
        — Я тогда была молодой, кровь играла в моих жилах. Я полюбила его, всем сердцем полюбила. Что же мне…
        — Он был с тобой счастлив?
        — Мы никогда не спали врозь. И домой с охоты он всегда шел бегом, чтобы поскорее увидеть меня и наших детей. Мы разговаривали… смеялись. Все наши дети завели свои семьи. Он любил вечерами качать на коленях внуков.
        — Как он умер?
        — Это было быстро. Мамонт взмахнул хоботом, Медвежий Охотник упал и не успел отползти в сторону. Цапля, помолчав, кивнула:
        — Ты дала ему то, что мне было бы не под силу. Сновидцы не умеют по-настоящему любить, Обрубленная Ветвь. Это… видишь ли, это проклятие. Если Сновидец полюбит, он погубит себя — или любимого. Я пыталась объяснить это Волчьему Сновидцу. Надеюсь, он понял.
        — Понял или нет, но ты сделала, что могла. Цапля кивнула и грустно улыбнулась:
        — Иди. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала не беспокой меня. Поняла?… Не беспокой. А не то ты убьешь меня.
        Обрубленная Ветвь пошамкала деснами.
        — Я в твои Сны мешаться не буду, Цапля.  — Она подняла кожаную занавесь и исчезла в ярком полдневном свете.
        Цапля поглядела на занавесь, болтавшуюся туда-сюда. Она помедлила; пальцы ее тряслись от ужаса.
        — Давай же, старая дура!  — поторопила она себя.  — Другого пути нет.
        Сжав зубы, она встала и взяла в руки грибы. Осторожно положив их у огня, она достала из узелка горсть красных ивовых черенков и бросила их в мешочек из звериной кишки, висевший на треножнике над огнем, затем размешала воду в мешочке — и пещеру наполнило багровое свечение.
        Она, дрожа, набрала в легкие побольше воздуха и поглядела на грибы.
        — Когда же это было в последний раз? Да, в день, когда Бегущий-в-Свете позвал меня из тумана. Вы помните этот день, а?
        Мешочек с грибами темнел в красноватом сете.
        — Мы с вами сцепились, как медведи.  — Она тяжело вздохнула; страх пробирал ее до печенок.  — Вы чуть не убили меня,  — еле слышно произнесла она.  — Помните?
        Оторвав взгляд от грибов, она поворошила огонь. Какое-то чутье подсказало ей, что Обрубленная Ветвь спустилась к заводи. Опять отвлеклась!
        — Сосредоточься!  — приказала она себе.  — Она не будет тебя отвлекать. Она пообещала…
        Цапля услышала поблизости какие-то шепотки и повернулась к грибам. Они звали ее, нежно, как любовники.
        — Я иду,  — прошептала она. Слезы хлынули у нее из глаз.
        Трясущимися руками она потянулась к ивовым черенкам. Запев старинную песню, старуха швырнула первую горсть черенков в огонь. Они жарко вспыхнули, красноватый зловонный дым поднялся к закопченным сводам пещеры.
        Уронив лицо в ладони, Цапля боролась со сковывающим ее ужасом.
        А грибы шептались, и гулкое эхо разносило их загадочные голоса среди холодных каменных стен.

        38

        Ночь опустилась на мир, и сверкающие огни — спутники войны Детей-Чудищ — озарили небо. Оранжевые, зеленые, красные, синие полосы сияли над землей. Народ остановился и стал лагерем. Дети плакали от голода, собаки лаяли, а мужчины и женщины распаковывали вещи и собирали щепки для костров.
        — Где Кого-ток?  — спросила Пляшущая Лиса, оглядевшись.
        Поющий Волк распрямился, его острые глаза пробежали по лицам.
        — Я ее что-то не вижу. Думаю, стоит вернуться назад и поглядеть… Может, она отстала.
        — Я пойду… — вызвалась Пляшущая Лиса, оглянувшись.
        — Одна? Это может быть…
        — Не беспокойся,  — слабо улыбнулась она.  — Я прожила одна несколько оборотов Лунной Женщины. Я не пропаду. Да и потом, Кого-ток — это моя забота. Ты проследи за лагерем, а я уж ее найду.
        Он недоверчиво поглядел на нее, но в конце концов кивнул.
        Пляшущая Лиса взяла свои копья и пошла назад той же дорогой, по которой они пришли. Высокие сапоги людей оставили следы на снегу, лежавшем у подножия скал.
        Сколько же времени прошло с тех пор, как она видела старуху? Час? А может, и все два? Слишком она увлеклась беседой с Зеленой Водой. Речь шла о Других.
        Вечерело. На скалы ложились темные тени. Где-то ухнула сова. Три вороны пролетели в небе, шурша крыльями и громко каркая. Ночь опускалась на землю; все затихало.
        — Кого-ток… — позвала она. Голос ее звучал в тишине как блеяние овечки.
        Она ускорила шаг, не сводя глаз с тропы, шедшей между оледенелых валунов.
        — Кого-ток…
        — Здесь я, девочка моя… — донес до нее ветер.
        Протиснувшись в щель между валунами, она наконец отыскала ее.
        Кого-ток отдыхала на гладкой гранитной плите. Валуны, оставленные отступившим Ледником, лежали здесь так, что образовывали что-то вроде крыши, под которой можно было спрятаться от ветра и снега. Отложения песка и земли почти намертво закрыли бреши между камнями. Местами они густо поросли полынью. Небо тем временем темнело, и рассеянные облака все тянулись к югу.
        Кого-ток поглядела на нее. Она разжала губы, обнажив беззубые десны, покачала головой и криво улыбнулась. Опершись на руку, она приподнялась, и в ее слезящихся от старости глазах блеснул отсвет полярного сияния.
        — Нашла меня, а?
        — Ты потерялась иди нарочно отстала, чтобы…
        — Не продолжай, девочка моя. Лиса склонилась над старухой и вцепилась в ее костлявое колено.
        — Что?
        — Время пришло, вот и весь разговор,  — легко сказала Кого-ток, подняв голову и поглядев на Лису.  — Я все время отстаю, задерживаю других. Вот я и нашла хорошее местечко — и села отдохнуть…
        — Да что ты? Мы же стали лагерем. Ты можешь…
        — Нет.  — Старуха мягко похлопала Лису по руке, но та уже поняла, куда клонит Кого-ток.  — Нет, деточка, не надо об этом. Я уж давно все знаю о том, как это случается. Я смерть загодя чую. Душа моя собирается в дорогу.  — Она указала на немногие звезды, проглядывающие сквозь покрывшие небо радужные полосы. Лиса почувствовала в груди мучительную пустоту.
        — Что же мне без тебя делать?  — прошептала она. Кого-ток рассмеялась:
        — Ох, ты далеко пойдешь, деточка. Я тобой горжусь. В тебе живет дух женщин былых дней. Ах, как ты тогда взяла Мышь за гордо — у меня на сердце потеплело! А помнишь, как ты метнула копье перед Обновлением? Подбила гуся прямо на лету! Немногим мужчинам такое под силу.
        — Идем, ты уже отдохнула. Пойдем же! Лагерь Народа всего в одном броске копья отсюда, на холме. Мне надо бы получше следить за тобой. Если бы я…
        — Нет уж,  — хмыкнула Кого-ток.  — Я двое суток ковыляла на этих вывернутых ногах, пока не улучила минутку, чтобы отойти в сторону. Да и Зеленая Вода рада была поговорить с тобой. Хорошая она женщина, эта Зеленая Вода.
        — Но ты не можешь…
        — Конечно могу!  — Она отстранила от себя Пляшущую Лису.  — Это дело добровольное. Погляди на меня. Шкуры шить я не могу. Ребенка на меня не оставишь: засыпаю. Все равно я не переживу этой Долгой Тьмы. Я знаю.
        — Откуда ты знаешь?
        — Да уж знаю. Так вот послушай, Лиса. Если уж мне все равно помирать, что лучше для Народа? Чтобы я болталась без дела и поедала запасы, вырывала еду изо ртов у маленьких детей? Ведь Долгая Тьма начинается. С едой будет туго.
        — А если я тебе свою отдам?
        Кого-ток ласково усмехнулась:
        — Ты хорошая девочка, но я твоей еды не возьму.
        — Почему?
        — Я научила тебя всему, что знала из древних преданий: и как охотиться, и как собирать травы. Так заведено в Народе: все проходит. Мое время кончается, а ты живи, как я тебя научила, а состаришься — сама будешь учить других. Только это и важно. Пляшущая Лиса покачала головой:
        — Не могу я глядеть, как ты собираешься помирать! Кого-ток рассмеялась:
        — Молодым это всегда не под силу.
        — Лагерь совсем близко. Хоть туда-то дойди. Я помогу тебе…
        — Нет, детка моя.  — Кого-ток покачала головой.  — Мне нравится, как ты уламываешь меня, но я лучше знаю, как мне быть. Что могла, я уже сделала. А ты ищи своего Сновидца, девочка моя. Ищи свое будущее.
        Пляшущая Лиса закрыла глаза, припадая к тощей старушечьей руке.
        — Я… я побуду пока с тобой. Сделаю чум, чтобы там…
        — Иди,  — нежно прошептала ей Кого-ток.  — Я тут, может, еще не один день протяну. Эдак ты опоздаешь к своему Сновидцу.
        — Я его потом все равно отыщу. Разреши мне…
        — Лиса…
        — Да?
        — О Сновидце. Ты никогда не видела настоящих Сновидцев, и я боюсь, что…
        — Я видела Бегущего-в-Свете после Волчьей Охоты. И потом, я же была замужем за Кричащим Петухом.
        — Это совсем другое.
        — Что же?  — с трепетом спросила Лиса, чувствуя, как запнулась старуха.
        Кого-ток вздохнула, хрипя простуженными легкими.
        — Старые, настоящие Сновидцы… Нет, не упомню ни одного, кто был бы женат.
        — Не понимаю.
        Кого-ток причмокнула губами:
        — Я так и думала. Я никогда не говорила с тобой по-настоящему о Бегущем-в-Свете и обо всем таком, но, деточка моя, если он был у Цапли, ты можешь не узнать его, когда увидишь снова.
        — Да это просто глупо, конечно же я его узнаю! Я его знаю с…
        — Я не то имею в виду.  — Кого-ток потянулась вперед и, прищурившись, стала высматривать что-то среди звезд.  — Лиса, Сны меняют человека. Что-то происходит у него в голове. Он забывает о вещах этого мира. О друзьях… И тем более — о любви.
        — Да вовсе нет, Сновидцы — такие же мужчины, как все. Я хочу сказать — Кричащий Петухом ничем не отличался от…
        — Ба!  — прыснула Кого-ток — Кричащий Петухом! Так он и не Сновидец вовсе. Ну бывали у него проблески когда-то, много лет назад. А потом он стал думать о власти — и это подавило все другие мысли. Потому он и потерял всю свою Силу, дитя мое.
        Пляшущая Лиса вцепилась в руку старухи.
        — А Бегущий-в-Свете, Бабушка?  — спросила она.
        — Настоящий Сновидец забывает обо всем, кроме Сна. Никто не знает, почему это происходит, но так уж оно бывает. Я девчонкой слышала: много сердец из-за этого разбилось.
        Лиса вдохнула прохладный ночной воздух. Тяжесть сдавила ее грудь.
        — Ты хочешь сказать, что он, может, и не ждет меня больше?
        — То-то и оно.
        Лиса вздохнула и поглядела на снежные хлопья, сверкающие при свете битвы Двоих, что идет в северном небе. Окоченев от страха, она шептала:
        — Он там, он ждет меня. Я знаю. На горизонте появилось бледное свечение: это Лунная Женщина собиралась выйти на небо.
        — Он не пришел на Обновление. Знаешь почему?
        — Не смог. Был занят.
        — Если бы он и впрямь хотел тебя увидеть, его никакие дела не удержали бы. Он остался с Цаплей, потому что Сон оказался для него важнее твоей любви.
        — Почему же ты мне не сказала об этом? Я бы приготовилась…
        — Ну, тогда не было нужды взваливать на тебя лишнее бремя. Тебе ведь еще и Вороний Ловчий досаждал. И еще… я тогда думала, что буду рядом с тобой, когда мы встретим Света, и смогу смягчить для тебя этот Удар. Я ведь не знала, что мой час придет так скоро.
        — Я не могу поверить, что он… Не могу.  — Она покачала головой. Надежда и горькие предчувствия смешались в ее душе. Все эти месяцы бедствий и одиночества только вера в его любовь помогала ей выжить. Кого-ток шумно вздохнула:
        — И это девушка, которая так боролась, чтобы ни от кого по-настоящему не зависеть? Ты ведь сильная! Погляди-ка опять на землю. Там ведь только вороны летают.  — Она указала скрюченным пальцем на сверкающее ночное небо.  — Ты стоишь большего.
        Сердце Лисы забилось, того и гляди, разорвется.
        — Ему я не нужна, и ты меня покидаешь. Я не хочу оставаться совсем одна. Мне надо…
        — Никто тебе не нужен, ты сама себе этим голову морочишь, потому что, дескать, таков обычай Народа. Считается, что женщина должна зависеть от других.
        — Люди друг без друга не могут.
        — Ой ли?
        — Конечно!
        Кого-ток подняла костлявый палец:
        — Знаешь, почему люди так страшатся одиночества? Они боятся углубиться в себя, только и всего. Боятся до смерти, что у них не хватит сил пережить одиночество.
        — Я себя не боюсь,  — возразила Лиса. Кого-ток чуть-чуть улыбнулась. В глазах ее блеснула гордость.
        — Что ж, хорошо. Потому что за свою жизнь я видела только двух женщин, которые — так мне казалось — смогут принять на себя такое.
        — Кто же это?
        — Ты и Цапля.  — Кого-ток вздохнула и поглядела на струи лунного света, падающие на камни.  — Я ее плохо знала. Мне было всего десять лет, когда она ушла из нашего лагеря. Но даже тогда я ею восхищалась.
        — А если его не Цапля удерживает?  — содрогнувшись, спросила Лиса. Ее воображение уже рисовало себе совсем другую картину.
        — Ты имеешь в виду, а что если ты придешь в его лагерь — а у него уже три жены?
        — Да.
        — И ты собираешься броситься со скалы. Лиса наклонила голову. Взгляд ее упал на давно разоренное птичье гнездо, оставшееся в трещине камня меньше чем в полуметре над землей. Прутья затвердели от мороза. Внутри блестела разбитая скорлупа.
        — Нет.
        — Ага, значит, легче, если он ушел к другой женщине?
        — С другой женщиной можно побороться. А с целым миром Духов…
        — Конечно нет. Но он будет не первым, с кем ты расстанешься в этой жизни. Бывают вещи похуже.
        — Что, например?  — мрачно спросила Лиса. Кого-ток серьезно поглядела на нее:
        — Погибель всего Народа. Если он посвятил себя Снам, значит, это для Народа. Понимаешь? Это не тебе назло…
        Пляшущая Лиса поглядела на темную фигуру старухи. Сердце екнуло в ее груди.
        — Я научусь понимать.
        Кого-ток вновь поглядела на тусклые звезды.
        — Научишься.  — Голос ее звучал теплее, чем несколько мгновений назад.
        Несколько мгновений они молча слушали, как с ревом проносится по каменистой равнине Ветряная Женщина, и смотрели на сверкающее северное небо.
        — Ты на самом деле не хочешь возвращаться в лагерь?
        — Нет, я хочу побыть здесь и поговорить со Звездным Народом,  — чуть испуганно прошептала Кого-ток.
        — Я останусь с тобой. Не могу допустить, чтобы ты умирала одна.
        Кого-ток взмахнула рукой, отгоняя ее:
        — Смерть — личное дело каждого. Ты мне здесь не нужна.
        Слезы подступили к горлу Лисы. Она совладала с ними и снова спросила:
        — Ты уверена?
        Кого-ток поглядела на нее. Лицо молодой женщины выражало неподдельную муку.
        — Тебе и впрямь хочется быть со мной до конца?
        — Я и думать боюсь: ты совсем ослабеешь… а тут волки…
        — Ну, я и так-то не больно сильна. А ты сумеешь их отогнать?
        Если ты позволишь.
        — Думаешь, сможешь это вытерпеть? Ведь это значит — пройдет куда больше времени, прежде чем ты выяснишь, что приключилось с Бегущим-в-Свете.
        Глаза Пляшущей Лисы и старухи встретились, и между ними начался безмолвный разговор, доверительный и ласковый.
        — Вытерплю.
        Она достала из гнезда осколок скорлупы и нежно провела пальцами по его острому краю.

        39

        Чум был шириной метров шесть и почти на два метра выше седеющей головы Ледяного Огня. В дальнем углу лежали шкуры мамонтов и карибу; они блестели при свете горящего в углублении костра. По стенам висели разноцветные мешочки со снадобьями; каждый из них размещался в строго определенном месте, по сторонам света,  — так, чтобы в него вошла Вещая Сила.
        Он поднял глаза и, нахмурившись, поглядел на южную стену, на один из мешочков — «морской». Четыре дня этот узелок дразнил его; его сладкий голос мешался во все сновидения Ледяного Огня.
        — Я не заткнул уши,  — прошептал он, потянувшись к узелку.  — Говори… Вдруг я пойму твою речь.
        — Ледяной Огонь…
        Он отдернул руку, заметив просунувшееся сквозь полог чума лицо Сломанного Копья. Ледяной Огонь пустил молодого охотника в чум, встал на ноги и обнял его. Сломанному Копью миновало двадцать Долгих Светов; он был высок ростом, крепко сложен, круглолиц, курнос. Он улыбнулся своими пухлыми губами и немного отклонился назад, окинув взглядом старейшину.
        — Благодарение Великой Тайне, ты жив и здоров. После всех этих нашествий Врага я опасался за твою жизнь.
        Ледяной Огонь улыбнулся:
        — Не тревожься. Я знаю, когда мне суждено умереть. Это время еще не настало.
        Сломанное Копье недоверчиво покосился:
        — Временами, я знаю, и ты ошибаешься. Ледяной Огонь рассмеялся:
        — Временами — да. Но редко.
        — И все равно я беспокоюсь. Они тепло улыбнулись друг другу.
        — Ты прибыл вовремя,  — перевел разговор Ледяной Огонь.  — Надеюсь, в пути не было никаких осложнений?
        — Дымок доставил нам кое-какие хлопоты… Ледяной Огонь нахмурился:
        — С чего бы это? Он хороший…
        — Он встретил девчонку из Рода Круглого Копыта и потерял из-за нее голову. Он целыми днями носил ей букеты осенних листьев, пока она волей-неволей не согласилась провести с ним ночь. А больше ничего в дороге не случилось…
        Ледяной Огонь изумленно прищурился:
        — Если я правильно понял тебя, Дымок остался с ними?
        — Конечно остался.
        Обняв молодого охотника за широкие плечи, Ледяной Огонь подвел его к костру. Они уселись на песчаную землю.
        — Ты, судя по виду, устал с дороги. Не хочешь горячего мяса?
        — Здорово слышать это! Да я съем сейчас целого мамонта.
        Юноша поднес копье к губам и поцеловал, извиняясь, что выпускает оружие из рук, а потом осторожно положил его на землю рядом с собой.
        Ледяной Огонь наполнил рог похлебкой из бычьего мяса и поднес ее молодому охотнику.
        — Спасибо тебе, Старейшина. Мне есть что тебе рассказать.
        — Ледяной Огонь… — У входа в чум появился Красный Кремень.
        — Спасибо, что посетил меня, старый друг. Входи. Красный Кремень отогнул полог, вошел в чум и устало опустился на колени перед огнем. В углах его рта лежали глубокие морщины. Он очень постарел и осунулся с тех пор, как Враг увел его дочь, Лунную Воду.
        Мысли Ледяного Огня убегали далеко; он воображал себе, как эта милая девушка прислуживает в лагере Врага. При мысли об этом у него сосало под ложечкой от горя. Конечно, они ее обесчестили. По всему, что он знал, она уже носила дитя в своей юной утробе. Слава Великой Тайне, ей не причинили большего зла.
        Он так глубоко ушел в свои мысли, что Сломанному Копью пришлось кашлянуть, чтобы привлечь его внимание. Очнувшись, он увидел, что похлебка разлита в несколько рогов, а пылкий юный воин, почтительно глядя на него, ждет его приказания, чтобы начать свой рассказ.
        — Ты был у Рода Круглого Копыта? И у Рода Тигровой Утробы тоже, да? Сломанное Копье кивнул.
        — Да, Старейший,  — совсем иным, твердым и деловым, голосом произнес он.  — Дела не так уж плохи. Кое-где на западе натиск ослабел. Там кое-что произошло. Ледовый Народ двинулся на юг по побережью. Некоторые другие народы пошли обратно на север, Другие отстали — как раз когда наши племена шли за дичью. Великая Тайна покарала тех, кто замышлял дурное против нас. Какая-то болезнь, иссушающая душу, напала на их воинов. Тела их покрылись язвами. Сейчас они уже не могут воевать так, как прежде.
        Ледяной Огонь погрузился в раздумье.
        — Значит, наши племена потеряли этим летом не так уж много земель?
        — Нет. Кое-что даже вернули назад.  — Сломанное Копье сморщился и бросил быстрый взгляд на Красного Кремня.
        Ледяной Огонь поглядел туда же и увидел, что его старый приятель, словно не слыша их, печально ворошит пламя ивовой ветвью. Он снова обернулся к Сломанному Копью:
        — Что же тебя беспокоит? Воин выразительно поднял бровь:
        — Соленые Воды, Почтенный Старейшина.
        — Соленые Воды?
        Сломанное Копье беспокойно взглянул на огонь.
        — Земля между уделами Круглого Копыта и Тигровой Утробы.  — Он покачал головой.  — Мы с Дымком вышли в начале Долгого Света и шли по землям Рода Бизона к Роду Тигровой Утробы. На обратном пути, не больше двух лун назад, я шел вместе с Оленьей Ногой из Рода Бизона. Старый путь залило водой. Нам пришлось идти несколько дней в обход на север. Это чудно выглядело: верхушки деревьев торчали из воды. Земля становится все уже. И северные Соленые Воды тоже движутся к югу. Скоро два моря сомкнутся. А еще Оленья Нога сказал, что реки никогда прежде не были такими полноводными. Половина его рода не смогла в этом году прийти на Священные Танцы из-за разлива Большой Реки на западе. Знаешь, той, что течет на запад с другой стороны горного хребта. Даже самые сильные и храбрые не могут перебраться через этот поток.
        «Так быстро»… — подумал про себя Ледяной Огонь;
        Дрожь беспокойства охватила его. Нежный детский голос раздался в его сознании. Он медленно перевел глаза на морской узелок.
        — Что же это?  — прошептал он, прищурившись.  — Это случилось быстрее, чем я думал… Сломанное Копье тяжело вздохнул:
        — Что же это, Старейшина?
        Ледяной Огонь по-прежнему глядел на зеленовато-голубой узелок. Но шепот опять затих. Моргнув, он вновь поглядел на молодого воина:
        — Море вот-вот отсечет нас от Ледового Народа.
        — Как?
        — Затопит землю.
        Сломанное Копье остолбенел от этих слов.
        — А что если воды отсекут нас от Рода Тигровой Утробы? Они отходят назад: их теснит Ледовый Народ.
        Ледяной Огонь пожал плечами:
        — Тогда им придется бороться с Ледовым Народом в одиночку. И с этой ужасной болезнью — тоже.
        Сломанное Копье глубоко вздохнул и поглядел на свое копье.
        ~ Но если вода затопит весь мир, с нами-то что будет?
        — Об этом не тревожься. К тому времени, как до этого дойдет, тебя давно уже не будет в живых.  — Он улыбнулся, краем глаза поглядев на узелок: «Вправду ли так?»
        Красный Кремень сжал губы и выпрямился.
        — Пошлют ли другие роды воинов, чтобы помочь нам против Врага? Мы хотим вызволить наших близких!  — Он гневно ударил кулаком по пыльной земле.
        Сломанное Копье опустил глаза, а Ледяной Огонь погладил своего старого друга по плечу.
        — Мы выручим ее!  — тихо сказал он. Красный Кремень немного расслабился и чуть заметно кивнул:
        — Я знаю, Старейшина.
        Ледяной Огонь опустил руку и спросил:
        — Сколько воинов идет сюда?
        — Много,  — твердо ответил Сломанное Копье.  — Когда Ледовый Народ пошел к югу, чтобы захватить землю поредевших во время поветрия новой болезни племен, никого не осталось, чтобы противостоять им. Воины из всех племен пошли сюда, чтобы помочь нам защищаться от Врага. Для них это дело чести.
        Красный Кремень опять кивнул, сжав кулаки:
        — В этом году наши воины вернут нашему роду Священную Белую Шкуру! Сломанное Копье улыбнулся:
        — Надеюсь, да!
        Ледяной Огонь гордо улыбнулся. Шкура была священным талисманом всего племени, сердцем всего Народа, с ней связывалась надежда на победу и возрождение, на бессмертие души. Без несравненной Силы Шкуры весь Народ погибнет! Каждый Долгий Свет Шкуру передают роду, проявившему наибольшую доблесть, стяжавшему наибольшую честь в битвах.
        Он кивнул:
        — Не сомневаюсь, что мы вернем ее себе!
        Сон никак не приходил к Ледяному Огню этой ночью. Он извивался в своем плаще, как умирающий после нереста лосось. Морской узелок все время что-то бормотал, но он не в силах был вполне различить его слова, и это всерьез беспокоило его.
        Ветер трепал подог чума, звезды глядели из опрокинутой небесной чаши. Он ощутил прохладное дуновение ветра и прислушался к его несмолкающему завыванию.
        — Человек из Других… — услышал он. Сердце его упало. Затаив дыхание, он ждал, чувствуя прикосновение Соглядатая.
        — Я вижу тебя… — шептала эта старая ведьма,  — тебе не спрятаться.  — Ее скрипучий голос подступал к нему и отзывался в каждой точке пространства, как волна прибоя.
        Он потер руками глаза, мигнул и, в конце концов обшарив глазами чум, спросил:
        — Кто ты?
        — Цапля. Я знаю тебя много лет, человек из Других,  — с тех пор, как ты изнасиловал…
        — Я помню.  — Он вздрогнул. Былое вспыхнуло в его сознании. Тогда ему, как и теперь, казалось, что все происходит во Сне. Чувство это было таким сильным — тогда оно совсем лишило его разума. Сейчас это снова подступало к нему, затопляя весь мир,  — мучительно явственное присутствие, выворачивающее все в нем наизнанку.
        — Такой могучий Сон… — прошептал он.
        — Ты готов говорить со мной?
        — Да.  — Он сбросил с плеч свои шкуры, чувствуя, как ее присутствие обволакивает его душу. Стараясь сосредоточиться, он поглядел в огонь, от которого остались сейчас лишь тусклые светящиеся головешки.
        — Я здесь,  — прошептал он, пытаясь разглядеть это.  — Здесь.
        И тут среди светящихся угольков выступило человеческое лицо. Она была уже стара; серебристые кудри кольцами падали ей на плечи. Но даже сейчас она была потрясающе красива.
        — Я вижу тебя,  — прошептал он тихо, словно боясь разбудить других спящих.  — Такая Сила… Это ты воюешь с нами, ты посылаешь против нас своих воинов?
        Цапля покачала головой. Костер опять разгорался, и в пламени его вставали все новые образы.
        — Это все твой сын. Ты ведь знаешь его, да? Тот, что рожден в крови.
        — Нет, я не знаю его.
        — Это совсем уж худо. Я думала, ты видел его в своих грезах. Он Сновидец, но только отчасти проблесками величия. Он никогда ничему не учился, и он слишком нетерпелив и порывист. Он мчится вперед как карибу, укушенный мухой, и не думает о последствиях.
        — Что же он может сделать с нами?
        — Он погубит твой Народ.
        Он почуял в сердце холодок ужаса.
        — Как? Ваш Народ слишком скуден числом, чтобы противостоять нам. Он не сможет.
        — Не он один. Почему ты не спрашиваешь про второго сына?
        На лице его выступили капли холодного пота.
        — Мальчик с радугой. Ты… знаешь его?
        — Волчий Сновидец,  — прошептала она со странным почтением в голосе.  — Он могуч, человек из Других. Так могуч, как я могу только мечтать.
        — Он объединится с братом, чтобы погубить нас?  — Ледяной Огонь уверенно покачал головой:
        — Не выйдет. Все ваше колдовство не поможет. Мы закопаем их-и тебя тоже — в снег.  — Но лицо его выдавало страх, и он знал это.
        Она удивленно покачала годовой:
        — А знаешь ли ты, что прежде, давным-давно, твой и мой Народы были единым целым? Что мы происходим от одного племени? Так должно быть и впредь.
        — Один Народ?  — Он вслушался в ее голос. Она не шутила!  — Тогда… почему же мы раскололись?
        — Из-за Снов. Ваши племена прогнали нас прочь, потому что боялись нашего колдовства. Вы считали, что мы можем вынуть из человека душу и послать ее блуждать в чистом поле. Потому-то ты сейчас единственный Сновидец во всем Мамонтовом Народе. Вы истребили своих «колдунов» со всем потомством. Дурачье…
        — Мы не убили эту Силу,  — прошептал он. Сердце его содрогнулось, когда она упомянула о его сыновьях.  — Мы отдали ее вам.
        — Великий дар, но вам это принесет погибель. Гнев и страх причудливо смешались в его душе. Он воздел к небу кулаки и воскликнул:
        — Как это случится? Скажи мне!
        — Твои сыновья идут за тобой. С разных сторон, но идут.
        Угли вспыхнули и зашипели, словно на них брызнули водой. Пламя погасло. Сон прервался.
        Сложив руки на груди, он опустил голову и поежился от подступившего холода.
        — Мои сыновья…

        40

        Волчий Сновидец стоял на вершине гребня, окутанной облаком пара, и глядел на Народ, идущий к нему по равнине. Сердце его задрожало. Они вернулись, живые и здоровые! Он пригляделся, высматривая старых друзей.
        Снег серой пеленой лежал на бесконечной равнине. Облаком поднимался он за спиной Издающего Клич, который вел свой отряд через могучие ледниковые валуны. Ветряная Женщина била ему в спину, обжигая его своим пронзительным дыханием. Заметно похолодало — уже подступал вечер.
        До Волчьего Сновидца донеслись голоса из долины.
        — Думал, мы уж не дойдем!  — произнес Поющий Волк и, улыбнувшись, указал на облако пара, стоящее над гейзером Цапли.  — Все шло к тому, что буря настигнет нас в дороге.
        — Это же Волчий Сновидец!  — воскликнул Издающий Клич, махнув ему рукой.
        Тот помахал рукой в ответ. Улыбка осветила его обветренное лицо. Отряд стал подниматься в гору, навстречу ему.
        — Ну,  — сказал Поющий Волк, гордо надув щеки,  — наконец-то мы здесь! Не скажу, сколько раз вспоминал я об этой маленькой долине!  — Он с улыбкой повернулся к своему родичу:
        — Рад видеть тебя в добром здравии, Волчий Сновидец!
        — И я тебя также,  — ответил тот, нежно обняв Волка за плечи.  — При виде тебя на сердце теплее. Как прошло Обновление?
        Поющий Волк обменялся взглядами с Издающим Клич и, нахмурившись, опустил глаза.
        Волчий Сновидец окинул толпу напряженным взглядом. Сколько новых женщин! Он внимательно поглядел на них: все они молчали, у всех на плечах лежала тяжелая поклажа — и у всех в глазах горела ненависть. Все собаки были навьючены, даже щенки. Зачем столько поклажи для обычного сезонного кочевья? Он взглянул на Мышь, недавно снова вышедшую замуж за Три Осени Ее волосы были коротко острижены. Он быстро оглядел весь отряд. Сколько вдов!
        — Что случилось?
        — Народ в беде,  — произнес Издающий Клич, глубоко вздохнув.
        — Что же именно стряслось?
        — Вороний Ловчий все лето совершал набеги на лагерь Других.  — Поющий Волк отвел взгляд.  — Я сам был с ним — один раз. Я такого насмотрелся…
        — А они напали на нас в ответ? Вот почему столько женщин…
        — Да, и не раз. Все роды пострадали. В эту минуту, когда мы говорим, наши молодые мужчины идут в поход, чтобы защитить свои дома или принять смерть.
        У Волчьего Сновидца все внутри сжалось от боли.
        — Во время Долгой Тьмы?  — прошептал он.  — Это же безумие! Никто не спасется.
        — Кричащий Петухом… — неохотно пояснил Издающий Клич,  — обещал всем покровительство против Поедателей Душ.
        У Волчьего Сновидца засосало под ложечкой при упоминании этого имени. Он со всей мочи сжал кулаки, чтобы не выдать свою ярость.
        — Что, они до сих пор не поняли, что он — ложный Сновидец?
        Поющий Волк раздосадованно ударил ногой в оледенелый валун, лежавший на вершине гребня.
        — Твой брат убедил многих, что это не так.
        — Блаженный Звездный Народ!  — Волчий Сновидец зажмурился и попытался сосредоточиться; холодное дыхание Ветряной Женщины било ему в лицо и шевелило кайму его капюшона.  — Цапля знает, как нам быть… Пойдем посоветуемся с ней.
        — А ты уверен, что она рада будет нас видеть?  — с сомнением спросил Поющий Волк.  — Не хочется ее рассердить…
        — Она послала меня за вами. Она не прогонит вас, по крайней мере до поры.
        Поющий Волк и Издающий Клич облегченно улыбнулись и, подав кивком знак Народу, пошли вперед по тропе. Вслед за ними, мимо Волчьего Сновидца, пошли люди. Женщины из Других походя бросали на него суровые взгляды. Зеленая Вода вела за собой стайку
        Детей.
        Увидев его, она остановилась и с улыбкой заметила:
        — Ты хорошо выглядишь, Волчий Сновидец! Он слабо улыбнулся в ответ. Ему до смерти хотелось спросить у нее про Пляшущую Лису, но он боялся услышать ответ.
        — Ты тоже, Зеленая Вода,  — нетвердым голосом ответил он.
        Она погладила его по рукаву и с болью во взоре заглянула в его мягкие карие глаза:
        — Ее с нами нет.
        — Она осталась с…
        — Нет. Это долгая история.
        — Расскажи.
        — Она убежала и пошла по твоему следу…
        — Что же… — Грудь его сжалась. Она пыталась пойти за ним!  — Что же ей помешало?
        — Твой брат застиг ее по пути и силой вернул к Кричащему Петухом.
        Ненависть обожгла его. Его брат… вечно он стремится причинить ему зло!
        — Что было дальше?
        — Кричащий Петухом обвинил ее в супружеской измене и отлучил от Народа. А Вороний Ловчий… он взял ее под свое, так сказать, покровительство… — Она смущенно опустила глаза.
        — Ты хочешь сказать, что он… Она подняла глаза и, оправдываясь, поглядела на Волчьего Сновидца:
        — Так иди иначе, благодаря ему она выжила. Быть такого не может! Его брат изнасиловал женщину, которую он любит! Он закрыл лицо руками, желая скрыть свой ужас и унижение. Вороний Ловчий. Все так или иначе связано с ним…
        Зеленая Вода закусила губу и поглядела на него своими строгими, похожими на озерные заводи очами:
        — Она придет, но не сразу.
        — Почему? Где она?
        — После того как Кричащий Петухом проклял ее душу, она подружилась со Старухой Кого-ток. Одно время они жили вместе, уйдя от племени. Сейчас Лиса шла сюда, спасаясь от Вороньего Ловчего. Но в дороге Кого-ток отстала от нас и осталась в тундре — умирать. Лиса пошла ее искать. На следующее утро она пришла в лагерь и сказала, что останется со старухой до конца.
        — Но ведь вот-вот начнется буря! Он хотел уж было пуститься вниз по тропе — искать Лису, но Зеленая Вода удержала его.
        — Она не пропадет. Она… это уже не та девчонка, которую ты знавал. За последний год она закалилась, как добрый наконечник копья в огне. С ней все в порядке. Той девочки уже нет… как и юноши, которому она улыбалась когда-то.
        Он тяжело вздохнул, поглядев ей в лицо. Она говорила это искренне.
        — Поверь мне. Настанет время — она придет сюда.
        — Придет — это главное.
        Он вгляделся в черту горизонта. Темные облака повисли над ней. Сердце его щемило от радостного предвкушения. Ожившая надежда, как острие клинка, жгла его тело.
        — С ней все в порядке,  — утешала его Зеленая Вода.  — Не считая того, что ее изгнали. И не думай, что она…
        — Ну он у меня дождется!  — Волчий Сновидец сжал кулаки, одетые в толстые кожаные рукавицы.  — Я с него кожу с живого спущу!
        — Ш-ш-ш!  — Зеленая Вода прижала палец к губам.  — Не надо так, Волчий Сновидец. Не говори этого вслух. Хотя бы сейчас. Нам нужен кто-то мудрый и сильный, кто смог бы повести нас за собой. Народ и так весь истерзан, как мышиная кожа во рту у ласки.
        Он собрался с силами и, затаив дыхание, поглядел на собравшуюся снизу толпу. Сколько же их! Как прокормить такую ораву? Он повернулся и нетвердым шагом пошел в долину вместе со всеми. Надо потолковать с Цаплей.
        Свернув за угол, он увидел, как Народ столпился на берегу заводи у входа в пещеру Цапли. Люди удивленно шептались. Он искал глазами старую Сновидицу, но не находил ее. Странно! Она обычно встречает гостей по дороге, прежде чем они подойдут так близко к ее жилищу.
        Протиснувшись в толпе, он глянул на вход в пещеру. Подог, закрывавший его, не шевелился. В глубине души Волчьего Сновидца вспыхнул ужас — будто конец света наступил. Он побежал вверх по тропе, и с каждым шагом страх его все рос. Остановившись перед пологом, он закричал:
        — Цапля!
        Ответа не было.
        Затаив дыхание, он снова позвал ее. Ему казалось, что сердце его сейчас разорвется,  — он и сам не знал почему. Озираясь, он шагнул в темноту пещеры.
        — Волчий Сновидец?
        Обрубленная Ветвь сидела, скорчившись, в темноте; в руках она держала горящий на конце ивовый прут. Отблески огня ложились на ее лицо.
        — Так вышло… Когда ты пошел встречать Народ, она отослала и меня тоже. Сказала, что ей надо сделать кое-что…
        Дрожащими пальцами он взял у нее горящий прут и, согнувшись, шагнул в глубину пещеры. Пламя прыгало, оставляя на стенах желтоватые пятна.
        На поду сидела Цапля. Ее остекленевшие глаза страшновато блестели при свете его самодельного факела. Рядом с ней лежала горстка ивовых веток и… сушеных грибов. Жутко темнели они, разложенные на полах ее лисьего плаща.
        Ужас сжал его душу.
        — Нет… нет… Что ты наделала?  — закричал он.
        — Сон… Сон. Мальчик мой… — дрожащим голосом произнесла она.
        Он скорчился и нежно взял ее за руку:
        — Ты так окоченела…
        Набравшись смелости, он поднял несколько прутьев, бросил их в затухший костер и помешал раскаленным прутом. Наконец пламя вспыхнуло.
        — Садись сюда. Дай мне…
        — Нель-льзя, мальчик мой… Яд. Не двигайся… Нельзя… трогать это. Сон, мальчик мой… Восхождение… Нет не здесь…
        Он встал на колени, сердце его разрывалось, слезы стекали по его щекам.
        — Борись с ними!  — шептал он.  — Ты можешь! Не дай их душам осилить тебя!
        Он укутал ее, неподвижно сидящую на земле у костра в плащ.
        — Пожалуйста, Цапля! Вернись. Я прошу тебя. Я еще не всему научился.
        — Сон, мальчик мой!  — прохрипела она. Изо рта у нее потекла слюна, взгляд стал рассеянным.  — Видишь? Смотри…
        Она запела:
        Стоит гора из грязи и пыли, Кровь и пот ее возводили. Высоко поднялась над быстрой рекой. Травы сладкие! Ба! Нет духа в их силе, Как в печени, полной крови густой!
        Широк и славен Родитель Вод, Вода в ущелье быстро течет, Высока трава та и зелена, А плоды желты, что твоя луна.
        Перья цветные — мертвец лежит, Спрятан под бревна, землей накрыт. Лежит ленивец в большой корзине — Солнце, муж и жена породнились ныне!
        — Она бредит,  — дрожащим голосом прошептала У него за спиной Обрубленная Ветвь.  — Не знаю, что с ней делать.
        — Ничего не поделаешь,  — с болью в голосе сказал Волчий Сновидец.  — Она уже несколько месяцев назад предупреждала об этом. Кажется, я понимаю, что с ней происходит… Пока она идет за Сном — она жива. л если мы ее сейчас потревожим и вырвем из Сна, она умрет.
        — Солнечный Бог!  — воскликнула Цапля, содрогнувшись всем телом.
        Рожденный в Свете!
        Весь в ярких перьях бог!
        Принеси траву на спине,
        Семена зажарь на огне,
        Скалы, как тучи,  — зыбки, текучи.  — (Лицо ее потемнело.)
        Дети солнца… убьют друг друга.
        Брату на погибель — долгий путь к югу.
        Жара тяжка — война близка.
        Пой, Солнечный Бог, видишь — льется кровь… В небе — страшных слепней облака. А что средь Народа?
        Придите, Братья! Рожденные Солнцем. Один убит. Здесь, по пути, его труп лежит. Голова пробита, кровь течет из раны.
        Черный идет… Лежит бездыханный. Тот, кто любил, ушел во тьму. Песнь погребальную спойте ему!
        Женщина плачет, не став твоей.
        Все потеряй, ничего не жалей,
        Иль вечно живи средь снежных зыбей.
        — Вот оно,  — прошептал Волчий Сновидец, отклонив ее чуть назад и сжав в своих объятьях.  — Иди сквозь свой Сон.
        — Это ты, мальчик,  — прошептала она.
        Ты, Рожденный Отцом Солнцем. Озарен лучом — и ночь за плечом. Выбирай, мой Народ!
        Танцуй для Отца, не зная его.
        К югу мы, к югу идем…
        В снежной буре конец мы найдем… — (Она судорожно мигнула.)
        Смерть на высоких холмах.
        Другие идут.
        Нашей прежней дорогой идут…

        Роют норы в земле,
        Торят тропы во мгле.
        Дальше… Дальше идут на юг.
        Поднимается к небу скала,
        До самого неба два брата растут,
        Вся земля уже в их сети,
        И подземному царству мертвых расти,
        До небесных высот расти.
        Птица летит, огромна, громка,
        Свет вызывает сквозь облака.

