Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Богданович Александр: " Галиция 1914 1915 Годы Тайна Святого Юра " - читать онлайн

Сохранить .
Галиция. 1914-1915 годы. Тайна Святого Юра Александр Г. Богданович
        Первая мировая война. Львов во время его оккупации российскими войсками в 1914 -1915 годах.
        Военный юрист, штабс-капитан Павел Белинский, прибывает из Петрограда на фронт в распоряжение штаба Восьмой армии.
        Незадолго до этого в Варшаве был задержан по подозрению в шпионаже подданный Австро-Венгрии некий Владислав Лангерт. При досмотре, кроме найденных у него крупной суммы денег и записной книжки, в крышке портсигара были обнаружены удостоверение и пропуск на проезд по железной дороге во Львов. Лангерт сознался, что завербован немецкой разведкой и переброшен через линию фронта в Варшаву с заданием пробраться во Львов.
        Белинскому предстоит сыграть роль Лангерта.
        Александр Богданович
        Галиция. 1914 -1915 годы. Тайна Святого Юра
        Глава 1
        На Лубянке
        Уже в самом начале ознакомления с архивным делом № 749 у старшего оперуполномоченного НКВД старшего лейтенанта Ларкина возникло острое предчувствие чего-то серьезного и важного. С каждой новой страницей желание узнать итог и, возможно, убедиться в абсурдности изложенного материала становилось все нестерпимее.
        Последние страницы - успевшие пожелтеть подшитые листки рапортов, справок, копий протоколов и запросов Ларкин уже не читал, а бегло просматривал, стараясь не потерять канву интригующей истории двадцатитрехлетней давности.
        Заключительные строчки, увы, не внесли ясности в суть излагаемых событий. Он тут же нашел и перечитал опись этого необычного дела в надежде найти ссылку на последующий том. Но продолжения не было.
        Находка обескураживала. В горле запершило. Ларкин вылил из графина в стакан остатки воды и с жадностью выпил. Дрожащими от волнения руками достал из кармана пачку папирос «Трест», рассеянно помял ее и сунул назад. Затем решительно встал с намерением немедленно идти с докладом к начальству, но передумал и нервно стал ходить из угла в угол, напоминая охотничьего пса, не решавшегося расстаться с подбитой дичью. В конце концов все же схватил дело и выбежал из кабинета.
        Несмотря на поздний час, работа у чекистов в центральном аппарате НКВД на Лубянке в эти июльские дни 1937 года была в полном разгаре. Сотрудники носились с документами по скрипучему паркету длинных коридоров с высокими деревянными панелями. Отовсюду доносился звук пишущих машинок. Главный репрессивный орган советской власти готовился к очередной политической акции.
        Для учетно-регистрационного отдела НКВД, где работал Ларкин, расчеты и составление так называемых альбомов для будущих репрессий было обычным делом. Однако нынешняя кампания поражала своей масштабностью и национальным оттенком. Предстояло уничтожить «разветвленную шпионско-диверсионную и повстанческую деятельность стран враждебного окружения» - Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии и Ирана. Эту пятую колонну в условиях надвигающейся угрозы со стороны Германии возглавляла Польша. За последние двадцать лет именно ее агентура глубже других успела проникнуть во все звенья советского государственного аппарата, включая НКВД.
        Архивные материалы жандармских управлений и контрразведывательных отделений штабов русской армии давали массу дополнительной информации для предстоящей акции.
        Глава 2
        Рузский
        Первого сентября 1914 года передовые части Третьей армии Юго-Западного фронта под командованием генерала от инфантерии Рузского в результате трехнедельного мощного наступления подошли к столице Восточной Галиции городу Львову. Австро-венгерские войска отступали, неся ощутимые потери.
        Задача Верховного командования - нанести противнику мощный удар силами Третьей и Восьмой армий и тем самым выполнить просьбу союзников: оттянуть часть германских войск с Западного фронта - в целом выполнялась. Однако к началу сентября тяжелые, кровопролитные бои истощили наступательный порыв русской армии. Для мобилизации свежих сил необходима была передышка. На линии фронта наступило затишье.
        Австрийское командование было крайне обеспокоено неудачей в начальный период боевых действий - потери людей, территории и материальных ресурсов были значительны. Масштаб мобилизации и быстрота сосредоточения русских явилась для них крайней неожиданностью. Чтобы любой ценой остановить двигающуюся с востока русскую лавину, к двум действующим в этом районе армиям срочно направлялось подкрепление.
        В просторной деревенской избе генерал Рузский проводил совещание своего штаба. За окном моросил мелкий дождь. Свинцовое небо редко озарялось луной, мелькавшей между бегущими облаками.
        Обсуждался вопрос дальнейшего наступления на Львов. Слушали доклад начальника контрразведывательного отделения Николая Духонина. Взоры всех были направлены на обставленную многочисленными свечами огромную карту на столе. Перспектива штурма мощной оборонительной системы Львова представлялась генералу довольно мрачной. Хотя сам город не имел защитных сооружений - двойная защитная городская стена была уничтожена еще в начале XIX века, а каменная цитадель в виде оборонительной казармы с четырьмя башнями на возвышенности в самом городе в расчет не бралась, - серьезным препятствием являлись годами сооружаемые вокруг города батареи, форты и различные промежуточные укрепления.
        - Я думаю, всем ясно, что для принятия ответственных решений у нас недостаточно информации? - прервал молчаливое раздумье участников командующий армией. - В конце концов, когда на карту поставлен успех всей кампании, мы не можем полагаться только на показания пленных и перебежчиков. Воздушная разведка сейчас тоже что-либо путное из-за этой паскудной погоды представить не может.
        - Позвольте мне, Николай Владимирович, - решил высказаться генерал-квартирмейстер Бонч-Бруевич. - Донесения разведывательных команд генерала Щербачева, на мой взгляд, вполне убедительно свидетельствуют о том, что австрийцы не подтягивают резервы в нашем направлении и, судя по всему, не готовы организовать действенную оборону Львова. Не упускаем ли мы уникальный шанс почти с марша взять первую провинциальную столицу австрийцев?
        - Слишком мало данных, чтобы начать серьезную операцию, - покачал головой Рузский. - Истории известны слова: «Еще одна победа, и я погиб». Взгляните, как далеко мы вклинились в позиции противника с незащищенными флангами. Если они рискнут собрать силы для контратаки - мы обречены. К тому же состояние дел с нашими резервами и обозами…
        Сквозь свои круглые очки в стиле Виндзор генерал внимательным взглядом обвел лица присутствующих и, не заметив признаков новых возражений, резюмировал:
        - Необходимо организовать завтра встречу с Брусиловым. Будем согласовывать дальнейшие действия с Восьмой армией. А вы, - обращаясь к Духонину, - проведите еще раз интенсивную разведку по всей линии Жолкев - Ярычев - река Кабановка.