        — О чем это она?  — спросила Обрубленная Ветвь. Волчий Сновидец покачал головой:
        — Я не зна…

        — Страшные твари ползут во мгле…
        Вот идет человек по земле.
        Кусай его за ногу. Глянь-ка, упал!
        Безруким, безногим, чешуйчатым стал.
        Ударит хвостищем — камни летят.
        Клыки ядовитые хищно блестят.
        Кровь леденеет, чуть бросишь взгляд.

        — (Волчий Сновидец закрыл глаза и сжал руку Цапли в своей.)

        Восток, гей, восток.
        А дальше к югу наш путь.
        Уже в материнском лоне — во льду.
        Эй, черный брат, ты чуешь беду?
        В глуби морской отец ваш проснется,
        Солнцем рожден он и сам — из Солнца.
        Один будет жить, и умрет другой.
        В небо идет душа за душой.
        В небо?
        Да, всегда оно, небо.
        Добела выжжет мир земной,
        Обожжет горящею головней.
        Грузных тварей к небу поднимут Сны,
        В глине тела их погребены.
        Новый край отыщи, где осядет Народ.
        Новый путь… или всем нам конец придет.
        Свойства трав и кореньев узнай сполна —
        Ибо век наш краток и жизнь трудна.
        Колоти, молоти, не жалея рук,
        Пока жаркий вихрь бушует вокруг.

        — Как же мы поймем,  — хрипло прошептала Обрубленная Ветвь,  — что все это значит?
        — Кто… кто это?  — дернула головой Цапля.  — Это голос откуда-то из прошлого… За ним — старая боль.
        — Да это я, старая ты карга,  — процедила Обрубленная Ветвь.
        — Тише!  — в ужасе прошептал Волчий Сновидец. Обрубленная Ветвь, дрожа, зажала рот рукой. Волчий Сновидец, крепче обняв Цаплю, нагнулся над ней и прошептал ей на ухо:
        — Продолжай свой Сон. Не отвлекайся.
        — Обрубленная Ветвь,  — прошептала Цапля, яростно качая головой.  — Смерть на западе! Медвежий Охотник… Медвежий Охотник! Иди обратно к…
        Тело ее напряглось. Она сидела тяжело дыша, широко раскрыв глаза.
        — Назад… в Сон. Ушел… с Медвежьим Охотником. Ушел…
        Она дрожала, высунув язык, ужас стоял в ее глазах.
        — Я не могу… любить.
        Она замерла и стала оседать на руках у Волчьего Сновидца.
        Он ждал. Проведя пальцем по тыльной стороне ее ладони, он прошептал:
        — Цапля… Сон. Продолжай его. Но лицо ее оставалось безучастным. Глаза пусто блестели в отсветах огня.
        — Нет!  — отчаянно прошептал он, легонько тряхнув ее тело.  — Нет, не покидай меня!
        — Умерла!  — завыла Обрубленная Ветвь.  — Я сама Не знала, что делаю!
        — Это не ты, Бабушка,  — успокоил ее Волчий Сновидец.  — Это Медвежий Охотник убил ее.
        — Нет, быть такого не может,  — вздохнула Обрубленная Ветвь.  — Он же умер. Давным-давно…
        — Она любила его.  — Он почувствовал холодок под ложечкой.  — Она сама мне говорила. Нельзя видеть Сон… и любить.
        Боль захватила его врасплох, оплела всего его, ослепила, обожгла его сердце. Он едва слышал собственные глухие всхлипы.

        41

        Она пошла обратно сквозь пургу. Ее сердце судорожно колотилось о ребра. Она обернулась и поглядела на серовато-белый снежный водоворот. Пригорок, на котором она оставила бездыханное тело старухи, был окутан туманом. Ветряная Женщина именно в это мгновение подула с особенной силой, и поземка превратилась в настоящую бурю, засыпая все вокруг снегом и мелкими камнями.
        Пляшущая Лиса пошла дальше по следам Поющего Волка и Издающего Клич. Они оставили ей опознавательные метки — камни, положенные один на другой. Шаг за шагом, едва передвигая ноги, шла она а Ветряная Женщина все дула ей в спину, все пыталась сорвать у нее со лба кожаную тесемку от вещевого мешка.
        Пустота росла в ее груди; вот еще одна часть ее жизни осталась позади, потонула в снежных кольцах и водоворотах. И жизнь ее идет по кругу. Лиса вновь ощутила свое одиночество и беззащитность. Бесконечна линия жизни, ведущая в никуда.
        Сжав челюсти, чувствуя, как сосет под ложечкой от голода, она шагала по камешкам, с помощью посошка перебираясь через участки, где снега намело совсем уж невпроворот.
        Когда Долгая Тьма сгустилась, она остановилась и опустилась на груду камней, отмечающую тропу. Закутавшись потеплее в парку и плащ, она коснулась этой каменной горки.
        — Это — звено, связующее меня с Народом,  — прошептала она.  — Знак, что я не пропаду, если у меня хватит сил догнать их.
        Она в страхе посмотрела на снежную бурю, потом натянула плащ на голову и закрыла глаза. Ей снился Бегущий-в-Свете, его мягкий взор, его нежное прикосновение. Может быть, Кого-ток ошиблась? Может, он все еще желает ее?
        На следующий день она доела остатки сушеного мамонтового мяса — с каждым днем ее трапеза становилась все скуднее — и побрела дальше по окутанной снежной вьюгой пустынной равнине. Неужто эта буря никогда не стихнет?
        — Я иду, Бегущий-в-Свете.
        Она двинулась вперед, ступая медленно и осторожно.
        В середине пути она сбилась со следа. Как-то — она и сама не заметила как — горки камней исчезли. Она пошла обратно — сколько хватило сил,  — но так ничего и не обнаружила. Она оглядывалась, ходила кругами, пытаясь разглядеть хоть какой-то знак. Ничего.
        Ужас сжал ее сердце. В отчаянии она побежала наугад, спотыкаясь, поскальзываясь, обдирая голени об острые камни. Поднявшись на вершину холма, она поднесла руку к глазам и окинула взглядом окрестности. Ничего, никаких следов!
        — Нет!  — прошептала она, сжав зубы.  — Я не могу сбиться с пути. Не могу!
        Только Ветряная Женщина завыла в ответ. Рок преследовал ее.
        Жесткие ивовые ветви причудливо отражались в горячей заводи. Поющий Волк, задумавшись, глядел на них. Горячий пар окружал его. Глубокий страх томил его сердце. Что-то в этом мире идет не так, совсем не так! Как будто какая-то нечистая сила парила над ними, терпеливо поджидая, пока Народ отдохнет и отъестся, чтобы сожрать его тепленьким.
        Он стоял засунув руки глубоко в карманы. Предчувствия бедствий мучили его. Никогда еще не ощущал он такой тревоги. Словно сама земля под ними разверзлась и готова их поглотить!
        — Ты встревожен?
        Она подошла к нему сзади и положила руку ему на плечо.
        — Он ушел уже два оборота луны назад,  — глубоко вздохнул Поющий Волк.
        — Зеленая Вода сказала, что ему надо побыть наедине с собой. Осознать смерть Цапли и обрести мир.
        — Ты же видела, как он выглядел, когда уходил,  — покачал головой Поющий Волк.  — Я встречал такой взгляд только у стариков. Когда они готовятся встретить свой последний час. Пустой взгляд, понимаешь?  — Он поглядел на нее вполоборота.  — Когда в душе уже ничего не осталось…
        — Он исцелится.
        — Может быть. Если только он жив. Только дурень рискнет зайти так далеко во льды. Там на каждом шагу — трещины, провалы… Никому не пересечь их. Никому.
        — Он считал, что сможет. Ты же помнишь, что он говорил про бизона.  — Смеющаяся Заря обернулась лицом к горячему пару, чтобы увлажнить в нем свою кожу.
        — Я слышал это… В том, что касается бизона и кишечных паразитов, я ему верю. Но пересечь льды — нет это нам не под силу. Надо искать тот ход, о котором ему говорил Волк.
        — А если он не найдет этот ход?
        Он вздрогнул от ужаса при этой мысли.
        — Ты думаешь, дети смогут пройти через ледяные урочища? Да я сам не смогу перебраться через них!  — Он опустил глаза и вновь поглядел на двоящиеся отражения покрытых изморозью ветвей.  — Не найдет — что ж, придется возвращаться на север… и пытаться как-то ускользнуть от Других.
        Она обняла его за плечи:
        — Пришел отряд Бизоньей Спины. Ты слышал? Он тяжело вздохнул:
        — Слышал. Скверно это… Они бросили все и пошли к нам в середине Долгой Тьмы. Как нам всех их прокормить? В этой долине дичи не хватит!
        Зардевшись, она прошептала:
        — На холмах есть стадо мамонтов. Издающий Клич хочет на них поохотиться. Снег сейчас глубокий, так что труда это не составит. Мамонты в таких сугробах увязают.
        — Старый мамонт — друг Цапли. Нельзя его убивать. Цапля умерла, но душа ее витает здесь, поблизости. Висит в воздухе… И все видит. Я чувствую это.
        Она кивнула и потуже затянула тесемки своей парки, спасаясь от ударов Ветряной Женщины. Они долго молчали.
        Они глядели на горные хребты, возвышавшиеся на западе. Ледники румянились в лучах пробивающегося над южным горизонтом солнца. С севера тянулись облака, значит, снега наметет еще больше. Остроконечные вершины скал торчали из снежных заносов. Долгая Тьма сгущалась над этой неласковой землей. Дни становились все короче. Грубое дыхание Ветряной Женщины проносилось над землей.
        — Волчий Сновидец вернется.
        — Ты, кажется, так уверена в этом…
        — Я всегда верила в его Сон… Даже когда ты не верил.
        — Я тогда был молодым и глупеньким. Обрубленная Ветвь наставила меня на путь истинный.
        — Тогда оглянись-ка назад и подумай, кто был прав — чьему Сну стоило верить. Сам все поймешь.
        — Да,  — поднял мускулистую руку Поющий Волк.  — Но я не припомню, чтобы столько людей из нашего Народа собиралось в таком крохотном месте. А что если отсюда больше не выбраться? Что если Вороний Ловчий не сможет отогнать Других? Что если через Ледник нет пути?  — Он обернулся и поглядел на серое небо, освещенное тусклыми солнечными лучами.  — Мы можем погибнуть. А я хочу, чтобы ты и наш ребенок выжили.

        42

        Скользко, ох как скользко. Под неослабными ударами Ветряной Женщины он карабкался по льду. Долгая Тьма сгущалась, а он все полз — шаг за шагом, захват за захватом. Цаплю отпели, и ее душа ушла к Блаженному Звездному Народу.
        «Кто я? Куда я иду? Цапля, зачем ты бросила меня? Что значит твой Сон? Я пытался, но я не могу понять, что это значит: рукотворная гора? Ветряная река? Солнечный Бог? Громовая птица? Сухотелая, чешуйчатая тварь без ног? А что это за высокая трава и желтые семена… или плоды? А норы в земле? Неужто просто выдумка?»
        Не было ответа, и это ранило его. Мысли его блуждали вслепую.
        — Одинок… Как я одинок!  — А вокруг него час за часом темнело и холодало, Долгая Тьма становилась все свирепее, все громче гудел и трещал Ледник.  — Призраки,  — шептал он.  — Что ж, идите сюда! И вы, и Духи Долгой Тьмы.  — Он воздел руки к затянутому тучами черному небу:
        — Приходите и берите меня. Я не боюсь вас!
        Только тишина ответила ему, и сердце его содрогнулось.
        Из еды у него остался только пузырь, наполненный жиром. А вокруг ледяные глыбы пели, гудели и приманивали смерть. Один неверный шаг — и он сорвется в ледовую трещину и навсегда там сгинет. Сдавленный весь в разломах, лед трещал, дрожал, гудел. Мрачные и холодные тени населяли эти гулкие трещины и провалы, жили в морозном дыхании Ледника. Стены расселин громоздились над ним, снег осыпался с их уходящих ввысь кромок. В разломах и провалах царила вечная холодная тьма.
        Шаг за шагом он неуверенно, опираясь на копье, карабкался ввысь.
        «Пляшущая Лиса… — Ее лицо вновь и вновь снилось ему, вновь и вновь вставало в его сознании.  — Изгнанная… Обесчещенная… За что? За то, что ты любила меня? За то, что пошла за Волчьим Сном?»
        Любовь убила Цаплю. Она говорила ему… говорила тогда, в заводи. Тот, кто видит Сны, не вправе отвлекаться, не вправе связывать свою жизнь с кем-то другим. А если он не может уйти от мира, лучше ему и не посвящать свою жизнь Единому. Лучше и не пытаться забыть, кто он. А он — должен. В этом его призвание.
        Он тяжело дышал, чувствуя пустоту внутри.
        «Что же мне остается? Должен ли я навсегда остаться одиноким? Слышишь меня, Отец Солнце? Я одинок навсегда?»
        Боль его смешалась с яростным порывом Ветряной Женщины. Нет ответа. Безмолвие. Вся жизнь безмолвна и темна, как Долгая Тьма. И так мы все живем. Шаг за шагом. Боль за болью. Он посмотрел на бредущие в небе дымные тучи.
        А Ветряная Женщина все трепала его парку, с воем мчась сквозь ледяные отвесы и пики. И от ее завываний его боль становилась еще острее.
        — Я не хочу навсегда оставаться одиноким!
        Две недели провел он в Леднике — и так и не нашел пути. Только ветер, дующий ему в спину, указывал направление.
        А в памяти его всплывали голоса.
        «Ты с ума сошел!  — увещевал его Издающий Клич, воздевая руки.  — Дождись хоть весны… и тогда иди. Ты не вправе губить себя…»
        «Я вернусь. Я видел Сон. Теперь у меня есть доказательство… И я должен найти дорогу».
        Они провожали его до самого ледника. Две собаки, которых он взял с собой, погибли — свалились в еле заметную трещину во льду. Но ему это послужило предупреждением. Лед страшил его… даже больше, чем ужас, застывший в мертвых глазах Цапли.
        Еще через два дня кончился и пузырь с жиром.
        Безмолвие. Среди ночи он внезапно проснулся от крепкого сна. Усталый, испуганный, он сидел и, моргая, закутавшись по плечи в плащ, глядел в серый сумрак ночи.
        — Я схожу с ума… Да, схожу с ума. Слышать тишину?  — Он усмехнулся.  — Наконец-то я услышал тишину.
        Он встал и, сложив трубочкой одетую в затвердевшую на морозе рукавицу ладонь, закричал куда-то во тьму:
        — Я сумасшедший! Безумец! Слышишь меня, Блаженный Звездный Народ? Погляди-ка на меня. Сумасшедший, да.  — Он поглядел на громоздящийся вокруг него лед и прошептал:
        — Сумасшедший.
        Тишина. Безветрие. Он кашлянул и покачал головой. Только бурчание его пустого желудка и было слышно в ночи. За ним — ступенчатые сугробы, а с другой стороны — отвесные, уходящие в небо ледяные скалы.
        Куда же идти? Он вздохнул, вглядываясь в рябящую безграничную тьму. Какая удивительная страна…
        И тут он расслышал в хрустально-чистом воздухе еле заметный зов. Он только на мгновение мелькнул и рассеялся, словно ветер пронес его через засыпанные снежной шапкой ледяные утесы.
        — Волк?..
        Загадочный вой вновь раздался в безмолвной ночи, слабый, отдаленный.
        Туда. Этой дорогой. Запоминая приметы, он побрел на зов. Он опирался на копье, разгребая снег его каменным наконечником. Если б не эти предосторожности, он наверняка свалился бы в пропасть, прикрытую тонким слоем снега.
        Обернувшись, он стал запоминать приметы этого места. Теперь надо обогнуть трещину… Шаг за шагом, захват за захватом…
        «Для меня теперь все потеряно. Ничего не осталось… Цапля, ты любила — и поэтому погибла. Пляшущая Лиса… Ты нужна мне. Но вправе ли я любить тебя?»
        Лед под ним шевельнулся. Он замер, тяжело дыша. Откуда-то извне шли толчки. Некоторое время он стоял неподвижно, вцепившись пальцами в выступ скалы. Колебания льда немного затихли.
        — Призраки… — вздохнул он. Ему стало чуть полегче. Опираясь рукой о выступ скалы, он медленно двинулся прочь с колеблющейся льдины — на соседнюю, всю в причудливых изломах.
        Он двигался медленно, глядя, как падает снег в ледовую трещину, но чуть не поскользнулся, лишь в последний момент сумел удержаться на ногах и вскарабкаться по склону. Он стал метать копья, одно за другим, и они с резким стуком ударялись об лед.
        — Ближе, призраки… Слышите? Время близится. Идите ко мне! Я зову вас!
        С замирающим от страха сердцем он полез вверх, цепляясь за зарубки во льду, выбитые его копьями. По дороге он подбирал каменные наконечники, проверяя, не повреждены ли они. А после двинулся дальше, на ощупь, прислушиваясь, не появится ли опять этот тихий плач, который он слышал прежде.
        Отец Солнце клонился к южному краю неба. От отвесных скал падали резкие тени. К ночи Ветряная Женщина подула с прежней силой.
        Зарывшись в глубокий сугроб, он погрузился в сон, шепча себе:
        — Я слышал его. Я слышал Волка. Он звал меня. Я знаю это.
        И он уснул, и Сон пришел к нему.
        Он шел вместе с Волком по берегу Большой Реки. И вновь они прошли сквозь тьму и через стеклянные стены вышли к зеленой земле.
        Там ждала Пляшущая Лиса. Она стояла в середине горячей заводи по бедра в воде, как чайка. Вода серебристыми струями стекала с ее смуглого тела. Мокрые черные волосы, сверкающие в солнечном свете, прилипли к ее влажной коже. Распахнув объятия, она шагнула навстречу ему. Он потянулся к ней, чувствуя, как страсть овладевает им. Она улыбнулась, солнечный свет блестел на ее округлой груди, соски набухли. Ноги ее под водой раздвинулись, готовые принять его мужскую плоть.
        А когда его пальцы коснулись ее, откуда-то сверху раздался голос Цапли. Пляшущая Лиса замерла, страх вспыхнул в ее нежных глазах. Он не успел моргнуть, как она состарилась, сгорбилась, сморщилась и превратилась в умирающую Цаплю — и в глазах ее навсегда застыл ужас, который ему никогда не забыть.
        Он проснулся, содрогаясь:
        — Нет, нет, я…
        И тут откуда-то издалека раздался зов. Он встал, дрожа от холода, и сжал свои копья.
        — Я иду, Волк.
        Когда настало утро, его живот стало сводить от голода. Стояла такая пурга, что он не мог разглядеть ничего в нескольких шагах. Куда идти? Ведь ему даже собственных ступней не разглядеть.
        Он вновь вырыл в снегу нору, лег на спину и закрыл глаза. И образы зеленой долины вспыхнули в его сознании. Волчий Сон входил во все его ночные видения, вечно вися над горизонтом, маня к себе сквозь белесую дымку.
        Когда ветер стих, он побрел дальше. Глаза его слезились, а буря выла ему вслед.
        — Я не хочу умереть здесь… — шептал он. Резко встряхнув головой, он прикрикнул на себя:
        — Ты трус! Проклятый трус! Ты довел Народ до погибели… — И горячо добавил:
        — Ничего больше не помогает! А я не могу жить по-человечески… не могу любить. Цапля умерла.
        Он тихо и безнадежно рассмеялся, еле держась на ногах:
        — Сновидец? Я?  — Он поглядел на серый просвет на западе.  — Неужто ты предал меня, Волк? Отец Солнце, неужто ты позволил ему предать меня — и Народ?
        Он заметил, что стоит на краю трещины,  — и отпрянул в испуге, заглянув в черную тьму на дне пропасти.
        — Я мог бы шагнуть туда. Разом все кончить Остаться навсегда среди льдов. Так просто. И больше — никакого голода… Никакой боли…
        И тут он услышал какой-то звук. Это скрипел снег
        Он, моргая, огляделся, но не разглядел ничего, кроме вечной белой мглы.
        Звук раздался вновь. Он, крадучись, огляделся. Какая-то тень двигалась и колебалась, как приливная волна.
        — Волк?  — прошептал он и шагнул вперед.  — Пожалуйста, Волк!
        Сердце его стучало о ребра. Он облизал губы и вздохнул. Черное существо двигалось в ночи. Черное существо со звериным носом.
        Огромное животное показалось из-за сугроба.
        — Дедушка Белый Медведь… — в ужасе прошептал он.

        43

        Ледяной Огонь склонился над телом Другого. Он молча глядел на лицо юноши. Почти ребенок, он погиб в бою. Копье снесло ему часть головы.
        — Такой молодой…
        — Почтенный Старейшина…
        Ледяной Огонь повернулся и поглядел на Моржа, который шел к нему по опустошенному лагерю. Шатры из мамонтовых шкур дымились. Небо было черным от дыма, ветер поднимал пепел, как снег. Мертвые горами лежали вокруг людских жилищ.
        — Что?
        Морж победительно усмехнулся:
        — Теперь-то мы задали им урок, да?
        Ледяной Огонь втянул воздух и не торопясь выдохнул, глядя, как возле его рта собирается облачко пара.
        — Так ли?
        Стон разодрал прозрачный зимний воздух у него за спиной. Он не обернулся, не желая смотреть, что вытворяют с женщинами.
        — Еще не задали — так зададим,  — ответил Морж.  — Как вспомнят они, что их жены и матери теперь рожает детишек для их врагов,  — живо пропадет охота сражаться.
        Ледяной Огонь хмуро усмехнулся:
        — Не забудь, что мы сами потеряли не меньше женщин, чем они.
        — Все равно мы сильнее,  — отмахнулся Морж.  — Они потеряют боевой дух гораздо быстрее, чем мы.
        — Может быть…
        — Ха! Они думали, что мы не дадим им отпора в середине Долгой Тьмы. Дурачье!
        Ледяной Огонь поджал губы. Даже ему сейчас не удержать воинов… Слишком много крови пролил Враг. Его люди жаждали мести. Кровь за кровь…
        — Они — это мы,  — прошептал Ледяной Огонь. Северный ветер наносил снег ему за воротник, посеребрив лисью шерсть.  — Мы — это они.
        — Что ты сказал?  — спросил Морж.
        Ледяной Огонь поглядел на растерянное лицо воина:
        — Мы родичи. По крайней мере, так сказала одна старуха.  — Он пожал плечами.  — После долгого раздумья я готов поверить этому. Язык у нас один. А другие Враги говорят на других языках. И веры наши не так уж сильно отличаются. И как мы, они…
        — Тогда они в прошлом что-то потеряли… — надменно ответил Морж.  — Я в них настоящей доблести не вижу. Я нашел мою сестру и ее ребенка — младенчику расшибли голову о камень, в мозгах его ползают черви… И в этом их доблесть? Да они, Почтеннейший Старейшина, хуже зверей! Я молю Великую Тайну, чтобы мне довелось убить последнего из них!
        Ледяной Огонь поглядел на него, пытаясь заглянуть в его мысли. Морж кивнул и опустил глаза — и поспешил туда, где готовились поджаривать на углях вражеского воина. Вокруг стояли кружком женщины и дети. Их заставляли смотреть на казнь, чтобы знали, что им предстоит, если вздумают спасаться бегством.
        А Ледяной Огонь пошел к краю долины, снег заскрипел у него под ногами. Пронзительные стоны наполняли воздух. От них нигде было не спастись. Он невольно ускорил шаг.
        Оглянувшись, он увидел, как воины окружили связанного пленника. Тот извивался, нагой, распростертый на земле. Даже с дальнего расстояния Ледяной Огонь мог разобрать, что происходит. Воины издавали победные кличи, глядя, как Красный Кремень подбирает горячие угольки и засовывает их пленнику в промежность. Визг стал вовсе невыносимым.
        Ледяной Огонь отвернулся и с окаменевшим лицом поглядел на огни Детей-Чудищ, вспыхнувшие в небе. Дети-Чудища? Еще недавно это было для них слезами Великой Тайны. Но в последнее время красочные верования пленных женщин стали разъедать старинные поверья Рода Белого Бивня.
        Он вздрогнул от внезапного дуновения ледяного ветра.
        — Великая Тайна… Как мне быть с этим? Чего ты хочешь от нас? Утихнет ли когда-нибудь эта ненависть?
        Ветер, пронесшийся по скалам, словно рассмеялся ему в ответ.
        Подул ветер, туман чуть поредел, и Зеленая Вода разглядела женскую фигуру. Она всмотрелась повнимательнее. Да, кто-то ковыляет по снегу внизу, у склона холма.
        — Там кто-то есть,  — сказала она своим подругам. Смеющаяся Заря и Куропатка поглядели вслед за ней.
        — Это кто-то из Народа!
        — Да это Пляшущая Лиса!  — прошептала Зеленая Вода.  — Сходите же посмотрите, разведен ли огонь, и приготовьте еды. Она выглядит совсем скверно.
        Сама же Зеленая Вода достала из сумки снегоходы и натянула их поверх своих высоких сапог. Щурясь на солнце, она стала спускаться по склону. Когда туман рассеялся, блеск стал совсем нестерпимым, и ей пришлось опустить кожаные заслонки, защищающие глаза от солнечного света. Глядя сквозь прорези в них, она продолжала спускаться.
        К тому времени как она достигла подножия, струи снега косыми линиями летели ей в лицо. В этом белом вихре темная женская фигурка вновь исчезла.
        — Глупо я поступаю… — вздохнув, прошептала она.  — Стоило бы подождать остальных.
        И все же Зеленая Вода шла дальше, широко ставя свои снегоходы, иначе можно было расшибить себе голени и свалиться.
        Сколько же еще идти? Ей это было сейчас не так просто — в утробе она носила дитя. Большой живот стеснял ее движения.
        Она остановилась и огляделась. Здесь надо повернуть? По солнцу она попыталась определить направление снежных струй перед гребнем Цапли…
        — Должно быть, еще дальше.  — Зеленая Вода тяжело вздохнула.  — Лиса… — позвала она.  — Ты здесь?
        Только ветер просвистел ей в ответ.
        Зеленая Вода снова отметила для себя положение солнца. Дитя шевельнулось в ее чреве. Ноги начали ныть. А сколько идти назад? Полтора часа? Два? Душа ее разрывалась между страхом и жалостью к Лисе.
        — Да вправду ли ты кого-то видела?  — спросила она себя вслух.
        Помедлив, она все же решилась продолжать поиски. С каждым новым шагом удалялась она прочь от лагеря, от места, где она была в покое и безопасности, и ей становилось все страшнее.
        — А что если ты на самом деле видела кого-то из Других? А что если Пляшущая Лиса давно умерла и ты идешь прямиком навстречу вражескому копью? Что тогда?  — бормотала она, жалея, что не дождалась Издающего Клич. Ветряная Женщина задула сильнее, пелена снежных хлопьев скрыла линию горизонта.  — Лиса… Кто-нибудь… — звала она снова и снова, приложив ладони ко рту.  — Кто там?
        Она покачала головой, тревожно облизывая десны. Отец Солнце клонился к закату, на землю ложились резкие тени, а Ветряная Женщина все неистовствовала.
        Зеленая Вода огляделась и увидела, что ее следы занесло снегом. Голод мучил ее. Это все из-за беременности Ребенок требует жизненных сил…
        Она снова позвала Лису и снова огляделась.
        — До темноты никак не вернуться,  — прошептала она. Со страху положение казалось ей совсем безнадежным.
        Она повернула назад.
        И тут до ее ушей донесся слабенький стон. Она закинула голову и прислушалась.
        — Пляшущая Лиса?
        Ничего не слышно. Она пошла дальше. Ее бедренные мышцы дрожали от усталости. И все же она остановилась и вновь окинула взглядом заснеженную равнину. Идти домой или продолжать поиски? Она ни на что не могла решиться. Она слышала, слышала этот мучительный зов!
        — Ты погубишь себя и своего ребенка в придачу,  — прикрикнула она на себя.  — Иди домой! Но ветер вновь донес этот звук.
        — Лиса?
        — Я здесь… — Голос доносился с наветренной стороны.
        В снежных струях возникла смутная темно-бурая фигура — и сразу же скрылась вновь. Зеленая Вода ринулась вперед, двигаясь неловко из-за своего живота.
        — Лиса?
        — Зеленая Вода… — Пляшущая Лиса, усталая, изможденная, моргая смотрела на нее. Капюшон ее покрылся ледяной коркой. Она еле-еле качала головой.  — Ты в самом деде здесь? Ты не из… не из Сна? Ты мне не мерещишься?
        Зеленая Вода улыбнулась и, встав на колени, крепко сжала руку Лисы.
        — Ну как теперь? Разве видение способно так сильно сжимать?
        Пляшущая Лиса растерянно наморщила лоб и поглядела на свои оледенелые рукавицы.
        — Я… не знаю. Я вообще больше ничего не понимаю. Не могу думать. Все смешалось. Шла на юг, вот и все. Потеряла дорогу…
        Зеленая Вода похлопала ее по плечу:
        — Ну а я разглядела тебя. Ты почти дошла. Идем. Издающий Клич небось весь обыскался. Ночь близится, а я где-то пропадаю. Он беспокоится…
        Пляшущая Лиса слабо кивнула:
        — У тебя найдется что-нибудь поесть? Не могу больше идти…
        Но у Зеленой Воды ничего не было. Она только и могла, что помочь Лисе подняться на ноги. Но та сразу же с криком свалилась на землю.
        — Что случилось?  — спросила Зеленая Вода, поглядев в измученное лицо Лисы.
        — Я уж забыла на минуту… — Лиса безнадежно взглянула на нее.  — Щиколотка болит. Неделю назад я ударилась о камень. Болит. Никогда не было такой боли. Днем и ночью болит. А когда хожу — как огнем жжет.
        — Неделю назад? И ты все это время шла? Глаза Лисы на мгновение сурово блеснули.
        — Проклятие, да, конечно же шла. Что мне оставалось делать?  — И вновь взгляд ее помутнел.
        — Как давно ты ела в последний раз? Лиса опять нахмурила брови и задумчиво посмотрела на снежную пустыню:
        — Не знаю… Нашла мертвого карибу. Кожа и кости… Недели две назад, кажется. Сосала костный мозг. А потом ничего… кроме ветра и снега. Знаешь, Ветряная Женщина, как сумасшедшая… дула… и дула.  — Ее голос опять затих.
        — Идем, обопрись на меня. Еще пару часов ты протянешь, если выдержала так долго.
        — Надо… отдохнуть… спать…
        Зеленая Вода стянула перчатки и провела рукой по парке Пляшущей Лисы, чувствуя под одеждой ее исхудавшую грудь.
        — Нет, надо идти, девочка моя. Если ты сейчас уснешь, ты уже не встанешь. Ты и так слишком замерзла. Потеряла много тепла. Вставай и идем.
        Кряхтя, она подняла Пляшущую Лису с земли.
        — Где твой второй снегоход? Есть только один, и тот в сумке, а не на ноге.
        — Другой сломался… Это когда я упада. А в одном снегоходе все равно идти трудно. Нога болит, будто кость раздроблена…
        — Ну так обопрись на меня. На здоровую ногу я надену снегоход. Три ноги все же лучше, чем одна, да?
        Вместе они двинулись в путь. Последние солнечные лучи догорали на юго-западе.
        Сжав зубы, Зеленая Вода волокла свою подругу.
        — Ты сможешь… Ты сделаешь это.
        — Ничего не осталось… — бормотала Пляшущая Лиса.  — Я одна…
        — Правильно. Ну так иди же!
        — Блаженный Звездный Народ! Как болит щиколотка!  — застонала Лиса.  — Зачем мы здесь? А? Ради чего мы боремся за жизнь? Зачем? Что нам предстоит, кроме боли и горя? Народ не может жить… в этом…
        — Молчи!  — оборвала ее Зеленая Вода.  — Побереги лучше силы, чтобы идти. Делай шаг за шагом…
        Даже разговаривая, она продолжала ритмично дышать. Ноги ее горели, но они продолжали идти. Зеленая Вода по звездам определяла путь.
        Сколько они идут? Сколько жизней провела она здесь, в снежном поле?
        В сознании ее возник голос Издающего Клич. Его смутный образ, возникший из темноты, обхватил ее, прижал к Пляшущей Лисе, повел за собой — и вот уже они стояли около чумов на дне долины.
        Когда они добрели до очага, Зеленая Вода опустила Пляшущую Лису на землю, стянула с нее оледенелую парку и стала растирать ее онемевшее тело, а Поющий Волк тем временем разрезал сапог на ее левой ноге.
        Зеленая Вода с трудом подавила вздох при взгляде на щиколотку Пляшущей Лисы. Опухла, вся в пятнах… Смотреть и то больно.
        — И ты неделю так ходила?  — поразился Издающий Клич.
        — Ну и женщина!  — вздохнула Зеленая Вода.  — Я не знаю больше никого, кто сумел бы эдак.
        Пляшущая Лиса застонала и повернула голову:
        — У меня не было выбора. Я осталась одна… совсем одна.  — И она плотно закрыла глаза.

        44

        Вороний Ловчий увидел, как отвернулся Три Осени. Старые охотники всегда отворачиваются, даже Три Осени, у которого погибло столько родичей. Те, что помоложе, напротив, жадно глядели, как воины Народа склонились над пленным Другим. Пленник пытался сопротивляться; видно было, как блестит при свете костра его голая грудь.
        Кричащий Петухом костяным орудием вытачивал изнутри рог карибу, запевая при этом священную песню Народа. Воины раскачивались в такт песне, увлеченные величием момента. Они чувствовали, как укрепляется их дух.
        Вороний Ловчий с улыбкой посмотрел на эту картину, а потом склонился над нагим пленником и заглянул ему в глаза.
        — Убей меня!  — потребовал Другой.  — Слышишь? Убей меня!
        — Ты умрешь, но не так быстро.  — Вороний Ловчий одобрительно кивнул возбужденному молодому воину по имени Воронья Нога, который накануне проявил особую доблесть в бою. Юноша выступил вперед.
        — Он твой,  — ободряюще хмыкнул Вороний Ловчий. Воронья Нога улыбнулся, обрадованный этим нежданным даром, и жадно поглядел на пленника.
        — Бери его.
        Склонившись, мальчик провел обсидиановым клинком по груди Другого. Хлынула горячая кровь. Пленник скорчился от боли, изо рта его вырвался сдавленный стон. Страх вспыхнул в его глазах, когда он увидел, как Воронья Нога подносит острый клинок к мужским органам пленника.
        — Ни один Другой не родит сына, чтобы он воевал против нас!  — яростно вскрикнул мальчик.
        Напряженные мускулы пленника выступали сквозь блестящую от пота кожу. Он вновь вскрикнул, когда клинок коснулся его мужской плоти. Воины издали одобрительный клич. Юноша поднял высоко в воздух свой трофей, не обращая внимания на стекающую по его рукам кровь.
        Три Осени с отвращением двинулся к пологу и, скорчившись, выбрался прочь из чума. Вороний Ловчий невозмутимо последовал за ним.
        — Это отвратительно!  — бросил ему старый воин, скрипнув зубами.
        — Это прибавляет мальчикам духу,  — ответил Вороний Ловчий и прошел в середину чума, чтобы при свете костра лучше видеть лицо своего соратника.  — Такие ритуалы связывают людей крепче мамонтовой жилы. Все вместе участвуют в доблестном деле!
        Три Осени выдвинул вперед подбородок, лицо его потемнело, дыхание белым облачком стояло около рта.
        — Ты хочешь сказать — в ужасном деле. Другой еще раз взвизгнул — и затих. Три Осени поморщился.
        — Связать людей воедино, когда они слабы и раздроблены, всегда непросто,  — возразил Вороний Ловчий.  — Вспомни, как Другие теснили нас, охотились на нас, как на карибу. Мы для них не были людьми — почему же наши воины должны относиться к ним как к людям? Помнишь наш первый поход? А? Помнишь как мы плохо воевали? А теперь мы, если посчитать перебили их куда больше, чем они — нас. А почему? Из-за храбрости, из-за доблести, друг мой. Так я создаю свое войско. Думаешь, этот мальчик не сможет воевать? Да если я дарую ему честь разрезать Другого на части, он будет сражаться, пока его сердце бьется.  — Вороний Ловчий сжал ладонь в кулак.
        Три Удара пожал плечами:
        — Да, воюем мы теперь лучше. Мы стали злее, хитрее — как пес, которого раздразнили медвежьей шкурой. Вот во что мы превратились, Вороний Ловчий… В охотничьих псов! Мы становимся сумасшедшими при одном виде Других! Охотничий пес — это даже хуже, чем просто пес… это хуже, чем…
        — А какой выбор остается охотничьему псу?  — возразил Вороний Ловчий.  — Может, мы и стали хитрее, злее, подлее — но мы защищаем свою землю! Так что же лучше, скажи мне? Стать псами — или пасть от рук Других?
        — Лучше… лучше остаться в живых.  — Он тревожно поглядел на Вороньего Ловчего и размашистыми шагами пошел прочь, скрипя сапогами по снегу.
        Вороний Ловчий, поеживаясь, глядел ему вслед. Он задумчиво провёл рукой по иссеченным ледяным ветром щекам. На сердце у него было неспокойно. А от необузданных порывов ветра, трепавших чумы, становилось еще тревожнее. Глаза его слезились от ледяных порывов ветра. Вздохнув, он полез обратно в теплый чум.
        Молодые воины с горящими от ненависти глазами толпились перед рядами связанных Других, ревниво отталкивая друг друга. Другие, с неподвижными, как маски лицами, ожидали своей участи. Пот стекал по их коже, глаза были полны ужаса.
        — Сколько народу покинуло нас, уйдя на юг с Бегущим-в-Свете,  — прошептал он.  — Но со мною — юноши. А когда есть юноши, Народ в любом случае можно возродить.
        Он протиснулся сквозь толпу. Молодые воины смотрели на него с восхищением и гордостью, и ему это нравилось.
        Другой лежал на полу в кровавой луже. Воронья Нога гордо расхаживал вокруг него, показывая всем длинный кусок мышцы, срезанный с ноги пленника. Швырнув его в толпу, он распорол живот несчастного и стал извлекать оттуда синевато-голубые кишки.
        Воины радостно визжали, заглушая друг друга. Вороний Ловчий с улыбкой глядел на их свирепые лица. Да, это воины. Его воины. В них — надежда. С такими ребятами он победит…
        А на следующее утро Три Осени ушел из лагеря.
        Склонившись под тяжестью поклажи — кусками мороженного мяса, Народ в последний раз поднимался в гору. Дорога была теперь знакома. Дыхание людей клубилось во тьме, изморозь покрыла их парки, а они все шли по гребню холма.
        — Осторожно,  — предупреждал Издающий Клич.  — Здесь все заледенело. Надо идти в обход.
        Поющий Волк только промычал в знак согласия — он слишком устал, чтобы что-то говорить. Следом шли Прыгающий Заяц, Поющая Куропатка и другие. Они шагали, сгорбившись под своею ношей, а впереди длинная череда собак, нагруженных мясом, вынюхивала тропу.
        Шаг за шагом спускались они в долину. Снег таял на глазах, как бы по волшебству, пока они спускались по горячим камням.
        — Удивительная штука эти гейзеры,  — только и вздохнул Издающий Клич.
        Один из псов залаял, вслед за ним другой, и наконец вся свора с радостным повизгиванием кинулась навстречу пришедшим в лагерь.
        Прыгающий Заяц разгонял лагерных собак копьем — только бы они не накинулись на псов, навьюченных мясом.
        — Эй!  — воскликнул Поющий Волк.  — Эй, люди! Мы здесь!
        Он снял с плеч и поставил на камень тяжелый тюк и, согнувшись, стал задубевшими от холода пальцами развязывать тесемки снегоходов. Рядом с ним Издающий Клич со вздохом опустил на землю свою ношу. Люди, выбравшиеся из чумов, столпились у темных скал.
        — Поющий Волк…
        — Я здесь.  — Он обнял жену, с радостным чувством прикасаясь к ее отяжелевшему животу. Скоро они опять станут настоящей семьей! Эта мысль согревала его.  — Мы забили мамонтиху. Мяса хватит на всех. Но некоторым придется еще туда сходить. Очень много надо нести… Мы еще видели там мускусного быка…
        Зеленая Вода вышла из полумрака и подошла к своему мужу:
        — А он как раз только что вернулся. Издающий Клич нахмурился, отгоняя пса от своего мяса:
        — Кто?
        — Волчий Сновидец.
        Поющий Волк замер, заметив ее озабоченный тон.
        — Где он? Что случилось?
        — В пещере Цапли.
        Он заметил, что Издающий Клич с ожиданием смотрит на него.
        — Прыгающий Заяц, отгони собак от мяса и позаботься, чтобы его распределили между людьми.
        Сам он поспешил к пещере по продутой ветром тропе, вдоль берега заводи. Издающий Клич поспешил за ним.
        — Волчий Сновидец… Ты здесь?  — позвал он, остановившись у полога.
        — Входи.
        Он беспокойно облизал губы, прежде чем войти в пещеру. У него всегда вставали дыбом волосы, когда ему случалось войти сюда. В этой пещере жила Сила. От всех этих безглазых черепов, красочных рисунков на стенах, фетишей в нишах в обычном человеке все переворачивалось.
        Моргнув в тусклом свете задымленного костра, он увидел сидящего на полу Волчьего Сновидца. Капюшон его плаща был откинут. Поющий Волк остановился. Издающий Клич, легко оттолкнув его, протиснулся в пещеру.
        Но кем был сидящий перед ним человек? Его лицо, еще недавно юное и нежное, выглядело изможденным и осунувшимся. Загадочный свет блестел в его черных глазах. Как будто внешнее обличье Бегущего-в-Свете присвоил кто-то другой — кто-то странный, необычный, не похожий на других людей.
        — Я… Мы… — Слова застревали в его горле.  — Ты вернулся.
        Поющий Волк неловко поежился. Пусть теперь Издающий Клич что-то скажет.
        Волчий Сновидец печально усмехнулся, видя их смущение:
        — Я прошел через Великий Ледник. Поющий Волк замер от удивления и благоговейно опустился на колени:
        — Ты…
        Волчий Сновидец угрюмо кивнул:
        — Но Народу моим путем не пройти. Слишком опасно. И собак потеряем. Это кошмар такой, что и Кричащему Петухом не придумать.
        Поющий Волк тяжело опустился на землю. Усталость, забытая было при радостном известии, вновь дала о себе знать.
        — Блаженный Звездный Народ, значит, дело плохо.
        — Плохо?  — Волчий Сновидец взял один прут из груды, оставшейся еще от Цапли, и стал помешивать огонь.
        — Очень плохо,  — согласился Издающий Клич.  — За те три оборота луны, что ты был там, в лагерь пришло еще четыре отряда. А там, на равнине, по берегам Большой Реки, Народу не остается ничего, кроме бесконечной войны. Наши юноши и Другие только и делают, что совершают кровавые набеги друг на друга. То они нас сгонят с этих земель, то мы их. А старикам и детям не под силу без конца скитаться. Особенно среди Долгой Тьмы. Вот они и пришли сюда, чтобы обрести мирное убежище.
        — А молодые мужчины и женщины — нет? Поющий Волк печально кивнул:
        — Да, как ты догадался? Юношам новая боевая жизнь пришлась по сердцу.
        На глазах Волчьего Сновидца выступили слезы.
        — Но кто же рассказывает им зимние сказания и легенды? Кто хранит память о прошлом? И если все только и делают, что воюют, то кто охотится, кто достает еду для старых и малых?
        — Только наш лагерь,  — тихо ответил Поющий Волк.
        Издающий Клич вздохнул:
        — А Другие вовсе не оставляют нас в покое, как обещал Вороний Ловчий. Набеги продолжаются без конца. Воюют среди Долгой Тьмы! Представляешь себе! Даже Пожирателей Духов не страшатся…
        Поющий Волк кивнул:
        — А наши припасы тают на глазах.
        — А у Других надолго еще хватит запасов? Сильно они пострадали?
        — Они завели другие лагеря на северо-западе, у Соленых Вод. Там вдоволь еды, есть новые шкуры. Стариков и детей они отвели в дальние лагеря и оставили им там замороженного мяса. А молодые пошли к югу, к Большой Реке, с оружием…
        На щеках Волчьего Сновидца выступили гневные желваки.
        — А что мой братец? Поющий Волк развел руками:
        — Он клянется оттеснить Других к берегу моря. Народ сомневается, по крайней мере некоторые. Обещаний много, а пока мы видим только смерть и разорение.
        Волчий Сновидец кивнул.
        Издающий Клич опустил глаза:
        — Одна у нас оставалась надежда — на Волчий Сон. На то, что есть дорога через Ледник.
        Волчий Сновидец посмотрел на них. Глаза его вспыхнули еще ярче.
        — Через Ледник? Нет, Народу там не пройти. Слишком многие умрут в пути, упадут в разломы… Да и еды не хватит на такой переход. Там только снег и лед, а на проталинах — голый камень. Я шел месяц. Большую часть пути — без пищи.
        Издающий Клич беспокойно посмотрел на Поющего Волка:
        — Похоже, что придется поступать как Вороний Ловчий. Сражаться до…
        — Нет,  — прошептал Волчий Сновидец.  — И все-таки Сон мой — верный.
        — Верный?
        Волчий Сновидец кивнул:
        — Я пересек Ледник. Пришлось там, в горах, убить Дедушку Белого Медведя. Но благодаря его мясу я выжил.  — Он потянулся к своему дорожному мешку.
        Дрожащими пальцами Издающий Клич развернул сверток. Там были медвежьи когти. Поющий Волк удивленно вздохнул, не веря своим глазам.
        — Дедушка Белый Медведь? Так далеко на юге? Он живет у моря, питается чайками… — Издающий Клич покачал годовой:
        — Не понимаю!
        — Медвежья Сила,  — выдохнул Поющий Волк.
        — Неважно, откуда он здесь взялся, только он пришел на мой запах.  — Волчий Сновидец улыбнулся при этом воспоминании.  — Сначала я пытался бежать. А потом стал приманивать его, как тогда карибу. Помните?
        Оба нетерпеливо кивнули.
        — Я манил его Сном на ледяных плитах. Тропа, которая ведет среди этих плит, охраняется призраками, Живущими в Леднике. Там я ждал, и наконец мой Сон покорил его, и он уткнулся носом в снег. А потом я встал, заговорил конец моего копья и вонзил его ему со всей силы в загривок.
        — Ах ты!  — вырвалось у Издающего Клич. Глаза его светились.
        — Кстати, хорошие наконечники ты делаешь,  — похлопал его по плечу Волчий Сновидец.  — Конечно, медведь стал брыкаться, извиваться, хватать зубами копье, но в результате сам же вогнал его себе в сердце.
        — Ты сделал все это один?  — спросил Поющий Волк. От услышанного у него пересохло во рту.
        — Один,  — устало кивнул Сновидец.  — Кровь, сердце и печень Дедушки Белого Медведя придали мне храбрости. Его мясо прибавило мне сил. Его шкура согрела меня лучше парки и сапог. И я выжил. Издающий Клич покачал головой.
        — Еще я убил длиннорогого бизона, что разгуливал один среди пустынной равнины по ту сторону Великого Ледника. Животные там совсем непуганые. Я подходил к зверям. А они только с любопытством смотрели на меня да обнюхивали. На них ведь никто никогда не охотился!
        Поющий Волк медленно встал на ноги, затаив дыхание. Да неужто такое возможно?
        — Никаких следов человека?
        — Никаких.
        — И между нами и этой… удивительной землей — только Великий Ледник? Волчий Сновидец кивнул.
        — Но ты же дважды перебрался через него!  — воскликнул Поющий Волк.  — Может, хоть некоторые из нас проложат туда путь? А потом отыщем дорогу для стариков и детей!
        — Это невозможно,  — ответил Сновидец, глядя куда-то вдаль.  — Льды все время движутся, глыбы соскальзывают вниз, трескаются… Пока мы идем, тропа исчезнет, и придется искать новую. Сегодня дорога безопасна — завтра это верная смерть. Каждый шаг может стать последним. То, что я выжил,  — это попросту чудо. И потом, кто сказал, что я перебрался через Ледник дважды? Только один раз.
        Поющий Волк покачал головой:
        — Конечно дважды, Волчий Сновидец. Или, может быть, ты — дух?  — Он сперва сказал это, а потом вдумался в слова и пожалел о сказанном. Эта пещера уж такое место — невесть что лезет в голову. А как появился Волчий Сновидец, у него вообще все в уме смешалось…
        Но Сновидец только тихонько хмыкнул:
        — Да нет, я не дух, друзья мои. Я только раз пересек Ледник. Обратный путь… — он помолчал,  — еще гораздо страшней.
        Волосы на голове Поющего Волка встали дыбом. Он покосился на Издающего Клич. Тот стоял открыв рот от удивления, растерянно выпучив на Сновидца карие глаза.
        — Дорога эта открыта только до начала Долгого Света. Как только подует теплый ветер, она закроется. Пройти можно только во время Долгой Тьмы.
        — Пройти?.. Но ты же сам сказал…
        — Все дело в словах.  — Он развел руками.  — Вы говорили — перебраться через Ледник. А я шел сквозь него.
        — Сквозь?  — Издающий Клич и Поющий Волк решили, что Сновидец пошутил.
        — Точнее даже — под ним… — Глаза Волчьего Сновидца вспыхнули снова.  — Весь путь — в темноте.
        — Путь?  — затаив дыхание, спросил Поющий Волк. Волчий Сновидец кивнул:
        — Путь идет вдоль Большой Реки.
        — Как Волк указал тебе?..
        — Да. Когда во время Долгого Света вода поднимается, она идет вторым руслом. Зимой оно свободно. Пришлось идти два дня в полной темноте, на ощупь различая дорогу.
        — В темноте…
        — И ты пошел по нему?  — изумился Издающий Клич.  — Под Ледником? Да ты просто безумец!
        — Молчи ты!  — оборвал его Поющий Волк.  — Что еще, Волчий Сновидец?
        Волчий Сновидец скрестил пальцы.
        — Темнота — это еще не худшее… Там живут призраки. И они подстерегают человека, идущего во тьме по проходу.
        Издающий Клич оперся подбородком о руку.
        — Под Великим Ледником? Призраки… Как рассказывал Кричащий Петухом. А ты сам их слышал?
        Поющий Волк, поморщившись, глянул на своего родича:
        — Кого ты предпочитаешь — призраков или Других?
        — Других!
        Поющий Волк отмахнулся от него и задумчиво наморщил лоб.
        — Можно нести с собою факелы. Запасти много сала. Построить людей большой линией… Издающий Клич покачал головой:
        — Но если мы там потеряемся, наши души так и останутся на веки вечные погребены во мраке!
        Глаза Волчьего Сновидца блеснули, губы задрожали. Он словно погружался в Сон. Его родичи, заметив это затихли и с ожиданием посмотрели на него.
        — Лед тает,  — хрипло прошептал Сновидец.  — Однажды он весь растает, и люди заселят всю землю и будут там жить под лучами Отца Солнца.
        — Может, тогда стоит подождать?
        — Нет,  — улыбнулся Волчий Сновидец.  — При нашей жизни этого не случится. Надо идти сейчас, через это отверстие, пока не стало слишком поздно.
        — Да, пока Соленые Воды с севера не затопили всю землю и ход опять не закрылся.

        45

        Пляшущая Лиса, морщась, ковыляла по берегу горячей заводи, окруженной густым облаком белого пара. Тупая боль в щиколотке не давала ей покоя. Сломала она, как выяснилось, тонкую кость с наружной стороны икры. Но сейчас она уже заживала, хотя на ноге все еще оставалась опухоль. Слишком долго Лиса пролежала на спине.
        Она все откладывала эту встречу… Откладывала, надеясь, что он сам придет к ней. Долгие дни после его возвращения она не решалась выйти за полог шатра Зеленой Воды.
        И тут Зеленая Вода, как бы по волшебству, возникла рядом с ней.
        — Идешь повидать его?
        Пляшущая Вода вздохнула и кивнула ей, может быть, слишком торопливо.
        — Что я скажу ему? Как начать? «Я всем сердцем рада видеть тебя?» или «Твой проклятый Волчий Сон разрушил всю мою жизнь. Чем ты заплатишь за это?»
        Зеленая Вода нахмурилась:
        — Не думаю, что сейчас такие слова помогут делу… Лиса покачала головой:
        — Знаю. Я совсем растерялась, не понимаю, как мне быть… С тех пор как он вернулся, мне покоя нет.
        Сначала я боялась, что он придет и ляжет со мной. Я закрывала глаза и воображала, как все это случится. А потом мне стало страшно даже видеть его лицо.  — Она, поморщившись, пошевелила больной ногой.  — Все им восхищаются… Это так больно. Узнаю ли я его теперь?
        Зеленая Вода, скрестив руки на груди, задумчиво опустила глаза:
        — Не знаю, но ведь ты и сама изменилась не меньше, чем он. Вас обоих не узнать… Может, из вас двоих и получатся наши новые вожди?
        — Да кто же сделает вождем проклятую женщину?  — усмехнулась Лиса.
        — Многие очень уважают тебя: ведь ты сумела укоротить самого Вороньего Ловчего. И еще восхищаются тем, что ты осталась с умирающей Старухой Кого-ток и потом так долго шла со сломанной щиколоткой. Ходят разговоры, что у тебя есть Сила. Ведь ты, женщина, сама охотилась, может быть, даже приманивала зверя колдовством, как Цапля.
        — Они просто не видели, как я сосу прогорклый костный мозг, дрожу под моей дырявой паркой, обливаюсь потом от страха, что Дедушка Белый Медведь найдет меня.
        — Тебе страшно было, когда ты осталась со Старухой?  — не мигая посмотрела на нее Зеленая Вода.
        Пляшущая Лиса отвела глаза. Воспоминания о Старухе Кого-ток и ее смерти были слишком свежи. Не под силу ей было говорить об этом.
        — Ужасно страшно! Она была моей подругой, моей учительницей… Мне всегда будет страшно жить на земле без нее.
        — Но придется…
        — Конечно.  — Она нетерпеливо поглядела на вход в пещеру Цапли.
        — Я сказала тебе все, что хотела. Иди к Волчьему Сновидцу. Он поможет тебе обрести то, что ты ищешь.  — Зеленая Вода ободряюще кивнула и пошла своей дорогой, что-то бормоча себе под нос.
        Пляшущая Лиса тоже глубоко вздохнула и поспешила ко входу в пещеру. У полога она остановилась. Кашлянув, она окликнула:
        — Бегущий-в-Свете… Ты здесь?
        — Я жду тебя.
        Знакомый голос глубоко тронул ее. Но было в нем что-то заставившее ее насторожиться. Она, согнувшись зашла за полог из шкур карибу и огляделась. Он сидел на сложенных волчьих шкурах. Перед ним была расстелена шкура белого медведя.
        Их глаза встретились. Все заботливо заготовленные слова куда-то исчезли, как исчезает туман при лучах утреннего солнца. Удары сердца отдавались в каждой точке ее тела.
        — Я слышал, ты пыталась догнать нас,  — произнес он тихо, будто стараясь подавить затаенную боль.
        Она улыбнулась, оробев еще больше. Окинув взглядом пещеру, она увидела черепа, рисунки на стенах, отверстия в камне, заполненные узелками с сушеными травами, и отделанные волчьи шкуры. Жилище Сновидца. Для нее здесь нет места.
        — Волк не очень-то хорошо обо мне позаботился,  — мрачно улыбнулась она.  — Это было нелегкое путешествие.
        Он кивнул, указав на расстеленные перед ним шкуры. Помедлив, она опустилась на одну из них и села скрестив ноги.
        — Ты изменилась. Стала сильнее.
        — Твой братец это почувствовал на себе. Но ведь и ты тоже изменился. Стал таким властным, уверенным в себе… Тебе идет быть Сновидцем.
        Он побледнел и поглядел в сторону.
        — За это приходится платить дорогую цену.
        — Стоит того.
        Они помолчали. Сердце билось в ее груди, как сумасшедшее. Обнять бы его сейчас, рассказать о своей любви! Но она боялась…
        — Почему все так трудно получается?  — спросила она.  — Я пришла, Бегущий-в-Свете. Я пошла за тобой. А ты, почему ты не пришел на Обновление? Я ждала, я хранила себя для тебя. Если бы не те слова, что ты сказал мне при расставании — о том, что ты любишь меня, что мы будем вместе,  — мне бы ни за что не пережить этот страшный год.
        Он тяжело вздохнул. Горечь блеснула в его глазах.
        — Почему ты молчишь?  — окликнула она его, чувствуя, как что-то незримое встало между ними и вмешалось в их разговор.
        Он закрыл глаза, дрожа всем телом.
        Она потянулась к нему, схватила его за край парки и потрясла, сначала легонько, потом посильнее, пока он не открыл глаза и не поглядел на нее.
        — Скажи мне, в чем дело?
        — Я люблю тебя.  — Его голос дрогнул. Она почувствовала радость и облегчение.
        — И я тоже люблю тебя!
        Она пододвинулась к нему ближе, так близко, что могла различить его мужественный запах.
        — За чем же тогда дело? Мускулы его лица напряглись.
        — Ты — единственное, что стоит между мной и Сном.
        Она растерянно моргнула:
        — Между тобой и Сном?
        — Тогда, в Мамонтовом Лагере, я не знал, что на самом деле значит Волчий Сон. Как он может изменить меня… или Народ. Теперь я знаю. Я научился Сну.
        Она протянула руку и погладила его нежную щеку. Он вздрогнул и зажмурился.
        — И ты спасешь Народ.
        — Может быть…
        — Но я слышала, что ты нашел проход в Леднике?
        — Этого недостаточно.
        — Что?  — Она скрестила руки, пытаясь все же сохранить самообладание. Боль, смущение, любовь, надежда — все это беспорядочно смешалось в ее душе. Кровь ее бурлила, сердце наполняла тревога. А при взгляде на болезненно искаженное лицо Бегущего-в-Свете легче не становилось.
        — Я не могу позволить себе, своим личным желаниям стать на пути Народа… А путь его — на юг, туда, где он будет в безопасности.  — Он поглядел на нее, и в глазах его вспыхнул странный огонь.  — Там прекрасные земли!
        — О чем это ты?
        — Чтобы видеть Сны — настоящие Сны,  — надо всего себя посвятить Единому. Выйти из Танца…
        — Это какое-то ребячество! Да какое отношение все то, о чем ты толкуешь, имеет к нашей с тобой любви?
        Он с силой выдохнул воздух и весь осел, будто проколотый моржовый пузырь.
        — Ребячество? Да, я сам когда-то говорил это Цапле Я не понимал… Как мне теперь объяснить это тебе?
        — Скажи мне, будем ли мы вместе?  — в отчаянии спросила она. Голос ее дрогнул.  — Или какая-то другая женщина покорила твое сердце?
        — Никто, кроме тебя.
        — Тогда…
        — У меня нет выбора!  — воскликнул он. Затем голос его упал до шепота.  — Я видел конец Народа. Без Сновидца нам не спастись. Вороний Ловчий по-своему перевернул жизнь Народа. Я тоже должен перевернуть ее — но по-другому.
        Страсть, охватившая его, казалось, не отпускала его, держала в тисках, вела за собой.
        — Я помогу тебе…
        — Нет.
        — Но разве дар Сновидца — это проклятие какое-то? Используй свои способности на благо Народа, но…
        — Да, это проклятие… Это все равно что родиться косолапым или со слишком длинным носом. Так уж выходит… И поэтому я не могу любить.
        — Почему? Разве сама Цапля никого не любила? Мне рассказывали про какого-то Медвежьего Охотника…
        — Она… — Он отвернулся и зажмурился. В груди Лисы боролись противоречивые чувства. Она явно задела Бегущего-в-Свете за живое. Воспользоваться этим? Или, наоборот, приласкать его, утешить, простить, постараться смягчить его боль…
        — Человек, которого она любила, убил ее. Спроси Обрубленную Ветвь. Она видела… Цапля позволила себе на мгновение отдаться этой любви. Но при этом она изменила Единому. И грибы убили ее.
        Пляшущая Лиса отшатнулась, пораженная его суровым взглядом.
        — Ты думаешь, что моя любовь убьет тебя?
        — Да.  — Он покачал головой, словно пытаясь рассеять застилавший его мысли туман.  — Я помню, что случилось с женщиной, которая была куда сильнее меня. Я выбрал свой… Нет, это мой путь меня выбрал. У Народа должен быть Сновидец.
        В горле у нее стоял комок. Она медленно кивнула; на душе у нее стало пусто и горько.
        — Значит, все даром? Весь мой путь к тебе, все мои горести… И я тебе не нужна?
        В глазах его застыла глухая боль, лицо его перекосилось, и он чуть слышно произнес:
        — Извини.
        Она встала и опустила глаза. Душа ее разрывалась от боли.
        — Свет…
        Он поглядел на нее.
        — Коснись меня — в последний раз.
        Она потянулась к нему, и он, ласково поглядев на нее, протянул руку в ответ. Но стоило их пальцам соприкоснуться, его лицо исказила внезапная гримаса, как будто какое-то страшное воспоминание внезапно вырвалось из скрытых глубин его души. Он замер и в ужасе поглядел на нее.
        — Что?  — спросила она, отдергивая руку.  — Что случилось?
        Он отвернулся и уткнулся лицом в шкуру белого медведя. В душе у нее все похолодело от его тихих всхлипов.
        — Оставь меня!  — воскликнул он.
        Она опрометью бросилась прочь из пещеры и дальше — вниз по тропе, забыв про больную щиколотку. Больше всего на свете хотела бы она навсегда позабыть ужас, застывший в его глазах.
        Лунная Вода разминала затекшую спину. Сквозь упавшие на лоб пряди волос она видела, как столпились пленившие ее Враги вокруг молодого Сновидца. Он был и впрямь могуч, особенно принимая в расчет его молодые лета. Она видела, как он приманивает карибу священной песнью, и не могла не восхититься. Потом с этими карибу было много возни, пришлось разделывать туши, и все равно, когда она вспоминала об этой охоте, по спине у нее шел холодок.
        «Он, может быть, так же могуч, как Ледяной Огонь. Как наш Великий Шаман!» — Она горько усмехнулась при этой мысли. Немыслимо! Немыслимо, чтобы у этих людишек появился такой Сновидец.
        Увидев, что к ней приближается Прыгающий Заяц она вновь принялась за работу: стала срезать тонкие полосы шкуры с туши карибу.
        Неописуемо! Она, Лунная Вода, старшая дочь Певца Рода Белого Бивня, должна освежевывать туши, как какая-нибудь старая карга. Гнев и ненависть вспыхнули в ее душе. Почему-то именно эти чувства согрели ее и придали ей сил для работы.
        Пальцы ее сжимали обоюдоострый плоский нож. Она снимала кожу с мертвого карибу и расчленяла тушу. Теплый пар, поднимавшийся от мяса, кружил ей голову. Она отерла нож о голенище сапога и снова принялась за свой труд.
        А еще говорят — этот Сновидец поведет их через Великий Ледник. Да это безумие! Ни одному человеку это не под силу.
        Но он и впрямь приманивал карибу! Она же сама видела… И еще она видела, как он спас ребенка этой женщины, Зеленой Воды. Остановил слизь, которая текла у того из носика, и вдохнул жизнь в синюшное создание, появившееся на свет раньше срока. Да, он могуч. Конечно могуч.
        — Но не так могуч, как Ледяной Огонь,  — уверенно прошептала она.
        Она заметила, что разрезание кожи требует от нее усилий. Нож затупился. Куском рога она наточила лезвие. Ее опытная рука легко срезала с камня длинную стружку. Она попробовала лезвие. Теперь оно было острым.
        «Но мне среди них не жить!  — Она с ненавистью взглянула сквозь упавшие на лоб пряди волос на Прыгающего Зайца, разносившего по лагерю большие куски разделанного мяса.  — Недолго тебе упиваться моим телом, ты, навозный жук! Ласкай костлявых баб из своего Народа. Женщина из Рода Белого Бивня слишком хороша для тебя!»
        Она вся сжалась, словно желая выдавить из своего тела его поганое семя. Она с тревогой ждала нового оборота луны: ее месячные запаздывали.
        Скоро, скоро она убежит от них, как только Долгая Тьма пойдет на убыль… Прежде, чем их Народ пойдет сквозь Ледник? Она задумчиво повела своими прекрасными бровями. Волчий Сновидец говорит — там, на другой стороне, водятся огромные стада непуганых зверей… Если женщина из Мамонтового Народа узнает этот ход, почему бы Ледяному Огню, с его великим могуществом, не повести туда свой Народ?
        «Подожду-ка я,  — усмехнулась она.  — Мы еще посмотрим, кому достанется этот твой ход в Леднике!»

        46

        Я все же не до конца в это верю,  — покачал годовой Издающий Клич, заглянув в иссиня-черную тьму. Холодный ветер дул из глубин бесконечной ледяной дыры с серыми складчатыми стенами. Необъятный и ужасающий мир открывался за ней! А наверху виднелась ребристая, ступенчатая громада Великого Ледника. Снег ярко блестел на фоне темно-зеленого льда. И даже здесь слышны были стоны неупокоенных призраков.
        На дне хода лежал ряд камней, намытых летним руслом реки. По ним и проходил неверный путь среди запретных ледяных стен.
        Грудь Издающего Клич сжалась, мышцы его напряглись. Словно кость стояла у него в горле. Он шевельнуться не мог от страха.
        — Ну и громадина,  — только и произнес Поющий Волк, поглядев на зловещий в серых сумерках Ледник.
        Издающий Клич беспокойно кивнул.
        «Все серое. Весь мир стал для нас отныне серым. Цвета исчезли. Осталось только отчаяние. Лед и камень над нами и вокруг нас. А за спиной — верная мучительная смерть от рук Других. И это — наш путь? На самом ли деле так? Неужто нигде больше не осталось счастья и радости? Я не хочу идти туда. Во тьму, к призракам…»
        Волчий Сновидец стоял с другой стороны. На лице его читалось раздумье. Одет он был в плащ, сшитый из шкуры убитого им Дедушки Белого Медведя. Края плаща трепетали при порывах ветра, вырывающегося из хищной, потрескивающей тьмы, белая шерсть колыхалась.
        Издающий Клич обернулся и увидел напряженное лицо Пляшущей Лисы. Видно, что она и Волчий Сновидец избегают друг друга. Что же случилось между ними сегодня в пещере Цапли? И что это может означать для всех них? Сказать, что в душе Издающего Клич пронесся ледяной ураган,  — значит ничего не сказать.
        — Видите, как навалены здесь камни?  — спросил Волчий Сновидец, взобравшись на вершину одного из валунов.  — Это все за лето, когда здесь течет река. Все это приносит вода…
        — А почему дед лежит только здесь?  — спросил Поющий Волк.  — Что мешает ему покрыть весь мир?
        — Горы. Они здесь теснят с запада и востока Большую Реку. Поэтому лед скапливается в этих местах и становится все выше,  — ответил ему Волчий Сновидец, указав на возвышающиеся на горизонте хребты.
        За спиной у них стоял Народ. У каждого на спине был дорожный мешок; каждый держался за длинный канат, искусно сделанный из шкур карибу и мамонтов. Собаки, опустив головы, обнюхивали сырую землю.
        Зеленая Вода стояла опустив руки. На закорках у нее сидел ребенок. Казалось, на одном теле — две головы. Темные глаза ребенка испуганно блестели. Издающий Клич поймал ободряющий взгляд жены. Похоже, она настроена веселее, чем он…
        Волчий Сновидец шел впереди, отмеряя каждый шаг по крутым валунам, старясь держаться той стороны, где камни были пониже и лежали поровнее.
        — Не нравится мне все это,  — бормотал Издающий Клич.
        Поющий Волк бросил на него короткий взгляд и усмехнулся:
        — Духи нынче норовят вмешаться в твою жизнь, верно?
        Издающий Клич от души огрызнулся:
        — Я послушался тебя. Что мне оставалось? Ты сказал: «Идем! Мы пойдем первыми. Докажем всем, что это возможно». И я последовал за тобой. Куда глаза мои глядели? И как ты мог посоветовать мне это безумие.
        — Ты сам согласился! Не ты ли расписывал мне, какие ужасы ждут нас, если Народ останется к северу от Великого Ледника, а тут как раз нагрянут Другие?
        — Но это еще не значит, что я должен слушаться твоих тупоумных…
        — А ну молчите!  — оборвала их Зеленая Вода, глядя на ход.  — Сейчас Волчий Сновидец поведет нас…
        Издающий Клич вдохнул тухлого воздуха и пробурчал:
        — Угу!
        — Мы еще живы!  — сквозь зубы прошептал Поющий Волк и пошел по камням следом за Волчьим Сновидцем. Опасливо качая головой, он окидывал взором черные тени и ниши, прорезавшие лед. Смеющаяся Заря напряженным шагом шла следом за ним.
        — Мы еще живы… мы еще живы… — со вздохом повторял Издающий Клич, глядя на затянутое облаками небо, едва различимое в узкую щель наверху.
        Он с усилием сглотнул слюну. Тихое потрескивание явственно доносилось от ледяных стен. Страх сжимал его сердце.
        — Ты идешь? Или мне нести тебя на ручках?  — окликнул его, обернувшись, Поющий Волк.
        Издающий Клич рванулся вперед. Волосы на голове его шевелились от страха. Так бросаются опрометью вниз с вершины холма, когда Отец Солнце вот-вот ударит по нему молнией. Ноги его подкосились.
        Какие-то пальцы потянулись к нему. Он слепо моргал во тьме. Вкрадчивые холодные пальцы, несущие смерть,  — он чувствовал их всею плотью. Пальцы призраков, они оплетали все его тело. Кожа его сжималась и морщилась от их прикосновений.
        «Страх! Никогда за всю свою жизнь я не чувствовал такого! Нет, я могу сгинуть здесь… Эта темнота… Эти призраки… Нельзя человеку умирать в темноте. Душа его останется здесь погребенной навеки. Тьма. Вечная тьма».
        Он стоял охваченный ужасом, готовый броситься назад — туда, откуда он пришел в это страшное урочище.
        Он услышал, как сзади потрескивает камень под ногами Зеленой Воды. И они пошли дальше — молча, страшась своего безумства.
        А потом откуда-то из глубины сердечной пришли новые силы, и он осмелел. Он упрямо шел и шел вперед, стыдясь показать себя трусом на глазах у стольких соплеменников, хотя каждая его жилка по-прежнему дрожала от ужаса.
        Его чувствительные ноздри уловили странный запах, принесенный ветром: острый аромат плесени, слежавшейся земли и сырого камня. Издающий Клич сжал зубы и что есть мочи вцепился в копье: он увидел, как сужается просвет наверху. Серые стены постепенно смыкались над ними. Талая вода капала, попадая в карманы их парок.
        — Что толку в копьях — против Духов Тьмы?  — прошептал он. Какое-то внутреннее чувство заставило его резко отшатнуться в сторону. Холодные пальцы незримо провели по его щеке.
        У поворота туннеля Волчий Сновидец достал из сумки и развернул маленький горящий уголек и поджег фитиль из мха. И этот жалкий фонарик будет отныне освещать Народу путь вперед, через Великий Ледник — к новой жизни.
        Издающий Клич, дрожа, последовал за ним. Пощелкивание наверху прекратилось, как только они свернули. Он шел за Поющим Волком, Зеленая Вода шагала следом за ним. Он слышал счастливое посапывание своего маленького сына, примостившегося на плечах у матери.
        Собрав все свои силы, он ступил вслед за Поющим Волком в непроглядную тьму.
        — Здесь идите поосторожнее!  — Эхо гулко повторило голос Волчьего Сновидца, мешающийся с тихим потрескиванием живущих во тьме призраков.  — Вода точит лед, прогрызая себе все новые русла. Здесь есть несколько мест, где свод чуть пониже, но воды там достаточно, чтобы утонуть. Есть много провалов, а на дне их — водовороты. Так что смотрите себе под ноги.
        Где-то высоко во тьме все трещало и гудело — скрипуче, пугающе, неразборчиво.
        — Призраки,  — прошептал кто-то.
        — Не бойтесь,  — раздался впереди голос Волчьего Сновидца.  — Я уже достаточно напугал их. Теперь они смирные. В прошлый раз я шел здесь без огня. И они пропустили меня — пропустили во тьме. Значит, я был достоин этого… Покажите им, что вы горды и бесстрашны, и они не причинят вам вреда.
        — Понятно, почему им так не понравился дедушка Кричащего Петухом,  — хмыкнул Издающий Клич, стараясь ободрить себя.
        Поющий Волк рассмеялся — слишком резко и отрывисто. Смех его жутко отозвался во тьме.
        Он шел держась за канат. Во рту было сухо, сердце замирало. «Я иду тропою черных духов». Зловещее потрескивание отдавалось ужасом в каждой жилке его тела.
        — Разговаривайте, не молчите,  — крикнул идущим сзади Волчий Сновидец.  — И если заметите провалы или опасные места — дайте знать тем, кто идет следом.
        Гул голосов разорвал тишину.
        — Ну уж мы покажем им нашу храбрость,  — бормотал себе под нос Издающий Клич. Он, моргая, вглядывался во тьму, снова и снова дрожа от тихого шума в ледяных стенах. А наверху что-то гудело совсем громко и совсем страшно.  — Я вовсе не бесстрашен… и не горд… и я хочу хоть немножко света…
        Шаг за шагом они двигались, ровный голос Волчьего Сновидца удерживал их вместе, и сама его Сила нависала над ними, как щит, в этом царстве враждебной тьмы.
        Левой рукой Издающий Клич сжимал свои копья, а правую не отрывал от каната из мамонтовой кожи. Постепенно глаза его привыкли к темноте, и при свете тусклой лампы в руках Волчьего Сновидца он стал различать загадочные образы, населявшие этот мертвый и враждебный мир. Огромные узкие тени лежали на ледяных стенах…
        А сзади, во тьме, скрипучий голос Обрубленной Ветви снова и снова повторял: «Волчий Сон… Волчий Сон…» Звук человеческого голоса защищал от жуткого, скрипучего, пугающего бормотания Духов, которые, подобно летучим мышам, затаились под черными сводами, подстерегая добычу.
        Вперед и вперед. Издающий Клич шагал, страх, как зверь, царапался в его груди и рвал его сердце. Ледяные своды становились все ниже. «В ловушке, ты — в ловушке!» — шептал некто из глубин его сердца. Во рту его пересохло, но он понуждал себя идти вперед. За спиной у него Зеленая Вода пела священную песню, чтобы поддержать свой дух, на ходу баюкая ребенка.
        Они то и дело останавливались. Все протискивались вперед, чтобы попасть в световое поле тусклой лампы Волчьего Сновидца. И каждый раз, останавливались ли они для отдыха или для еды, это укрепляло их, давая их измученным душам отдых от холода и тьмы — и от пугающего перешептывания мертвых.
        Когда пришло время пятой остановки, смирение овладело ими. Они болтали, нервно пересмеивались, и Издающий Клич даже осмелился поднять глаза вверх и разглядеть, как играют отблески от лампы Волчьего Сновидца на ледяных сводах. Но, слава Отцу Солнцу, ни одно безглазое лицо не поглядело в ответ.
        Память о солнечном свете стала неяркой, как сон, как зыбкая мечта. В труднопроходимых местах Издающий Клич прокладывал дорогу через груды камней для стариков и детей, которые все еще слепо таращились в темноту, широко раскрыв глаза и ничего не различая.
        И тут где-то наверху раздался ужасающий скрип. Он прорезал Ледник сверху донизу мгновенно, как удар молнии. Земля под ногами вздрогнула; люди замерли.
        — Бабушка… — в ужасе позвала Багряная Звезда.
        — Я здесь, деточка,  — отозвалась Обрубленная Ветвь.
        — Возьми меня за руку… Я боюсь…
        — Не думай об этих призраках, деточка… Сила Волчьего Сновидца держит их в узде. Нам ничто не грозит… Ничто.
        Удары прекратились; скрежет наверху затих.
        Издающий Клич неуверенно кивнул. Ему хотелось бы в это верить. На всякий случай он задержал дыхание, чтобы никакой злой Дух вместе с воздухом не вынул невзначай душу из его тела и не унес к себе во тьму.
        Через час или два они вновь отдыхали, тесно прижавшись друг к другу. Издающий Клич поймал себя на том, что глядит на юношу, который некогда звался Бегущим-в-Свете. Да неужто это правда? Неужто они и впрямь идут через Великий Ледник? Идут из одного мира в другой? Шкура Дедушки Белого Медведя блестела в свете лампы. Волчий Сновидец на каждой остановке заново наполнял ее мороженым жиром.
        В тусклом свете Издающий Клич различил и лицо Пляшущей Лисы. Оно было так же холодно, как лед вокруг них,  — и так же беспощадно. А когда взгляд ее случайно падал на Волчьего Сновидца, в глазах ее вспыхивали боль, горе и неразделенная страсть. Издающий Клич вздохнул и прижал к себе Зеленую Воду, радуясь их счастью.
        Только тут до него дошло, что Пляшущая Лиса идет последней в колонне. В самом опасном месте, дальше всего от света… Уж не хочет ли она достаться на прокорм какому-нибудь чудищу? Заметив, как блестят ее глаза, он отвернулся. Что она такое, эта Пляшущая Лиса? Что с ней произошло? Когда-то Кричащий Петухом разлучил ее с человеком, которого она любила. А теперь этот человек стоит в двух шагах от нее, но. между ними стена, которую ей не под силу сломать. И она, судя по глазам, понимает это. Издающий Клич поежился при этой мысли.
        Шаг за шагом они двигались, время от времени делая привал, а затем снова пускаясь в путь, то и дело огибая нагромождения камней, страшные дыры и провалы. Кожаные подошвы с треском ступали по неровным валунам, эхо голосов смешивалось с гулом призраков, подстерегающих души. Но люди научились держать злых Духов в узде и словно преобразили это место тьмы и страха.
        «Сюда», «Смотри, куда идешь», «А вот здесь поосторожнее». Это все стало таким привычным, что Издающий Клич мог бы позабыть, где он, собственно, находится и куда идет. И только бормотание Обрубленной Ветви напоминало ему о том, что превыше всех них:
        «Волчий Сон, Волчий Сон»… Вновь и вновь отзывались эти слова в его сознании — одни среди темноты.
        И вот они уснули.
        Пробуждение. Тьма. Слышно пощелкивание, отдающееся повсюду,  — словно призраки затеяли какой-то страшный труд во льду. Но светильник Волчьего Сновидца горит. Что ж, засыпай снова, Издающий Клич,  —Волчий Сновидец стережет тебя от Духов.
        Сколько времени прошло? Издающий Клич потерял счет часам и дням. Стало чуть светлее. Они озирались — растерянно, сначала не веря своим глазам.
        — Свет!  — воскликнул Поющий Волк.  — Это же свет!
        — Нет,  — покачал головой Издающий Клич.  — Это звезды. Блаженный Звездный Народ.  — Он указал рукой вверх.
        — Теперь вниз,  — сказал, обернувшись, Волчий Сновидец.  — Смотрите-ка, мы отсюда можем различить наверху края трещины… — И дрогнувшим голосом добавил:
        — Мы прошли Ледник.
        От облегчения и радости у Издающего Клич подкосились ноги. Он упал на колени и, прижав к себе Зеленую Воду, прошептал:
        — Мы прошли Ледник.
        — Конечно, муженек. Я же говорила тебе: Сон Волчьего Сновидца — верный.
        Народ вокруг ликовал. Люди плясали и оглашали воздух радостными кличами.
        А вокруг стало рассветать. Облака посерели.
        Волчий Сновидец осторожно задул огонек, который так много значил для них во время странствия во тьме.
        — Ох!  — вдруг закричала Смеющаяся Заря, скорчившись.
        Поющий Волк бросился к ней:
        — Что?
        Она тяжело сглотнула слюну:
        — Пришла пора, я рожаю.
        Обрубленная Ветвь восторженно взвизгнула:
        — Волчий Сон! Дитя рождается! Рождается в Новом Мире, к новой жизни, как и весь Народ. Ха-ха! Волчий Сон! Новая жизнь! Мы рождены вновь!
        Издающий Клич улыбнулся, чувствуя, как обняла его Смеющаяся Заря. Он увидел светящиеся лица соплеменников… А потом его взгляд упал на Пляшущую Лису. И радость его угасла, когда он заметил безмерную пустоту в ее глазах.