        Глава 3
        Гнилая липа
        Рузский и Брусилов - два российских генерала оставили наиболее яркий след среди других царских военачальников в Первую мировую войну. Почти одного возраста, они получили безупречное военное образование и имели опыт участия в войнах, оба служили в элитных полках империи и на ответственных должностях Генерального штаба. Уже в первые месяцы войны они стали самыми популярными генералами в России и первыми получили высшие воинские награды. Впереди Брусилова ждал знаменитый Брусиловский прорыв, поставивший на грань катастрофы австро-венгерскую армию, а затем звание Верховного главнокомандующего российской армии. Рузского же - командование фронтами и блистательные победы на немецком фронте. Позже он в качестве уполномоченного командования российской армии, в присутствии представителей Думы, примет в своей ставке из рук царя манифест об отречении от власти.
        Но судьба часто бывает жестокой к своим избранникам. В разгар Гражданской войны Рузский будет взят большевиками в заложники и заколот кинжалом на кладбищенском дворе в Пятигорске, после того как с презрением отвергнет предложение возглавить Красную армию.
        А на могиле Брусилова будет лежать венок с надписью «Честному представителю старого поколения, отдавшему свой боевой опыт на службе СССР и Красной армии». Однако полководец глубоко разочаруется в сделанном выборе и закончит свои дни в мучительной атмосфере недоверия со стороны большевиков и откровенной вражды со стороны русской эмиграции.

* * *
        Восьмая армия генерала Брусилова к началу сентября, стремительно форсировав Буг и заняв города Тарнополь и Чертков, приступила к осаде древней столицы Червонной Руси Галича. Согласно плану Галицийской операции, войска армии должны были поддерживать основные наступательные действия Третьей армии Рузского. Это решение Ставки болезненно затрагивало самолюбие Брусилова, который считал себя не менее достойным и компетентным в управлении наступательной кампании подобного масштаба.
        Судьба окруженного Галича не вызывала сомнений, однако сложное положение, в котором оказались войска Рузского, склонило Брусилова к решению срочно перебросить часть своих сил ему в помощь и атаковать противника на стыке двух армий в районе Гнилой Липы. Об этом он и сообщил на заседании своего штаба вечером двадцать седьмого августа.
        Начальник штаба генерал Ломковский уже привык к нестандартным решениям своего начальника, однако последнее показалось ему крайне рискованным.
        - Ваше превосходительство, Алексей Алексеевич, - обратился он к командующему, - при всем моем к вам уважении и безграничном доверии, я не могу согласиться с этим планом. Он мне представляется, простите за откровенность, авантюрным. Противник, обнаружив ослабление наших сил у Галича, незамедлительно предпримет контратаку, с которой нам не справиться. И потом, как можно осуществлять эффективные маневры в таком заболоченном районе, как Гнилая Липа, против основных сил армии Брудермана?!
        Ожидая поддержки своих доводов, он перевел взгляд на генерал-квартирмейстера Деникина. Но тот молчал и, более того, своим выражением лица давал понять, что идея командующего его явно заинтриговала, правда, не настолько, чтобы сразу признать ее единственно верной в сложившейся ситуации.
        Брусилов резко ответил:
        - Вы не учитываете, генерал, что наш противник упустил самое важное на войне - инициативу. Решение атаковать его главные позиции именно здесь оставляю неизменным, а ваши сомнения вы можете изложить рапортом в Ставку.
        В тот же день два из трех корпусов Восьмой армии скрытно снялись из-под Галича и, совершив ночной марш, атаковали центральные позиции австрийцев в районе Гнилой Липы. Неожиданность и удачно выбранная тактика атаки сыграли свою роль. В течение двухдневных ожесточенных боев сопротивление превосходящих сил противника было подавлено. Австрийцы бежали, бросая оружие, обозы и раненых. Угроза окружения заставила главнокомандующего армиями империи эрцгерцога Фридриха принять крайне неприятное решение: отвести сильно потрепанные части Второй и Третьей армий на запад, под защиту Перемышльской крепости. Судьба Львова была решена.
        Лучшего подарка в свой день рождения Брусилов вряд ли мог ожидать.
        Глава 4
        Львов накануне оккупации
        Начало Первой мировой войны столица Восточной Галиции Львов, как и все города воюющих держав, встретила в эйфории патриотизма.
        Тридцать первого июля 1914 года, сразу после объявления мобилизации в Австро-Венгрии, город заполонили толпы возбужденных горожан, среди которых обильно пестрели парадные мундиры военных.
        Подавляющее большинство населения Галиции, имевшее счастье не знать войн в двух поколениях, без тени сомнения восприняло манифест отца отечества Франца-Иосифа и слепо поверило в необходимость воевать.
        В этом единодушном порыве масс было что-то захватывающее и величественное.
        Мгновенно прекратились национальные и религиозные споры, исчезли противоречия между сословиями. Всех в одночасье охватило глубокое чувство единения, братства и готовности к самопожертвованию ради великой победы.
        Стены города покрылись плакатами, прославляющими императора Франца-Иосифа: Tysiackrotnie niech zyje nasz Najwyzszy Wodz, Cesarz i Krol Franciszek Jozef I[1 - Да здравствует наш высший вождь, император и король Франц-Йозеф I (пол.). (Здесь и далее примеч. авт.)].
        На улицах, площадях и в парках до полуночи гремели полковые оркестры и распевались патриотические песни. По гранитной мостовой звонко стучали кованые копыта кавалерийских эскадронов, чеканили шаг пехотные полки. Толпа приветствовала их цветами и радостными криками: «Да здравствует император! Да здравствует Австрия! Да здравствует Польша! Долой Россию, да здравствует война!»
        У дворца наместника, главной комендатуры и вокруг памятника Мицкевичу проходили нескончаемые манифестации, на которых звучали верноподданнические речи и призывы вступать в армию. Романтика военных приключений и подвигов во имя благородных целей звала молодых львовян под знамена императорской армии. С хмельным ликованием и песнями шли они по улицам города на мобилизационные пункты.

* * *
        Торжественно проходили богослужения в переполненных народом Латинском соборе, греко-католической церкви Святого Юра, синагоге Золотая Роза и Армянском кафедральном соборе.
        Чиновники магистрата и наместничества, ректорат университета имени Яна Казимира, работники суда и коммунальных служб, члены общества взаимной помощи литераторов и артистов, педагогические общества, почтовые управленцы, администрации табачной фабрики, фабрики ликеров и водок Бачевского и городских живодерен, знатные и известные горожане и простые мещане спешили жертвовать серебро и золото на алтарь победы.
        Свою готовность немедленно выступить против врага демонстрировали польские стрелецкие дружины и скауты.
        Срочно созданная Украинская головная рада принялась за формирование своих украинских сечевых стрельцов и обратилась к украинскому населению с призывом: «Жертвою майна и крови доказати вiрнисть для його освяченоi особи, для династii престола».