        47

        Не могу поверить,  — качал головой Поющий Волк, глядя на бегущие по сугробам стада животных. Стайка длиннорогих бизонов стояла всего в одном броске копья от них и с любопытством, шевеля ушами, вертя хвостами, глядела на вновь прибывших гостей.
        Гребень, на который они поднялись, на юге переходил в белое скопление холмов и ветвящиеся каналы. Вокруг стояли черные ели. Их косматые ветви покачивались на ветру, проносившемся по вершине гребня.
        Русло Большой Реки к западу отсюда изгибалось. Узкое ущелье уходило в сердцевину огромных, увенчанных льдом гор. Вершины громоздились как зубы великана, пропадая в серых, стремительно несущихся по небу облаках. Великий Ледник тянулся на несколько дней пути к востоку. Горизонт с этой стороны терялся в тумане. Едва они забрались на продуваемую ветром вершину гребня, сразу почувствовали, как пробирает по коже холодный северный ветер.
        Карибу, которые прежде подходили и с любопытством смотрели на них, невозмутимо паслись на проталинах. На их макушках пробивались первые рога.
        — А вот первые следы мамонтов,  — счастливо улыбнулся Издающий Клич.
        — Волчий Сон. Здесь нет Других,  — улыбнулся Поющий Волк.  — Как не хочется возвращаться назад! Издающий Клич застыл на месте:
        — Возвращаться назад? Подожди-ка минутку… Ты, кажется, сказал: «Возвращаться назад»?
        Поющий Волк строго поглядел на своего родича:
        — Волчий Сновидец хочет идти за другим отрядом. Думаю, Бизонья Спина уже привел своих людей…
        — Возвращаться назад? То есть туда, откуда мы пришли?
        — Да. Хотя Смеющуюся Зарю и ребенка я, конечно, оставлю здесь. Если мы не вернемся, Другие перебьют Народ с той стороны Ледника, как оленей на охоте.
        — И ты собрался возвращаться? Да ты с ума сошел! Тебя задел луч от сияния Детей-Чудищ. С чего это нам…
        — Кто-то еще должен убедить их, кроме Волчьего Сновидца. Ему многие не верят, с тех пор как…
        — Это правда.
        За спиной у них, неожиданно для обоих, раздался голос:
        — Мне нужны вы оба.
        Издающий Клич обернулся. Волчий Сновидец стоял перед ними и глядел каким-то рассеянным, невидящим взором. Белая медвежья шкура скрывала его с ног до головы, напоминая о его Силе. Казалось, длинные белые волосы жили собственной жизнью, переливаясь в лучах неяркого солнца, колыхаясь на ветру.
        — Оба?
        — Вороний Ловчий… — отсутствующим голосом прошептал Волчий Сновидец. Глаза его смотрели куда-то в пространство, губы дрожали.  — Я… я чувствую, что всем нам грозит опасность. Обновление… я должен погрузиться в Сон. Я не знаю, что затеет Вороний Ловчий. Но я…. я чувствую неладное. Кровь.
        — Я пойду с тобой,  — ответил Поющий Волк.
        — Я знал, что ты согласишься,  — благодарно улыбнулся Волчий Сновидец.  — Здесь останется Прыгающий Заяц. Он будет охотиться, чтобы прокормить женщин и детей. Зеленая Вода и другие помогут ему. Они будут отгонять медведей. У них хватит сил, чтобы выжить здесь.
        Волчий Сновидец не отрываясь смотрел на Издающего Клич, но тот, кажется, замкнулся в себе. Он окидывал взглядом новую, открывшуюся ему землю — и сердце его разрывалось от боли. Земля эта звала его, влекла своими сладкими песнями, как молодая женщина любовника. Вдалеке он видел стадо мамонтов. Их огромные тела отсюда казались маленькими точками. Казалось, что они вот-вот сметут своими хоботами весь снег с кустов и осоки.
        — Когда ты уходишь?
        — Чем скорее, тем лучше,  — ответил Волчий Сновидец.  — Приближается Долгий Свет. Никто не знает, когда вода вновь хлынет этим руслом.
        — Ты хочешь сказать, что…
        — Это может случиться завтра, и тогда этим ходом уже не пройти.
        Все трое переглянулись.
        — Если ты пойдешь с нами, Зеленая Вода одобрит тебя,  — прошептал Поющий Волк, заметив немой вопрос в глазах своего родича.
        — Конечно одобрит,  — раздраженно ответил Издающий Клич.  — Почему я не женился на плаксе, которая только и хочет, чтобы я вечно был рядом и защищал ее. Нет, я взял в жены женщину с каменным сердцем, которая требует, чтобы я был сильным, шел навстречу опасности — и под конец сгинул в пасти какого-нибудь чудища!  — Но в глубине души он с удовольствием представлял себе, как посмотрит на него Зеленая Вода, если он решится идти назад сквозь этот жуткий ледовый ход,  — и одна мысль об этом согревала его сердце.
        Чувствуя почти физическую боль, он оторвал взгляд от безлюдных лугов, полных дичи.
        — Ну что ж, стало быть, надо идти, время не ждет.
        Лунная Вода ждала; никто не двигался. Она не отрывала глаз от могущественного Сновидца, боясь, что ему в каком-нибудь видении откроется, что она замыслила. Но он спал как убитый. С замершим сердцем она подкралась к нему. От страха она двигалась особенно быстро и осторожно. Она склонилась над ним и откинула медвежью шкуру, скрывавшую дорожную лампу. Не дыша, она отвязала тесемки тючка с драгоценным жиром и так же осторожно, стараясь не шуметь, бросилась прочь. Легко, как тень, она пересекла лагерь и исчезла во тьме.
        На место дампы и тючка она положила заранее припасенный плоский камень — авось пропажи хватятся не сразу.
        Незаметно для всех она вернулась на свое ложе, рядом с другой женой Прыгающего Зайца. Скоро Волчий Сновидец пойдет обратно к своему Народу, на ту сторону Великого Ледника. Тогда и она сможет совершить задуманное и вернуться к своим. Отчаянное ожидание и надежда томили ее сердце. Стоило ей закрыть глаза, перед ней вставали родные лица… Лампу, конечно, будут искать, но кто подумает на нее? Они обыщут все узелки, все дорожные сумки, но и Лунная Вода не лыком шита: недаром же она дочь Великого Певца. Когда она уйдет отсюда, никто и не догадается, что она украла у этих людей их тайну, тайну пути в дивную землю. Всем им будет невдомек, что она принесет спасение Народу Мамонта.

        48

        Пляшущая Лиса налегала на каменный резец: она заканчивала выделку последнего куска тонкой оленьей кожи. Солнечные лучи согревали ее прекрасное лицо, синеватыми бликами играя в ее черных как смоль волосах. По небу ползли пушистые облака. Их тени, как живые создания, крадись по холмам.
        — Лунная Вода ушла!
        Она обернулась и увидела стоящую рядом с ней Куропатку. Ее круглое лицо было перекошено гневом. Пляшущая Лиса пожала плечами:
        — Она неделями ждала случая. Я думала, все понимают, с чего это она разгуливает по лагерю ночами.
        — Ты видела ее, когда мы спали?
        — Много раз.
        — Что же ты не сказала? Мы могли бы…
        — Привязать ее к ближайшему дереву? А что толку? Она и не собиралась становиться одной из нас. Куропатка сурово поглядела на нее:
        — Новые женщины укрепляют Народ. Приносят новую кровь.
        — Только если они по доброй воле принимают свою участь. Некоторые не хотят жить с нами. Вот и Лунная Вода…
        — Ну,  — вздохнула Куропатка,  — если бы она пожила с нами подольше, может быть…
        — Когда она ушла? Я не видела… — А про себя подумала: «А я не спада полночи, как всегда думала о своем будущем, о том, как мне жить дальше…»
        — Прыгающий Заяц прошлой ночью вставал, чтобы проверить свои кроличьи капканы. К ним повадился ходить волк и воровать добычу, вот Прыгающий Заяц и хотел его подстеречь. Когда я ложилась спать вчера вечером, она еще была здесь. А когда я проснулась — ни ее самой, ни вещей. Я обыскала весь лагерь. Думала, может, она где-нибудь спряталась и отводит душу наедине с собой.
        Пляшущая Лиса стояла в задумчивости, судорожно шевеля пальцами.
        — Теперь-то мы знаем, куда делась лампа, да? Куропатка уставилась на нее:
        — Уж не думаешь ли ты?..
        — Конечно. Она пошла домой, к своим. Поэтому ей и нужна была лампа.
        — Обратно — ледовым ходом? Одна?  — Куропатка недоверчиво покачала головой:
        — Нет. Ей духу не хватит.
        Лиса сухо засмеялась:
        — Хватит. Я бывала в ее шкуре. Знаю, что это такое — быть рабыней. Это же понятно: она нас ненавидит. Считает, что мы унижаем ее. Да ты сама представь себе: какой-нибудь Другой лег бы с тобой и раздвинул тебе ноги… Что бы ты чувствовала?
        — Прыгающий Заяц — это не какой-нибудь Другой! Он мой муж… И ее!
        Лиса только усмехнулась, заметив, какой испепеляющий взор бросила на нее верная жена Прыгающего Зайца.
        — Да, но ты-то любишь его. Это совсем другое дело…
        — Она тоже могла бы полюбить его. Он заслужил бы ее любовь, если бы только она дала ему случай!
        Лиса вдруг застыла на месте, осознав, что же случилось.
        — Все это уже не важно… А важно то, что все мы попали в большую беду!  — Она торопливо счистила со своего резца кусочки кожи и отряхнула в ближайший куст налипшее на него красноватое жирное вещество.
        — Что Ты имеешь в виду?
        — Она расскажет Другим про ледовый ход.
        — Блаженный Звездный Народ!  — Куропатка в ужасе зажала рот рукой.  — Если они найдут ход, нам во веки вечные не будет покоя! Они до края земли будут преследовать нас.
        — Конечно.
        Лиса развязала свою дорожную сумку, положила туда резец, несколько ножей и узелок с вяленым мясом. Куропатка нахмурилась, глядя на ее приготовления:
        — Что это ты замыслила?
        — Я пойду за ней.
        — Но как ты пройдешь сквозь ледовый ход? Одна? Без света?
        — Волчий Сновидец прошел. А теперь идет Лунная Вода.  — Она пожала плечами.  — Я возьму с собой трут и ветви черной ели. Этого хватит, чтобы развести огонь если в том будет нужда. Да и потом, я ведь, в сущности прошла весь ход в темноте. Я же шла в хвосте отряда.  — Дрожащими пальцами она стала ломать ветви и укладывать их в сумку.
        — Лиса… — глаза Куропатки беспокойно бегали,  — не делай этого. Ты только загубишь свою душу. Без покровительства и защиты Волчьего Сновидца…
        — Что ж, Кричащий Петухом ведь проклял мою душу,  — мрачно усмехнулась Лиса.  — Может, пора пришла…
        Она с тоской поглядела на Великий Ледник. Он сверкал в нежных лучах Отца Солнца. «А Бегущий-в… Волчий Сновидец с той стороны… Может, мне представится случай еще раз поговорить с ним…»
        — Кричащий Петухом — дурень, ~ неуверенно произнесла Куропатка и на всякий случай оглянулась — не подслушивает ли их уродливый дух старого шамана?  — Не давай им случая сожрать твою душу!
        Пляшущая Лиса закинула мешок за спину и закрепила на лбу кожаную тесемку.
        — Не гасите здесь огонь,  — сказала она, небрежно похлопав Куропатку по плечу.
        И она медленно пошла к страшной ледовой дыре, чувствуя дрожь в поджилках.
        — Хочешь рассказать про ход Мамонтовому Народу, да? Ну что ж, посмотрим!  — бормотала она.
        Волчий Сновидец встретится, должно быть, с Вороньим Ловчим и Кричащим Петухом. Против них она, несмотря на все свои приготовления, бессильна. Это беспокоило ее уже сейчас.
        Когда на следующее утро она добралась до хода, она увидела, как из-под сугробов вытекает ручеек.
        — Да, кажется, начинает затоплять… — произнесла она.  — Сколько же времени осталось у нас, прежде чем ход закроется?
        Сжав зубы, она вошла в туннель. В мокром песке видны были женские следы. Да, теперь не было сомнений: Лунная Вода пошла именно этим путем. С замирающим сердцем вступила Пляшущая Лиса в темную расселину.
        Призраки защелкали и заскрипели на нее, выгоняя непрошеную гостью прочь из своего царства.
        Когда сменяются времена года, соединяется несоединимое. С юга идет Долгий Свет; лучи Отца Солнца теснят Долгую Тьму далеко на север — к Соленым Водам, где плавают ледяные горы.
        Вместе с первыми проталинами появились слухи. Они передавались из уст в уста, их разносили одетые в меха охотники. Все говорили о Сновидце — о могучем Сновидце. Юноша, которого некогда звали Бегущим-в-Свете, увидел в Священном Сне дорогу на юг.
        И не только увидел, а пошел туда! Он прошел через Великий Ледник и провел своих соплеменников. Народ спасен! Он обрел землю, куда Другим не добраться. Землю, где звери — истинные братья людей: они не боятся их. Этот Волчий Сновидец, говорят, родился от самого Отца Солнца. Он послан сюда, чтобы привести Народ в его новый дом.
        Вороний Ловчий сидел на камне, молча глядя на утреннее солнце, не обращая внимания на собравшихся вокруг собратьев. А они ждали его совета. Они испытующе глядели на него. За последний год он отяжелел, черты его лица стали резче от бесконечных походов и схваток. Плечи его раздались, мускулы окрепли, а живот втянулся, хотя питался он сейчас получше прежнего. Походил он на молодого волка: высокий, сухопарый, сильный — человек, которому нет равных.
        Щупая свои копья, он обдумывал, чего они добились за все эти походы в дни Долгой Тьмы. Другие еще держатся. В их руках побережье моря. Сейчас им предстоит Обновление. Начинается весенняя охота. Они уже начинают выбираться на звериные тропы — поглядеть, не идет ли дичь на юг, к богатым травой лугам. Уже в этом году на звериных тропах собралось столько Других, что они могли остаться и вовсе без добычи.
        Сможет ли Бизон провести своих детей через ловушки Других? А Карибу? Или им придется отлавливать на пустынных скалах случайных баранов и молить Звездный Народ, чтобы тот послал им хоть несколько отбившихся от стаи мамонтов, а иначе не прокормиться следующей Долгой Тьмой. Уцелеет ли дичь после этого необузданного напора Других? А как будут вести себя Другие? Что если они не остановятся, не сделают перерыва для весенней охоты? Хорошенькое будет Обновление, если придется встретить его с поджатыми от голода животами!
        Вороний Ловчий поднялся на ноги и стал расхаживать. Он потуже затянул тесемки своей новой парки и улыбнулся. Парка была трофейная, захваченная у Других, и она стала как бы символом их боевых успехов. Сейчас, оглядываясь вокруг, он замечал, что Народ начинает во многом походить на своих врагов. И то сказать: они носят их одежду, едят убитых ими зверей, спят с их женщинами… Вороний Ловчий задумчиво засунул ладонь за искусно отделанный рукав своей парки.
        И еще ко всему прочему в этом году старейшины вздумали, в нарушение всех старых обычаев, провести Обновление далеко на юге — в Долине Цапли. В самом обиталище его проклятого братца!
        Но хуже всего другое. Как ему удержать захваченные земли, коли его молодые воины уйдут танцевать Священный Танец в такую даль? Да за это время Другие все отвоюют обратно!
        — Неужто эти старые дурни считают, что Другие подождут, пока у нас не кончится Обновление?  — сердито говорил он, беспокойно расхаживая взад-вперед.  — Сколько оно может продлиться? Недели? А Другие, стало быть, все это время будут смирнехонько сидеть у себя в лагере?
        Орлиный Крик пожал плечами:
        — Но Священный Танец — наш долг. Вспомни, что произошло в Долгую Тьму, когда мы пропустили Обновление? Пожиратели Душ отомстили нам. Да и потом, не забывай, что и у Других тоже будет большая сходка племен. Им тоже надо танцевать Танец, молиться, чтобы сохранить свои…
        — Тогда мы должны напасть на них первыми!  — воскликнул Вороний Ловчий, ударив себя кулаком по ладони.  — Они будут поглощены своим Танцем так же, как мы своим. Вот тут-то самое время шугануть их так, чтобы они опомниться не успели…
        — Но Обновление — это…
        — Довольно!  — оборвал его Вороний Ловчий.  — Кто остается? А кто идет воевать за нашу землю?
        Лишь несколько человек подняли руки. Некоторые заметно колебались. Остальные, судя по всему, не желали на сей раз присоединяться к Вороньему Ловчему.
        По спине его пошли мурашки. «Будь осторожнее… Больше давить на них не след. Они пошли за мной, но не забыли своих любезных Обновлений. Есть ли выход? Могу ли я как-то убедить их, что старейшины поступают недальновидно, назначив Обновление так далеко на юге?»
        Он вздохнул, сложил руки на груди и устало выдохнул.
        — Знаю, знаю… Без Священного Танца духи убитых животных могут растерзать нас.  — Он сухо кашлянул.  — Ну и положеньице, а? Не будем молиться и танцевать на Обновлении — животные нам не дадутся. А если уйдем на юг — Другие отобьют у нас все охотничьи угодья. Опять же останемся без добычи.
        Он помолчал, глядя в напряженные лица соплеменников. Горящие глаза, сжатые, сдержанно улыбающиеся губы. Да, это его воины! Его Народ!
        — Значит, быть по сему. Идем к югу.  — Он печально покачал головой.  — И запомним, чья это была мысль… кто придумал проводить Обновление так далеко от наших родных мест. За это многим из нас придется поплатиться жизнями. Надеюсь, что эти старики хорошо отпоют ваши души, мои братья и сестры. Ведь это они ответственны за вашу жизнь!
        Ну и потом, если мы пойдем на юг, я смогу проверить те нелепые слухи, которые ходят о моем сумасшедшем братце!
        Лунная Вода продолжала путь — со всей храбростью и выдержкой, присущими Мамонтовому Народу. Она вышла на равнину. Воспоминания об ужасе, пережитом в ледовом ходу, заставляли ее усталые ноги двигаться быстрее. Никогда она не забудет эту дорогу! Идти по ней было, конечно, непросто. Она чувствовала себя погребенной подо льдом. Но все же лучик света впереди как-то разрежал мрак и вел ее за собой. Но обратный путь — это был настоящий ужас! Ни одного человеческого слова, ни одной живой души рядом. Когда она останавливалась, чтобы немного поспать, страх врывался в ее сны, и она прижимала к груди свою лампу и молила злобных призраков оставить ее в покое.
        Теперь она бежала так быстро, как только могла, лишь бы добраться до Мамонтового Лагеря прежде, чем появятся тучи мух и комаров.
        Может, в этом году Род Белого Бивня заслужит Белую Мамонтовую Шкуру. Война с Народом наверняка принесет им славу среди других родов. А если шкура будет у них, все племенные вожди с севера и запада соберутся в лагере Ледяного Огня. Радостное предчувствие наполняло ее душу. Если они придут… они услышат то, что она расскажет Почтеннейшему Старейшине о ледовом ходе, и о Сновидце, и о дороге на юг — к прекрасным долинам, кишащим дичью.
        Добраться бы только до селений Мамонтового Народа! А уж тогда она будет в безопасности и в почете.
        Она то бежала, то переходила на шаг, доедая последние запасы жира. Лампу она припрятала в надежном месте — на обратном пути она найдет ее без труда. Она криво улыбнулась. Хорошо скрывали эти людишки свой секрет, да она всех их перехитрила!
        Только найти бы, где сейчас Ледяной Огонь! И где стоит лагерем Народ Мамонта!

        49

        Окутанная тьмой, Пляшущая Лиса пробиралась на ощупь, ее дыхание гулко отдавалось среди ледяных стен. Вода шумела под ее ногами. Каждый шаг приходилось долго отмерять. Она осторожно ступала на скользкие камни и снова тянулась вперед. Однажды она поскользнулась и упала, тихо ноя от острой боли в щиколотке. Связка растянулась, но кость на сей раз не сломалась. Да неужто ей всю жизнь возиться с этой тысячу раз проклятой щиколоткой?
        Постепенно ход наполнялся водой. Теперь ей угрожали уже не только призраки. Шум воды заглушал потрескивание ледяных стен. Ноги ее промокли и совсем онемели от холода. Единственные сухие места, где можно было примоститься, остались на вершинах огромных валунов, на которые она натыкалась в непроглядной темноте. И конечно, ее трут и еловые ветки намокли, а высушить их не было никакой возможности.
        Свет сначала забрезжил еле-еле, совсем неярко. Сжав челюсти, онемевшими, плохо слушающимися ногами ступала она по залитым водой камням.
        — Никогда ты не доберешься до своих, Лунная Вода,  — упрямо шептала она.  — Я догоню тебя.
        Казалось, путь затянется навсегда. Не раз и не два ей чудилось, что пришел конец, что она заблудилась и попала в боковое отделение канала — и теперь навсегда останется погребенной в глубинах земли.
        И все же становилось все светлее. Теперь слышны были только ее шаги и шум подступающей воды. В трещине наверху проглядывало небо.
        Ковыляя по камням, отряхивая воду, мигая от сероватого дневного света, она выбиралась на берег на другом конце ледового хода.
        — Не думал я, что все это — правда!  — раздался голос со скалы у нее над головой.
        Она повернулась и поглядела наверх, сжимая копья негнущимися от холода пальцами. Три Осени, качая головой, поглядел на нее. На плечах у него была потертая парка, а его немолодое лицо, задубевшее от солнца и ветра, блестело, как медная руда.
        — Пляшущая Лиса? Зачем ты вернулась? Я думал…
        — Я преследую врага.  — Она поежилась. Ледяной ветер пронзил ее и без того окоченевшее тело.
        — Врага?..
        — Да,  — ответила она, пытаясь одолеть озноб. Больше ничего она сделать была не в силах: слишком холодно… — Но прежде всего мне надо согреться.
        — Только и всего?  — Три Осени улыбнулся, услышав, с каким страстным выражением произносит она это, и повел бровями.  — У меня есть кое-что, чтобы обсушиться. Немного — мамонтовый навоз и горстка ивовых прутьев. Сними-ка эту мокрятину…
        Она сбросила на землю свою сумку и, стуча зубами, пошла вслед за охотником в его временный чум. Он развязал свой узел и, достав оттуда навоз и прутья, стад разводить огонь. Она тем временем стянула с себя отсыревшие шкуры и стала выжимать их. Палочки для разведения огня ловко ходили в его опытных руках охотника. Вскоре дерево задымилось; Три Осени нагнулся подул, и пламя вспыхнуло. Он отклонился в сторону пропуская ее к огню.
        Она узлом стянула волосы и выжимала их, наслаждаясь долгожданным теплом.
        Три Осени вздохнул, позволив себе окинуть глазами ее нагое тело:
        — Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах…
        Пляшущая Лиса взглянула на него:
        — Я тебя голым видела. Уж извини, страстью не воспылала. Я своим нынешним положением довольна, как-нибудь проживу.  — Она нахмурилась.  — И потом, ты ведь из поклонников Вороньего Ловчего. А ему бы не понравилось, если бы ты спутался со мной.
        — Нет,  — буркнул Три Осени, проветривая ее одежду.  — Наши с ним пути разошлись.
        — Неужто?
        Он задрал голову и нахмурил брови:
        — Я буду и дальше убивать Других. Я буду защищать мою землю. Но он выделывает такое, что у меня голова идет кругом. Он учит юношей пытать Других, разрезать их на части и пожирать сердца пленников. В этом уже есть что-то дурное. Он… я не знаю, он свихнулся, по-моему. Никогда не скажешь заранее, что он сделает в следующую минуту.
        — Знаю.  — Она кивнула и стала греть ноги над огнем, блаженно потягиваясь от прикосновения тепла.  —И долго ты здесь подсматривал?
        Он с шумом затянулся дымом костра и резко выдохнул.
        — Я вообще… не подсматривал.
        — Тогда что?
        — Я много слыхал о долине Цапли. Решил сам пойти посмотреть, что здесь такое творится. Я оставил лагерь Вороньего Ловчего в самой середине Долгой Тьмы.  — Он опустил глаза.  — С тех пор я хожу сам по себе, охочусь и раздумываю о том, как мне быть дальше.
        — Ты в нем разочаровался? Он бросил на нее резкий взгляд:
        — Я поверил тому, что рассказывают о ледовом ходе, открытом Бегущим-в-Свете. Я хочу присоединиться к
        Нему.
        В груди ее вспыхнуло что-то вроде гордости. Люди начинают верить? Может, все и пойдет теперь не так уж плохо… Если только…
        — Ты не видел — здесь пробегала женщина? Лунная Вода? Жена Прыгающего Зайца? Дня два, может быть, три назад?
        — Нет, я только вчера пришел сюда.
        — Ну, может, вдвоем мы ее догоним.
        — Пусть себе уходит… — мягко сказал Три Осени, глядя на окаймляющие долину скалы.  — Насмотрелся я уже на мертвых женщин…
        — Она знает про ледовый ход. Она была с другой стороны.
        Три Осени озабоченно взглянул на нее:
        — На что это похоже?
        — Иди посмотри сам.  — Она указала на вход в туннель.
        Он неловко поежился:
        — Опять скалы, заросли полыни и осоки, жалкие горные озерца, мошки и комары, голод, туман, пурга? Она улыбнулась и покачала головой:
        — Деревья такие высокие, каких ты и вообразить не можешь. Дичь сама идет в руки. Похоже, что там есть еще одна Большая Река. Она течет к югу, значит, там есть другая Соленая Вода, где можно ловить рыбу, не страшась Других. И никаких признаков человека.
        — Я иду с вами!  — воскликнул Три Осени.
        — Нет, не пойдешь.
        — Но почему? Ты же сама говорила.
        — Все изменилась. Надо поймать Лунную Воду. А не то придется делиться всем, о чем я тебе рассказывала, с Другими.
        — Убивать ее я не буду.
        — Думаю, ее муж, Прыгающий Заяц, скажет тебе за это спасибо.
        Он с сомнением посмотрел в ее сторону.
        — Что ж, договорились? Она кивнула.
        — Я хочу остановить ее прежде, чем она разболтает всем про дорогу через Ледник.
        — Идем.
        — Только можно мне сперва обсушить одежду? Впервые за много дней я в тепле.
        — Конечно.  — Он вздохнул и скрестил руки на груди.  — Нравится мне смотреть на твое тело. О многом думаешь…
        — Тогда смотри в другую сторону. Мое тело о твоем не думает.
        — К сожалению.
        — Жаль, что ты человек не злобный. А вот был бы ты ублюдком вроде Вороньего Ловчего…
        — Не надо так…
        — Ага.
        — Нам предстоит долгая охота за Лунной Водой.
        — Уж конечно.
        Маленький костер из березовых и ивовых веток вспыхнул и зашипел, с шумом разбрасывая угольки. Поющий Волк, наклонившись вперед, с восхищением глядел на этих людей, которые вот. уже так долго определяют пути Народа. Рядом с ним сидел Издающий Клич, с необыкновенно серьезным выражением на лице.
        От Бизоньей Спины исходило особое обаяние — обаяние старости и власти. Его седые волосы были собраны в две косички. Он слушал, время от времени кивал;
        Его некогда пронзительные глаза глядели сейчас помягче — сказывался возраст. Его умудренное жизнью лицо, похожее на сухой гриб, не выражало ни малейшего удивления.
        Четыре Зуба, старик со слезящимися красноватыми глазами, под которыми лежали мешки, беззвучно шевелил челюстями, елозя языком в беззубом рту. Лицо его уже покрылось старческими пятнами, лоб избороздили глубокие морщины. Узловатыми коричневыми пальцами он теребил волосяную бахрому своей заношенной парки.
        — Вы не поверите! Бизоны, мамонты, карибу… Травы там пониже, чем здесь, но звери никого не боятся!
        Бизонья Спина покачал годовой:
        — Трудно поверить…
        — Но это правда,  — вмешался Поющий Волк. Он развел руками.  — Я и сам не верил. Но так все и есть!
        — Не знаю… — покачал головой Четыре Зуба.  — Идти внутри Ледника? В темноте? А если там с нами что-то случится? А? Наши души…
        — А сколько там дичи?  — перебил его Бизонья Спина.  — Надолго ли нам хватит? А что потом? Возвращаться сюда? Опять под Ледником…
        — Волчий Сновидец как-нибудь решит, что делать,  — скрестил на груди руки Издающий Клич.
        — Этого-то мы и боимся,  — хмыкнул Четыре Зуба.  — Где он? А? Появился на мгновение — и исчез в своей пещере. А знаешь, что говорит Народ? Не след человеку жить в норах и пещерах. Дурно это для души.
        Поющий Волк поглядел на костер и вспомнил, как выглядит изнутри пещера Цапли. В памяти его встали черепа со светящимися глазницами, и он невольно поежился.
        — Не знаю, что он там делает. Может, и не хочу знать. Если уж человек — Сновидец, настоящий Сновидец, он всегда ведет себя странно.
        — А он и впрямь Сновидец?  — с видимым сомнением в голосе спросил Четыре Зуба. Издающий Клич твердо кивнул:
        — Цапля говорила Обрубленной Ветви, что этот будет посильнее, чем она.
        — Посмотрим, что скажет Кричащий Петухом,  — заметил Четыре Зуба. Костер отбрасывал причудливую тень на его горбатый мясистый нос.  — Кричащий Петухом — уж у него точно есть Вещая Сила.
        Поющий Волк отвел глаза, с трудом удерживаясь, чтобы не оскорбить стариков.
        — Не хочу выглядеть непочтительным, Дедушки но многие умерли от голода, следуя за Кричащим Петухом и его… «Снами». Обрубленная Ветвь говорит, что все его Сны — лживы.
        — Она слишком стара.
        — Она видела настоящих Сновидцев.  — Поющий Волк старался говорить как можно мягче, понимая, что разговор принял опасный оборот. Если он оскорбит достоинство старейшин, Народ никогда не пойдет за ним в ледовый ход.  — И она распознала Сон в глазах Волчьего Сновидца.
        Четыре Зуба сердито посмотрел на него, очевидно задетый его вызовом:
        — Думаешь, ты знаешь больше меня? А? Да я тебя вдвое старше!
        Поющий Волк сжал зубы, чтобы не сказать лишнего; наконец он учтиво произнес:
        — Нет, Дедушка. Я просто…
        — Кричащий Петухом расскажет нам всю правду об этом Бегущем-в-Свете,  — непреклонно оборвал его Четыре Зуба.
        Поющий Волк наклонил голову набок. Тщательно выбирая слова, он заговорил:
        — Не сомневаюсь в искренности вашей веры, достопочтенные Дедушки. Но мы видели, как они стояли лицом к лицу, соревнуясь в Силе. Там был и я, и Издающий Клич. Другие могут подтвердить наши слова, хотя я говорю с открытым сердцем и прошу верить мне на слово. Кричащий Петухом проклял Волчьего Сновидца, заклял его утробу, чтобы она сама себя пожрала. Пророчил смерть каждому, кто пойдет за ним. Призывал на них все злые силы Долгой Тьмы. И что же? Все мы выжили, кроме одной маленькой девочки. А еще Кричащий Петухом сказал, что в Леднике — смерть. Но мы прошли его, и мы живы, и наши семьи живут с той стороны Ледника в богатой и славной земле, о которой мы вам рассказывали.
        Издающий Клич добавил:
        — Я годами был в отряде Кричащего Петухом. Но я и понятия не имел о том, что такое настоящий Сон, пока не увидел Волчьего Сновидца, а потом — Цаплю. Я сам видел, как они колдовством вызывали зверя. Я видел Силу в мертвых глазах Сновидицы. У Кричащего Петухом такого и в помине не было.
        — Всегда считалось, что Цапля — это легенда,  — пробормотал себе под нос Четыре Зуба.  — И вы оба знаете, что про нее рассказывали дурные вещи. Что она могла вытянуть душу из человеческого тела… и пустить ее скитаться в Долгую Тьму.
        — Она кормила нас… Согревала нас в холодные зимы… — смущенно добавил Издающий Клич.  — Лично я не видел от нее ничего, кроме добра.  — Он развел руками.  — Конечно, иногда мне было страшно… А кому не станет страшно, когда сталкиваешься с таким Сном? Но она вовсе не была такой злодейкой, как рассказывали.
        — Тогда зачем она жила одна, будто у нее не было родичей, не было своего Народа?  — возразил Четыре Зуба.  — Скажи мне, а? Почему? Это не правильно! Добрые люди так не поступают.
        — Она говорила — Сон превыше всего… Ей нужно было сохранить свое сознание в чистоте. Уйти от суеты. Так она говорила… — Поющий Волк бросил быстрый взгляд на Издающего Клич. Все идет не так, как он рассчитывал!
        — Моя мать знала ее,  — прибавил Бизонья Спина.  — Подождем. Посмотрим, как пройдет Обновление… А вдруг Цапля наделила Бегущего-в-Свете дурной Силой?  — Он сорвался на хриплый шепот:
        — Чтобы причинить нам вред…
        — Зачем бы ей…
        — В отместку. Ты же слышал сказания о том, как Народ отверг ее Сны. Они были слишком странные, и люди боялись их…
        — Послушаем, что скажет Кричащий Петухом,  — опять вмешался Четыре Зуба.  — Узнаем, что видит он в своих Снах.
        Все замолчали. Поющий Волк тупо глядел в огонь. Они словно слышать не желают…
        — Кроме того… — покачал головой Четыре Зуба,  — я не могу поверить, что нам суждено бросить места, которые даровал нам Отец Солнце, и уйти через какую-то ледовую дыру невесть куда. Здесь жил отец моего отца! Когда умерла моя жена, я здесь отпевал ее и посвящал ее душу Блаженному Звездному Народу. Я знаю эту землю. Она у меня в душе: я чувствую это.  — Он помолчал, желая придать веса своим словам.  — Вороний Ловчий прав… Мы должны…
        — На нас идут Другие.  — Поющий Волк провел рукой по задней стороне шеи.  — Давайте во время этого Обновления поразмыслим как следует. Все меняется. Я очень уважаю вас, Дедушки, но это ведь на самом деде не наша земля. Мы уже в долине Цапли — всего за пять дней пути от Великого Ледника. Мы же уже, не скажу насколько, ушли к югу от наших родных мест.
        — Мы пока еще не так далеко ушли…
        — Сколько я себя помню, мы проводили Долгий Свет в новом месте,  — поднял палец Поющий Волк.  — Помните, где было Обновление всего пять Долгих Светов назад? Там, где Большая Река впадает в Соленые Воды. Насколько это севернее ближайших к нам стоянок Других? Мы уже ушли из своих мест, спасаясь от Других. Мы больше не можем собирать раковины, ловить крабов и чаек на берегу Соленых Вод. Если посчитать, до Соленых Вод отсюда — три луны пути. Там Другие. Посмотрите же правде в глаза. Остановить Других мы не можем. Нас для этого недостаточно!
        Четыре Зуба покачал головой:
        — Мы оттесним их, отбросим их назад. Отец Солнце дал нам эту землю. Он нам поможет. Вот увидишь!
        — Я уже видел,  — резко сказал Поющий Волк, опустив глаза, чтобы не оскорбить старейшин дерзким взглядом.  — Прошлым Долгим Светом я ходил походом с Вороньим Ловчим. Я сам убил в бою нескольких Других. Я сражался достойно. Но я видел, как молодые воины насиловали их женщин. Они вели себя как дикие зверию… Я видел, как вспарывали животы детям. Я видел, как раненых бросали медленно умирать истекая кровью и гноем. Я сражался за Народ и знаю, какова надежда на успех.
        — Ты потерял веру! Следующую битву мы выиграем…
        — Я не буду ждать! У меня семья на той стороне Великого Ледника. Я не хочу глядеть, как мою семью и весь Народ сотрут в песок. В этом нет бесчестья для мужчины…
        Четыре Зуба устало вздохнул:
        — Я знаю, что ты человек чести, Поющий Волк.
        — Не только,  — добавил Издающий Клич.  — Он еще самолично побывал и с той, и с другой стороны и знает больше, чем любой из нас.
        Четыре Зуба нахмурился и угрожающе задрал подбородок:
        — Ты-то сам не воевал, какое же у тебя право говорить?
        — Нет, я… — Издающий Клич, залившись краской стыда, с трудом подбирал слова.  — Я терпеть не могу войну.
        Бизонья Спина криво усмехнулся:
        — Это мы уже слышали.
        — Трус!
        — Я не трус!  — вспыхнул Издающий Клич, дерзко взглянув на старейшин. Его испугала мертвенная бледность стариков, подчеркнутая отблесками костра. Пятна света ложились на впалые щеки и сжатые губы.  — Я хочу, чтобы меня оставили в покое и дали мне свободно охотиться. Вот и все. Охотник я неплохой. Никто не умеет загонять мамонта так, как я.  — Он опять опустил глаза и, нервно теребя край своей рубахи, добавил:
        — И я не хочу, чтобы Зеленую Воду насиловал какой-нибудь Другой, а я тем временем хрипел в пыли со вспоротым брюхом. Поющий Волк — мои глаза и уши. Я выслушал все, что он рассказал, и провел долгие ночи в раздумьях. Я размышлял, что мне делать, как быть.
        Четыре Зуба улыбнулся, обнажив сгнившие резцы:
        — Что ж, каждый человек должен поступать так, как считает нужным.
        — Это путь всего Народа. Я понял это, и лучшее, что я мог сделать,  — это увести свою жену и ребенка на ту сторону Великого Ледника, где они будут в безопасности. Я видел эти земли, и они действительно так прекрасны, как говорит Поющий Волк. Я вернулся только затем, чтобы рассказать это Народу.
        Бизонья Спина недовольно поежился:
        — Я здесь потому, что Другие разорили мой лагерь. Прогнали меня. Многие юноши из моего рода погибли.
        Издающий Клич призывно протянул к нему руки:
        — Там, за Великим Ледником, есть места, где нет войны! Идем туда!
        — Не хочу я идти под Ледником. Там, во тьме, навсегда пропадают души. Как в ловушке… Нет уж, я лучше сохраню свой народ в целости, пока Вороний Ловчий не отгонит Других.
        Поющий Волк устало выдохнул:
        — Подумайте как следует. Мы уже отмечаем Обновление здесь, а это — последняя стоянка перед Великим Ледником. Другие наступают. А что мы будем делать следующим летом?
        — Отец Солнце дал эту землю нам. Нам!
        — Зачем же нам отдавать ее Другим?  — буркнул Бизонья Спина.
        — Затем, что нам их не остановить!  — холодно произнес Поющий Волк.  — Вы слышали, что говорила Черника? Мы целый год захватывали в плен их женщин. И все они говорили о том, что Другие собираются сюда из самых дальних краев. Они идут сюда на весь Долгий Свет и отдавать свою землю не собираются. Скажите, хватит ли у нас сил остановить такую махину?
        — Народ не побежит от них через черную дыру в Великом Леднике!  — Четыре Зуба гневно ударил кулаком по костлявому колену.
        Бизонья Спина кивнул:
        — Подождем и послушаем, что скажут Кричащий Петухом и Вороний Ловчий. А вдруг они прямо сейчас оттесняют Других к северу, и мы сможем вернуться в свои прежние места.
        — Дедушки!  — прошептал Поющий Волк.  — Я знаю, как вы уважаете Кричащего Петухом, но к Народу пришел новый Сновидец. Поймите, что его следует уважать несмотря на молодость. Народ должен сделать выбор. Между возрождением и смертью.
        — Новый Сновидец?  — Четыре Зуба усмехнулся и сплюнул в песок.  — Да он даже в глаза своему Народу поглядеть не хочет. Он прячется в ведьминой норе, чтобы избежать позора!
        Поющий Волк зажмурился от жгущей его сердце 6оли. «Вот к чему все пришло… Как же мне доказать им… Как?..»

        50

        Вороний Ловчий обернулся на холмы, которые они только что пересекли. Вот куда привел его Бегущий-в-Свете? Жалкие пучки полыни, осоки, дерна… И все же, судя по грудам навоза, валяющимся тут и там, дичь здесь водилась. По берегам Большой Реки, на влажной прибрежной земле, березы, ивы, кусты черники и брусники росли гуще. На западе вонзались прямо в живот Голубому Небесному Человеку заснеженные горные пики. На севере тянулась череда невысоких холмов; холмы шли полукругом, описывая дугу, потом поворачивая к югу и упираясь прямо в неприступную стену Великого Ледника. И эту махину пересек его глупенький братец?
        — Быть не может!  — прошептал он себе под нос.
        — Бегущий-в-Свете?  — спросил Кричащий Петухом.
        — А ты что думаешь, Сновидец?
        — Никому не под силу перейти Ледник живым.
        — Но слухи распространяются, как огонь от ветра,  — еще больше нахмурился Вороний Ловчий.  — Может ли это быть правдой?
        Перед ними раскинулась долина Цапли. В небо, отливающее медью, поднимались клубы дыма от горячих источников.
        — Может, стоит обсудить со всеми эти выдумки Бегущего-в-Свете, а?
        Вороний Ловчий кивнул:
        — Думаю, да. Раньше или позже…
        — Вот она!  — воскликнул Три Осени с гримасой отвращения.  — Будь она проклята!
        Пляшущая Лиса лежала на животе рядом с ним, глядя на болотистый дуг, по которому бежала к своим Лунная Вода. Нет никаких сомнений: дорога ведет к лагерю, а лагерь принадлежит Другим.
        — Мы почти догнали ее… Мы наверстали по меньшей мере три дня пути.  — Три Осени потер нос и прищелкнул языком.
        — Полдня. Всего полдня нам не хватило, чтобы догнать ее… — Пляшущая Лиса перевернулась на спину и, глядя на затянутое облаками небо, стала растирать больную щиколотку.
        — Все время болело, а? Она кивнула:
        — Похоже, это навсегда. Кажется, я совсем себя загнала.
        Он отполз от края обрыва; она двинулась вслед за ним
        — Да, ты не похожа на других женщин. Она откинула своими тонкими пальцами прядь волос со лба.
        — Если ты имеешь в виду таких, как твоя жена Мышь, то не похожа. Он вздохнул:
        — Я бы любил тебя… А из тебя вышла бы хорошая жена. Ты родила бы сильных сыновей… Она улыбнулась:
        — Мне это не нужно.
        — Неужто я настолько плох? Она оперлась подбородком на ладонь и, нахмурившись, сказала:
        — Нет, ты хороший человек. Мне не пришлось ночами отгонять тебя копьем.
        — Мы же все ночи были в пути. Трудновато было бы приставать к тебе прямо в дороге…
        — И не пытайся. Мужчины, когда кончат, обычно засыпают. Так вот — ты можешь никогда не проснуться.
        Три Осени кашлянул.
        — Я слишком люблю поспать. Идем. Расскажем Волчьему Сновидцу, что его Сон теперь достояние Других.
        Пляшущая Лиса еще раз повернулась и увидела отряд воинов, встречающих Лунную Воду и похлопывающих ее по спине.
        — Теперь вопрос — кто кого опередит… — прошептала она.  — Либо мы, либо они.
        — Если мы поторопимся и проведем весь Народ через ход, можно попытаться закрыть выход из него с той стороны.
        — Как?
        — Точно не знаю… Может, кому-нибудь,  — он тяжело вздохнул,  — удастся привалить к выходу тяжелый камень.
        Она насмешливо взглянула на него:
        — Ты же видел размеры хода. И каждый Долгий Свет река все расширяет его. Неужто ты думаешь, что мы сможем закрыть его?
        Он опустил глаза и безнадежно махнул рукой:
        — Да нет!
        Сколько было видно, раскинулись чумы Народа. Молодые воины откололись от отряда, пустившись на поиски чумов своих родичей и жен; они блуждали среди родовых флажков, колыхавшихся от дуновения Ветряной Женщины. Только Кричащий Петухом, не присоединяясь к общему веселью, медленно шагал рядом с Вороньим Ловчим. Они только что перешли гряду и вошли в долину Цапли.
        — Четыре Зуба здесь,  — заметил Вороний Ловчий.  — И тотем Бизоньей Спины я тоже видел… Род Чайки здесь… Только что я хотел бы знать — кто сейчас вождь у Народа?  — Вороний. Ловчий поглядел сверху на укрытые в горных воронках гейзеры и голубую воду, окутанную желтоватым паром. Ивы и березы — ныне сильно поредевшие из-за многолюдства — огибали узкую долину. На дно долины вела утоптанная тропа. Там, в долине, толпились смуглые люди. Они смеялись и хлопали в ладоши. Солнце сверкало на их нагих телах.
        — Но дичи здесь что-то не видно,  — добавил Вороний Ловчий.  — И, судя по травам, ее не должно быть много. Если это все, то можно считать, что мы знаем то, что хотели, про этот хваленый юг. Здесь слишком сухо. Для дичи не хватает воды.
        — Может быть… — пробормотал Кричащий Петухом, тяжело вздохнув.  — Но может, если у Других есть земли получше, они не…
        Вороний Ловчий присвистнул:
        — До поры, Сновидец. До поры. Мы никогда не сможем поручиться, что они довольствуются своими землями, если не будем силой отстаивать свое.
        — Нет… — Пауза.  — Поганое место! Как могут здесь жить люди? Эта вонь от гейзеров! Словно жир, разведенный в соленой воде!
        Вороний Ловчий остановился и сухо кашлянул.
        — С другой стороны, здесь нет мух и комаров… Этот запах разгоняет всех насекомых.
        Кричащий Петухом хмыкнул.
        На дне долины напротив одного из чумов стоял Четыре Зуба и, щуря свои старческие глаза, смотрел на приближающихся соплеменников. Заметив Кричащего Петухом, он заковылял навстречу ему и улыбнулся беззубым ртом, обнажив розовый язык.
        — А где мой братец-выдумщик?  — спросил старика Вороний Ловчий после обязательных приветствий. Четыре Зуба нахмурился:
        — Видали эту трещину в скале, над заводью? Там он проводит все время, делая невесть что. Поющий Волк и Издающий Клич слишком уж часто носят ему туда пищу. Говорят — он готовится ко Сну.
        Вороний Ловчий хмыкнул и хлопнул себя по колену:
        — Мой братец? Сон?  — Подмигнув Кричащему Петухом, который не сводил своего единственного глаза с пещеры в скале, Вороний Ловчий повернулся и пошел вверх по дорожке.
        Подойдя ко входу в пещеру, он остановился и, просунувшись сквозь полог, слепо моргая в темноте, окликнул:
        — Бегущий-в-Свете…
        — Войди и опусти полог, Вороний Ловчий. Он сделал это — и разглядел в темноте красные огоньки.
        — Глазам надо привыкнуть. Проходи. Сделай два шага вперед и садись.
        Вороний Ловчий осторожно прошел в глубь пещеры и опустился на мягкую шкуру. Перед глазами его случайно возникла человеческая фигура.
        — Очень изобретательно. Специально придумано, чтобы пустить мне пыль в глаза насчет твоей проклятой Силы?
        — Нет. Я должен сохранять спокойствие. Очистить свое сознание. Понять, что я должен делать. И найти в себе для этого силы.
        — Ну и что же ты такое сотворишь? Что, ради всего святого, случится от твоих молитв? Мамонты с неба посыплются? Или эта пустошь, в которую ты завел Народ, вдруг зарастет густою травой? Идем, Бегущий-в-Свете, забудь эти…
        — Больше нет Бегущего-в-Свете.
        — Отлично, Волчий Сновидец. Хорошее имечко! Ты знаешь, со мною Кричащий Петухом. Он пришел, чтобы… как бы это сказать, испытать твою Силу? Хм… Интересное у нас будет Обновление!
        — А ты что здесь делаешь?
        — Ты же мой брат. Что скажет Народ, если я позволю тебе и дальше продолжать заниматься всеми этими глупостями?
        — Очень трогательно, что ты вдруг воспылал родственными чувствами.
        Вороний Ловчий рассмеялся:
        — Ох, брат, опасайся лучше других. А я желаю тебе добра… Я мог бы бросить тебя на произвол судьбы. Но должен же я хотя бы попытаться? Мой долг как твоего брата — сделать все, чтобы вернуть тебя на истинные пути Народа. Меня уважают. У меня неплохое положение в Народе. А если я скажу людям, что попытался тебя уговорить,  — ко мне будут относиться еще лучше.
        — Оставь меня в покое, Вороний Ловчий. Я вижу и знаю больше, чем ты. Больше, чем ты можешь вообразить.
        Вороний Ловчий мягко улыбнулся:
        — Может, выгонишь меня колдовством? Теперь он мог разглядеть в темноте черты Бегущего-в-Свете. Тот потянулся и подбросил ивовых веток в огонь. Стало светлее, и Вороний Ловчий увидел его глаза — и ему стало страшно. Там жила Сила.
        — Я не хочу угрожать тебе, Вороний Ловчий… Но если ты бросаешь мне вызов, я должен ответить тебе. Должен показать всем, кто ты есть на самом деле. Остановить тебя. Боль и смерть запятнают твое будущее.
        По спине у Вороньего Ловчего пошли мурашки. Как серьезно произнес это Бегущий-в-Свете! И пожалуй, он и впрямь готов был ему поверить. Внезапно страшное предчувствие обожгло его. Он отбросил эти мысли. Он должен опять взять нить разговора в свои руки. Надо что-то придумать!
        — Ревнуешь к Пляшущей Лисе?
        Его брат вздрогнул и посмотрел на него широко раскрытыми, полными боли глазами.
        Ага, задело! При тусклом свете костра Вороний Ловчий увидел, как Бегущий-в-Свете нервно облизывает губы. Он тихо рассмеялся и повторил:
        — Ревнуешь?
        — Нет. Это не важно.
        — Но ты, конечно же, знаешь, как она любит тебя,  — произнес Вороний Ловчий, стараясь придать каждому слову особую выразительность.  — Каждый день пробуждаясь ото сна, она думала о тебе, брат. Конечно после всего что она из-за тебя перенесла, ты не можешь…
        — Нет!  — Волчий Сновидец зажмурился и сжал пальцы в кулак.
        — Нет? После всех ее жертв?
        — Я… Это невозможно, Вороний Ловчий. Та жизнь для меня теперь навсегда закрыта.  — Он печально покачал головой.
        — Неужто ты действительно веришь во все эти враки про Сны?
        Тонкие черты Бегущего-в-Свете озарила легкая улыбка.
        — Пожалуй, да, братец.
        — Значит, ты не хочешь отказаться от своих заблуждений? Что ж, в таком случае мне не удастся склонить тебя на свою сторону. А мы могли бы славно…
        — Твой путь — это путь мрака, брат.
        — Я слов не найду, чтобы сказать, как худо относится Народ к дырам вроде этой.  — Он указал на причудливые рисунки на стенах и странные фигуры, при свете огня оказавшиеся надетыми на шесты черепами.  — Тебя по-настоящему затянули эти причуды. Если бы я верил во все эти глупости, я и сам бы был недоволен.
        — Ты становишься у меня на пути, Вороний Ловчий. Он гордо поднял голову. Такой властный у него голос, такой… убедительный.
        — Приходится, глупый мой брат. Твои заблуждения губительны для Народа.
        — Ты знаешь, что ты — наполовину Другой? Вороний Ловчий замер и, застыв, посмотрел на него.
        — Я наполовину…
        — Другой.  — Бегущий-в-Свете не торопясь кивнул, подтверждая свои слова.  — Нашу мать изнасиловали у Соленых Вод. Она умерла в родах.
        Вороний Ловчий с трудом взял себя в руки.
        — Это, конечно, еще одна твоя выдумка, да? Оставь-ка это, Бегущий-в-Свете. Оставь это для Поющего Волка и этого трусишки Издающего Клич. Рассказывай это им. Они поверят в твои безумные враки.
        — Спроси Кричащего Петухом. Спроси Бизонью Спину. Спроси Четыре Зуба. Они знают, какие слухи ходили.
        Вороний Ловчий еще раз одернул себя. Нет, это не может быть правдой! Это еще одно проявление безумия Бегущего-в-Свете.
        — Спроси!  — приказал тот.  — Это наша судьба, брат!
        — Да я лучше раздавлю тебя, как мошку, чем…
        — Слушай меня. Я совсем не хочу убивать тебя — но это Сон, брат мой. Не стой у меня на пути!
        С трудом совладав со вспышкой гнева, Вороний Ловчий коснулся подбородка и с сомнением посмотрел на Бегущего-в-Свете.
        — Ты меня не напугаешь. Это мы сегодня создаем будущее Народа. Никогда юноши не пойдут за тобой, с твоими бесплодными выдумками.
        Бегущий-в-Свете, кажется, несколько поник. Глубоко вздохнув, он произнес:
        — Извини.
        — Извини и ты меня. Послушай, еще не поздно. Мы уговорим Кричащего Петухом спеть тебе целительную песню, снять с тебя проклятие…
        — Чтобы ты еще больше возвысился среди Народа? Чтобы все видели твою победу над твоим глупым братом?  — Он покачал годовой, тоскливо улыбнувшись.  — Боюсь, что нет… Даже если Кричащего Петухом удастся на такое уговорить.
        — Удастся. Он всецело в моей власти. Он же не глуп. Он видит, где лучше, где выгоднее…
        — Не удивлюсь, если ты считаешь все Сны обманом.
        — Конечно. Как и всякое волшебство. Это придумало, чтобы облагородить людей. Рассеять их глупые предрассудки — как лед на огне. Остальное просто. Выпустить гной, вправить вывихнутую кость, правильно подобрать пищу для людей, чтобы в их кровь поступали полезные вещества. Я всему этому немного научился, когда стал лечить раненых воинов.
        «Но были видения, которые не давали мне покоя. И им-то я верю, сумасшедший брат мой. Я видел Пляшущую Лису — и ее дитя. Но никогда в моих видениях не возникало светлого будущего».
        — Цапля сказала, что ты Сновидец, но необученный. Еще не поздно. Я научу тебя всему, чему она учила…
        — Не говори глупостей.  — Вороний Ловчий встал и оглянулся. Столько удивительных вещей он услышал! К некоторым из них стоит потом вернуться. Может, кое-что из этого пригодится, чтобы укрепить дух воинов.  — Да, я необучен. Ну что ж, теперь я оставлю тебя. Подумай, чем ты опровергнешь Кричащего Петухом, когда он будет разоблачать твои игры.
        — Скажи ему… — отчаянно прошептал Бегущий-в-Свете.  — Скажи ему, что мне не хочется его убивать.
        — Не сомневаюсь, что твоя угроза его особенно развлечет.
        Он остановился у полога пещеры.
        — Уверен, что ты не хочешь, чтобы я послал к тебе Пляшущую Лису. Она охотно упадет к тебе в объятия, ты знаешь. Откровенно скажу тебе: лучшей женщины я не видал. Нежная, страстная, достойная твоей…
        — Уходи прочь!  — яростно крикнул Бегущий-в-Свете, взмахнув кулаками.
        Вороний Ловчий улыбнулся, не двигаясь.
        — Уходи и не заставляй меня делать то, чего я не хочу!
        — В самом деле? Покажи мне! Бегущий-в-Свете вздрогнул, скрестив руки на груди. Чуть слышно он прошептал:
        — Пожалуйста, не заставляй меня, брат. Я не хочу причинять тебе зло.
        Огромный мамонтовый бивень возвышался, белея на фоне синего неба, на вершине пирамиды, которую РОД Белого Бивня специально построил в основании своего тотема. Мамонтовые хвосты, шевелящиеся на ветру, свисали с его вершины в каждую из сторон света. Хвосты были украшены птичьими перьями, чьи яркие цвета оттеняли белоснежную мамонтовую кость.
        Большие чумы из обработанной мамонтовой кости покрывали все поросшее травой плато. Чумы поддерживались мамонтовыми костями, а столпом каждому служил бивень. В их тени можно было укрыться от слепящих солнечных лучей. Не час и не два выделывали толстую шкуру, чтобы она пропускала в помещение свет. У входа в каждый чум тучей вились мухи. Легкий ветерок не мог отогнать их: они залетали в чумы, их крылышки лихорадочно мелькали, доводя людей и животных до изнеможения.
        — Надо разводить побольше костров и отгонять их дымом,  — со вздохом произнес Ледяной Огонь. Черные рюшки и комары и огромные черно-желтые навозные мухи, казалось, тоже присоединились к их родовому совету.
        — Чем дальше к югу, тем больше этих тварей,  — произнес, отмахиваясь руками, Красный Кремень.  — Стоило бы остаться на Большой Воде. Там, на Соленых Водах, мухи не так досаждают.
        Ледяной Огонь почесал лицо, отгоняя насекомых, и нырнул в кухонный чум, где старухи копошились над длинными ямами, которые они только что вырыли в земле.
        — Ну и дела… — вздохнул Ледяной Огонь, глядя на насекомых, кружащихся у входа в чум. Он бросил взгляд на четыре бивня, поддерживающие невысокие своды. Жар костра пек ему спину.  — Уйдем отсюда — нас съедят живьем. Останемся здесь — изжаримся.
        — Попридержи язык!  — сухо усмехнулся Красный Кремень, присев на корточки, чтобы чуть проветриться на холодке, и снова скрылся от комаров под защитою дыма.
        Как противно трещат его суставы, когда он опускается на корточки!
        — Все в порядке, друг мой. В этом году ты вернул нашему роду Белую Шкуру. Впервые за сколько лет?
        Ледяной Огонь покачал головой, косы, в которых виднелась седина свисали с его плеч.
        — Больше, чем у меня пальцев на двух руках. Где мы могли снискать славу в предыдущие годы? Только в этом году у Врага появился вождь, который для нас по-настоящему грозен.  — Он сжал потрескавшиеся губы.  — Но все равно мне почти что жалко их. Их так мало, и мы легко их рассеем.  — Он поднял покрытую мозолями руку.  — Посмотри-ка, посмотри на юг. Видишь эти каменистые холмы? Туда они убежали от нас… Я бывал там. Видел, на что похожи эти места. Дорога идет все время в гору… Там берет начало эта река, такая большая и полноводная. Она стекает вниз с Ледника, который перегораживает долину.
        — Тебе их жалко? Да ведь они похитили мою дочь! Ты сам видел, как они поступают с пленниками… Они звери!
        — Нет, не звери — возразил ему Ледяной Огонь.  — Их довели до отчаяния. Это понятно. Ведь эта долина их последнее охотничье угодье. Они сражаются, но в конце концов они обречены.
        — Может быть. Значит, так им на роду написано. Я так думаю. Как наши родичи на западе… — Красный Кремень сжал губы и беспокойно пошевелил пальцами.  — Ты думаешь, нам грозит то же самое? И мы тоже сгинем… Как эти Враги?
        Ледяной Огонь развел руками:
        — Когда-то я с чистой совестью мог сказать, что нам ничто не угрожает. Теперь — не знаю…
        Красный Кремень беспокойно сжал ладони:
        — Ты видел, что нам грозит? Ледовый Народ…
        — Я видел кое-что. Но это не Ледовый Народ. Они тоже бегут. Они бегут от напасти, которая идет с запада. Они движутся на юго-запад вдоль южных Соленых Вод. В конце концов им придется пуститься по морю на своих плавучих деревьях и искать новую землю.
        — А мы что?
        Ледяной Огонь пожал плечами:
        — Слишком многое может случиться. С запада идет беда. Повернуть назад? Нет… я не все вижу. Эта ведьма, Соглядатай…
        — Та старуха? Которая видела, как ты насилуешь женщину на берегу?
        Ледяной Огонь поглядел на Красного Кремня так, что тот торопливо отвел глаза.
        — Я ее встретил.
        — Ты…
        Ледяной Огонь, расчесывая длинные волосы, смотрел на пламя костра.
        — Она сказала мне, что мир меняется, но мы можем спастись.
        — Как, Старейшина?
        — Все дело в моих сыновьях.
        — Сыновьях? Но у тебя нет…
        — Есть. Двое. Близнецы. Знаешь, у Врага есть сказка про Детей-Чудищ, которые без конца борются друг с другом? Но близок день — один из них победит.
        — Кто именно? И что это значит для нас? Ледяной Огонь опять развел руками:
        — Не знаю. Все не так просто, как я тебе объясняю… На самом деле я и сам худо представляю себе это.
        — Скажи мне, что ты видел,  — посоветовал Красный Кремень.  — Может, я помогу тебе растолковать эти образы.  — Он пододвинулся поближе к Сновидцу и приготовился слушать.
        Поколебавшись, Ледяной Огонь ответил:
        — Я видел молодого мужчину, высокого, стройного, полного гнева. Он вел Народ через изнанку мира. Через скалы, и снега, и льды в какое-то другое место. Вел к великому Сновидцу и целителю, а Сновидец этот был я сам. Я видел себя, и этого гневного юношу, и… дитя… все оплетенное красными линиями, как паутиной. А там… на небе, звездный паук тоже распустил паутину. И этот небесный паук тянул нас к югу. Никто не в силах избежать его сетей.  — Он покачал головой:
        — Я ничего не могу с этим поделать. Звучит довольно безумно… И объяснить ничего не могу. Одно видение наползает на другое. Образы сменяются слишком быстро.
        Красный Кремень сорвал пучок травы.
        — Может, наш Народ пойдет в другие места, преследуя Врага?
        — Этого я не видел.
        — Пугает все это.
        — Видения всегда пугают,  — согласился Ледяной Огонь. Слишком много было такого, чего он не мог поведать никому. Даже ближайший друг счел бы его безумцем.  — Я хотел бы, чтобы не было этого безумного путешествия к морю двадцать лет назад. Иногда мне кажется, что я сорвал мир с привязи и запустил его бог весть куда — как дети швыряют сухой мамонтовый навоз.
        — Погляди,  — заметил Красный Кремень, указав на пересекающего лагерь человека.  — Это же Овечий Хвост.
        От взгляда на яркий свет у Ледяного Огня закружилась голова, и он отставил ногу, чтобы не упасть. Лицо Овечьего Хвоста выглядело печальным и озабоченным.
        — Что случилось, молодой человек? Враг опять разорил твой лагерь и захватил еще нескольких твоих женщин?
        Овечий Хвост смущенно опустил глаза.
        — Что случилось?
        Воин поглядел на Певца, на Красного Кремня. Глаза его странно блестели.
        — Вернулась Лунная Вода. Твоя дочь жива и здорова. Она только что пришла сюда с Родом Моржа. Она убежала от Врагов. И она рассказывает странные вещи. Послушал бы только! У Врага появился новый великий Сновидец. Он вывел их через подземный ход, полный призраков, в новую страну, такую богатую, что и поверить нельзя!
        Красный Кремень, оставив их, побежал к своей дочери, стоявшей в отдалении. Радостная толпа проводила их в чум.
        А Ледяной Огонь стоял в раздумье. Видения, которые он только что поверял Красному Кремню, вновь встали перед ним.
        — Подземный ход… — шептал он.  — Нет, надо выслушать Лунную Воду!
        По пути через лагерь он отгонял комаров, на ходу сосавших его кровь; люди вокруг прятались от насекомых в чумах, отмахивались плеточками из звериных хвостов, обматывали голову побегами полыни.
        Он протиснулся под полог семейного чума Красного Кремня. Лунная Вода, молодая и прелестная, светилась от гордости. Она поглядела на Почтенного, узнала его и опустила глаза, прежде чем вновь обнять отца.
        Он подошел ближе; Красный Кремень мягко отстранил дочь от себя, и Ледяной Огонь погладил девушку по плечу.
        — Прежде всего, позволь поздравить тебя с возвращением к своему Народу. Ты проявила смелость и мужество, о которых будут слагать песни.  — Он поднял посеребренную сединой бровь.  — Но я слышал, ты знаешь что-то… о подземном ходе, о призраках?
        Лунная Вода посмотрела прямо на него и приосанилась. Она понимала: сейчас все взгляды обращены на нее.
        — Я не только слышала… — робко начала она.  — Я сама прошла этим ходом, Почтенный Старейшина! Он моргнул. Слова ее не сразу дошли до него.
        — Прошла?  — Он опустился на свернутую шкуру карибу, не смущаясь обилием кружащихся в воздухе комаров.  — Рассказывай.
        Она серьезно кивнула. При воспоминании о пережитом у нее прошел холодок по коже.
        — Ужасное это место, Почтенный. Там…. призраки. Это отверстие в Леднике. Путь долог, много дней, а внутри царит холод, а во мраке сидят ужасные существа, готовые схватить и сожрать того, кто ослабел духом.
        — И все же ты прошла там благополучно?
        — Я… может, я проявила храбрость. И доблесть. У призраков это в цене. Он тепло улыбнулся ей:
        — Конечно! Я не хотел принизить твою храбрость, Лунная Вода. Ты достойна того, чтобы весь Народ тобою восхищался. Но скажи мне, что с другой стороны этого хода?
        Ее лицо засветилось.
        — Такая долина, что ты и представить себе не можешь! Звери не убегают, стоят, пока охотник не подойдет и не убьет их. Бизоны, карибу, мамонты, мускусные быки.
        — Не убегают?  — воскликнул Красный Кремень. В глазах его все же сквозило недоверие. Она кивнула:
        — Вражий Сновидец сказал, что в тех местах никогда не бывало человеческой души.
        — Ни души?  — Красный Кремень покачал головой.  — Это вражьи уловки. Может, он хотел тебя…
        — Нет.  — Ледяной Огонь поднял руку. Обрывки видений снова встали перед его взором.
        Он молча глядел на Лунную Воду, восторженно рассказывающую про новые земли своему отцу. Да, сильная женщина! Где она была лет двадцать назад, когда он потерял свою любимую… Нет, довольно. Мертвые мертвы
        Лунная Вода потянулась вперед и опустилась на колени перед Ледяным Огнем.
        — Почтенный! Мы должны провести Народ через этот ход прежде, чем…
        — Да, должны.
        Она улыбнулась, радуясь его согласию как нежданному подарку.
        — Сначала надо отогнать от хода Врага,  — начала она рассуждать вслух.  — Потом…
        — Опиши мне Вражьего Сновидца.
        — Он очень молод. Ему, может, от роду всего девятнадцать Долгих Светов. Черноволосый, длиннолицый… Глаза большие и светятся… странным светом.  — Поколебавшись, она добавила:
        — Как твои, Старейшина.
        Ледяной Огонь кивнул. Пока девушка описывала этого Сновидца, его лицо постепенно возникало у него в памяти. Он вновь видел радугу в руке, и его охватывал трепет. Никого не стесняясь, он прошептал:
        — Иди ко мне. Мы должны вместе обсудить судьбы наших народов. Иди ко мне, Сновидец… сын мой.

        51

        Волчий Сновидец прислонился к одному из обрывистых камней, ограждавших горячие ключи. Он уединился у верхней заводи, скрытой в скалах над водопадами. Заводь эта была невелика и тонула в тени гор. Только высоко над головой мелькал кусочек голубой кожи Небесного Человека.
        — Цапля,  — с болью в голосе прошептал он,  — укажи мне путь. Я должен понять, куда мне идти.
        Обрывки разговора с Вороньим Ловчим вставали в его памяти. Он вновь и вновь вспоминал лицо своего брата — его тщательно сдерживаемый гнев, тьму его души. Кровь орошала его путь. Души стенали во тьме никто не спел им погребальную песнь, не проводил их к Блаженному Звездному Народу. Боль, боль шагала следом за Вороньим Ловчим. И она разрывала душу Волчьего Сновидца.
        Все пришло в смятение. Его душа лишилась мира, лишилась покоя. Единый погрузил его в пучину чувств, заставлял без конца припоминать какие-то слова, и он не мог отогнать их, как не мог отогнать лицо Вороньего Ловчего.
        Смятение охватило и тело его, и душу. Его мутило, в глазах стояла беспросветная тьма, а в сердце — бесконечная горечь, горечь поражения. Он чувствовал себя усталым и одиноким, как только может быть одинок человек.
        Как быть ему с Пляшущей Лисой? «Ты в самом деле не хочешь, чтобы я послал ее к тебе? Ты знаешь, она охотно упадет в твои объятия. Честно скажу тебе, другой такой женщины я не встречал. Она достойна твоей…»
        Он зажмурился и прижал ладони к глазам, скрипя зубами. Ничто не могло утихомирить голос, отдававшийся в его душе. Ужасная мысль преследовала его, и она так же жгла его душу, как некогда — любовь к Пляшущей Лисе. Плоть его терзалась от этой мысли. Он начал тихо выть от отчаяния.
        «Я видела конец Народа…»
        — Цапля! Помоги мне!
        Лицо ее — холодное, неподвижное, синеватое от факельного света — возникло перед ним. Он вновь глядел в ее мертвые глаза, видя, как свет, идущий из глубин души, испепеляет тело.
        — Медвежий Охотник… — звала она.
        — Смерть,  — прошептал Волчий Сновидец. Образ Пляшущей Лисы, возникший в глазах Цапли, заполнил все его существо.  — Любовь и Сон вместе — это смерть.  — Сердце его билось так, что все тело содрогалось. Смятение и боль распространялись по каждой жилке.  — Это она — нет, не она… Смерть — это конец… не важно чего…
        Чувство, что все идет не так, как надо, охватило его. Он старался бороться с этим чувством, погрузиться в смерть, осознать ее. Он вспоминал каждую линию мертвого лица Цапли, взгляд ее остекленевших от ужаса глаз. Он стал тихо напевать бессмысленную песню, которой она его научила. Он заставил себя сосредоточиться на ее звуках, очистить мысли, забыть о суете, о жизни людей, сгрудившихся у главной заводи далеко отсюда Судьба тех, кто поверил в его Сон, зависела от него. А сам он начинал терять веру. Пойдут ли за ним другие роды? Или ему придется оставить их на смерть, смерть которую предсказал его Сон? Чей-то резкий смех, донесшийся из долины, прервал его размышления. Потом кто-то прикрикнул на ребенка…
        — Танцуй!  — приказал он себе.  — Ищи… Ищи то что вне тебя. Утрать разум. Стань всем — и ничем.
        Он сурово покачал головой, стараясь очиститься от туманящей мысли жалости к себе, и продолжал петь петь, петь…
        Время все растягивалось, звуки песни проникали в каждый угол его мозга. И он едва слышал свой голос. Пение постепенно переходило в Сон. Единый явился к нему. Воображаемый Танец поглотил всего его, и он почувствовал, что петь ему больше не нужно, что он больше не в силах остановить движение: оно целиком охватило его и, как бальзам, смягчило раны его души. Только это движение и существовало. Оно смешивалось с ласкающими прикосновениями воды, пока наконец он не почувствовал, как поднимается высоко в воздух.
        Он чувствовал свою невесомость в море света. Время исчезло, и он погрузился в вечность, где никогда не было ни Волчьего Сна, ни Пляшущей Лисы — только одно мгновение, где он все знал и бесконечно верил в себя.
        Танец остановился.
        Он растворился в лучезарном пространстве, как капля воды в океане. Не существовало ничего, кроме света. А потом, накопившись, свет вспыхнул с невероятной силой, омыв вселенную гигантской волной, захватывая, захватывая и тесня тьму.
        И в это мгновение он узнал, узнал наконец, что значили загадочные слова Цапли:
        — Ты сможешь остановить Танец, когда посмотришь как следует на Танцующего.
        Рядом с движениями Танца был Танцующий. А рядом с Танцующим пребывает Сущность всего, то, что объединяет животных и растения с человеческими существами,  — Единый Голос, Единый… Танцующего не существовало больше. Его будто никогда и не было.
        Вечность отступила, и тело вернулось к нему. Он открыл глаза. Солнечный свет до боли ослепил его, и он прищурился. Постепенно мир звуков и чувств вернулся к нему. Он сделал еще один шаг, но почему он не смог навсегда остаться в этом сверкающем свете? Он приближался к этому, но никогда до сего дня не доводилось ему увидеть весь мир как мираж. Он бы овладел огнем, и яд не смог бы…
        С того берега заводи, изнутри пещеры Цапли, какие-то голоса выкрикивали его имя.
        Холодный страх сжал его. Он повернулся в сторону голосов, и темные дрожащие лица их владельцев возникли в его памяти. Но между ним и этими образами стояла таинственная пелена. Грибы тянули его к себе, держали его, как чьи-то сильные руки.
        Он глубже погрузился в заводь, прячась… прячась…

        52

        Во рту у него стало сухо. Страх охватил его, страх, что он окажется недостаточно силен. Страх, что Сон убьет его. Страх, что отвергнутая любовь Пляшущей Лисы отторгнет его от Единого и убьет, как Цаплю — ее любовь к Медвежьему Охотнику.
        — Идите прочь, оставьте меня.
        Он обернулся и увидел Издающего Клич и Поющего Волка. Они сидели молча, чувствуя неловкость, не желая мешать ему в столь важное мгновение. Их верность и забота согрели его сердце.
        — Пришло мне время видеть Сон для Народа. Разве вы не видите?
        Поющий Волк нахмурился и прикусил губу:
        — Цаплю это убило… А она была опытнее. Он помолчал и, печально улыбнувшись, взмахнул рукой:
        — Пришло мое время, Поющий Волк.  — Он глубоко вдохнул, желая успокоить сердцебиение.  — Пожалуйста, уходите. Мне надо приготовиться. Смотрите, чтобы никто не мешал мне. Никто! Какая бы ни была причина.
        Он закрыл глаза, желая очистить свое сознание и приготовиться к тому, что он должен совершить. Он смутно слышал, как шуршит их одежда. Они уходили прочь Напряжение, исходившие от них, висело в воздухе.
        Он ощущал, как пульсируют жизненные силы Народа. Чувства соплеменников кружились в воздухе вокруг него, а голоса их взывали к Отцу Солнцу, к духам животных, которые давали им жизнь весь этот год.
        Дрожащими пальцами он брал ивовые ветви, смачивая их в воде и обжигая на огне. Потянувшись вперед он погрузил голову и плечи в очистительный пар.
        А там, за пологом пещеры, начинался, он слышал, Танец Обновления. Радостная мелодия старых песен проникала в глубину его сознания.
        Он развязал узелок из лисьей шкуры и потрогал тонкие, сухие ломтики грибов. Страх запустил ледяные пальцы в его душу. Сделав над собой усилие, он отогнал их прочь, подавив опять всплывшее воспоминание о полных ужаса глазах мертвой Цапли.
        Четыре раза, как учила его Цапля, он пронес ивовые ветви сквозь пламя, коснувшись ими дымящихся углей. Потянувшись вперед, он погрузился в клубы дыма, очищая себя. А потом он один за другим пронес сквозь очистительный дым ломтики грибов, прежде чем положить их себе на язык.
        Пляшущая Лиса сбегала вниз по каменистой тропе. Вокруг полным ходом шумел праздник Обновления. Начинался заключительный танец: Кричащий Петухом — должно быть, это он — прыгал в центре около дымящего огня, а Народ смотрел на него, хлопая в ладоши, и пел всем хорошо знакомые песни, взывающие к духам животных.
        — Еще немного… — прошептала Пляшущая Лиса, чувствуя, как жжет ее легкие каждый вдох.
        — Чуть дальше,  — ответил Три Осени, с трудом борясь с изнеможением, болью и страхом.  — Еще… немного.
        — Правильно. Мы спасены. Мы здесь.  — Пляшущая Лиса взяла себя в руки и воскликнула:
        — Эй!  — Это прозвучало как хрипловатый лай.
        Кое-кто оглянулся. Юный Мох, высокий и стройный юноша, толкнул в бок Воронью Ногу, и они вместе выбежали навстречу. Пляшущая Лиса криво улыбнулась, еле держась на ногах от усталости. Дрожащими руками она поддерживала грузного Три Осени. Кровь, стекавшая по его бедру, все объясняла.
        — Другие,  — хрипловато прошептала она.
        — Как близко?  — спросил Мох, положив руку раненого товарища себе на плечи и принимая на себя его вес.
        Пляшущая Лиса, тяжело дыша, отбросила на спину
        Волосы с лица.
        — Два дня пути к северу. Воронья Нога хмыкнул:
        — Значит, вскоре предстоит сразиться.
        — Не в этом дело,  — так же хрипло прибавила Лиса и откашлялась.  — Они — мертвые… Мы всех их убили. Но идут новые. Все больше и больше.
        Мох уважительно поглядел на Три Осени:
        — Молодец, воин! Беру назад то, что я говорил о твоей храбрости.
        Тот посмотрел на него остекленевшими глазами:
        — Это… не я.  — Три Осени слабо улыбнулся.  — Первое копье… попало в меня. Лиса… убила всех… пятерых. Они не приняли ее всерьез… вот и… ошиблись.
        Воронья Нога через плечо посмотрел на Лису:
        — Ты? Ты убила всех их? Она прищурилась:
        — Закрой рот и присмотри-ка лучше за раненым. Где Волчий Сновидец?
        Мох поморщился и с насмешкой в голосе ответил:
        — В ведьминой дыре.
        — Эй, ты!  — окликнул ее Воронья Нога.  — Ты же хромаешь. Тебя что, тоже задело копьем? Она бросила на него резкий взгляд:
        — Если Три Осени умрет, следующим будешь ты.
        Что-то такое было в ее голосе и красном от гнева лице, что ответ застыл у него на губах. Не говоря ни слова, молодые воины унесли Три Осени.
        Пляшущая Лиса шла берегом заводи, не замечая обращенных на нее удивленных глаз, бесцеремонно протискиваясь сквозь толпу. Из середины круга до нее доносился тонкий голос Кричащего Петухом.
        Ложный Сновидец! Она криво усмехнулась.
        Склонившись к горячей воде, она смыла с лица грязь и пот. Не обращая внимания на шепчущихся за ее спиной собратьев, она скинула парку и, обнаженная, окунулась в заводь. Освежившись и стряхнув с тела капли воды, она вновь натянула одежду и двинулась ко входу в пещеру. Вместе с ветром, касавшимся ее влажной кожи, в нее входила новая жизнь. Даже мурашки от холода, пошедшие по телу, казалось, взбадривали ее.
        На пути у нее возник Издающий Клич. Он стоял скрестив руки и о чем-то беспокойно толковал с Поющим Волком. Он едва удостоил ее коротким взглядом и кивнул Волку, который что-то говорил ему. Мгновение спустя он вдруг уставился на нее, открыв рот от удивления.
        — Вы думали, я на той стороне Ледника?  — хмыкнула она с мрачной усмешкой.
        Оба, не понимая, смотрели на Лису.
        — Что ты здесь делаешь?  — яростно спросил Волк, стараясь приглушить голос.
        — Пытаюсь спасти Народ. Что в этом дурного?  — тихо ответила она.
        — Уведи ее прочь отсюда!  — взмолился Поющий Волк.  — Послушай, уходи, у нас нет времени!
        Издающий Клич схватил ее за руку и поволок прочь от пещеры, так что она чуть с ног не свалилась.
        — Что ты…
        — Тише!  — прикрикнул на нее Издающий Клич.  — Он сейчас в Сновидении! Ты что, не понимаешь? Знаешь, что это значит?
        Она попыталась высвободить руку.
        — Нет…
        — Цапля,  — буркнул он.  — Если он во время Сна увидит тебя… если ты оборвешь его Сон… Если он или весь Народ для тебя хоть что-то значит — иди отсюда! Куда угодно! Только он тебя видеть не должен! Ты убьешь его!
        От гнева и усталости она плохо соображала, но постепенно его слова стали до нее доходить.
        — Куда?  — безропотно спросила она.
        — Туда. Быстрее.  — Издающий Клич снова взял ее за руку и повел сквозь поющую и пляшущую толпу.
        — А я думал, мой братец сегодня наконец выйдет из своей пещеры.  — Вороний Ловчий, упершись рукой в бедро, стоял перед Поющим Волком. Тот готов был защищать вход в пещеру так, будто от этого зависела его собственная жизнь.
        — Обновление почти закончено.  — Четыре Зуба переглянулся с Вороньим Ловчим. Глаза последнего торжествующе светились.  — А Бегущий-в-Свете так и не покинет свою темную дыру? Не захочет показать себя Отцу Солнцу? Недаром ходят слухи, что он стал ведьмаком. Когда же мы удостоимся чести поглядеть на него?
        Поющий Волк, прищурясь, поглядел на Вороньего Ловчего:
        — Когда он закончит свой Сон.
        Вороний Ловчий хмыкнул и бросил взгляд на соплеменников, пляшущих вокруг костров из березовых и ивовых прутьев.
        — А что, Издающий Клич пришел сюда, чтобы вставить Пляшущей Лисе? У меня появился новый соперник?
        — Заткнись!
        Лицо Вороньего Ловчего перекосилось. Давно уже с ним никто не осмеливался разговаривать в таком тоне. На лице его появилась угрожающая улыбка.
        — Я слышал, она убила разом пятерых Других. Что она спасла жизнь нашему доброму другу Три Осени. Донесла его на себе до лагеря. Женщина что надо, верно? А ты разлучаешь ее с моим братом? Боишься, как бы он не утратил всю свою хваленую Силу, извергнув разок-другой семя?
        — Ты ничего не понимаешь,  — сквозь зубы ответил Поющий Волк.  — Я видел его. Я догадываюсь, что он сейчас делает. Это…
        — Хватит болтать пустое!  — Вороний Ловчий указал рукой на толпу.  — Ты слышал, что говорят люди. Говорят, что он боится — не хочет встречаться лицом к лицу с Кричащим Петухом. А ты стоишь охраняешь его дыру!
        Поющий Волк покачал головой. Гнев затуманил его глаза.
        — Ты не понимаешь, что ему угрожает. Ты же его брат! Неужто ты не можешь взять в толк, что он делает?
        Он видит Сон, сейчас, в эту минуту, когда мы с тобой говорим!
        — Да он просто прячется,  — буркнул Четыре Зуба.  — Больше нет к нему доверия, Поющий Волк. Иди прочь! Три дня ты морочил нас, говорил, что он готовится к Сну. Три дня! А где он теперь? Ха! Где? А ты ведь говорил нам…
        — Вы не понимаете Силы…
        — Ба!  — Четыре Зуба презрительно сплюнул.  — Он прячется среди этих камней! Ушел от нас. Под землю. Душа его попала в ловушку. Вот что он сделал. Сам себя загнал в ловушку.
        Лицо Поющего Волка напряглось. В глазах его стояла боль.
        Вороний Ловчий оценил, чем может кончиться дело.
        — Дедушка,  — сказал он,  — не оскорбляй этого охотника и воина. Он не может здраво оценить заблуждений моего брата. Бегущий-в-Свете все рассчитал. Он придает своим речам двойной смысл, чтобы ему верили, и использует верность своих приверженцев. Поющий Волк не виноват…
        Полог у входа в пещеру отдернулся. Волчий Сновидец стоял у входа, воздев руки к солнцу, закрыв глаза. Губы его шептали безмолвную молитву. Открыв глаза, он нетвердым шагом пошел вперед.
        Вороний Ловчий встретил его взгляд — и невольно отступил, холодок прошел у него по спине. Его брат был, казалось, во власти кого-то другого, могучего. Его глаза блестели странным блеском. Волчий Сновидец прошел мимо брата, даже не взглянув на него, словно того не существовало. На Поющего Волка он бросил беглый взгляд; тот глядел на него с восторгом и благоговением.
        По рядам смотревших на Танец прошел шепоток. Люди расступались, пропуская его. Те, кто встречал взгляд Сновидца, застывали в немом восхищении.
        Вороний Ловчий услышал, как Поющий Волк шепчет:
        — Волчий Сновидец…
        Беспредельное восхищение, сквозившее в голосе его бывшего соратника, до глубины души задело его. Он напряг мускулы и заставил себя успокоиться.
        — Есть еще Кричащий Петухом,  — прошептал он и двинулся вслед за своим идущим шаткой, неверной походкой братцем.  — А если Кричащий Петухом сробеет — я сам не оплошаю.