        Еврейская община города не ограничилась собранными для вооружения польских легионов пятьюдесятью тысячами крон, а по инициативе раввина Хойзнера создала из собственной молодежи небольшое военное подразделение, которое сразу же приступило к усиленным тренировкам.
        Оказать всяческую помощь наследникам великого Арпада[2 - Арпад (850/855 —907) - вождь венгров, основатель династии Арпадов.] призвал соотечественников Венгерский комитет.

* * *
        Вскоре по Городоцкой и Казимировской[3 - Теперь улица Городоцкая.] улицам в сторону Жолквы и Равы-Русской нескончаемым потоком потянулись императорские войска: пехота, отряды краевой обороны, саперы, уланы, драгуны, хузары, хондеры, эскадроны артиллерии, понтонные части, мотористы, циклисты и пекарни.
        Зрелище этого мощного военного потока и первые победоносные реляции с фронта ни у кого не оставляли сомнений в том, что войска империи успешно громят российскую армию и этим вершат судьбу мировой войны.
        Неожиданно по городу разнесся слух: «Пленных ведут!» Толпы людей хлынули на улицы взглянуть своими глазами на существ, которые осмелились с оружием в руках выступить против Австрии и теперь «сжигают села и города, насилуют женщин, отрезают пленным уши и языки, пронзают пиками детей».
        Российские пленные, с изможденными лицами, грязные и потные, медленно двигались по улицам города. Их вид не вызывал ничего, кроме сочувствия, но возбужденная толпа встретила их оскорбительными выкриками, плевками и даже палками и камнями.
        Эмоции явно перехлестывали через край, и комендант города на следующий день в своем очередном указе вынужден был признать, что поведение горожан в отношении пленных «не соответствует культурному народу и выходит за рамки международного права».
        Патриотический психоз населения еще некоторое время поддерживался сводками с фронта об очередных победах австро-венгерских войск и огромных потерях русских, однако живые проявления военного времени на улицах города исподволь меняли настроения горожан и заставляли задуматься, настолько ли близка победа.
        Парадная форма военных сменилась полевой. Госпитали, школы, гимназии и монастыри все больше заполнялись ранеными. Новобранцы и ополченцы уже не обещали родным при расставании встретить Рождество дома. Вскоре был введен комендантский час, и населению предписывалось сдать все имеющееся оружие. Закрылись питейные заведения, а также все русские организации и издательства.
        Город все больше охватывали хаос и неразбериха. Обезумев от легкой наживы и безнаказанности, расплодившиеся как грибы преступные банды средь бела дня грабили магазины, склады и случайных прохожих, опустошали оставленные владельцами дома и квартиры.
        Тягостное впечатление производили курсирующие между вокзалом и городскими госпиталями трамвайные платформы с ранеными. И совсем удручающе выглядели позаимствованные у мебельной фабрики Тушинского огромные повозки в четыре вола, на которых в места захоронений вывозились трупы.
        Вскоре уже небезопасным стало пересказывать новости и обмениваться мнениями о происходящем. Не редкостью стали публичные казни без суда и следствия пойманных шпионов и дезертиров. Началась активная охота за всеми, кто когда-либо проявлял симпатии к России и православной вере. За донос на русофила, тысячи которых уже заполнили львовские тюрьмы, власти сулили вознаграждение от пятидесяти до пятисот крон. Чтобы угодить в тюрьму или концентрационные лагеря Терезин и Талергоф, достаточно было признать родным русский язык, хранить русские книги или иконы или даже в прошлом совершить поездку в Россию или на Украину.
        Мрачные предчувствия усилились, когда население стало привлекаться к возведению оборонительных валов, рытью окопов и вырубке леса в районе Брюховичи и Дубляны[4 - Брюховичи, Дубляны - поселения возле Львова.].
        С востока стала доноситься пушечная канонада, в городе появились первые беженцы, а в небе закружили вражеские аэропланы, по которым жандармы стреляли из карабинов.
        Двадцать седьмого августа во Львове случилась паника. Рейд кавалерийских разъездов генерала Щербачева в окрестностях Львова породил слух о вступлении русских в город и жестокой расправе казаков над мирным населением. В один миг улицы города от костела Святого Антония до привокзальной площади превратились в скопище обезумевших от страха людей, доверху загруженных пожитками автомобилей, повозок, фур и трамваев, пеших и конных, безоружных и вооруженных рекрутов и раненых из госпиталя в окровавленных повязках и на костылях. С грохотом закрывались ставни магазинов и лавок.
        Это массовое безумие сопровождалось неистовыми криками: «Москали! Стреляют! Утекайте!», призывами о помощи, воплями женщин и криком детей, звучными ударами кнутов, злобной руганью возниц и водителей, выстрелами в воздух жандармов, безуспешно пытавшихся навести порядок.
        Паника продолжалась более четырех часов, однако казаки так и не появились, и горожане стали возвращаться домой.
        Львов снова погрузился в состояние томительного ожидания смертельной опасности, так знакомой ему со времен татарских набегов, бунтов Хмельницкого и интервенции шведов.
        Глава 5
        На трамвае по Зеленой
        Советник Львовского городского магистрата профессор Станислав Червинский вышел из своего особняка на Кохановского и уверенной походкой, отличающей солидного чиновника от заурядного служащего, направился к трамвайной остановке. Он спешил в ратушу, где в пять часов пополудни должно было состояться заседание магистрата накануне ожидаемого вступления в город российских войск.
        Для поездок на службу и по личным делам в распоряжении советника всегда был служебный автомобиль зятя - чиновника краевого отдела. Но вот уже неделя, как тот со всем отделом эвакуировался в Криницы[5 - В настоящее время Крыница-Здруй - курортный городок в Бескидах на юго-востоке Польши.]. Червинский решил ехать в магистрат на трамвае, чтобы собственными глазами взглянуть на происходящее сейчас на улицах города.
        Большая часть служащих государственных учреждений, владельцы банков, фабрик, домов, магазинов и прочие состоятельные граждане города уже успели перебраться с семьями в Краков и Вену.
        Советник остался в городе из-за жены, которая еще не оправилась после тяжелой болезни. Кроме того, у него было стойкое ощущение, что все происходящее - это ненадолго и войска кайзера уже завтра соберутся с силами и отвоюют утраченное. Вместе с ним остались и его дочери - Елена и Анна, не пожелавшие оставить родителей одних. Восемнадцатилетний сын Павел в первые дни мобилизации записался в стрелецкие дружины, с которыми отбыл в сторону Кракова.
        В трамвае советник занял место рядом с пожилым господином в котелке с тростью, у которого и поинтересовался стоимостью проездного билета.
        - Откуда я могу знать, - раздраженно ответил тот, - неделю назад была марка двадцать два геллера. Сейчас такой хаос, с каждым днем все дорожает…
        Трамвай резко дернулся и медленно пополз по улице Святого Петра и Павла[6 - Теперь улица Мечникова.] мимо Лычаковского кладбища.