        53

        Пляшущая Лиса глядела на него из-под полога чума Поющего Волка. Чум находился на пригорке, и ей хорошо видно было, как он идет мимо, не глядя на Вороньего Ловчего и Четыре Зуба, словно их и на свете нет. Отец Солнце, такой яркий в этот зенитный час Долгого Света, бросал красноватый отблеск на его лицо. Даже на расстоянии она чуяла его могучее присутствие. А Народ — Народ в страхе расступался при его появлении.
        С замершим сердцем следила за ним Пляшущая Лиса. Он нарисовал на своем лице волка, как тогда, давным-давно, в Мамонтовом Лагере. В тот день она навсегда его потеряла. И вновь она видела в его глазах Сон — Сон, полный восторга.
        Тупая боль наполнила ее сердце, горькие предчувствия томили ее. Этого человека, Сновидца, она прежде не видела.
        — Я… жив…
        Он шел как в тумане, слыша, как поют камни вокруг него. Каждая пульсация гейзера отдавалась в его теле, горячая вода, казалось, наполняла его жилы, как его собственная кровь. Это и было общее бытие со всем миром, бытие в Едином.
        Распахнув ветхий полог из шкур карибу, он вышел на свет. Он двигался медленно, погруженный в Сон. Нависающий над горизонтом Отец Солнце почти ослепил его своим светом. Он поднял руки, чувствуя прикосновение тепла — тепла, живущего в Свете.
        — Я рожден тобой,  — шептал он, кожей ощущая это тепло. А перед ним бушевало Обновление. Души людей, видимые ему сквозь их тела, он знал до самой глубины, чувствовал собственной душой.
        Все было пронизано Светом.
        Сам словно дух, он плыл среди собравшихся, их восхищенный шепот бессвязно отдавался в его сознании. Среди других он узнал Вороньего Ловчего, растерянно смотревшего на своего брата и увидевшего Силу, мерцающую у того в глазах. В первую минуту Вороний Ловчий попятился от неожиданности, но быстро пришел в себя. Пробравшись сквозь толпу, Волчий Сновидец вышел вперед и обратился к Народу:
        — Земля обновилась! Вы показали Отцу Солнце вашу преданность. Среди вас Духи животных, они счастливо улыбаются, восходя на небеса, к Блаженному Звездному Народу.
        Дух Тьмы, Дух зла и распада, прошел по затихшей толпе. Волчий Сновидец собрался с силами.
        — Уходи, Тьма. Сейчас наше время. Здесь — наше место. А ты обретешь то, чего достойна.
        Темнота, окутавшая Народ, задрожала и стала рассеиваться. Пламя Сна начало оплетать толпу, и на его фоне из мрака выступил темный силуэт Кричащего Петухом.
        Волчий Сновидец вздрогнул, увидев его глаза — черный и белый. Один слепой, другой зрячий — и оба лживые.
        — Тебе здесь нечего делать, ведьмак,  — прозвучал, отдаваясь в его ушах, скрипучий старческий голос.  — Уходи, мальчишка. Оставь нас. Ты оскверняешь Обновление. Мы устали от твоих проклятых игр. Мы…
        Волчий Сновидец потянулся вперед, схватив руками Тьму, чувствуя ужас этой Тьмы, смущение, страх, которые испытывает эта пропащая душа. Жадные рты Пожирателей Душ, исчадий Долгой Тьмы, и сама Тьма потянулась к нему, словно пытаясь схватить его душу, разрушить ее, погрузить в мир теней, мир распада. Волчий Сновидец прошел вперед, пробивая себе дорогу, разрывая Тьму лучами Света, напрягая сколько можно внутренние резервы своей души.
        — Пойми, кто ты есть, Кричащий Петухом!  — прогремел он.  — Иди прочь! Очистись от грязи и гнили, которая поработила тебя. Еще не поздно спасти твою душу. Очисти ее во имя Отца Солнца!
        Тьма отступила, съежилась и медленно поползла к его ногам.
        — Я проклинаю тебя,  — раздался голос Кричащего Петухом. Гнев обжег душу Волчьего Сновидца. Зловоние Тьмы коснулось его ноздрей. Тьма вздымала руки, чертя знаки, смысла которых Кричащий Петухом не понимал.  — Я обрекаю твою душу на вечную погибель! Я осуждаю тебя на смерть!  — продолжал истошно визжать Кричащий Петухом.
        Народ стал расступаться, как бы омытый волнами ненависти.
        — У тебя ничего нет за душой,  — звучал в ответ ему голос Волчьего Сновидца.  — У тебя нет храбрости и воли, нет Силы. Только тьма и гниение говорят твоими устами.  — И когда он произнес эти слова, вся душонка Кричащего Петухом встала перед его глазами.  — Ах… я же вижу. Загляни в себя, Кричащий Петухом! Видишь ложь? Видишь страх? Смотри, что ты натворил с собой! А теперь смотри: разве ты можешь что-то сделать с другими? Загляни в себя!
        — Нет!  — яростно закричал старый шаман.  — Я осуждаю тебя! Слышишь? Я осуждаю твою душу на… Ты погибнешь во мраке… Твоя душа вовеки останется в глубинах земных… в глубинах…
        Волчий Сновидец подошел поближе к шаману. Сон вел его, указывая ему дорогу. Кричащий Петухом отступил, Тьма задрожала, страх, пронизывавший ее, вышел на поверхность.
        — Загляни в себя,  — повторил он.  — Ты боишься только себя самого, Кричащий Петухом. То, что ты говоришь о моей погибели, просто смешно. Смотри, как ты сам над собой надругался! Не бойся меня, Кричащий Петухом. Бойся себя. Бойся того, что ты сделал со своей душой. Ты живешь во лжи, как трус — человек, который никогда не осмеливался заглянуть себе в душу!
        — Нет!  — вопил шаман. Его душа разрывалась от ярости.  — Я проклинаю тебя, Бегущий-в-Свете! Волчий Сновидец расправил плечи:
        — Больше нет Бегущего-в-Свете.
        Кричащий Петухом достал тонкую белую кость, сделанную словно из воздуха. Народ возбужденно зашептался.
        — Силой этого священного предмета проклинаю тебя, Бегущий-в-Свете,  — дрожащим голосом произнес он.  — Да поглотит твою душу Долгая Тьма.
        Кричащий Петухом со всей силой подул в трубу.
        Волчий Сновидец отшатнулся от трубного звука, слыша в Народе вопли ужаса. Он вдохнул зловонный, полный ненависти воздух, с трудом удерживаясь от рвоты
        Он вынул из своего мешочка горсть желтоватых камешков, которые он собирал на берегу ручья, стекающего вниз от гейзера. Он стал разбрасывать их в четыре стороны, как Цапля его учила. Набрав в легкие воздух он что было мочи воскликнул:
        — Очищаю это место от зла!  — Он швырнул желтый губчатый камешек в огонь. Поднялся столб едко пахнущего желтовато-зеленого дыма. Люди стали пятиться в ужасе.  — И развеиваю его по ветру!  — Волчий Сновидец взял несколько белых кристаллов, которые Цапля кропотливо выискивала в змеином навозе, и швырнул их в огонь. Пламя затрещало, зашипело, словно его полили водой, и ослепительно вспыхнуло.
        — Ты исчадие Тьмы!  — зашипел Кричащий Петухом.  — Ты злодей! Ты несешь погибель Народу. Уходи прочь, ведьмак!
        — Исчадие Тьмы?  — улыбнулся Волчий Сновидец.  — Я есмь Свет. Я — одно целое с этим огнем. А ты — только призрак.  — Сказав это, он нагнулся, взял в ладонь горсть раскаленных углей и поднял их в воздух. До него донеслись испуганные и восторженные крики соплеменников.
        — Очищаю себя от твоей скверны, Кричащий Петухом!
        Сон холодной волной обступал его. А он все теснил Тьму, окружавшую шамана, отгонял ее прочь, загонял в угли, которые он катал по своему лицу и по голым предплечьям.
        Вокруг него сверкали всеми цветами радуги души Народа, дрожа от страха, сомневаясь, восхищаясь.
        — Очисти себя!  — приказал он, протягивая раскаленные угли Кричащему Петухом.  — Очисти себя Сном. сын Народа! Изгони из себя скверну. Здесь Свет!  — Он растопырил пальцы, показывая горящие угли.  — Я указываю тебе новый путь. Протяни руку и возьми.
        Кричащий Петухом отпрянул и, качая головой, истошно закричал:
        — Нет! Нет!
        — Сделай это!
        — Н-нет!  — завыл шаман. Тьма сосредоточилась вокруг него, скопилась в нем. Свет и очистительный аромат горящих углей крушили и теснили ее.
        — Шелуха. Пустой кокон,  — сказал Волчий Сновидец, качая головой.  — Вот чем ты стал, Кричащий Петухом.
        — Нет!
        Волчий Сновидец положил угли себе на губы — и затем выплюнул их в огонь. Он повернулся и обратился к Народу:
        — Пожалейте этого беднягу за то, что он сделал с собой самим. Простите ему то, что он сделал с вами.
        — Нет!  — бормотал Кричащий Петухом, скорчившись, озираясь, моргая своим единственным зрячим глазом.  — Не делай этого… Это…
        Он в ужасе обхватил себя руками, раскрыв рот, высунув розовый язык.
        Волчий Сновидец склонился над ним. Сон вел его за собой и указывал, что следует делать.
        — Его сердце… — сказал он,  — сердце его разрывается… Его душа убивает его. Он умирает… умирает как трус.
        Кричащий Петухом закричал и замертво свалился на землю.
        Волчий Сновидец выпрямился, чувствуя, как рядом с ним извивается в агонии оскверненная душа недоброго и лживого человека.
        — Издающий Клич… — Он едва мог видеть, но распознал душу своего друга, когда тот отделился от толпы.  — Возьми его. Ему недолго осталось жить. Пусть он умрет в покое. Сейчас ему надо остаться наедине со своею душой. Позднее мы споем за него песнь Блаженному Звездному Народу.
        Дрожащая многоцветная душа — душа человека по имени Издающий Клич — осторожно подняла старика с земли и понесла его сквозь толпу.
        Волчий Сновидец поднял руку и указал на север. Души стоящих рядом с ним пребывали в смятении, они то вспыхивали, то гасли и все время меняли цвета. Он заговорил потише, почти шепотом:
        — Оттуда идут Другие. Вы должны сделать выбор. Наши юноши погибают, убивая их юношей. Кровь орошает снег, течет по камням, струится по пескам. Но ничто не в силах остановить их. Видите? Посмотрите туда! Вот они ползут по холмам! Слышите, как бьются их несчастные сердца? Они окружают нас и вот-вот задушат. Смотри, Народ мой!
        И он сам повернулся и поглядел. И при взгляде на то, что вставало из-за холмов, немой крик пронзил его грудь. Тьма волнами шла на него.
        — Видите?  — воскликнул он.  — Тьма идет с дальнего горизонта! Кто в силах сопротивляться ей? Чувствуете ли вы — идет Сила, которая сокрушит наш мир!
        Некоторые испуганно закричали. Голоса зазвучали вразнобой.
        — Но спасение есть…
        — Какое же?  — жалобно закричал кто-то.  — Скажи нам!
        Он указал на Великий Ледник, темнеющий над горизонтом:
        — Цапля видела в Вещем Сне… Она говорила, что здесь не будет ничего, кроме боли и смерти. Она видела нас, поверженных ниц, умирающих в горькой муке, тонущих в кровавом водовороте. Погребенных вовеки! Как песчинка под камнепадом. Видите, как мы гибнем? Видите, как нас погребают?
        Ему ответили отчаянные вопли:
        — Да, гибнем! Да, нас сметают Другие! Путь Народа прерван… Вовеки!
        — Скажи же нам, как…
        — Волчий Сон!  — прокричал откуда-то издалека Поющий Волк.  — Волк спасет Народ.
        — Волк… — прошептал он.  — Волк…
        Издающий Клич сам еле сдерживал дрожь, кладя старика на пол своего чума и накрывая его толстым плащом. Жилище его было тесным и невысоким, зато оно находилось ближе всего к площади, на которой проходил Танец. Сюда проще всего было отнести умирающего шамана.
        — Отдыхай,  — сказал Издающий Клич, устраивая Кричащего Петухом поудобнее.
        — Когда-то… я был… могуч… — прошептал тот.  — Я управлял Народом. И хорошо управлял. Хотел всегда как лучше… Как лучше, понимаешь?
        Издающий клич кивнул:
        — Мы помним.
        — Делал все, что мог… — Кричащий Петухом тяжело вздохнул.  — Но люди всегда хотят слишком многого… слишком многого… Они выпивают всю твою душу. Выпивают… как Долгая Тьма… все твое тепло… Всегда им мало… Требуют… Нельзя… нельзя… ошибиться. Всегда надо быть… совершенным. Все время. Приходилось… притворяться… Лгать.  — Он закрыл свой единственный глаз, уже слезящийся от старости, полный усталости и боли.  — Я пытался… Делал, что мог…
        — Мы знаем,  — утешил его Издающий Клич.  — Отдыхай спокойно, Дедушка.
        — Больно,  — застонал Кричащий Петухом.  — Там, в глубине… Слева в груди. И левая рука болит…
        — Не бойся, ты будешь… — Издающий Клич вдруг замолчал и стал искать глазами свои копья.
        — Умираю,  — хрипло прошептал Кричащий Петухом.  — Внутри смерть…
        Но Издающий Клич быстро вышел из чума и безумным взглядом окинул толпу, окружившую Сновидца и молящую его указать путь к спасению.
        Издающий Клич побежал, протискиваясь сквозь толпу, всматриваясь… Там, наверху! Он помчался вверх по склону, перепрыгивая с камня на камень. Он где-то там, на холме. Все забыли о нем, все смотрят на Волчьего Сновидца, все жадно ждут, что тот скажет.
        Надо добраться наверх. Все остальное неважно.
        Вот он — карабкается по камням.
        — Нет!  — вырвалось из горла Издающего Клич. Он бросился вперед, размахивая руками.  — Нет! Он же твой брат!  — Слишком поздно. Человек на камне повел рукой — и вот копье уже в воздухе.
        Камни покатились с горы — Издающий Клич резким ударом сбил Вороньего Ловчего с ног. Копье отклонилось и попало в ребенка, который стоял рядом со Сновидцем. Мальчик заплакал от боли. Другие копья упади на камни. Яростный вопль Издающего Клич только усилил смятение.
        Вороний Ловчий ударил его по голове рукояткой атлатла, до крови ранив его в щеку.
        — Пошел прочь! Я спасаю Народ!
        — Ты убиваешь нас!
        Он вновь и вновь кидался на своего врага — и откатывался вниз по каменистому склону. Наконец Издающий Клич, изловчившись, схватил увесистый камень и метнул его Вороньему Ловчему под ребра. Но тот устоял.
        Удары атлатла вновь и вновь приходились Издающему Клич по голове. Наконец он подкрался поближе к мускулистой ноге врага и, за неимением лучшего, вцепился своими желтыми стертыми зубами в бедро Вороньего Ловчего. Тот взвыл от боли.
        Издающий Клич почувствовал, как удары сыплются ему на голову. Свет то вспыхивал, то гас в его глазах мир задрожал и пошел пятнами, и он провалился в серую пустоту.

        54

        Поющий Волк приподнял окровавленную голову Издающего Клич и спросил:
        — Ну как ты, родич?
        Кругом столпился Народ. Поющий Волк тяжело вздохнул. Он сидел перед входом в пещеру Цапли. Вороний Ловчий стоял рядом с ним, надменно скрестив руки на груди, глядя на окружающих, как попавший в ловушку орел. Четыре Зуба раскачивался из стороны в сторону, не веря своим глазам. Горы, наполовину скрытые в парах гейзеров, привычно нависали над горизонтом.
        Кровь, текшая из раны на голове Издающего Клич, клейким слоем покрывала пальцы Поющего Волка.
        — Жить будет. Башка ему досталась крепкая,  — сказал, качая головой, Четыре Зуба. Народ стоял кругом. Шепот изумления пробегал по толпе, как лемминг по тундре.
        Ветер шевелил волосы на голове Волчьего Сновидца. Согнувшись, он вылез из-за полога ближайшего чума. Толпа расступилась, давая ему дорогу.
        — Изогнутый Корень умер,  — печально произнес Волчий Сновидец.  — Я сам видел, как душа мальчика покинула тело. Желтовато-красная душа… От раны она стала голубовато-зеленой. Холодной, понимаете? Сегодня вечером я отпою его. Звездный Народ примет его душу.
        — Что дальше?  — Вороний Ловчий стоял надменно оттопырив подбородок, выискивая в толпе лица преданных ему юношей.
        — Ты убил одного из Народа, брат,  — с тяжелым сердцем ответил Волчий Сновидец.  — Шестилетнего мальчика. Ты нарушил мир. Свет покинул твою душу. Ты отлучил себя от Силы.
        — Он убил одного из Народа!  — напомнил Поющий Волк.  — А за это полагается…
        — Он у нас лучший воин!  — оборвал его Орлиный Клич, выступая из толпы.  — Он проявил доблесть в войнах с Другими.
        Поющий Волк поднялся на ноги и заглянул прямо в надменные черные глаза Орлиного Клича:
        — Он покушался на жизнь Сновидца!
        — Бегущий-в-Свете убил Кричащего Петухом!  — вырвалось у Вороньего Ловчего.  — Колдовством! Именно так… Он колдовством погубил его!
        — Лжец!  — Поющий Волк скрипнул зубами и сжал кулаки. Он тяжело дышал от гнева.  — Еще одно слово, и я…
        — Погоди.  — Холодная ладонь Волчьего Сновидца легла на плечо Поющего Волка, удерживая его.  — Я вижу твою душу, друг мой. Ты будешь после жалеть, если поддашься гневу во время Обновления.
        Поющий Волк, однако, пылал от ярости, невзирая на слова Сновидца.
        — Он — лжец, убийца, насильник. Он подло предал свой Народ. За что его жалеть?  — Поющий Волк поглядел на кровь, запекшуюся у него на ладонях.
        По рядам прошел возбужденный шепоток; Вороний Ловчий пошевелился и чуть было не шагнул вперед. Его удержал стоявший у него за спиной Четыре Зуба.
        — Ты пожалеешь об этом,  — сказал Вороний Ловчий.
        — Как мы дошли до такого!  — в отчаянии воскликнул Четыре Зуба.
        — Это все колдовство,  — ответил Вороний Ловчий.  — Я не могу видеть, как мой брат разрушает Народ. Когда он убил Кричащего Петухом, моего друга, своим темным
        Сном, я взял свои копья и…
        — Дважды лжец,  — раздался слабый голос. Все обернулись и увидели раненого Издающего Клич
        Он лежал на земле опершись на локоть. Его смуглые
        Щеки были все в кровавых подтеках.
        — Откуда ты знаешь, Издающий Клич?  — обернулся Четыре Зуба, покосившись на Волчьего Сновидца.  — Может, Вороний Ловчий говорит правду.
        Издающий Клич попытался приподняться, но снова в изнеможении упал на спину.
        — Я… я… — растерянно прошептал он, потеряв нить мыслей.
        — Я говорю правду,  — произнес Вороний Ловчий.  — Темным Снам не место среди нашего Народа. Мой брат — ведьмак! Он заговорил весь Народ. Все заслушались его речей, а он тем временем колдовством разорвал сердце Кричащего Петухом. Я должен был остановить его. Я воспользовался первой же возможностью, вот и все.
        — Когда человек возбужден, он совершает безрассудные поступки,  — согласился Бизонья Спина.  — Но копье убило мальчика. Ты должен быть наказан за это…
        — Это несчастный случай!  — возразил Вороний Ловчий.  — Что с нами случилось? Здесь, среди нас,  — ведьмак! Когда я увидел, как он совращает Народ, я взял свои копья…
        — Лжец!  — опять прошептал Издающий Клич со своего ложа.  — Ты взял мои копья! А потом забрался на гребень холма, в заранее выбранное место, и стал метать их оттуда… Мои копья! Чтобы никто не знал, кто сделал это! Мой чум как раз напротив костра, Вороний Ловчий. Ты загодя все продумал.
        — Твои копья?  — усмехнулся Вороний Ловчий.  — Видать, я слишком сильно бил тебя по голове… Ты не в себе.
        — У кого копья?  — спросил, оглядевшись, Поющий Волк.  — Где копье, которое ранило мальчика?
        Отец Изогнутого Корня вышел вперед. По щекам его текли слезы. В руках его был короткий деревянный осколок, весь окровавленный.  — Волчий Сновидец подобрал это там, где ранило моего сына. Это не наше копье. у Народа таких не водится… Слишком короткое.
        Поющий Волк взял в руки злосчастное оружие и показал его всем собравшимся:
        — Это копье Издающего Клич. Поищите на земле, там, где ранило мальчика. Вы найдете отделившееся древко. Такие копья делает только Издающий Клич.
        Какая-то женщина заплакала, коснувшись древка, запачканного кровью Изогнутого Корня.
        Поющий Волк обратился к Вороньему Ловчему:
        — Нарушение мира и убийство одного из Народа карается смертью.
        Четыре Зуба печально закрыл глаза. Он как будто окаменел.
        Волчий Сновидец подошел к брату, заглянул ему в глаза и произнес:
        — Я просил тебя не стоять у меня на пути. Я вижу, как извивается твоя тропа, но всего предсказать не могу. Уходи от нас! Прочь! Ищи свою судьбу.
        Вороний Ловчий хмыкнул:
        — Ты отлучаешь меня от Народа? Проклинаешь меня?
        — Он заслужил смер… — вмешался Поющий Волк.
        — Уходи! В эту самую минуту, когда мы говорим с тобой, паутина судьбы вьется и оплетает нас, брат. И тогда,  — голос Волчьего Сновидца дрогнул, и он глубоко вздохнул,  — тогда настанет наша последняя встреча. Противоположности сойдутся. И тогда настанет для всех нас последний суд.
        — Один Отец Солнце знает, что ты имеешь в виду,  — ответил Вороний Ловчий. Глаза его сердито бегали.
        — Ты должен понять, брат. Или останешься во Тьме. Что ты выберешь?
        Вороний Ловчий повернулся и бросил взгляд на возбужденную толпу:
        — Я объявляю моего брата ведьмаком! Я обвиняю его перед всеми вами. Я, Вороний Ловчий, не пойду вслед за ведьмаком во Тьму! Я один пойду на Других и Покажу им свою доблесть!
        Он заглядывал в глаза слушающим, всех своих бывших спутников буравя огненным взглядом.
        — Кто пойдет за мной?  — спросил он.
        Никто не отозвался. Никто не двинулся с места.
        Прошло несколько мгновений.
        Наконец Четыре Зуба произнес:
        — Никто не идет с тобой, Вороний Ловчий. Отлучаю тебя от Народа.
        — Но он — убийца!  — возмутился Поющий Волк.  — За убийство полагается…
        — Нет,  — покачал головой Волчий Сновидец.  — Вороний Ловчий не будет предан смерти за убийство Изогнутого Корня. И он не отлучается от Народа.
        Четыре Зуба поглядел на него. Его дряхлое лицо побагровело от гнева.
        — Ты осмеливаешься спорить со старейшиной… —Он запнулся, увидев Сон в глазах юноши. Вздохнув, он опустил глаза. Ссутулившись, он еле слышно произнес:
        — Да, Вороний Ловчий не отлучается от Народа.
        — Но он должен один идти навстречу своему будущему.
        — Трусы!  — воскликнул Вороний Ловчий.  — Другие в пыль вас сотрут! Спасение — не здесь! Сражайтесь с Другими! В этом — моя честь, и я от нее не откажусь.
        Некоторые пытались удержать его, но Вороний Ловчий вырвался и направился в свой чум. Люди расступились, пропуская его. Не говоря ни слова, он собрал свое оружие, одежду и дорожный мешок и пошел вверх по тропе. На кромке гребня он остановился и обернулся. Его одинокая фигура мрачно смотрелась на фоне голубого неба. Безнадежно взмахнув рукой, он исчез за холмами.
        Поющий Волк, вздохнув, обернулся к Волчьему Сновидцу. Лицо того было бледным, как у мертвеца.
        — Помоги мне,  — тихо произнес он.
        Поющий Волк взял его за руку и повел в чум Цапли.
        — Конец близок,  — шептал Волчий Сновидец.  — Видишь паутину? Она оплетает Тьму. Это будет… будет.  — Он не мог сдержать дрожи.
        Страх шевельнулся в сердце Поющего Волка.
        Невысокое пламя горело на дне ямы. «Почему это мне выпало? Я не гожусь для этого. Народ должны возглавлять старейшины. Почему Поющий Волк позвал меня сюда?» Пляшущая Лиса натянула на голову лисий капюшон, прячась от проникающего в пещеру ветра.
        Поющий Волк, нахмурившись, глядел в огонь. Четыре Зуба выглядел больным. Случившееся, видно, ранило его до глубины души. Дождь барабанил по сводам чума. Сам воздух казался тяжелым, сырым, вязким от запахов, исходивших от лагеря и гейзера. Ночь была прохладная, 0 костер едва согревал тесный чум.
        — Думаю, надо всем уходить сквозь ледовый ход,  — сказал после долгого молчания Поющий Волк.
        — Выбора особого нет,  — согласилась Пляшущая Лиса, бросив взгляд на мерцающие у входа в чум дождевые струи.  — Другие уже все знают про этот ход. Лунная Вода им рассказала.
        — Может, они все же дадут нам уйти,  — погасшим голосом сказал Поющий Волк. Вновь и вновь он тер пальцами воспаленные глаза.
        Четыре Зуба молча сидел в глубине чума и, медленно раскачиваясь, беззвучно шевеля губами, глядел в огонь. Все были потрясены, измучены и опустошены. Слишком странные и страшные вещи происходили рядом с ними.
        Поющий Волк не сводил взгляда с входа в пещеру Цапли, где лежал в горячке Волчий Сновидец. Тело Кричащего Петухом отнесли на вершину одной из гор рядом с долиной. Бизонья Спина и несколько женщин отпели его, как приказал Волчий Сновидец. Народ был потрясен. Лагерь затих; начавшаяся наутро буря еще больше напугала и удручила людей.
        Пляшущая Лиса с печалью глядела на соплеменников. Растерянность и горечь темнели в их глазах. Смятение поселилось в их душах. Неужто это тот веселый Народ, который она помнила с юности? Сейчас отчаяние приставало к человеческим душам, как мошки к липкой коже. Не в силах больше терпеть, она пошла к Поющему Волку. Он выслушал ее и привел к старику Четыре Зуба, надеясь, что вместе они найдут выход из этого хаоса.
        — Слишком много пролилось крови,  — покачал головой Поющий Волк.  — Воины Вороньего Ловчего мучили и пытали пленных, оскверняли трупы убитых. По вере Других, их душам никогда не добраться до обители мертвых на дне моря. Их семьи не успокоятся, пока не отомстят за них. Это вопрос чести.
        — В самом деле?  — спросил Четыре Зуба.
        — Я долго расспрашивал об этом Чернику.
        — Надо побыстрее уходить отсюда. Через ледовый ход,  — заметила Пляшущая Лиса. Она скрестила ноги поморщившись от боли в щиколотке, и оперлась подбородном на руки.
        — Народ пойдет ледовым ходом,  — произнес Поющий Волк, рассеянно теребя пальцами кожаный ремень.  — Это теперь ясно. Но сейчас этот путь закрыт. Надо ждать Долгой Тьмы. Если за это время Другие не доберутся так далеко на юг… Все еще не доберутся.
        Пляшущая Лиса, потирая больную ногу, посмотрела на Чернику:
        — Успеем мы?
        — Кто знает? Смотря сколько продлятся их ежегодные церемонии. Как решит Ледяной Огонь — так и будет.
        — Ледяной Огонь.  — Пляшущая Лиса нахмурилась, задумчиво сложив вместе кончики пальцев.  — Их Сновидец?
        — Думаю, что-то в этом роде. Толком о нем никто ничего не знает. Он… — Поющий Волк помолчал, подыскивая слова.  — Ну, я слышал, он странный человек.
        — Все, у кого есть Вещая Сила, странные.
        — Надо как-то защитить себя до поры, когда можно будет пускаться в путь. Эту землю мы знаем лучше, чем они. Мы можем следить за всеми тропами, которые ведут сюда с севера. Может, нам удастся сдерживать их до тех пор, пока Народ не пойдет на юг ледовым ходом.
        Они долго молчали; Четыре Зуба беспокойно ежился. Слышно было, как бурчит у него в животе.
        — А что Волчий Сновидец?  — с дрожью в голосе спросила Пляшущая Лиса.
        — Плохо.  — Поющий Волк с тревогой поглядел ей в глаза.  — Он наполовину во Сне, наполовину бодрствует. Ничего не ест. Я дал ему воды — он ее выплюнул. Лежит, что-то поет, бормочет. А взгляд такой, что я до смерти напугался…
        Они опять помолчали, погруженные каждый в свои мысли.
        — Больше никаких набегов!  — объявила Пляшущая Лиса, заставив себя отвлечься от мыслей о Волчьем Сновидце, от мучительного желания немедленно броситься к нему, успокоить его, утишить его боль.  — Они только вызывают у Других злобу и желание мстить.
        — Вороний Ловчий по-другому учил своих воинов,  — напомнил Четыре Зуба.
        — Они уже бунтуют, осуждают нас за то, что мы изгнали Вороньего Ловчего,  — заломил пальцы Поющий Волк.  — Все сошли с ума, никак не могут переварить то, что случилось во время Обновления. Все так неожиданно… Никто не знает, что делать… Теперь у них есть время подумать. Теперь некоторые задаются вопросом: может, лучше было пойти с Вороньим Ловчим?
        — Но ведь это и скажет всему Народу Сновидец, когда будет в силах,  — ответила Пляшущая Лиса.  — Больше никаких набегов.
        — Скажет ли?  — пожал плечами Четыре Зуба, глядя на горящие угли. Она кивнула:
        — Скажет. А если нет — сама не знаю, что тогда будет со всеми нами…
        Оба собеседника тревожно поглядели на Лису. Четыре Зуба расправил плечи, словно собираясь что-то сказать, но так и не проронил ни слова.
        — Это требует,  — произнес Поющий Волк,  — много…
        — Надо подстраховаться,  — перебила его Лиса.  — Допустим, Волчий Сновидец никак не пробудится от своего Сна и будет не в силах сделать это самостоятельно…
        — Это опасно,  — прошептал Четыре Зуба.  — Мы видели, что случилось с Кричащим Петухом. Видели…
        Опять установилось тяжелое молчание.
        «Они не могут принять на себя ответственность, не могут вести Народ за собой… Это очевидно. Нам придется воспользоваться именем Волчьего Сновидца. А иначе Единство Народа нарушится, и мы все погибнем. Неужели они не чувствуют этого? Сейчас или никогда! Кто-то должен исправить то, что натворил Вороний Ловчий. Этих юношей надо остановить — немедленно».
        Пляшущая Лиса заставила себя сдержать чувства.
        — Я не собираюсь присваивать себе права Волчьего Сновидца. К власти над Народом я не стремлюсь. Но кто знает, сколько еще времени проведет Волчий Сновидец в своем Сне? А если он совсем уйдет от нас? Так или иначе, пока что кто-то должен управлять Народом. Это не может быть Вороний Ловчий — он пошел собственной дорогой. Это не могут быть одни лишь старейшины. Мы все вместе должны прийти к согласию Иначе Народ распадется, как старая шкура карибу на солнце. Мы не можем позволить себе, чтобы каждый поступал по-своему, не считаясь с другими. Мы недостаточно сильны, чтобы идти навстречу Другим,  — а бежать некуда. Вы согласны?  — Пляшущая Лиса переводила взгляд с Поющего Волка на Четыре Зуба и обратно.
        Оба кивнули.
        — А как ты представляешь себе это, женщина?  — озабоченным голосом, устало ссутулившись, спросил Четыре Зуба.
        Пляшущая Лиса нахмурилась:
        — Поющий Волк и Орлиный Клич — лучших военных предводителей не придумать. Пусть они возглавят молодых воинов, дадут им новую цель…
        — Но Орлиный Клич — друг Вороньего Ловчего! Он…
        — Его уважают юноши. Мы должны объединить всех, а иначе мы навсегда потеряем часть Народа.
        — Ты права,  — вздохнул Поющий Волк.  — Я с ним потолкую. Как припомнишь, что когда-то я сам был себялюбивым нытиком! И остался бы таким, кабы Обрубленная Ветвь не наставила меня на путь истинный!
        — Когда-то все мы были молодыми… и глупыми,  — мягко ответила Пляшущая Лиса и обратилась к старику:
        — Дедушка, важно, чтобы ты или твои сверстники поддерживали дух Народа. Ведь пока мы идем через ледовый ход, еды будет не хватать. Мы все надеемся на тебя, и на Бизонью Спину, и на других старейшин. Напомните им, что все мы — единое целое. Пробудите в них мужество. Укрепите их.
        Четыре Зуба растроганно закивал:
        — Конечно, нам это под силу. Рад видеть такую здравомыслящую молодую женщину. Я уж думал, что молодежь навсегда утратила разум, что его унесла Ветряная Женщина.
        — У меня есть еще несколько соображений — как подготовиться к переходу подо льдом. Надо собрать на зиму все ягоды, какие только можно. Надо наломать и очистить от коры побольше березовых и ивовых веток. С дичью сейчас туго, много жира не наберешь. Поэтому, чтобы освещать путь, надо насушить на солнце ивовых корней. Они тяжелые, быстро сгорают, нести их тяжело, хранить трудно. Но это какой-никакой свет.
        Надо запасать все, что можно, и хранить в холодном месте, где нет мышей. Любую пищу и все, что может гореть,  — это на случай, если ивовых корней не хватит. Надо приспособить к делу детей — пусть половят мышей и землероек и насушат их. Еще они могут попытаться поймать на отмелях несколько форелей и хариусов.
        — Не больно сытная пища,  — печально произнес Поющий Волк. Поймав мрачный взгляд Пляшущей Лисы, он пояснил:
        — Но я уж давно не гордый.
        Четыре Зуба хмыкнул.
        — Ты и впрямь думаешь, что Другие могут забраться вслед за нами в ледовый ход?  — спросил он, покачав головой.  — Это же… безумцем надо быть, чтобы лезть в такую дыру! Безумцем! Нельзя людям ходить под землей. А что если кто-то там умрет? Как их души найдут путь к Блаженному Звездному Народу? Они навсегда останутся погребенными во Тьме!
        Пляшущая Лиса поежилась:
        — Ты и представить себе не можешь, как это на самом деле страшно! Погоди, сам увидишь!
        Четыре Зуба сплюнул в огонь и беспокойно облизал губы.
        — Я во многих местах побывал, многое повидал. Не вечно же нам идти подо льдом. Если эта новая земля и впрямь такова, как вы говорите…
        — Такова,  — подтвердил Поющий Волк.  — А еще — кто знает, что за той долиной, которая уходит дальше к югу?
        — Может, земля, где не будет голода?  — спросил старик, и глаза его загорелись.
        — Земля, где повсюду вдоволь дичи. Мы вырастим там детей, которые и знать не будут, что это такое — голодать… — прошептал Поющий Волк.  — Я помню, Цапля говорила про новые травы, которые Народ сможет Употреблять в пищу. Я и сам обрасту жирком там, на новой земле. Только для этого надо немного постараться. Я знаю…
        — Еще один Сновидец?  — насмешливо спросил Четыре Зуба, с сомнением покосившись на молодого собеседника.
        — Нет, мне на это смелости не хватило бы,  — серьезно ответил Поющий Волк.  — Но волей-неволей приходится брать на себя многое… Погляди-ка вокруг. Народ распадается на части, как старая парка, у которой сгнила завязка из звериных кишок. Ты не думай, мне самому не нравится эта ледовая дыра. Я и сам понять не могу, как Волчий Сновидец рискнул войти туда!
        — Сумасшедший! Люди, у которых есть Вещая Сила, всегда сумасшедшие… — произнес Четыре Зуба, ударив себя кулаком по колену.
        — Но он вошел. И нашел тропу, которую обещал ему Волк. И все, что он говорил нам в Мамонтовом Лагере, оказалось правдой.
        Дождь усилился, водяные струи яростно стучали по кожаным сводам. Четыре Зуба потянулся к костру и подбросил в него еще прутьев. Треск огня отчасти заглушил шум бури. В чуме стало немного светлее.
        Пляшущая Лиса оправила растрепанные ветром волосы.
        — У нас есть три пути,  — сказала она.  — Остаться здесь и голодать, идти на север и сражаться с «Другими», или идти через ледовый ход. Я иду за Волчьим Сновидцем.
        — Все мы идем за ним,  — согласился Поющий Волк — Если мы хотим выжить — другого пути нет. Она заглянула в глаза собеседникам:
        — Но с другой стороны, и это будет непросто. Здесь, в долине Цапли, собрался весь Народ, и в конце концов мы напрочь истребили всю дичь. Охотникам — тем, кто не стережет лагерь от Других — придется выслеживать каждого оставшегося зверя, чтобы снабдить нас пищей хотя бы на дорогу.
        — Только нельзя трогать старого Мамонта,  — резко возразил Поющий Волк.  — Он — друг Цапли. Как бы скверно нам ни было, мы не вправе нарушать ее волю.
        — Но тогда,  — нахмурилась Пляшущая Лиса,  — среди Долгой Тьмы нам не хватит мяса для пути.
        — Цапля запретила нам трогать этого Мамонта. Я не позволю его убивать. И Волчий Сновидец не позволил бы.
        Она подняла руки:
        — Хорошо. Мамонта не трогаем. Он будет жить во имя Народа, но тогда та «не больно сытная пища», о которой я говорила, будет в большой цене. Терять времени нельзя. Может, дичь с той стороны будет в таком же изобилии, как в этом году. Может, нет. Мы все знаем — зверь на месте не сидит. С этим ничего не поделаешь. Тогда нам опять предстоит тяжелый год. А у нас и так уже и одежда износилась, шерсть со шкур повыпадала, кожа протерлась до дыр. Трудно и представить себе, что нам предстоит!
        — Другого случая спастись уже не будет,  — прошептал Поющий Волк.  — Ты согласен, Дедушка? Четыре Зуба, шумно вздохнув, кивнул:
        — Я послушал то, что говорит Пляшущая Лиса. Если это нужно для спасения Народа, значит, так тому и быть. Только бы Другие пока что оставили нас в покое — тогда мы встретим дичь с той стороны Ледника, в новом мире.

        55

        Округлые холмы терялись в тумане; в светло-зеленой дымке серые камни были почти незаметны. Желто-синие пятнышки анемон оживляли землю; на кустах уже пробивались первые ягоды. Но никаких животных не попадалось. Ледяной Огонь сидел скрестив ноги у костра. Взгляд его был полон тревоги: печальные мысли одолевали его. При свете белой ночи видно было, как подрагивает его тяжелая челюсть.
        За спиной у него раздались осторожные шаги: чьи-то кожаные сапоги прошуршали по росистой траве.
        — Чем дальше к югу, тем суше земля, выше в гору дорога, беднее травы,  — качал головой Красный Кремень.  — Не по душе мне это…
        Он сделал еще два шага вперед и посмотрел на своего старого друга.
        — Я уже слышал — люди жалуются. Охота здесь, говорят, не так хороша, как на старом месте. Старейшины подумывают, не вернуться ли назад, на север, а не то останемся без еды на зиму.
        — Но Враг нашел дорогу через Ледник.
        — Чтобы я шел через какую-то дыру?  — возмутился Красный Кремень.  — Да разве я земляной червь?
        Ледяной Огонь, опершись ладонью о подбородок, поглядел в пространство, открывающееся за холмами. Над сгрудившимися валунами кружились чайки, их черные клювы мелькали на фоне скользящих по небу облаков.
        — Ты слышал, что говорил Дымок? Множество чужестранцев идет на восток. Они занимают земли, где прежде жил Ледовый Народ. Они все опустошают на своем пути. Что-то ужасное случилось далеко отсюда, в западных землях. Не знаю, сколько мы успеем продержаться, прежде чем они нахлынут на нас и перебьют нас — всех до единого. Если вода будет подниматься так же, как прежде, у нас останется одно спасение — эта ледовая дыра.
        Красный Кремень, прищурившись, поглядел на него:
        — Я думаю, что дело еще хуже, друг мой. Я думаю, тебя сбило с толку… подчинило себе то видение… и эта ведьма, Соглядатай. Помнишь, в тот день? Смотришь невесть куда, не слышишь, что тебе говорят. И в завершение всего бормочешь: «Мой сын идет!» Какой сын? У тебя же нет сына!
        Ледяной Огонь оглянулся и облизал губы.
        — Я не знал, что произнес это вслух.
        — Произнес. Многие слышали это.
        — Мой сын… Нет, это неважно. У нас есть только один путь — к югу.
        — Ты веришь этой сказочке про дыру, населенную Духами?
        — Ты хочешь сказать, что твоя дочь лжет? Красный Кремень опустил глаза:
        — Нет… Но я думаю, ей заморочил голову этот Вражий Сновидец со своими мечтами про землю изобилия.
        — Но она видела дичь.
        — Может, но стоит людям пожить там год или два — она кончится, как везде. У нас есть прекрасные Соленые Воды, где вдосталь чаек, и рыбы, и моллюсков, и мидий.
        — Там уже живет Род Буйвола. И им тоже придется идти вслед за нами — как только Соленые Воды оттеснят Род Тигровой Утробы и Род Круглого Копыта с западных равнин на морской берег. Море защитит их с запада от новых пришельцев, но все равно — Народ под угрозой…
        — Ну и пусть. Но мы знаем — на берегу еды вдоволь. А мы тем временем разгромим Врага здесь. А они пусть попытаются отогнать Врагов на севере и вернуться туда…
        — Да… Но кто знает, может быть, скоро Враг с дальнего запада, а с ним еще и другие племена пересекут Соленые Воды и…
        — Послушай, друг мой. Я ни от кого не замыкал своего слуха. Я выслушал посланцев от всех родов. Ледовый Разведчик и другие говорят, что Роду Белого Бивня нравится, как мы ведем себя последнее время. Белую Шкуру вернули себе… Старикам этого довольно. Но охотники беспокоятся — говорят, здесь мало дичи. Молодые женщины плачут от страха — боятся достаться на потеху Врагу. Ты что-то должен сделать! Возбуди у них ненависть к нашим обидчикам! Напомни про обесчещенных женщин… Про замученных младенцев. Про пленных, которых разрывали на части и бросали на съедение воронам. Мы же в силах! Пробуди у них ненависть. Не то в следующем году нам не видать Шкуры.
        Ледяной Огонь, слабо улыбнувшись, поглядел на него:
        — А что говорят другие племена? Что думают люди Бизона и Круглого Копыта?
        Фанатичный блеск, вспыхнувший было в глазах Красного Кремня, погас.
        — Они сомневаются, стоит ли вообще воевать с такой мелюзгой, как этот наш Враг. Спрашивают — неужто у нас больше ни на что не хватает смелости?  — Он отвел глаза.  — А многие вообще толкуют о мире…
        — Люди устали воевать?
        — Да, но они не понимают, что мы должны…
        — Что они говорят?
        Красный Кремень шумно вздохнул:
        — Они кричат: «Пусть себе Враг уходит! Мы уже и так довольно их убили, чтобы отомстить за смерть наших близких».  — Он сжал кулаки.  — Довольно? Где наша честь? Сколько наших девушек вынашивают их проклятое семя!
        — У тебя есть личные причины… Но ведь это не поединок! Речь идет о судьбах Народа. Неужели тебе безразлично, что думают люди?
        Красный Кремень, судорожно кривя губы, страстно жестикулируя, ответил:
        — Лунная Вода снова и снова рассказывает мне, как над ней там, у Врага, издевались… Я хочу извести их под корень. Всех до единого! Отомстить им за все мучения и надругательства, за пытки, за осквернение трупов… А когда последний из них умрет — вернемся и будем по-прежнему жить у Соленых Вод.
        Ледяной Огонь пожал плечами, задумчиво глядя на орла, черной закорючкой кружащегося в бескрайнем голубом небе.
        — Я тут гулял по лагерю и слышал, как дети рассказывают про Блаженный Звездный Народ. Мне понравилось. И еще о Детях-Чудищах. И это тоже очень любопытно. Может, пора кончать войну? Когда-то мы были единым Народом.
        — Да это невозможно! Породниться с Врагом, который разорвал на части тело моего родича! Разорвал на части! Его душа скитается, молит об отмщении — а ты хочешь подать руку дружбы Врагу? Смерть, смерть им за то зло, что они принесли нам! Мужчин, женщин, детей! Всех их стереть с лица земли. Истребить даже память об их семени.
        — Значит, ты убьешь своего внука, когда тот родится?
        Красный Кремень нахмурился:
        — Конечно нет. Что за вопрос?
        — А ведь он — сын Врага, Прыгающего Зайца. И зачат он был по ту сторону Ледника. И конечно, ты убьешь Шмеля.  — Он указал на хорошенького мальчика, который вместе со стайкой сверстников упражнялся кидая копья в ближайший холм. Детский смех звенел на ветру.
        — Что это ты…
        — Из него выйдет хороший воин… Косматая Грудь и Десять Перьев усыновили его. У них не было своих детей, и они уже не надеялись… Помнишь? Черный Коготь принес его много лет назад из лагеря Врага. Похитил его среди ночи. Он чистокровный Враг. Если ты убьешь его, ты разобьешь сердца его родителей.
        — Ты передергиваешь,  — нахмурился Красный Кремень.  — Я не то говорил…
        — Разве? Не думаю.
        — Я бы вообще никого не убивал,  — прошептал он.  — Но надо же нам заслужить боевую честь! А не то потеряем Шкуру. А этот Враг с его мерзкими обычаями… — Он из-под руки поглядел на залитые солнцем холмы.
        Боевой клич пронесся по лагерю. Воины повскакивали на ноги, хватаясь за копья.
        — Поверить не могу!  — прошептал Красный Кремень.  — Посмотри!
        Ледяной Огонь поглядел в том же направлении. К лагерю шел человек. Один. И даже на дальнем расстоянии было видно — на нем длинная парка. Такие носят Враги. Весь лагерь возбужденно гудел.
        Воины выбежали из чумов с копьями наперевес. А незнакомец невозмутимо шел им навстречу.
        — Осторожнее!  — закричал Ледяной Огонь, быстро поднимаясь на ноги.  — Может, этот человек идет сюда, чтобы отвлечь внимание, а в это время они нанесут удар с другой стороны.
        Молодые воины, получив приказы, вскарабкались на ограждающие лагерь холмы.
        Два копья проскользили в воздухе. Враг остановился. Сбросив парку и положив на землю мешок, он устремился вперед.
        — Погодите!  — приказал Ледяной Огонь юношам, которые уже подняли оружие. Он лишь усмехнулся, глядя, как они кинулись с налитыми кровью глазами навстречу одинокому Врагу. При его словах они остановились, не понимая, чего еще хочет от них Почтенный Старейшина.
        Ледяной Огонь шагнул вперед. Память былых видений вспыхнула в его душе. «Гневный юноша… Непокорный…» Сердце его тревожно забилось.
        — Почтенный Старейшина,  — окликнул его Морж.  — Не иди дальше, отсюда он уже может попасть в тебя.
        Но Ледяной Огонь пошел вперед, не обращая внимания на их встревоженные крики. Он не сводил взгляда с вражеского воина. Так близко — и так давно… Как будто они глядели друг на друга не только сквозь разделяющее их пространство, но и сквозь время. Ледяной Огонь шагал словно во сне. Он двигался будто сквозь туннель, огромный, окутанный темнотой и туманом. С яростно бьющимся сердцем шел он навстречу юному воину, зная, что воины-соплеменники уже окружают их плотным кольцом, опасаясь за его безопасность,  — и только почтение к Силе мешает им подойти ближе.
        А Враг — высокий, стройный, мускулистый — стоял и смотрел на него. Черты его лица отличались благородством — суровый подбородок, крупный и широкий нос, высокие скулы, мягкая линия лба над сверкающими черными глазами. Грудь его поднималась и опускалась; он втянул живот, готовый в любую минуту кинуться на врага. Не раз он встречался взглядом с идущим ему навстречу Ледяным Огнем.
        — Кто ты?  — спросил Старейшина, остановившись всего в нескольких шагах от Врага.
        — Вороний Ловчий,  — ответил тот.  — Я пришел убить тебя.
        — Зачем?  — вздрогнул Ледяной Огонь. Вороний Ловчий гордо закинул голову. Резкие звуки его голоса были хорошо слышны в безветренном воздухе.
        — Я пришел сокрушить сердце и душу Других. Сделав это, я уничтожу вас — и спасу мой Народ.
        Воины, широко раскрыв глаза, молча смотрели на них. Ледяной Огонь кивнул:
        — Волчий Сновидец изгнал Тебя.
        На сей раз вздрогнул Враг; его лицо передернулось, как мышь-полевка на горячих углях.
        Ледяной Огонь вдохнул и выдохнул воздух. Повернувшись, он обратился к своим:
        — Сегодня никто не умрет.
        Он вновь резко обернулся и сказал Вороньему Ловчему:
        — Идем в мой чум. Нам надо поговорить.
        — Зачем? О чем нам говорить с тобой? Я пришел сюда убить тебя и умереть! Мои видения обманули меня! Мой Народ предал меня! Что мне еще остается?
        — Остаюсь я,  — прошептал Ледяной Огонь.
        — Так умри же!  — Вороний Ловчий поднял руку, копье блеснуло в его искусно выделанном атлатле.
        С неожиданной для его возраста ловкостью Ледяной Огонь метнулся вперед и ухватился за каменный наконечник копья, не давая Вороньему Ловчему разогнуть атлатл и метнуть его. Мускулы у него на руке напряглись и вздулись. Мгновение они стояли лицом к лицу и боролись. Яростные, безумные глаза воина вспыхивали и лихорадочно блестели. Наконец деревянная рукоятка копья согнулась и треснула.
        В то же мгновение Морж бросился к Врагу сзади и обхватил его за грудь. Другие воины помогли повадить его наземь.
        — Он нужен мне живым,  — приказал Ледяной Огонь, останавливая копье, которое какой-то не в меру ретивый воин уже нацелил в сердце пленника. При этом сам он порезал руку о каменный наконечник; тонкая красная струйка стекала по тыльной стороне его ладони.
        — Зачем?  — спросил Вороний Ловчий, удивленно глядя на пленившего его шамана.
        Ледяной Огонь прищурился. Острая боль обожгла его грудь.
        — Из-за твоего брата.

        56

        Чум из мамонтовых шкур был в длину тридцать шагов, в ширину — двадцать. Неяркое пламя костра освещало ее; огонь потрескивал в напряженной тишине. Народ столпился вокруг — всем не терпелось узнать, что дальше случится с безумным пленником.
        Желтый Лист, беззубая сгорбленная старуха с седыми косами, кричала, сверкая глазами:
        — А я говорю — мы разорвем его на части, как он сделал с нашими сыновьями! Пусть его душа вечно не знает покоя, как душа моего несчастного внука! Так велит закон! Так велит наша честь!
        По рядам прошел одобрительный гул. Многие закивали в знак согласия.
        Ледяной Огонь сидел склонив голову и скрестив руки на груди. Красный Кремень требовал войны на истребление. Молодые воины поддерживали его: им не терпелось перебить всех Врагов до единого, прежде чем они пойдут дедовым ходом. Остальные члены Рода Белого Бивня уже чувствовали себя удовлетворенными. Они согнали Врага с хороших земель. Теперь надо поохотиться здесь вволю, пока сюда не нагрянул Род Бизона.
        — Вы что, не знаете, кто это?  — раздался голос Лунной Воды. Она вышла вперед, растолкав соплеменников.  — Это же их боевой вождь, Вороний Ловчий. Именно он возглавлял все набеги против нас. Именно он научил их убивать детей и мучить женщин. Он был у них главным предводителем. Вы хотите мести? Вот самый для этого подходящий человек. Ему и надо мстить за все!
        Она подошла к великому воину, вызывающе вскинув голову. Ее вздутое чрево напоминало обо всем, что делал с пленниками Враг.
        — Если будете убивать его — убивайте медленно. А потом, по их вере, закопайте его в землю.
        Вороний Ловчий напрягся, словно пытаясь разорвать стягивающие его мамонтовые жилы. Под вспотевшей кожей выступили мускулы.
        — Нет! Что угодно, только не закапывайте меня в землю! Моя душа никогда не…
        Морж ударил его в бок. Он свалился на землю, хрипя и извиваясь от боли и тошноты.
        Ледяной Огонь посмотрел на него:
        «Какую ненависть посеял этот человек среди нашего Народа! Смогу ли я когда-нибудь исправить то, что он натворил?»
        Морж склонился над пленником. Подумав мгновение, он сказал:
        — Я слышал, что мой племянник, Птенец, три дня кричал от боли, пока они жгли его раскаленными углями. Я слышал, что Вороний Ловчий отрезал ему ноги… Отрезал его мужскую плоть и заставил съесть ее. Он заслужил самую медленную, самую мучительную смерть. Я хочу помочиться в его пустые глазницы. А потом мы закопаем его. Может, еще живого, чтобы он наверняка знал, что душа его навсегда будет погребена во Тьме.
        Вороний Ловчий судорожно скрипел зубами, глаза его наполнились страхом, тело покрылось каплями пота.
        Ужас подступил к сердцу Ледяного Огня. «Как я допустил… что ты вообще попал сюда?» На глазах его выступили слезы, но он быстро сморгнул их.
        — Завтра. Начнем на восходе. Пытать его будем четыре дня. Это священное число — четыре.  — Он огляделся.  — А пока возвращайтесь в свои чумы. Отдохните как следует этой ночью. Когда пленник начет кричать от боли, будет не до сна.
        — Даже Духи мертвых содрогнутся от страха — такое мы с тобой сделаем,  — прошипела старуха. Вражий воин дернулся, будто его ударили.
        Ледяной Огонь кивнул, отсылая всех прочь из чума. Вороний Ловчий глядел на него с земли. Ненависть сверкала в его черных глазах.
        — Вот,  — сказал Ледяной Огонь, опустившись перед ним на колени.  — Теперь ты видишь, каково приходилось твоим жертвам.  — Он нахмурился.  — Скажи же мне, что ты чувствуешь?
        Сжатые губы Вороньего Ловчего лучше всяких слов обличали его страх. Он молча отвел взгляд.
        Ледяной Огонь печально покачал головой:
        — Трудно представить, что я был способен на такую жестокость…
        И вдруг он увидел огонек в полных ужаса глазах Вороньего Ловчего. Казалось, что тот что-то понял…
        — Ты знаешь,  — прошептал Ледяной Огонь.  — Это твой брат, Волчий Сновидец, сказал тебе? Или та ведьма, Цапля?
        Вороний Ловчий зажмурился.
        Ледяной Огонь мгновение смотрел на него, печально водя пальцем по своему подбородку. Потом он повернулся и кивнул Моржу. Похлопав молодого воина по спине, он сказал:
        — Хорошего ты поймал пленника! Думаю, теперь очередь за Дедушкой Белым Медведем?
        Морж хмыкнул и потрогал свои копья.
        — Ночь будет долгая. Я приготовлю нам что-нибудь выпить.  — Ледяной Огонь склонился над костром, доставая из своей сумки травы и смешивая их в роговой Чаше.
        Краем глаза он видел своего сына. Тот лежал без движения, зная, что ему предстоит, чувствуя, как сгущается над ним безысходный ужас.

        57

        Стойте! Кто вы?  — спросила Пляшущая Лиса, сжав копья.
        Она заметила их на узкой горной тропе.
        Лиловатые сумерки уже сгущались. Трое юношей, все из Народа, озабоченно крались на голос. Наконец они узнали ее.
        Она подошла к самому рослому из них, по имени Красный Полумесяц:
        — Пошли в набег на Других, да? Он молчал, сжав челюсти.
        — Ты знаешь, что приказал Сновидец? Больше никаких походов. Ты ослушался?
        Красный Полумесяц пожал плечами:
        — Тебе какое дело, женщина?  — Он приосанился и угрожающе выдвинул вперед подбородок, сердито сверкая глазами.
        — Вы вносите смуту и раскол в Народ. Вы что, хотите…
        — Слушай, а не вставить ли мне тебе кое-что… — Он потрогал свою промежность.
        Двое его спутников залились хохотом. Глаза их блестели от предвкушения забавы.
        Пляшущая Лиса повела бровью:
        — Этому вас тоже научил Вороний Ловчий? Красный Полумесяц подошел к ней поближе, плотоядно усмехаясь:
        — Он нам много о тебе порассказал. О том, как ты…
        — Еще один шаг — и я убью тебя! Красный Полумесяц хмыкнул, на всякий случай переложив все свои копья в одну руку.
        — Убьешь меня, женщина? Я слышал сказочки о том. как ты убивала Других. Пятерых разом! Пятерых? Не все вруны умерли вместе с Кричащим Петухом.
        — Пятерых,  — отозвался суровый голос у них за спиной. Они обернулись, широко раскрыв глаза. Три Осени, прихрамывая, подошел к ним.  — В моем присутствии.
        И храбрости у нее было побольше, чем у этих трех детишек, которые собрались изнасиловать одну женщину. Да разве вам под силу изнасиловать ее!
        Презрение, сквозившее в его голосе, задело их. Красный Полумесяц смущенно бегал глазами: он начинал понимать, в какую неприятную историю они вляпались. Двое юношей, шедших с ним, незаметно исчезли — только слышно было, как скользят по камням их мокасины.
        — Так что же ты решил, Красный Полумесяц?  — спросила Пляшущая Лиса, поигрывая копьем.  — Предашь Народ? Ослушаешься Сновидца, который простыми словами сумел одолеть Кричащего Петухом и Вороньего Ловчего? Дашь Другим повод напасть на нас и разорить наш лагерь? Накликаешь их набег сейчас, когда нам осталась всего одна луна, прежде чем мы навсегда уйдем из этих мест? В этом для тебя честь?
        В сумерках она ясно видела, как уходят обратно в лагерь двое спутников Полумесяца. Их шаги по камню участились: судя по всему, они пустились бегом. Красный Полумесяц тяжело вздохнул. Раздраженно швырнув свои копья в ближайшую груду камней, он побежал следом за своими товарищами.
        Пляшущая Лиса закрыла глаза и, тяжело вздохнув, опустилась на камни.
        — Одного схватили за руку…
        Три Осени, хмыкнув, сел рядом с ней.
        — Но Красный Полумесяц — самый оголтелый. Остановить его — значит остановить всех остальных. Она пожала плечами:
        — Может быть… Юноши с каждым днем все больше бесятся. И как это Вороньему Ловчему удалось? Я имею в виду — сделать из них таких ненормальных.
        Три Осени оперся ногой о камень.
        — Он дал им отведать вкус Силы. Показал им, как страх поражает жертвы при их приближении.  — Он помолчал.  — Но и ты никогда не стада бы тем, кто ты сейчас, без Вороньего Ловчего.
        Она поежилась, заметив его нежный взгляд.
        — Так или иначе, его больше нет. «Но я никогда не забуду того, что он когда-то, давным-давно, напророчил мне».
        При мысли о том, что его погребут в земле, душа Вороньего Ловчего рвалась прочь из тела. У него шли мурашки по коже: он уже чувствовал, как земля густым слоем засыпает его плоть. Он чуял запах сырости и плесени. Земля забивала его ноздри, его рот, скрипела у него на зубах. Привкус вечной смерти, вечного гниения стоял у него на языке. Холод проникал сквозь поры его тела, камни вонзались в его кожу. Холод и вечная тьма… Его душа стенала и выла во мраке. Тьма и гниение проникали в глубину его существа, в легких все горело, гортань тщетно ловила воздух. Последний призрак жизни покидал его тело, а душа оставалась в этой тьме, не в силах убежать, погребенная в смрадном чреве земли — вовеки.
        Вороний Ловчий всей грудью вдохнул и открыл глаза, с радостью ощущая вкус и запах воздуха, входящего в его легкие, нежно гладящего его кожу. Тусклое пламя костра бросало странные отсветы на своды чума.
        За прошедшие часы это место стало знакомым. Приходя в себя, он вновь и вновь узнавал столбы, поддерживающие своды чума, кожаные узелки, висящие мешочки с мясом, странные фетиши по стенам. Этот тихий и теплый чум станет местом его мучений. Эти безмолвные своды будут свидетелями его медленной смерти. Но сейчас, в мягком красноватом свете, это место казалось почти дружелюбным.
        Сколько еще до утра? Когда они придут пытать его? Во рту его пересохло. Будет ли он кричать так же истошно, как Другие, которых они резали на части и сжигали на медленном огне? Будет ли он так выть, когда они примутся перебивать ему кости? Будет ли он так же визжать, когда они отсекут ему половые органы? Какие звуки издаст он, когда обсидиановый нож вонзится ему в живот? Что ощутят их руки, погружаясь в его тело и извлекая наружу его кишки? Сможет ли он сохранить себя, когда они вырвут его глаза из орбит?
        Душа его все глубже погружалась в водоворот ужаса.
        — Можно было прожить жизнь получше, не думаешь? Особенно сейчас, когда смерть так близка…
        Вороний Ловчий приподнял голову и поглядел на рослого шамана, которого они зовут Ледяной Огонь. И это — его отец? Немыслимо!
        — Морж спит крепко. В питье, которым я его угостил, есть такой корешок… Я принес его с запада. Сейчас его трудно найти — в тех землях побывало столько разных племен…
        — Зачем?  — прохрипел Вороний Ловчий.
        — Нам нужно время, чтобы поговорить.  — Ледяной Огонь подошел к пленнику и присел на корточки.  — Я хочу разобраться, что же ты такое. Зачем ты все это затеял?  — Он прищурился.  — Цапля сказала мне, что ты родился в крови.
        — Цапля… — Вороний Ловчий закрыл глаза.  — Сновидица… — Он вздохнул и покачал головой:
        — Думаю, это Бегущий-в-Свете предупредил тебя о моем приходе…
        — Твой брат?
        Вороний Ловчий мрачно кивнул.
        — Нет.
        — Тогда…
        — Зачем ты пришел? На самом деле — убить меня?
        — Они смеялись,  — с трудом ворочая языком, произнес Вороний Ловчий.  — Шутили на мой счет. Я… я должен был показать им. Показать, что Вороний Ловчий принял смерть, а они живы. Вождь, достойный их поклонения, умер смертью героя…
        — Этого осталось ждать недолго,  — заметил Ледяной Огонь и покрутил один из своих длинных седых локонов.  — Но это еще не все. Скажи, зачем ты затеял эти набеги?
        Вороний Ловчий хмуро усмехнулся:
        — Я сделал из них воинов. Бегущий-в-Свете сбивал их с толку своим колдовством, а я вел их в бой. Я был вождем Народа! Слышишь? И я возродил их, они стали сильными и могучими. И мы могли бы вернуться на свои земли и отогнать вас прочь. Вот чему я учил их! Я даровал им мою волю, мои прозрения…
        Ледяной Огонь кивнул:
        — Силу.
        — Конечно.  — Лицо Вороньего Ловчего вспыхнуло.  — Что еще важно в этом мире? Почтение людей? Но это то же самое — Сила. Женщины? У сильного столько женщин, сколько он пожелает, и удел его детей выше, чем у всех прочих. Сила — это жизнь. Сильному подвластно все, чего он пожелает. И я видел это! Понимаешь? Мой слабодушный братец видел свою дурацкую дырку во льду а я видел Народ спасенным! Видел!
        — Зачем вы разрезали на части тела пленников? Связанное тело Вороньего Ловчего изогнулось в конвульсиях, губы мучительно сжались.
        — Я хотел, чтобы вы всем сердцем и душой страшились нас. Боялись меня! Боялись! Вот зачем я пришел сюда. Я хотел убить тебя, их величайшего Сновидца. Тогда меня страшились бы все, даже мертвого.
        Ледяной Огонь отклонился назад и нахмурился.
        — Ты представляешь себе, что ожидает тебя в ближайшие четыре дня? Рассказать тебе?
        Вороний Ловчий с трудом сохранял самообладание, живо представив себе пытки, которым подвергал пленников.
        — Я… я кое-чему научил ваш Народ по части мучительства. Да, я знаю, что мне предстоит. Ледяной Огонь сурово кивнул:
        — Судя по всему, знаешь.  — Он помолчал.  — Но может быть, у нас есть другой путь?
        Вороний Ловчий замер. Безумная надежда шевельнулась в его груди.
        Ледяной Огонь сел поудобнее.
        — А что если я сам отдам тебе «сердце и душу» Народа Мамонта?
        Вороний Ловчий прищурился, задумавшись над сказанным.
        — Это… это невозможно… Зачем? Зачем тебе делать это?
        Ледяной Огонь улыбнулся:
        — Ты хитер. Ты не упускаешь случая. Вороний Ловчий прикусил губу. До него стало доходить. Сколько еще до утра?
        — Ты бы позволил мне убить тебя? Ледяной Огонь развел руками:
        — Я не сердце и не душа Народа. Я всего лишь Целитель Рода Белого Бивня. Нет, сердце и душа Народа — это Белая Шкура. Шкура мамонтенка, который пришел к нам и дал нам Силу. Каждый год один из родов заслуживает честь получить Шкуру. А без нее Мамонтовый Народ будет ничем. Нас покинет Великая Тайна.
        Вороний Ловчий медленно покачал головой:
        — Нет, это ловушка. Ты хочешь одурачить или обесчестить меня. Ты не можешь желать такого своему Народу.
        Ледяной Огонь, прищурившись, поглядел на него:
        — Отчего же? Если Народ Мамонта утратит Силу Белой Шкуры, моя Сила будет в особой цене? Правда? Что если я смогу… заполнить эту брешь?
        Вороний Ловчий понимающе улыбнулся:
        — И ты, конечно же, будешь ни при чем…
        — А твои видения?  — Ледяной Огонь поднял бровь.  — Ведь если ты принесешь своему Народу Шкуру, разве ты не станешь опять могучим вождем? Разве молодые воины не пойдут за тобой? А Волчий Сновидец будет повержен. Какие Сны могут сравниться с деяниями? Какой Сновидец сравнится с воином, который ушел живым от Других, да еще унес их святыню?
        — А ты что с этого получишь?
        — Я стану могущественнейшим человеком в Народе. Все, что я хочу,  — чтобы ты унес Белую Шкуру на ту сторону Великого Ледника. Нет, не смотри на меня так. Я знаю, что Волчий Сновидец нашел путь в те края. Но разве мой народ может идти через какую-то дыру в Леднике?  — Он покачал головой и криво усмехнулся.  — Как говорит наш Певец, мы не земляные черви. Нет, я хочу, чтобы Белая Шкура ушла от нас. Ушла подальше, чтобы какой-нибудь наш отряд не отбил ее у тебя, не вернул ее в наш лагерь. Это создало бы… ну, скажем так, определенные трудности.
        — Ты все это обдумал? Ледяной Огонь кивнул:
        — Так будет лучше для нас обоих. Твой Народ уходит за Ледник. Мои юноши не гибнут зря в сражениях. Наступает мир, мне достается неограниченная власть над всеми четырьмя родами. А тебя почитают в твоем Народе как величайшего воина. Ты уничтожил дух Мамонтового Народа, похитил их величайшую святыню, оставил их с носом… — Он развел руками.  — Мы оба в выигрыше.
        В сознании Вороньего Ловчего вспыхнули прежние образы. Его разорванные видения стали приобретать единство. Волчий Сновидец повержен, Пляшущая Лиса принадлежит ему — вовеки. Ее Сила расцветает. Она — достойная пара ему. Странное волнение охватило его. Кто знает, может быть, его видения, в конце концов, и не лживы!
        — Она родит мне могучее дитя,  — прошептал он.
        — Кто?  — спросил Ледяной Огонь.  — У тебя есть жена?
        Вороний Ловчий хмыкнул:
        — Нет, но будет.
        — Похоже, это тебя очень занимает… Вороний Ловчий задумался.
        — Я видел ее пути, Другой. Я еще не знаю толком, что это значит, но дитя Пляшущей Лисы создаст для Народа новое грядущее. С ним придет нечто новое… нечто великое. Она — ключевое звено, в ней — Сила Народа, и я верю, что она будет моей и только моей!
        — Ты сможешь подчинить такую женщину своей воле?
        Вороний Ловчий кивнул:
        — Раньше мне это удавалось. Я найду пути в грядущее. Мне больно упускать ее. Больно от мысли, что она достанется кому-то другому. Но я видел все это воочию — даже когда она отвергала меня… Она должна пройти испытания. Испытания страданием… Душа ее должна закалиться в огне, как рукоятка копья. Но она с честью пройдет их. Она должна помочь мне изменить судьбу Народа.
        — А разве она не предназначена для Волчьего Сновидца?
        Вороний Ловчий грубо рассмеялся:
        — Он весь в своих Снах. Я слышал, она пришла к нему, но он прогнал ее прочь. Прогнал ее прочь! Этот дурень не понимает, как важна она для будущего!
        Ледяной Огонь кивнул, с любопытством поглядев на него.
        — Отпусти меня!  — воскликнул Вороний Ловчий. Сердце его колотилось.  — Возьму я твою Белую Шкуру. Я сам поведу свой Народ через ледовый ход. Сделка заключена, Ледяной Огонь. Твой Народ — за мой.
        Ледяной Огонь откинулся назад и полулег на землю опершись на локти. Его суровые глаза потемнели.
        — Предупреждаю тебя, все остальное — в твоих руках. Шкура в небольшом чуме в середине лагеря. Вокруг нее спят четыре юноши, но одному из каждого рода. Хватит ли тебе ловкости? Сможешь ты подобраться, взять шкуру и уйти, не разбудив их? Убивать сторожей нельзя. Если ты сделаешь это — мои воины доберутся до тебя, куда бы ты ни пошел. Если ты убьешь воинов, ты уничтожишь силу Белой Шкуры.
        Вороний Ловчий кивнул, наморщив лоб:
        — Я лучший в Народе охотник. Я смогу. Ледяной Огонь улыбнулся, и у его рта выступили складки.
        — Еще предупреждаю тебя: Шкура тяжелая. Одному человеку трудно нести ее. Наши молодые воины все время упражняются, надеясь, что они будут удостоены чести носить Шкуру. Если ты уронишь ее, если будешь нести ее недостаточно почтительно, Шкура разгневается и мало-помалу высосет твою душу. Ты будешь барахтаться, как кит, выброшенный на сушу, пока не умрешь. Достаточно ли ты силен, чтобы нести Шкуру? Ее сила уничтожит человека, недостойного нести ее.
        Вороний Ловчий вспыхнул. Недоверие этого человека оскорбляло его. Кто такой этот Ледяной Огонь, чтобы так разговаривать с ним?
        — Я готов принять на себя эту Силу. Я величайший в моем Народе. Я не боюсь испытания. Я более чем достоин.
        Ледяной Огонь кивнул:
        — Да, ты именно таков, как я опасался. Он потянулся к острому гранитному ножу и перерезал путы на руках Вороньего Ловчего.

        58

        Пляшущая Лиса растерянно стояла на берегу горячей заводи, глядя, как плещет голубая вода вокруг желтоватых камней. Небо опять затянуто облаками. Будет дождь… Горячий пар поднимался над заводью; бурный ветер относил его к Великому Леднику. Печальная погода… Но она странно соответствовала ее настроению. На душе у нее было так же сумрачно и тоскливо, ей так же недоставало тепла и света.
        Лагерь Народа, раскинувшийся у нее за спиной, казалось, обветшал и начал разрушаться. Люди сновали туда-сюда, собирая в дорожные сумки ягоды — пока первый мороз не испортил их. С каждым днем все меньше сушеного мяса свисало с деревянных шестов. Охотники возвращались с пустыми руками. Призрак голода вставал над Народом. Лишь немногих карибу удавалось убить. Только старый Мамонт одиноко трубил над пустыми холмами. Уж и не припомнить, как давно убили они последнего мускусного быка.
        — Ледовый ход — или конец всему,  — вновь шептала она себе. В животе у нее бурчало. Она нарочно ограничивала себя в еде, подавая пример другим. Те хмуро глядели на нее, но тоже старались есть в меру.
        Горечь еще сильнее обожгла ее сердце, когда она бросила взгляд на пещеру Цапли. Издающий Клич вышел из пещеры и поглядел на Лису:
        — Он хочет видеть тебя.
        Пляшущая Лиса кивнула. Комок стоял у нее в горле.
        — Я надеялась уйти и вернуться так, чтобы он не заметил.
        Издающий Клич хмыкнул:
        — Больше у тебя такого не получится. Ты теперь слишком важная особа.  — На его доброжелательном лице мелькнуло смущение.  — Ты что, сговорилась с Зеленой Водой?
        Она улыбнулась и, покачав головой, пошла вниз по тропе, огибающей чумы. Вокруг нее возились дети, со смехом гоняясь друг за другом, лаяли собаки. Издающий Клич шел следом. При мысли о Сновидце у нее сводило горло. Превозмогая себя, она спросила:
        — Я слышала, ему получше?
        — Он здоров, как мускусный бык. Я… — Поморщившись, он закончил:
        — Я не совсем удачно выразился…
        Она махнула рукой, утешая его. А между тем самой ей делалось все страшнее.
        — Так иди иначе,  — слишком оживленным голосом добавил Издающий Клич,  — он идет на поправку. Сегодня проснулся, огляделся и сказал, что хочет есть. И ел, как мамонт весной. Потом он вышел на свет. Взобрался на высокий камень и сидел там целый день. Я думаю, видел Сон. Он сказал мне, что погружается в Единое.
        — Да, это Сон,  — прошептала она, подавляя вспыхнувшие в ее груди противоречивые чувства.
        Подойдя к пологу, она остановилась в нерешительности. Вся сила духа изменила ей при взгляде на этот занавес из потертой кожи. Сердце ее трепетало. Он был там. За этим тонким сдоем кожи. Совсем рядом — и бесконечно далеко.
        Она закрыла глаза и замерла, не в силах ни на что решиться. «Я вовсе не должна заходить к нему. Я могу уйти прочь, ничего не говоря».
        — Входи же,  — мягко подтолкнул ее Издающий Клич. Собравшись с силами, она отдернула занавес и вошла. Яркий огонь сверкал в закопченной яме. Сновидец сидел у костра. Он взглянул ей в глаза — и она застыла на месте. Пламя бросало красноватые отблески на его лицо, превращая его рыжеватую кожаную рубаху в багряную мантию. Его длинные волосы спадали вниз по широкой груди, касаясь земли.
        — Я слышал, ты, в сущности, управляешь лагерем,  — сказал он. В голосе его слышались тепло и забота.
        Она пожала плечами, заставив себя отвлечься от него, от того, кто прежде был ее Бегущим-в-Свете, и подумать о Народе.
        — Труднее всего держать в узде воинов Вороньего Ловчего. Самые молодые все еще не оставили мысли сходить набегом на Других.
        — А что Другие?
        — Сколько известно, они заняты осенней охотой. Запасают мясо на зиму.
        — Может, присядешь?  — пригласил он. Она опустилась на шкуру карибу. Каждая мышца ее была напряжена, руки беспокойно дергались. Она поглядела на него. За последние месяцы его могучее тело достигло, казалось, совершенства. В каждом движении сквозили величие и благородство. А глаза… даже когда он глядел прямо на нее, казалось, что он смотрит куда-то в пространство.
        — Я одобряю все твои распоряжения. Я знаю, что Четыре Зуба у тебя как кость в горле, но Издающий Клич и Поющий Волк во всем тебя поддерживают. Я не знал… — он печально улыбнулся,  — не знал, что делает с человеком Вещий Сон. Как он сжигает ум, и тело, и душу. Иначе я был бы в силах помочь тебе.
        — Я знаю,  — прошептала она. Сердце ее колотилось. «Если бы я только могла коснуться тебя…»
        — Спасибо тебе за твою заботу о Народе.
        — Что дальше?  — спросила она, стараясь говорить твердым голосом и не думать о своих личных горестях.
        Он внезапно нахмурился:
        — Надо уходить на юг так быстро, как только можем. Больше ничего сказать не могу, только знаю — на горизонте большие беды.
        — Большие беды?
        — Да.  — Он прикусил губу.  — Противоположности сходятся воедино. Силы равны. Они соединяются…
        — Что ты хочешь сказать?
        Он отклонился назад и задумчиво скрестил пальцы.
        — Сон словами не объяснить. Она кивнула. Все же ей было совершенно непонятно, о чем он толкует.
        — Ты больше не будешь есть эти проклятые грибы? Он посмотрел на нее. Глаза его горели странным огнем.
        — Еще раз. На той стороне. Когда противоположности соединятся. Потом все.
        — Что — все?
        Он удивленно глянул:
        — В каком смысле — что?
        — Станешь ли ты… — Она запнулась и, крепко зажмурившись, закончила:
        — Станешь ли ты когда-нибудь нормальным человеком?
        Он насмешливо прищурился:
        — Нормальным?
        Они помолчали. Пусть он разберется в себе, решила она.
        — Ты сможешь опять любить?  — в отчаянии спросила она. Нервы ее напряглись, как тетива атлатла. Улыбка осветила его лицо.
        — Я люблю всех и все, Пляшущая Лиса. Видишь ли, это часть Единства. Я…
        — Ах… — Тупая боль обожгла ее изнутри. Он опять улыбнулся. Его совсем еще юное лицо глядело на нее мягко и понимающе.
        — Ты спрашиваешь меня о другом, не правда ли? Чувствую ли я особую любовь к тебе — такую же, как прежде?  — Он покачал головой.  — Это чувство — ненастоящее. И оно убило Цаплю. Она никогда не позволяла себе идти до конца. Самая сердцевина ее духа не смогла очиститься. Стать пустотой, ничем.
        Она развела руками:
        — Это звучит как нелепица какая-то.
        — Нелепица? Хорошее выражение. Здесь и в самом деле нет никакого смысла. Здесь нет тебя и меня. Черного и белого. Здесь вечно пульсирует Единое — и Ничто.  — Он участливо поглядел на нее:
        — Понимаешь?
        — Понимаю,  — ответила она. Но ничего она не понимала!
        — Я люблю тебя больше, чем прежде,  — нежно сказал он, коснувшись ее руки.  — Потому что теперь я не… не хочу тебя.
        — Не хочешь…
        — Я знаю твою душу до глубины. Она чиста и прекрасна. И моя такая же.  — Он развел руками и глубоко вздохнул.  — Все одинаково. Все едино. Люди хотят только того, что отлично от них. А мы с тобою — одно.
        Смущенная и растерянная, она глубоко вздохнула и встала.
        — Как я понимаю, ты согласен со всеми моими распоряжениями в лагере? С тем, как ведутся работы?..
        — Никто не справился бы с этим лучше, чем ты. Она пошла к пологу. Там она остановилась и, обернувшись, сказала:
        — Прошлой ночью был небольшой снегопад. Вода, что замерзла в бурдюках, на следующий день не оттаяла. Я думаю, пора вести старейшин к ледовому ходу. Ты сам поведешь их?
        — Я сделаю все, что ты захочешь. Она хмуро улыбнулась.
        — Едва ли,  — прошептала она, выходя за подог. Камнем легли ей на сердце слова Сновидца. Но она
        Не говоря ни слова, шла через лагерь. Надо было жить!
        А в ее руках — судьба целого Народа.
        В чуме было темно. Из-за полога пахло осенней сыростью. Десятки человек с возбужденными, растерянными, раскрасневшимися лицами окружали догорающий огонь.
        — Я сам не знаю, что случилось!  — жалобно защищался Морж. Он стоял в дальнем углу; плечи его тряслись, он молча всхлипывал.  — Я чувствовал себя как обычно, и вдруг…
        — И вдруг ты уснул и дал Врагу унести Шкуру! Ледяной Огонь скрипнул зубами и гневно погрозил кулаками дверному пологу, сотрясающемуся на ветру.
        — Во имя всего… — Он горько покачал головой.  — Когда я ушел, ты был в порядке. Мы говорили об охоте, о том, будут ли Другие затевать новые набеги, когда мы убьем и закопаем в землю их вождя. А потом я спросил тебя, хорошо ли ты себя чувствуешь. Ты сказал:
        «Конечно!» — и добавил: «Он будет в целости и сохранности!» И засмеялся. А я ушел спать — в чум Красного Кремня.
        Морж опустил глаза. Ему нечего было возразить. В сердце Ледяного Огня вдруг вспыхнула жалость. Приходится ни за что ни про что ранить и унижать этого достойного воина…
        — Но ведь был не только Морж,  — напомнил Желтый Бычок, глядя на четырех молодых воинов, сидевших у стены повинно склонив головы.  — Лучшие из наших юношей! Эти… эти… — Он не смог закончить, его била гневная дрожь. В конце концов он просто повернулся к несчастным сторожам спиной.
        Ледяной Огонь расхаживал по узкому проходу в середине чума.
        — Все это сейчас уже не так важно.
        — Не важно?  — возмущенно спросил Конский Загонщик.  — Враг похитил Белую Шкуру! Скажи мне тогда, что важно?
        — Вернуть ее назад!  — закричал Ледяной Огонь. Он обернулся. Он редко повышал голос — это произвело впечатление на людей. Все — мужчины, женщины, дети — глядели на него. Они ждали, потрясенные величайшим горем, которое только могло свалиться на Мамонтовый Народ. Он передернулся, чувствуя, как их боль касается самого его сердца. Но у него не было другого пути, чтобы заставить их идти к югу. Конский Загонщик воздел руки к небу:
        — Мы вернем ее!
        — Конечно вернем!  — Ледяной Огонь ударил кулаком по ладони, а после обратился к Желтому Бычку:
        — Ты здесь представляешь Род Бизона, Конский Загонщик — Род Круглого Копыта и Ледовый Разведчик — Род Тигровой Утробы. Все ли согласны, если я буду выступать от Рода Белого Бивня?
        Собравшиеся в чуме закивали.
        — Хорошо. Пошлем скороходов в Род Бизона и Род Круглого Копыта. Пусть пришлют своих лучших воинов.  — Он поднял руку:
        — Предупреждаю вас, только самых лучших, храбрейших!
        Конский Загонщик расправил плечи и с вызовом произнес:
        — Все наши воины…
        — Многие ли ваши юноши согласны идти через ход в Леднике, через дыру, полную призраков, преследуя Врага? Хватит ли у них храбрости сражаться и умереть подо льдом? Во тьме?  — Ледяной Огонь поднял высоко голову, ожидая ответа.
        — Ты даже не упомянул про Род Тигровой Утробы,  — хмуро заметил Ледовый Разведчик. Ледяной Огонь кивнул:
        — Не стоит лишать ваш род лучших воинов, когда вам и так приходится отражать натиск с запада. Если и впрямь воды поднимутся и зальют часть мира, это случится как раз между вашими землями и дальним Врагом. Как вы предпочитаете — чтобы они оказались на той стороне или на этой?
        Ледовый Разведчик задумался.
        — Мы должны отстоять западные пределы наших земель.  — Помолчав, он поднял палец:
        — Но вы уж верните нам Белую Шкуру!
        Ледяной Огонь поглядел на него. Не выдержав этого взгляда, вождь рода отвел глаза.
        — Я понимаю тревогу Рода Тигровой Утробы. Вы не один год гордились обладанием Белой Шкурой. Но это не значит, что другие роды почитают ее меньше.
        — Так верните ее!  — яростно крикнул Ледовый Разведчик и широкими шагами вышел из чума.
        — Желтый Бычок? Конский Загонщик?  — Ледяной Огонь посмотрел на них.  — Вы согласны?
        — Посылай скороходов,  — вздохнул Конский Загонщик.  — За свой род я отвечаю. Мы пойдем на юг, пойдем сквозь Ледник и вернем Шкуру.
        Желтый Бычок кивнул:
        — Мой род с тобой. Враг за все заплатит.