        - Cholera jasna![7 - Польское ругательство.] - вскрикнула полная дама. - Он что, дрова везет?
        - Made spokuj[8 - - Успокойтесь (пол.).], пусть пани благодарит Бога, что вообще едет, - прикрикнул на нее мужчина с военной выправкой, - весь трамвайный парк призван в войско! Трамваи теперь водят волонтеры из Политехники[9 - Политехнический институт.].
        - Прошу прощения, - неожиданно к советнику обратился сосед, заискивающе улыбаясь, - не является ли пан членом магистрата, паном… Червинским?..
        - Да, вы правы, - ответил советник, не особенно удивившись. Его часто узнавали в городе.
        Пассажиры трамвая с любопытством и недоверием повернулись в его сторону.
        - Ежи Вуйцык, служащий городского бюро по продаже скота и мяса, - представился сосед. - Я, собственно, еду в Краевой банк и не знаю - верно ли, но слышал, что там начали выдавать вклады и пенсии. Не знаете ли вы что-нибудь об этом?
        - Мне об этом ничего не известно, - ответил профессор. - Этим занимается исключительно вице-премьер Шляйхер. Но если не ошибаюсь, все девизы[10 - Девиза (фр. devise) - любое денежное средство, выраженное в иностранной валюте.] уже вывезены из города. Хотя, пожалуй, директор банка пан Милевский еще на месте.
        - А что еще можно ожидать от наших властей? - раздался сиплый голос толстяка с мутными глазами, синюшным носом и стойким запахом перегара. - Они раздали все деньги своим чиновникам, оплатили их расходы на эвакуацию, на эти легионы, а о жалованье рабочим, пенсиях вдовам и сиротам и не вспомнили.
        Червинский сообразил, что сказал лишнее, и, надеясь уйти от неприятной темы, демонстративно отвернулся к окну, однако продолжал с любопытством прислушиваться к разговорам горожан.
        Военное положение сближало незнакомых людей и побуждало делиться своими мыслями и впечатлениями, а трамвай был для этого весьма подходящим местом. Ведь на ближайшей остановке источник панического слуха или крамольного анекдота мог спокойно сойти и остаться никому не известным.
        Новость о расстреле за шпионаж сына известного львовского адвоката на Цитадели советник уже слышал ранее, его сейчас больше занимал разговор стоящих рядом двух молодых крестьян с рекрутскими мешками.
        Невже москалi будуть у Львовi? - спрашивал один из них.
        Другой быстро закивал:
        - Так, бачиш, всi тiкають. Бiльшість заможних панiв вже заладувала майно на тягрове авта i повтiкала з міста[11 - - Видишь, все бегут. Большинство богатых панов уже загрузили вещи в автомобили и сбежали с города (укр.).].
        - То як же Австрiя, зi своiм вышколеним вiйськом, найдосвiдченими генералами, має програти вiйну? З ким? З москалями, яких маленька Японія збила на капусту?[12 - - А как же Австрия, с ее вышколенным войском, опытными генералами, могла проиграть войну? С кем? С москалями, которых маленькая Япония порубила как капусту? (укр.)]
        Трамвай повернул на Лычаковскую и резко остановился. Вошли гимназисты, обувь и штаны у них были измазаны глиной.
        - Ну что, хлопцы? Все готово к приему москалей?! - с издевкой крикнул им толстяк, оскалив желтые зубы.
        Юноши смущенно заулыбались, а полная дама с горечью произнесла:
        - До чего мы дожили! Детей заставляем окопы рыть.
        Червинский изумленно посмотрел на соседа.
        - Они едут из Винников, - разъяснил тот. - Ведь это сейчас главный форпост нашей обороны. Говорят, там неплохо платят за земляные работы.
        - То wszystko do dupy[13 - - Это все до задницы (пол.).], - не унимался толстяк. - Москали войдут в город с Замарстынова.
        - Не говорите чепуху, - возразил мужчина в железнодорожном кителе. - Немцы не пустят их в город. Вы разве не слышали, что они уже взяли Калиш и вот-вот придут к нам на помощь?
        - Я думаю, их помощь не пойдет дальше советов, где копать могилы для наших ребят, - с горечью заметила полная дама.
        Она, видимо, имела в виду недавний приезд во Львов немецких офицеров, инспектировавших фортификационные работы вокруг города.
        Советник посмотрел в окно. Трамвай догнал бричку с крестьянской семьей. Следом шла подвода, доверху груженная домашним скарбом. Сзади бежали привязанные собаки.
        Червинский уже имел опыт общения с русскими. Это было еще в детстве, когда его семья жила в Варшаве. В польском обществе уже тогда сложилось стойкое мнение о русских чиновниках как о безнравственной привилегированной касте, которых можно купить за стакан водки или интимные услуги. После так называемых Варшавских манифестаций, появился указ о преподавании в школах и общении между школьниками только на русском языке. Молодежь это раздражало. В гимназии появились новые преподаватели - отставные российские офицеры и чиновники, ранее командированные в королевство, которые, однако, не могли серьезно заинтересовать учеников русской историей и литературой. Да и стоило ли ее любить, русскую литературу, если она еще со времен Радищева, славившая свободу и милость к падшим, ни одного доброго слова не сказала об угнетенных русской державой поляках.
        После подавления Польского восстания царскими войсками его отец, известный в Варшаве адвокат и общественный деятель, вместе с семьей бежал в Галицию, где молодой Червинский закончил Львовский университет, стал профессором и авторитетным членом множества городских общественных образований.
        Теперь трамвай обгонял лошадей, тащивших пушку с исковерканным лафетом. Ехавший верхом поручик с перевязанной головой злобно выругался, когда трамвай чуть не наехал на семенящих с отрешенным видом канониров.
        Все происходящее вокруг представлялось советнику мучительно затянувшимся кошмарным сном, который он не в силах был прервать. Еще месяц назад он с женой отдыхал в Германии на острове Гельголанд - популярном курорте состоятельной львовской публики. Политика мало интересовала пожилую чету, да и разговоры о возможной войне казались несерьезными. Наслаждаясь природой этого живописного уголка Северного моря, они строили планы на будущее: говорили о покупке летнего дома в Дублянах и предстоящей учебе сына в Венском университете…
        Неожиданно трамвай резко остановился, и в вагон втиснулся жандарм. Его грозный взгляд остановился на крестьянах.
        - Со to za panstwo?[14 - - Кто такие? (пол.)]
        - Ми з Золочіва. Прямуємо на збір січових стрільців, - растерянно ответил один из парней.
        - Prosze wyjsc![15 - - Прошу выйти! (пол.)] - громко скомандовал жандарм.
        - Проше пана, але нам треба на Зелену п’ять, - попытался объясниться украинец.
        - Milczec, zaraz my tu gadamy! Co mi tarn jakis strelcy![16 - - Молчать, сейчас тут мы решаем! Что мне какие-то там стрельцы! (пол.)] - грубо оборвал его жандарм.
        - Marsch heraus, Sie Schweinker![17 - - Вон отсюда, свинья! (нем.)] - прозвучал снаружи голос еще одного жандарма с револьвером в руке.
        Собрав покорно свои котомки, крестьяне стали выходить из вагона.
        - Нельзя же всех русинов подозревать в измене. Это не приведет к добру! - взволнованно проговорила полная дама, когда трамвай снова тронулся.
        - Иначе нельзя, - уверенно заявил мужчина с военной выправкой. - Вчера одного из них поймали на крыше Промышленного музея с фотоаппаратом. И вообще, еще неизвестно, что они выкинут, когда москали войдут в город.
        - Совершенно верно, - поддержал его железнодорожник. - Вы слышали? В Клепарове они раскрутили болты на железнодорожных путях, а на Левандовке порезали телеграфные провода.
        Не проехав и остановки, трамвай был снова остановлен, на этот раз военными. Всех высадили, кроме железнодорожника. Вагон стал заполняться ранеными из соседнего госпиталя для доставки их на вокзал.
        Дальше советник пошел пешком. Проходя по Векслярской, он стал свидетелем того, как конная полиция оттесняла огромную толпу от сберегательной кассы. Перед синагогой Золотая Роза кучка евреев что-то оживленно обсуждала. Поводов для этого у них было достаточно. Рассказы беженцев о чинимых казаками погромах уже заставили треть еврейского населения покинуть город.
        Возле ратуши профессора, как всегда, с улыбкой приветствовал швейцар Станислав. С конфедераткой на голове и лихо закрученными усами, он был невозмутим, как стоящие рядом на страже каменные львы.
        Большой зал магистрата был заполнен не пожелавшими покинуть город государственными и общественными мужами. Ожидали исполняющего обязанности президента города Тадеуша Рутовского. Сам президент Нейман с наместником Корытовским накануне специальным поездом эвакуировался в Новый Сонш.
        Червинский увидел группу знакомых профессоров и направился к ним, отвечая по ходу на приветствия.
        Минуя группу львовских эндеков[18 - Эндеки - лояльная к российским властям польская партия народных демократов.], он услышал голос их лидера Станислава Грабского, возмущавшегося военным вступлением в Польское королевство отрядов мало кому известного Пилсудского:
        - Его действия можно назвать самозахватническим актом.
        - Я осмелился бы сказать больше, - вторил ему голос однопартийца, - это очень смахивает на шахматный ход немецкого и австрийского штабов.
        Депутаты сейма обсуждали обращение главнокомандующего российских войск к полякам, которое накануне было разбросано в листовках с аэроплана.
        Служащие магистрата говорили о слухах отравления городского водопровода.
        - Это чистый вымысел, - уверял своих коллег один из них. - По нашему поручению горный химик доктор Хенрик сделал все необходимые анализы. Сейчас надо говорить не о воде, а о еде. Если не принять меры - через пару дней в городе не миновать голода.
        Коллеги Червинского взволнованно рассуждали о возможной реакции министерства и Генерального штаба в Вене на возможные контакты львовской общественности с российскими оккупационными властями.
        - Не стоит сомневаться, господа, - успокаивал их ректор Львовского университета Станислав Станинский. - Рутовский наверняка имеет соответствующие санкции по этому поводу из Вены. Однако я считаю весьма неосмотрительным задавать ему этот вопрос сегодня публично, ведь мы, возможно, уже завтра будем на оккупированной территории…
        Профессора многозначительно закивали. Ректор в эти дни был очень популярен среди патриотически настроенной общественности города. Он полностью экипировал за свой счет рядового стрелецких дружин, и этот поступок, как достойный подражания, был отмечен в местных газетах.
        Наконец в зале появился сам Рутовский в сопровождении вице-президентов - доктора Шталя и доктора Шляйхера. Участники заседания стали рассаживаться.
        - Господа, - уверенным голосом начал свою речь Рутовский, - я рад приветствовать присутствующих здесь патриотов, которые имели мужество принять непростое решение остаться в родном городе и посвятить себя благородному делу защиты населения от жестокостей оккупантов, сохранения исторического величия города, его научных и общественных институтов.
        Для нашего города наступили тяжелые времена. Неудачи наших войск заставили покинуть Львов верховную власть и значительные воинские подразделения, предоставив город самому себе. Нашему древнему городу с многовековой историей, богатейшим опытом народного и государственного бытия, его сокровищами, огромными промышленными возможностями и накоплениями граждан грозит серьезная опасность, если в нем не установятся порядок, согласие и понимание.
        Нам предстоит принять важные решения относительно встречи неприятельских войск, сформировать орган общественной безопасности и выработать меры по предупреждению возможных провокаций со стороны населения в отношении российских войск.
        Главное, мы обязаны не допустить военных действий в городе и жестокого обращения оккупантов с нашими гражданами, уберечь население от грабежей и хаоса.
        Рутовский накануне уже согласовал тему и решения совещания с оставшимися в городе лидерами политических и религиозных объединений, которых, однако, еще сильно одолевали сомнения в легитимности предложенной новым президентом тактики в условиях непривычной для всех оккупации.
        Лидер еврейской общины города Якуб Диаманд, в целом согласившись с планом президента, все же заметил, что евреи, как истинные граждане империи, присягнувшие на верность цесарю, оставляют за собой право принимать только те решения, которые, по их разумению, соответствуют гражданскому долгу и не несут признаков пособничества или какого-либо признания законности присутствия в городе оккупационных властей.
        Нелегко прошли переговоры с украинской общиной. Прежде чем согласиться с намерениями президента, руководитель Украинского совета Павлик долго сетовал, что в минуту тяжелых испытаний польские и еврейские общины города отдают предпочтение собственным интересам, а не общим целям. По его словам, никто из них не поддержал протесты Украинского совета, когда военные власти проводили массовые депортации и казни земляков-русинов по ложным обвинениям в измене. Он также не забыл напомнить, что руководство магистрата игнорировало нужды украинских стрельцов при распределении средств на формирование военных дружин.
        - Город открыт, ему ничего не угрожает, - продолжал свою речь Рутовский. - Но какой-нибудь глупый поступок одного сумасшедшего может стать причиной больших несчастий. Мы должны призвать население поддерживать спокойствие и порядок, не допускать паники и тем более провокаций. Магазины, особенно продовольственные, должны быть открыты…
        Совещание закончилось записью добровольцев в городскую стражу, которая, по замыслу отцов города, должна стать действенным органом по поддержанию порядка во время оккупации. Вслед за ректором университета Станинским и бывшими наместниками Галиции Бадени и Пининским поставил свою подпись и Червинский, за что удостоился горячего рукопожатия начальника стражи, судебного советника Адама Шнайдера.