        59

        Снег кружился в воздухе и бил в лицо Вороньего Ловчего. Он, тяжело ступая, шагал к горам, белоснежной стеной возвышавшимся на горизонте. Небо тускло блестело под сероватой облачной пеленой. Близилась буря.
        Он шатался под непосильной тяжестью. Свернутая в узкую трубочку Шкура тяжко давила ему на плечи. Шаг за шагом он начал подниматься по склону.
        Он избегал пологих троп, заставляя себя карабкаться по самым крутым откосам, какие только мог найти. Сюда они за ним никогда не пойдут. Никогда! Яростное дыхание Ветряной Женщины настигало его. Казалось, вот-вот он свалится с ног… Тяжело дыша, он с усмешкой поглядел на закат. Хлопья снега все валились с покрытого рваными облаками неба. Обернувшись, он увидел, как Ветряная Женщина заметает его следы.
        — Давай, старайся… — прошептал он.  — И побыстрее.
        Сделав последнее усилие, он вскарабкался на вершину гребня — и замер. Там стояла женщина, не сводя глаз с тропы, по которой он пришел сюда.
        — Пляшущая Лиса,  — выдохнул он.  — Пляшущая Лиса!
        Она быстро, по-кошачьи, обернулась к нему, держа наготове копья.
        — Вороний Ловчий?
        — Это… я,  — прошептал он, опуская на землю тяжелую Шкуру и бросаясь женщине навстречу. В глубине души он опасался предупреждения Ледяного Огня о том, что Шкура может высосать его душу, если он непочтительно уронит ее на землю, но он пренебрег им — очень уж тяжело было тащить эту махину до самого лагеря.
        Пляшущая Лиса поглядела на него; взор ее черных глаз был холоднее оледенелого снега, без конца летящего с темного облачного небосвода. А Ветряная Женщина все носила белые хлопья; вот уже вся равнина за спиной у него покрылась ровной снежной пеленой.
        Отдышавшись, он указал на Шкуру:
        — Вот, смотри! Душа Мамонтового Народа — в моих руках.
        Она равнодушно поглядела на свернутую шкуру:
        — Вот как…
        Она по-прежнему сохраняла самообладание и держала наготове свои копья — на всякий случай. Он устало выдохнул и отер пот со лба.
        — Это их тотем, понимаешь? Я шел туда, чтобы убить этого их шамана, по имени Ледяной Огонь, и умереть. Показать всем, что я — великий воин Народа, вопреки всем уловкам Бегущего-в-Свете. А вышло так, что мне повезло: я унес их величайшую святыню, Белую Шкуру, сердце их Народа. Я возьму ее на юг, когда пойду через ледовый ход. С этой шкурой я буду вождем Народа!  — Он покачал головой и презрительно хмыкнул:
        — Моему братцу это не под силу.
        — Ты похитил у Других Мамонтовую Шкуру?  — не веря своим ушам, переспросила она.
        — Священную Шкуру!  — поправил он.  — Неужто ты не понимаешь? Я вырвал у них сердце. Теперь они не смогут бороться с нами. Я подорвал их дух, лишил их воли к борьбе. И теперь-то,  — усмехнулся он,  — я заполучу тебя. Как видишь, мои видения сбываются. С этой Шкурой в руках я уничтожу Бегущего-в-Свете. Я сокрушу Мамонтовый Народ. Я стану вождем. Это я, а не он поведу Народ на ту сторону Ледника. И ты будешь моей. Кто сможет со мной сравниться? Кто бросит мне вызов?
        Она покачала головой:
        — Никогда я не буду твоей.
        — Ты будешь моей вовеки,  — улыбнулся он.  — Я уничтожу Бегущего-в-Свете. Покрою его позором.
        — Зачем? Какой тебе прок…
        — Я сделаю это. Это часть Сна. Мы должны вступить с схватку — и я должен победить. Я понял это в ночь, после того как похитил Шкуру у Ледяного Огня. Теперь я вижу все это ясно. Да… — тихо рассмеялся он.  — Ясно.
        Она изогнулась, держа копья наготове. Пряди черных волос спадали ей на плечи. Слова Волчьего Сновидца внезапно пришли ей на ум: «Большие беды…»
        А он все смеялся.
        — Помнишь ту ночь, когда мы впервые легли вместе? Помнишь?
        Мысли о прикосновении ее теплого тела возбудили его так долго подавляемую похоть. Хмыкнув, он расстелил на снегу Белую Шкуру. Белоснежная шерсть мамонтенка сверкала в тусклом вечернем свете.
        — Иди сюда, Пляшущая Лиса,  — произнес он задыхающимся от страсти голосом.  — Я столько раз упускал тебя! Уже не вспомнишь, когда я в последний раз раздвигал твои ноги. Теперь все мои видения сбываются. Иди же и ляг со мной. Мое тело кричит от страсти. Я никогда не любил женщину так, как люблю тебя. Мы с тобой — это судьба Народа, его грядущее. Наше дитя, зачатое на Белой Шкуре…
        — Никогда не родится на свет,  — прошипела она, отступая на шаг.
        Он нежно провел пальцами по длинной белой шерсти.
        — Это будет. Я видел. Иди ко мне! Быстрее! Она повернулась и побежала прочь, легко перепрыгивая через камни.
        — Нет!  — закричал он. Гнев вдохнул свежие силы в его усталое тело. Она прихрамывала, и догнать ее было нетрудно. На трясущихся ногах он поспешал за ней. Ему едва хватало воздуха. На мгновение остановившись, он отдышался — и снова не торопясь двинулся вперед.
        С судорожно бьющимся сердцем он наконец приблизился к ней. Сил у него оставалось немного, и он старался не расходовать их зря. Она по-прежнему держала свои копья наготове.
        Он остановился, увидев ее полные гнева и отчаяния глаза.
        — Я убью тебя, Вороний Ловчий! Он не торопясь развел руками:
        — Все равно рано или поздно ты будешь моей. Думаешь, ты уйдешь от меня? Я лучший зверолов в Народе. Она откинула застилающую глаза прядь.
        — Я убила пятерых Других, Вороний Ловчий. И я убью тебя. Ты меня знаешь. Если я метну копье, я не промахнусь. Стой на месте.
        Он глубоко вздохнул и улыбнулся:
        — Убивай! Давай же! Вот я… Только побыстрее, или я возьму тебя. Ты от меня не уйдешь. Если ты не дашься мне наяву, я возьму тебя во сне. И ты родишь моего ребенка.
        Она медленно отступила, сжав челюсти.
        — Еще шаг — и я убью тебя.
        — Ты не понимаешь! У меня же Шкура. Пока она у меня, никто не осмелится мне перечить. Это — знак моей власти.
        — Вот как?  — Она обернулась.  — Ну и где же твоя Шкура?
        Он замер, вспомнив, как только что закатный свет играл на длинном и густом мамонтовом меху. Он поежился… А что если кто-то придет и… Нет, это немыслимо!
        Видя его нерешительность, она добавила помягче:
        — Конечно, ты можешь в конце концов загнать меня в угол… Но кто же будет пока стеречь твою Шкуру?
        Это была правда. С этим трудно было не согласиться. Слова Ледяного Огня вспыхнули в его памяти: «Достаточно ли ты силен, чтобы нести Шкуру? Недостойного она уничтожит!» Надо было выбирать. И он выбрал.
        — Что ж, на сегодня хватит и одной Шкуры. А потом придет все остальное… включая и тебя.
        — Если ты захочешь посеять в меня свое семя, меня придется связать, как собаку. Но не забывай, что и ты временами спишь. И в одну прекрасную ночь я воткну Копье в твою поганую тушу. Клянусь Пожирателями Душ, живущими в Долгой Тьме. Слышишь?
        Он кивнул и пошел назад. Что могут Пожиратели Душ против Белой Шкуры?
        — Ты будешь моей!  — прошептал он, полуобернувшись назад, когда наконец добрался до Белой Шкуры, уже присыпанной снегом.  — Я видел это!

        60

        По другую сторону Великого Ледника горизонт окаймляли горы. Некоторые вершины на севере были знакомы; хребты на юге, напротив, сверкали загадочно и непривычно. А здесь, на пологих склонах холмов, еловые рощицы перемежались лугами, сейчас отливавшими густым янтарным оттенком.
        К югу тянулись двумя расходящимися линиями караваны гусей. Их клики широко разносились по равнине.
        Северный ветер доносил холодок от Великого Ледника. Грозовые облака собирались над горизонтом. Между холмами, на которых сейчас охотился Народ, петляла Большая Река. Какая богатая земля! Чувство свободы охватывало их, когда они строили новые чумы, шили новые одежды, ожидая прихода Долгой Тьмы. К югу тянулись поросшие травой долины, полные дичи, хорошо заметной с холмистых предгорий.
        Вдоль звериных троп расставили ловушки; тень деревьев надежно скрывала их. Обрубленная Ветвь копала землю тяпкой, с трудом передвигаясь на больных ногах, что-то бормоча себе под нос и усмехаясь.
        Зеленая Вода вылезала из ямы, таща на плечах окровавленную ногу лесного лося. Она еле шагала под непосильной ношей. Опустив ее на подстилку из еловых веток, она глубоко вздохнула. Странное животное! Рога как у карибу, только копыта поменьше, охвостье бурое, и нет белой бородки. И еще другой странный зверь попал в ее ямы. Тоже олень, поменьше, с ветвистыми рогами. Других оленей здесь не водилось. Мускусные быки, мамонты и длиннорогие бизоны, впрочем, были, и еще эти занятные бурые олени со сладковатым, нежно пахнущим мясом.
        — Я почти жалею, что этот зверек не ушел от нас, заметила со дна своей ямы Обрубленная Ветвь.
        — Он и так чуть не ушел,  — напомнила Зеленая Вода. Бурые рога зверя помимо воли вставали в ее сознании. Упав в заботливо выкопанную для него ловушку, могучее животное взвилось, невзирая на сломанную переднюю ногу. При ее приближении олень завизжал. Яростно прыгнув, он выскочил из ямы, ступил на сломанную ногу — и упал на спину. К тому времени как Зеленая Вода подошла, он снова отпрыгнул, выставляя вперед здоровую ногу. Прежде чем он подскочил к краю ямы, она успела метнуть ему в бок копье. Олень снова свалился в ловушку. Зацепившись рогами за край ямы, он сломал шею. Все было кончено.
        — Насколько они крупнее карибу!  — усмехнулась Обрубленная Ветвь.  — Жирное мясо! Ха-ха! Волчий Сон — славная вещь.
        Ребенок Зеленой Воды загукал, как бы соглашаясь с ее словами. Ветер покачивал кожаную люльку с младенцем, висящую на еловой ветке.
        Зеленая Вода, улыбнувшись младенцу, нагнулась, взяла в руки горстку снега, смывая кровь с пальцев.
        — Скоро весь Народ придет сюда,  — широко улыбнулась Обрубленная Ветвь беззубым ртом. Морщины на ее лице играли.
        — Вода в Большой Реке убывает,  — кивнула Зеленая Вода.  — Куропатка вчера там была.
        Скрюченные пальцы Обрубленной Ветви сжимали тяжелый резец. Она тщательно отделяла ребра оленя от грудины. Достав из мешочка острую костяную пластинку, она перерезала диафрагму животного и протянула тяжелые ребра, покрытые толстым слоем мяса, Зеленой Воде:
        — Мяса вдоволь. Не как у мамонта, конечно… но хватит целой семье на полный оборот луны.
        Зеленая Вода относила куски мяса на вершину холма, радуясь, что все мухи уже померзли.
        — Интересно, кого приведет Волчий Сновидец. Род Бизоньей Спины… А еще кого?  — Старуха покачала головой.  — Страшно и подумать о том, что творится там, по ту сторону Ледника.  — Она извлекла из тела оленя сердечную мышцу, очистила ее от осколков костей и с жадностью высосала кровь из аорты.
        Облизав губы, она протянула сердце зверя Зеленой Воде, разделывавшей в это мгновение легкие и печень.
        — Скоро мой Издающий Клич вернется домой,  — с надеждой вздохнула та, отрезая кусочек жирной печени. Разжевав его, она сразу же потянулась за другим — ей понравился вкус доселе незнакомого животного.
        Обрубленная Ветвь вывернула наизнанку желудок оленя и стала разглядывать его загрубелую внутреннюю поверхность.
        — Пригодится, чтобы греть воду.
        — Когда, ты думаешь, они двинутся в путь? Обрубленная Ветвь покосилась на заходящее солнце, приложив руку к испещренному морщинами лбу:
        — Может, через неделю. Надо заготовить побольше запасов — вдруг сюда нагрянут все роды разом?
        — Неужто?  — испугалась Зеленая Вода. Еды у них было много, но не столько же!
        Обрубленная Ветвь, обернувшись, поглядела на нее. Ее морщины блестели на солнце.
        — Все зависит от того, сильно ли будут напирать Другие. И от того, сколько народу поверит в Волчий Сон.
        Народ собрался на склоне холма над горячей заводью Цапли. Человеческие фигуры темнели на фоне переливающихся небесных огней — Дети-Чудища снова начали свою нескончаемую битву. Несколько звезд зажглось на южном горизонте. Их яркие лучи мерцали в прохладном ночном воздухе.
        — Я хорошо знаю, что вы боитесь Ледника,  — сказал Волчий Сновидец.  — Не тревожьтесь. Я заколдовал призраки. Завтра вы не услышите ни единого звука, когда пойдете сквозь ход.
        «Зачем он дурачит нас?  — Издающий Клич не мог понять… Он удивленно посмотрел на Сновидца. Блеск в глазах юноши заставил его невольно поежиться. Волчий Сновидец похудел, и лицо его испещряло больше, чем обычно, нанесенных сажей узоров. Он постоянно находился в своем Сне, делая лишь редкие перерывы, когда чувствовал, что надо ободрить Народ. А с какой это стати Пляшущая Лиса и Поющий Волк сбежали, оставив меня одного за всем присматривать? Почему всегда я? Терпеть не могу иметь дело с духами!»
        — Значит, призраков там не будет?  — вслух спросил Четыре Зуба.
        — Вообще-то, Великий Ледник — это только одно воображение,  — улыбнулся Волчий Сновидец.
        Четыре Зуба растерянно переглянулся с окружающими его соплеменниками:
        — Одно воображение? Что ты хочешь сказать? Волчий Сновидец словно не расслышал вопроса.
        — Издающий Клич сказал — вода спадает. Собирайте вещи.
        — Ты защитишь нас?  — спросил Бизонья Спина.
        — Мой дух — ваш. Мы пойдем вместе и вместе пребудем в Едином.  — Волчий Сновидец широко улыбнулся и пошел прочь по склону, ведущему к пещере Цапли.
        — Будем вместе в Едином?  — удивился Бизонья Спина.  — Что он хочет сказать?
        Народ смущенно переглядывался.
        Издающий Клич заметил эти робкие взгляды — как у застигнутой охотником стайки карибу.
        — Думайте!  — ни минуты не колеблясь, произнес он.  — Этот человек — Сновидец. Он имеет в виду, что мы вместе пройдем через единый ход.  — «Будем надеяться, что это он и имел в виду».  — Я там бывал. Пляшущая Лиса прошла этим ходом одна и без света. Волчий Сновидец знает, что делает. Один раз он уже провел нас — и вывел целыми и невредимыми.
        — Что он собирается сейчас делать? Издающий Клич загадочно пожал плечами:
        — Может быть, разговаривать с Духами. Он прикажет им уходить прочь и не беспокоить нас.
        Он огляделся и заметил, что все взоры обращены на него. Мгновение он стоял молча. Их сверкающие глаза смущали его. У этих людей было сухо во рту от страха. Страх лежал на дне их сердец. Они хотели верить — отчаянно хотели.
        Издающий Клич поймал себя на непреодолимом желании отвести глаза. В последнее мгновение он совладал с собой и, глядя этим людям прямо в глаза, сказал первое, что пришло ему в голову:
        — Я был в новой земле. Там животные жирны и бесстрашны! Да и потом, у нас ведь есть Сновидец, который всегда может приманить дичь. И Других там нет. Там, за Ледником, нас ждет жизнь мирная и сытная.
        — Но нам придется два дня идти подо льдом?  — с тревогой спросил Четыре Зуба.
        — Это не так уж страшно. Каждый год наступает Долгая Тьма, и мы ведь переживаем ее! Большой разницы нет. Моя возлюбленная Зеленая Вода пронесла с собой маленького ребенка. Куропатка прошла вместе с Прыгающим Зайцем. Даже Обрубленная Ветвь одолела этот путь.  — Он помолчал, поморщившись.  — Призраки нами побрезговали. Видно, мы невкусные… — с кривой усмешкой добавил он.
        Все рассмеялись. Это немного разрядило общее напряжение.
        При взгляде на них в груди у него потеплело. Его Народ становится прежним. В глазах у них прежняя веселость.
        — Конечно, там, подо льдом, невесело, что уж говорить,  — откровенно прибавил он.  — Но мы живы и здоровы. И я убедился в справедливости Волчьего Сна.  — Он развел руками.  — Было время — мы сиживали вместе с вами у костра, толкуя о будущем, поминая былое. Что, коли так… Что, коли эдак… Ну а теперь время действовать. Пора в дорогу. Здесь нам терять нечего.
        Лица некоторых засветились надеждой. Они кивали, глаза их сверкали. А он внезапно глубоко вздохнул, поняв, что только что даровал этим людям часть себя самого!
        «Единый,  — прошептал он и обернулся, бросив взор на пещеру Цапли.  — Я отдал им часть своей души. Об этом и говорил Сновидец». Он стал копаться в себе. пытаясь отыскать, что же сам он при этом утратил. Но нет, он не ощущал никакой потери, а напротив, странное удовлетворение. Даже робость, сквозившая в их глазах. нравилась ему.
        Четыре Зуба вышел вперед и стал рядом с ним.
        — Я слышал Сновидца. Я слышал Издающего Клич. и Поющего Водка, и Пляшущую Лису. Если у каждого из нас есть хоть малая толика их храбрости и доблести. нам ничего не страшно!
        Издающий Клич смиренно усмехнулся:
        — Если такой трусишка, как я, сумел пройти сквозь этот ход, что уж говорить об остальных!
        На следующее утро они покинули долину Цапли, оставив за спиной истоптанный снег, обугленную землю на месте костров — и кости умерших. Издающий Клич стоял на краю долины, оглядываясь назад. Дым от гейзера мутным облаком поднимался к затянутому облаками небу. Там, где еще недавно стояли чумы, остались груды нечистот и мелких каменных осколков. Ивовые заросли были выломаны, их вырванные корни торчали из земли,  — сладкая кора шла в пищу, а прутья использовали, чтобы связать тюки. Все, что можно, шло в дело.
        «Нас так мало. Когда-то, когда весь Народ собирался вместе, толпа тянулась сколько видно глазу. А теперь мы — жалкие последыши. Одежда наша износилась, у детей ножки — что твои иголочки. На каждом лице следы перенесенных горестей и страданий. Вот во что мы превратились».  — Он покачал головой.
        Усталые, измученные, шли они к юго-востоку вдоль Большой Реки — длинный ряд качающихся фигур. Все вместе последовали они за Сном. А что же Сновидец? Недоумение томило сердце Издающего Клич. Каждый раз, когда ему казалось, что он начинает понимать человека, которого некогда звали Бегущим-в-Свете, тот показывал себя совсем по-новому. И каждый раз он становился все более и более непривычным. «И каждый раз я чувствую себя так, словно потерял старого друга».
        Он поглядел вперед и увидел стройную фигуру человека, который шел впереди колонны высоко держа голову, не сгибая спины. Глаз его отсюда не было видно, но Издающий Клич знал, как этот человек смотрит: куда-то вперед, в недоступную даль, и во взгляде его горит загадочный огонь.
        Издающий Клич вздохнул:
        — Нет, он приведет нас к цели. Скоро все кончится… — Он покачал головой, что-то шепча себе под нос. Когда прошла последняя женщина, он бросил прощальный взгляд на долину Цапли и двинулся вслед за своим поредевшим, усталым Народом.
        На совет сошлись все, кто только мог. От Ледяного Огня не ускользнули их изумленные взгляды. Они качали головами и перешептывались; а за спиной у них лежало болотистое озерцо, которое они только что обогнули. Лед был еще хрупок, ступать на него было опасно, приходилось идти в обход, берегом, по крутым камням. За ними, на юге, поднимались к небу холмы Врага. Там, в их последнем уделе, паутина стягивалась тугим узлом. Там все должно закончиться — раз и навсегда.
        Резкий порыв ветра вернул их мысли к тому, ради чего все они здесь собрались. Странные вещи происходят — и что за всем этим стоит? Он заметил смущенное выражение на лице Сломанного Копья.
        — Мы, можно считать, были мертвецами. Они застигли нас врасплох.  — Сломанное Копье беспомощно развел руками.  — Я шагал впереди. Дорога шла вокруг большого валуна, и тут они появились наверху и стали метать в нас копья и камни. Мы были все равно что мамонты, зажатые в ущелье,  — ничего не могли поделать. Я уж готов был помереть. Я положил копье в атлатл и прицелился, и тут кто-то сказал: «Стойте!» Это была женщина.  — Сломанное Копье смущенно поглядел на окружавших его суровых воинов.  — Прекрасная женщина.  — Елозя в снегу носком мокасина, он добавил:
        — Она вышла вперед и заговорила. Думаю, будь это мужчина, я бы метнул в него копье, и дело с концом. Но женщина? Где ж это видано, чтобы женщина останавливала бой. Тем более когда удача была на их стороне…
        — Что же она сказала?  — поморщился Ледяной Огонь, чувствуя непреодолимую тягу к теперь уже близкому югу.
        — Она приказала нам возвращаться,  — ответил Дымок, окинув взглядом соплеменников.  — Она сказала, что их Народ устал от войн. Что слишком долго мы убивали друг друга. Сказала, чтобы мы положили на землю все оружие, оставили себе только по одному копью — на случай встречи с медведем. Чтобы мы передали старейшинам, что Народ дарует нам жизнь в счет тех, что убиты ими в войнах.
        Слушающие снова возбужденно зашептались.
        Ледяной Огонь обдумал сказанное. Огонек надежды вспыхнул в его сердце.
        Сломанное Копье, оправдываясь, качал головой и разводил руками:
        — Это все так странно… Никогда не слышал, чтобы Враг сохранял жизнь пленникам. Не понимаю!
        — Они хотят мира.
        — Мира?  — завопил Красный Кремень.  — Похитили Белую Шкуру, а теперь хотят мира? Разрезали на части наших мальчиков, насиловали и уводили с собой наших женщин? И они хотят мира?
        — Белую Шкуру похитил человек по имени Вороний Ловчий,  — напомнил Ледяной Огонь.  — Говорила она что-нибудь о Белой Шкуре?  — спросил он у Дымка.
        Тот растерянно покачал головой.
        — Трусы!  — мрачно буркнул Красный Кремень.  — Вы должны были перебить их всех, стереть их с лица…
        — Нас бы самих убили!  — возразил Сломанное Копье, услышав тихий ропот, прошедший по рядам воинов.  — Какая от нас польза Народу — от мертвых?
        — Трусы не принесут чести своему роду!  — фыркнул в ответ Красный Кремень.
        — Довольно.  — Ледяной Огонь повернулся и поглядел в глаза возбужденным воинам. За спиной у него, хмуро опустив глаза, стояли Сломанное Копье, Дымок и Черный Коготь.
        — Певец… — с вызовом в голосе произнес Сломанное Копье. Его красивое лицо было искажено гневом.  — Не называй нас…
        — Что до меня,  — мягко перебил его Ледяной Огонь,  — то я не вижу никаких оснований обвинять этих людей в трусости.
        Один из воинов за спиной у него одобрительно хмыкнул, а обвинители опустили глаза. Красный Кремень что-то прошипел про себя, гневно взглянув на воинов.
        Вид старого друга, заходящегося в гневе, глубоко ранил Ледяного Огня. Все остальные тем временем шептались, то и дело переводя взгляд с Певца на Целителя.
        Сломанное Копье опустил глаза, тяжело вздохнув:
        — Извини, Старейшина. Я не знал, что наши поступки будут…
        — Главное сейчас — вернуть Белую Шкуру,  — произнес Ледяной Огонь как можно громче — так, чтобы все слышали.  — Не будем терять время и силы на пустые споры!
        Сломанное Копье окинул своих друзей тревожным взглядом — он явно потерял уверенность в себе. На озере хлопала крыльями одинокая гусыня, пробуя тонкий ледок.
        — Думаю… — Ледяной Огонь помедлил, глубокие морщины изрезали его лоб. Он взглянул на Сломанное Копье. Молодой воин не сводил с него глаз, ожидая мудрых указаний.
        — Почтенный Старейшина, скажи, как надо было поступить? Мы старались…
        — Ты сам знаешь, как надо,  — успокоил Ледяной Огонь юношу, похлопав его по плечу.  — Вы поступили совершенно правильно. Женщина оставила вас в живых — и вы ушли восвояси. Ты верно говоришь: от вас живых Народу больше толку, чем от мертвых.
        — Да, Старейшина,  — благодарно прошептал воин.
        — Как можно о чем-то договариваться с Врагом?  — перебил его Красный Кремень.  — Принимать от них что-то — даже жизнь — это же позор!
        — А ты вспомни, как мы теснили их, гнали их, отнимали у них лучшие земли,  — и это продолжалось годами. А? Поставь нас на их место. Ты бы оставил в живых Дымка, Сломанное Копье и Черного Когтя?
        — Но они — нелюди!  — горячился Красный Кремень.  — У них нет Великой Тайны! У них нет родов! Умерев, они не уходят в Лагерь Душ за морем. Они не такие, как мы. Они — животные! Хуже животных!
        Все замолчали. Ледяной Огонь медленно расхаживал взад-вперед, внимательно разглядывая каждое лицо.
        — Овечий Хвост, Черника была одной из твоих жен. Она — животное?
        Молодой воин оглянулся и увидел, что на него направлены все взоры. Он вздохнул и смущенно прошептал:
        — Ну, женой она была не слишком хорошей. Мне все время приходилось бить ее, чтобы удержать в повиновении.
        — Но она родила тебе здорового сына… — Ледяной Огонь с вызовом поглядел на Красного Кремня.
        Певец пошел прямо на него, гневно сжав челюсти.
        — Нельзя больше позволять, чтобы эти Враги стояли у нас на пути,  — закричал он наконец.  — Нельзя! Это унижает нас!
        — Ты хочешь надеть на свои плечи плащ Почтенного?  — Ледяной Огонь осторожно снял свою лисью накидку, благоговейно разгладил мех, подержал ее с мгновение в руках — и протянул своему старому товарищу. Он наблюдал как изменилось лицо Красного Кремня.  — Я жду, Певец. Если хочешь надеть этот плащ, я по доброй воле подчинюсь тебе.
        Все затихли.
        Красный Кремень опустил глаза и смущенно закусил губу.
        — Что ж, все в мире меняется,  — сказал он, будто не замечая протянутой ему лисьей накидки.
        — Да, все меняется,  — сочувственно прошептал Ледяной Огонь, разгладив белый плащ и снова водружая его на свои плечи.  — И мы тоже меняемся. Сегодня все не так, как вчера. Потому-то настало время здраво и трезво рассуждать, а не кидаться опрометью в бой.
        — Но как же нам быть с Врагом?  — спросил Красный Кремень.  — Как вернуть Белую Шкуру?
        Ледяной Огонь повернулся к Сломанному Копью:
        — Эта женщина… Как ее зовут?
        — Пляшущая Лиса.
        — Пляшущая Лиса.  — Он кивнул, слова Вороньего Ловчего вспомнились ему.  — Могущественная женщина,  — произнес он как бы себе самому.
        — Ты ее знаешь?  — недоверчиво спросил Красный Кремень, все еще не остывший от гнева.
        — Знаю. Она может нам пригодиться в поисках Белой Шкуры.
        — Женщина из Врагов?  — возмутился Красный Кремень.  — Женщина?
        — Она взяла нас в плен,  — хмуро напомнил Черный Коготь.  — И она командовала своим Народом во время войны. Мужчины слушаются ее, выполняют ее приказы…
        — Значит, у нее есть несколько глупых юнцов, которыми она вертит как хочет, которые не в силах…
        — Один из этих «глупых юнцов» — Орлиный Клич. Помнишь его? А я помню. Он участвовал в набегах
        Вороньего Ловчего. Он не глуп.  — Сломанное Копье ждал, что кто-то возразит ему. Но все молчали.
        Ледяной Огонь хмуро провел пальцем по подбородку
        — Что же нам делать?  — спросил Морж. Он до сих пор не мог пережить своего унижения: клеймо человека, упустившего Белую Шкуру, лежало на нем.
        Ледяной Огонь обратился к Сломанному Копью:
        — Ты сможешь опять найти это место, где вас подстерегли?
        — Конечно.
        — Рад бы я был забыть его!  — хмыкнул Дымок. Ледяной Огонь загадочно улыбнулся, поймав недоуменные взгляды соплеменников.
        — Я хочу, чтобы мы пошли туда всем лагерем.
        — Всем лагерем?  — вне себя закричал Красный Кремень.  — Да ты безумец!
        — Нет, я не безумец, и Пляшущая Лиса — тоже. Мы пойдем туда все — и впереди пойдут женщины и дети. Красный Кремень вспыхнул:
        — Ты с ума сошел! Они же заманят нас в ловушку и перебьют…
        — Или ты доверяешь мне, Певец,  — с болью в голосе произнес Ледяной Огонь,  — или надевай сам этот плащ, а меня изгони из Народа.
        Красный Кремень встретил его взгляд — и у него затряслись поджилки.

        61

        Вороний Ловчий поднимался по склону холма. Под ложечкой у него сосало от голода. На вершине он оглянулся и бросил взгляд на пустую долину. Даже сквозь пар, поднимающийся от гейзера, видно было, как опустел лагерь. Отсюда, с горы, бросались в глаза кольца вытоптанной земли на месте чумов.
        Он глубоко вздохнул и опустил на землю тяжелую Шкуру. Оглядел долину, которую только что пересек, и вынул из сумки последние несколько ягод — он с трудом набрал их на засыпанных снегом кустах. Поочередно он, не спеша, разжевал их. Ноги его подкашивались.
        С затянутого облаками неба валил снег. Хлопья, рожденные в ледяной груди Ветряной Женщины, падали на землю один за другим. Тонкая бурая линия на востоке обозначала Большую Реку. Где же эта… эта дыра в Леднике? Все ушли на юг — за его глупым братцем.
        Ему едва хватало сил на гнев. Выходит, Бегущий-в-Свете удостоился чести сам увести Народ на ту сторону Ледника. Выиграл. Глаза Вороньего Ловчего слезились на ветру. Он все пытался вглядеться в огромную ледяную глыбу, скрытую клубящимся туманом и низкими тучами. Он упустил возможность повести их за собой с Белой Шкурой. Это больно — но не все еще кончено. Сила Шкуры проведет его через эту ужасную дыру. А уж там, по ту сторону Ледника, он станет настоящим вождем.
        Он с надеждой глядел на Шкуру: он понимал, что она значит для него в будущем. Он нежно трогал ее, он наслаждался ее тщательно выделанной поверхностью. Какая мягкая! Кто бы ни выделывал ее, это был настоящий мастер. Даже кончиками своих наполовину обмороженных пальцев он чувствовал Силу — как будто током било его от меха.
        — С тобой,  — говорил он, обращаясь к Шкуре,  — я стану величайшим человеком в Народе. Ни у кого не будет больше жен, чем у Вороньего Ловчего. Никто не будет сильнее меня. Никто не осмелится со мной спорить. Ты дашь мне все это, и еще многое другое.
        Порыв ледяного ветра обжег его. Он едва удержался на ногах. Желудок его свела судорога от подмороженных ягод. Нагнувшись, он зачерпнул горсть снега и проглотил ее. Когда она с трудом прошла через его горло и проникла в измученный голодом желудок, по коже у него пошли мурашки.
        Крякнув, он опять взвалил на плечи тяжелую Шкуру. Она весит как взрослый мужчина… Он медленно двинулся к реке по краю долины. Мускулы его рук и ног напряглись, он сгибался под непосильной ношей. Почему этот четырежды проклятый Мамонтовый Народ не мог найти себе тотема полегче? Он едва взглянул на кости Кричащего Петухом, лежавшие на камнях наполовину утопая в снегу. Череп лежал на боку, его пустые глазницы были забиты снегом. Грызуны объели кости в носовом проходе гнездились личинки мух. На черепе еще болтались остатки кожи, седые пряди блестели на снегу.
        Вороний Ловчий вздрогнул: взгляд пустых глазниц странно задел его. Где-то в глубине души он услышал резкий смех: это Кричащий Петухом смеялся над ним.
        Он пошел прочь.
        Следы людей постепенно заносило снегом, но народу шло столько, что даже слепой различил бы их. Вороний Ловчий кашлянул, сгибаясь под тяжестью Шкуры. Кажется ему или она действительно становится все тяжелее? Сперва, после того как он покинул лагерь Других, он отдыхал всего три или четыре раза в день, а теперь приходилось каждый час садиться на снег и опускать ношу. Ему тяжело дышалось, пустой желудок бурчал. Силы его были на исходе, голод и жажда томили его.
        — Но Сила со мной!  — напомнил он себе, чувствуя, как жизненная мощь приходит к нему при каждом прикосновении к Шкуре.  — Моя Сила!
        Он мрачно засмеялся, представив себе выражение лица Бегущего-в-Свете, когда он явится с лагерь со своим необыкновенным даром. Дрожащими пальцами он извлек из дорожного мешка осколок камня, отрезал кусок кожи от мешка и стал жевать его. Пища. Она даст ему силы идти дальше. Все, что ему надо,  — добраться до лагеря Народа. А там уж его преимущество будет очевидно! Они угостят его лучшими кусками мяса, положат к его ногам горячую, дымящуюся печень. Они дадут ему самых сочных ягод, протянут ему полный рог отвара из черного мха.
        Разжевав кусок кожи, он встал, взвалил свою ношу на плечи и пошел по тропе Народа. Ветер все усиливался, как будто дыхание Ветряной Женщины проносилось по всей земле с далекого севера. Вороний Ловчий остановился и принюхался. Карибу! Он отложил Шкуру в сторону, осторожно опустив ее на чистый снег. Его желудок бурчал от одной мысли о свежем мясе, рот его наполнился слюной от предвкушения.
        Он был безоружен, и ему приходилось действовать со всей возможной хитростью и осторожностью. Принюхиваясь к ветру, он петлял, по сторонам у него оставались занесенные снегом морены, на востоке дорога спускалась в широкую долину Большой Реки. За спиной у него лежала в сугробах Белая Шкура. На фоне грязного снега она казалась еще белее.
        Вороний Ловчий вскарабкался на вершину валуна и увидел старого оленя. Один его глаз был затянут бельмом. Он стоял согнув голову, выставив вперед левую ногу.
        В брюхе Вороньего Ловчего забурчало. Старый карибу, изгнанный молодыми самцами… Именно потому охотники Народа и не добрались до него. А сейчас ему осталось ждать, когда его съедят волки… или Вороний Ловчий.
        Он крался среди скал, не сводя глаз с животного. Даже старый олень может пронзить рогами человека.