        Домой советник возвращался уже на фиакре. Несмотря на стремительное приближение фронта, нанять фиакр или одноконные дрожки за три марки или около того в городе было еще возможно. Трудности возникали при расчетах с извозчиками - в городе исчезала серебряная монета, которую население прятало на черный день.
        А черный день, судя по все усиливающейся канонаде на востоке, уже пришел.
        Глава 6
        Вступление русских войск во Львов
        Третьего сентября[19 - По новому стилю.] 1914 года войска Третьей армии Юго-Западного фронта вступали в стольный город Львов, названный так по имени сына князя Галицкого.
        Темно-зеленый «лесснер» образца 1907 года командующего армией генерала Рузского лавировал между бесконечными колоннами пехотинцев, кавалерийских эскадронов и артиллерии. Шофер не снимал руки с клаксона, нещадно пугая непривычных к автомобилям лошадей.
        Навстречу войскам по обочине медленно брели пленные. На подводах везли раненых. В бричках и телегах, доверху загруженных домашней утварью, детьми, клетками с домашней живностью, ехали беженцы.
        Пестрая картина военного марша не вызывала эмоций у генерала. С непроницаемым лицом он задумчиво смотрел на места недавних боев: дымящиеся остатки блиндажей, торчащие стволы разбитых пушек, перевернутые лафеты, разбросанные колья с колючей проволокой, окровавленные клочья темно-серых кителей и солдатского белья.
        На перекрестке виднелся деревянный крест с висевшим на нем простреленным офицерским кепи, ниже была надпись Albert Kummer, gefallen 29.08.14[20 - Альберт Кюммер, погиб 29.08.14 (нем.).].
        Ближе к городу показались укрепления австрийцев, не тронутые боями. Очищенные для обстрела огромные территории с проволочными заграждениями до шестнадцати рядов, многочисленные убежища и траверсы.
        «Насколько же упал боевой дух австрийцев, - подумал генерал, - если при таких оборонительных сооружениях они не решились оказать нам сопротивление?»
        Передача ключей от города уже состоялась накануне на Лычаковской и Жовковской рогатках[21 - Рогатка - так назывался во Львове въезд в город с таможенной заставой.]. При этом исполняющий обязанности президента города Рутовский выслушал условия занятия города русской армией от начальника сорок второй пехотной дивизии генерал-лейтенанта фон Роде. Тогда же был оговорен вопрос с шестнадцатью заложниками.
        Решение противника сдать важный военно-административный центр Галиции город Львов для русских было полной неожиданностью. Сам Рузский окончательно поверил в это лишь после донесения надежного агента об эвакуации из города штаба командующего Третьей австрийской армией генерала Брудермана. В глубине души генерал сознавал, что достигнутый успех был бы невозможен без своевременных и решительных действий Брусилова, кавалерийские разъезды которого к тому же первыми вошли в город. Но делить победу на двоих, тем более такую, было не в его правилах.
        Новость о взятии столицы Галиции, освобождении «русской земли после 565-летнего гнета доблестными войсками генерала Рузского» моментально распространилась в российской столице, только что переименованной из Санкт-Петербурга в Петроград, и вызвала бурный восторг. Имя генерала было у всех на устах. Из Ставки ему доверительно сообщили, что готовится приказ о его награждении орденом Святого Георгия четвертой и третьей степеней.
        Автомобиль въехал на брусчатку узких улиц города. Город сразу напомнил Рузскому Варшаву. Однако дома здесь казались не такими шаблонными, что определенно придавало им некоторый немецкий стиль. Генерала поразило обилие дорогих материалов и утонченность в декоре фасадов зданий. Утопающие в зелени многочисленные скверы и площади еще больше подчеркивали красоту этого города, улицы которого были полны народу. Казалось, все население вышло посмотреть на марш победителей. В воздухе стоял резкий запах человеческого и конского пота, дегтя, кожи и навоза. Под грохот и скрип автомобилей и повозок, цокот конских подков, пение и удалой свист солдат по центральным улицам нескончаемыми колоннами шли бородатые мужики в длинных серых шинелях с подвернутыми подолами, в простых солдатских гимнастерках с многочисленными пуговицами, обмотках вместо сапог, с подвязанными к поясу кружками и чайниками. На плечах они несли винтовки с длинными, как сабля, треугольными штыками. Офицерские кители с обилием кожаных ремней, карманов и всяческих знаков отличия напоминали английские френчи. Странно было видеть в этом армейском
потоке домашних животных и огромные возы с сеном и соломой. Кавалерия русских сильно контрастировала с привычными для львовян стройными, щегольски нарядными проходами австрийских полков, но все же смотрелась мощнее и воинственнее венгерских гусаров.
        Впервые жители Львова увидели русских солдат более полувека назад, когда российский император Николай Первый направил сюда свою армию, чтобы помочь австрийскому императору подавить венгерское восстание. Тогда местные русины были немало удивлены тем, что легко понимают язык москалей.
        Сейчас в любопытных и настороженных лицах львовян можно было прочитать немой вопрос: что несет им это новое азиатское нашествие?!
        Сохранив город нетронутым, ратная волна стремительно двинулась дальше раскрепощать родных братьев по крови, уже лемков и гуцулов.
        Автомобиль Рузского проехал город и повернул в сторону Каменки-Струмиловской - новому месту дислокации штаба армии, и мысли генерала сразу вернулись к планам предстоящих боев. Львовский гарнизон с прилегающими районами переходил в сферу действий Восьмой армии генерала Брусилова.
        Жизнь в галицийских городах и селах стала резко меняться на новый лад. На львовской ратуше развевался трехцветный российский флаг, а орел австрийский был заменен на орла российского. Было введено петроградское время, австрийскую крону приравняли к половине рубля. На улицу вышли городовые, появилась жандармерия, начало действовать охранное отделение. Все прежние объявления на польском языке были сняты или залеплены предписаниями новых властей. Запрещалось появляться в городе после девяти часов вечера и продавать любые алкогольные напитки. Приказывалось сдать все оружие и амуницию. Неисполнение приказов влекло за собой военный суд, а фактически - смертную казнь или длительное заключение.
        Население в целом с пониманием отнеслось к мерам военного времени и старалось приспосабливаться к новым условиям. Чиновники, которые не успели или не пожелали эвакуироваться, а также прочий люд, лишенный источников дохода, занялся торговлей. Появились новые магазины, торгующие товарами из России: табаком, икрой, соленой рыбой и мукой.
        В первые дни оккупации российские власти действовали весьма мягко и осторожно, и их действия не вызывали у населения особых жалоб и нареканий. Первый царский губернатор генерал фон Роде управлял городом лишь нескольких дней. Во время пребывания в Яворове он был смертельно ранен. Новым губернатором стал бывший волынский правитель полковник Шереметьев. Он слыл среди горожан аристократом с особыми манерами, человеком уравновешенным и вежливым в обхождении. Уже на следующий день своего назначения полковник появился на заседании городского совета в ратуше и произвел обмен речами, полными тепла и учтивости, с временным президентом города Рутовским.
        - Я прошу принять от имени города доказательства высоких чувств и слова горячей благодарности, - начал свою речь президент на французском, - за то, что пан экселенция губернатор, человек большого сердца и благородных чувств, старается выполнять свои функции военного губернатора в гуманистическом духе…
        - Очень приятно с вами познакомиться, - отвечал на русском, а потом также на французском Шереметьев, - я желал бы обсудить с вами не политические вопросы, а условия нашего сотрудничества для нормального существования этого прекрасного города, сохранения той благородной атмосферы, которая поддерживается здесь благодаря вашим усилиям.
        Но необычно чуткие и обходительные отношения между чиновниками магистрата и оккупационными властями продолжались недолго. Уже через пару недель военным генерал-губернатором Галиции был назначен граф Бобринский, власть которого распространялась уже на четыре вновь образованные российские губернии: Львовскую, Галицкую, Перемышльскую и Черновицкую. Главным приоритетом нового генерал-губернатора было превращение Львова в истинно русский город, к чему он сразу и приступил. Последовало закрытие общественных и научных учреждений, передача школ под нужды Красного Креста, ограничения в торговле, передвижении и использовании польского языка.
        Глава 7
        В Бродах
        Галицийский город Броды и российский Радзивилов более двух веков были тесно связаны главным источником своего существования - торговлей. Das Zollamt[22 - Таможня (нем.).] - с одной стороны и в пятнадцати верстах таможенный пост - с другой разделяла колючая проволока с пограничной охраной.
        Галиция была отделена от восточного соседа не только солдатскими кордонами, их разнила цивилизация, образ мыслей и стиль жизни.
        Галицийские власти освободили город Броды от пошлин, надеясь сделать его мощным торговым центром на востоке империи. Однако эти планы, как, впрочем, и другие перспективные проекты относительно Галиции, не осуществились. Вена всегда подозрительно относилась к идее экономического развития своей восточной провинции, а в сейме со стороны польских депутатов продолжали слышаться нарекания о том, что Броды ничего не дают галицийскому народу, потому что город полностью находится во власти евреев и их одесских торговых связей.
        С началом войны Броды и Радзивилов первыми подверглись бомбардировкам и разрушениям. Однако их железнодорожные станции были быстро восстановлены по причине большой стратегической важности для всего Юго-Западного фронта. Именно здесь осуществлялись перегрузки российских воинских грузов и личного состава с вагонов широкой колеи на узкоколейные европейские, формировались эшелоны для отправки на фронт и составлялись маршевые роты.
        Центральная гостиница «Европа» в Бродах в эти дни была до отказа заполнена офицерами. Порядок изо дня в день оставался неизменным: каждое утро постояльцы разъезжались: одни на фронт, другие на родину, а их место занимали вновь прибывшие.
        Военный следователь капитан Белинский ожидал рассвета в фойе гостиницы в компании четырех офицеров и одного штатского. На столе перед ними лежали остатки закуски. Рядом на диванах и в креслах дремали офицеры. Группа молодых офицеров, окутанная густым табачным дымом, играла в пул. В промежутках между их азартными возгласами слышалось постукивание мелкого дождя по подоконнику и гудки паровозов со станции.
        Утром на военном поезде, курсирующем между Бродами и Львовом, Белинскому предстояло проследовать к месту назначения - в штаб Восьмой армии Юго-Западного фронта.
        Приказ отбыть на фронт стал для капитана неожиданностью. Будучи включенным в состав государственной комиссии по расследованию шпионской деятельности иностранных компаний в России, он считал делом бесполезным ходатайствовать о своей отправке на фронт.
        С самого начала войны тема шпионажа иностранных фирм в России была у всех на устах, и общественность с нетерпением ждала громких разоблачений. Капитан участвовал в разработке сотрудников немецких филиалов американской компании «Зингер». Уличить их в шпионаже так и не удалось, комиссию сократили, и Белинский в числе других следователей был направлен на укрепление создаваемых контрразведывательных отделений штабов армий.
        Особых хлопот со сборами и прощаниями не было. В свои двадцать семь лет капитан был холост. Единственная из родных - мать после гибели мужа на Японской войне проживала в небольшом имении под Вильно. О своем отъезде на фронт он решил сообщить ей позже.
        - Мы были обречены, нас просто бросили на произвол судьбы, - уже порядком охмелев, картавил молодой прапорщик с перевязанной головой, - ни врачей, ни сестер, ни кухни, ни чистого белья, ничего. Мне повезло больше других - я был в сознании, пуля попала в щеку и вышла возле шеи под подбородком, не задев ни костей, ни зубов, ни языка. Вокруг просили пить, глухо стонали, как из подземелья. Многие не подавали признаков жизни, от них шел такой тяжелый дух, что от одного этого можно было помереть… Утром нас, офицеров, кто был еще в сознании, успели вывезти на подводе, остальных оставили австрийцам.
        - Что тут говорить, - после небольшой паузы заговорил ротмистр в потертом, выцветшем полевом кителе без верхней пуговицы, - отсутствие санитарных частей - не единственная беда. У нас не хватает снарядов, продовольствия, транспорта. Я не раз видел, как гибнут от голода лошади, - сена и овса тоже нет.
        Ротмистр глубоко вздохнул и с горечью добавил:
        - Надо признать, господа, войска у нас в хаотическом состоянии, мы не готовы к энергичным действиям.
        - Я думаю, ротмистр, вы немного преувеличиваете, - возразил ему господин средних лет в очках и новой форме со знаками вольноопределяющегося[23 - Вольноопределяющийся - нижний чин российской императорской армии, поступивший на воинскую службу добровольно и пользовавшийся определенными льготами.]. - Все это обычные, неизбежные издержки любого массированного наступления. Главным же является то, что боевой дух наших войск сейчас как никогда на высоте, и следствие этого - наше уверенное продвижение к Карпатам.
        - Вы, господин вольноопределяющийся, называете это обычными издержками наступления? - блеснул глазами ротмистр. - А я называю это… - Он закашлялся и хрипло закончил: - По меньшей мере безалаберностью тыловой службы и нераспорядительностью нашего Генерального штаба.
        Снова наступила пауза.
        Белинский с любопытством смотрел в небритое, осунувшееся лицо ротмистра и думал о том, насколько все услышанное им в эту ночь расходится с официальными сообщениями о событиях на фронтах.
        Пожилой подполковник со следами оспы на лице нервно постукивал пальцами по столу и рассматривал висевшие над роялем портреты декольтированных дам. Было заметно, что спор между офицерами был ему не по душе.
        - Голубчик, не сочтите за труд, велите принести нам еще чаю, - обратился он к проходящему мимо вахмистру.
        - К сожалению, господин подполковник, кухню уже закрыли, - развел тот руками.
        Единственный за столом штатский - господин лет сорока пяти в аккуратном коричневом костюме - задумчиво приглаживал свои кудрявые, зачесанные назад волосы. Он сидел молча, не вмешиваясь в разговор, но ироническая улыбка на его лице свидетельствовала, что он имеет собственное мнение о предмете спора.
        - Армия для нашего государя, - вновь заговорил вольноопределяющийся, - всегда являлась делом первостепенной важности. И я думаю, нет оснований полагать, что сейчас, в момент тяжелых испытаний для отечества, он сделал ошибку в выборе и подборе кадров Генерального штаба и других служб…
        - Милостивый государь, скажите тогда, - перебил его ротмистр со все возрастающим раздражением, - а кто же подбирал этих генералов и корпусных интендантов, которые при нехватке вагонов для перевозки снарядов, фуража, хлеба и раненых переправляют в свои имения в России хороших лошадей - по две в теплушке?
        - Ну, воровство - это у немцев преступление, а у нас, к сожалению, народная традиция… - с кривой улыбкой начал было вольноопределяющийся, но ротмистр не дал ему закончить:
        - Да бросьте вы, «народная традиция»… Народная традиция - это наша беспросветная коррупция и неумение организовать дело.
        Вы обратили внимание, как здесь на станции меняют колесные пары австрийских вагонов на наши, российские? С такими домкратами можно «переобувать» сто вагонов в сутки, а мы, при хронической нехватке вагонов, обслуживаем от силы десяток…
        - Господа, господа, - не выдержал подполковник, - мне кажется, у нас нет достаточно сведений, чтобы допускать какие-либо крайние суждения и тем более давать оценку всей нашей военной кампании. Время все поставит на свои места. Главное, что мы пока не отдаем австрийцам инициативу и имеем все шансы покончить с ними уже в этом году. Кстати, у них тоже не все гладко, даже на уровне азбучных основ военного дела. Я могу привести пример, как под Городком нас атаковала их конница в боевом порядке столетней давности, они были разодеты, как на параде. Тогда мы здорово покрошили их из пулеметов, а их начальник дивизии застрелился там же, на поле. Кстати, Михаил Аронович, - повернулся он к своему соседу в штатском с явным намерением не возвращаться к неприятной теме, - а что означают эти слова? - И он указал на тарелку с гравировкой mazelyov.
        - А это переводится как «приветствую» или, если хотите, «приятного аппетита», - ответил тот с улыбкой и добавил: - Иван Валерьянович, а ведь уже светает. Не пора ли нам собираться? Я предлагаю не ждать автомобиля, а размяться - пройтись пешком на станцию, тем более это не больше версты отсюда, к тому же дождь вроде уже закончился.
        - Неплохая идея, я не против, - согласился подполковник и стал собираться. - Желаю здравствовать, - протянул он руку вольноопределяющемуся. - А вам, господа, - обращаясь к ротмистру и прапорщику, - скорейшего и полного выздоровления. Капитан, - повернулся он к Белинскому, - у нас имеется свободное место в экипаже, если желаете, можете ехать с нами до Золочева, оттуда до Львова уже рукой подать.
        Капитан сразу принял предложение. Он был наслышан о нерегулярности прифронтовых поездов.
        - Прошу извинить, - обратился подполковник к Белинскому, когда они втроем шагали по мокрой мостовой к вокзалу, - я не запомнил вашу фамилию. Раненые офицеры со своими рассказами не позволили нам ближе познакомиться.
        - Белинский Павел Андреевич, командирован в штаб Восьмой армии, - представился тот.
        - Очень приятно. А моя фамилия Ширшов. Ширшов Иван Валерьянович, офицер для поручений штаба Девятой армии.
        - Грудский Михаил Аронович, - в свою очередь любезно назвался штатский, - уполномоченный думского комитета.
        - Мне тоже приятно, господа, - сказал капитан. - Наши раненые офицеры и в самом деле поведали сегодня ночью много удивительных историй, в которые, однако, очень не хотелось бы верить.
        - Ерунда, - махнул рукой подполковник, - об этом даже не стоит говорить. Все они получили тяжелые ранения да еще наслушались всякой чепухи в госпиталях.
        - Я думаю, вы не совсем справедливы, Иван Валерьянович, - неожиданно возразил ему Грудский, - кризис в довольствии войск на самом деле существует. И проблема в основном в подвозе, в нехватке вагонов, а последние, помимо прочего, отсутствуют действительно по вине военного ведомства. Поезда с артиллерийскими парками стоят на фронтах подолгу неразгруженными. В Москве, например, вот уже около полугода стоят в тупике тысячи вагонов с фабричными станками, которые крайне необходимы промышленности. К тому же ни для кого не секрет, что расчет боеприпасов накануне войны был произведен только на шесть месяцев.
        Подполковник не ответил. Выражение его лица красноречиво свидетельствовало о том, что продолжать разговор на эту тему он не намерен.
        - А мне ведь приходилось бывать тут лет десять назад, - заметил Грудский, когда они проходили мимо полуразрушенного здания с уцелевшей вывеской «Банк Пражский». - Сейчас город не узнать, всюду следы войны. Я был тут в составе этнографической экспедиции. Помню, тогда на этой центральной улице, если не ошибаюсь, Золотой, вечерами было весьма людно и довольно интересно. Тут проходили так называемые променады - прогулки представительной публики города с показами нарядов и других достоинств. И надо признать, у здешних дам достоинств было немало.
        - Ну, известное дело, - заметил подполковник, - в командировках мы всех встреченных нами дам щедро наделяем достоинствами.
        Замечание подполковника вызвало у всех троих смех.

* * *
        Ближе к вокзалу разрушений становилось больше. Кругом виднелись обгоревшие стены с остатками печных труб. Возле обломков одного из домов стоял старый сгорбленный еврей и что-то крошил голубям. Увидев военных, он снял шапку и низко поклонился.
        Белинский и Грудский ответили ему кивком, а подполковник, безразлично взглянув на старика, проговорил:
        - Я слышал, наши казаки здесь здорово поработали после того, как дочь владельца гостиницы - еврея застрелила нашего солдата.
        - Это, Иван Валерьянович, называется погромом, - серьезным тоном ответил Грудский, - и в солдата, кстати, стреляла не еврейка, а полячка, когда он приставал к ее подруге русинке. Хотя, что забавно, согласно нашим сводкам, при взятии города у нас не было ни убитых, ни раненых.
        Подполковник не стал спорить. Его взгляд был прикован к станции. В предрассветной мгле она представляла собой впечатляющее зрелище. Сотни солдат копошились, как в муравейнике, на огромной территории, суетясь между составами и множеством недавно уложенных путей. Под брезентами громоздились многочисленные бунты и клади, рядами стояли повозки и лафеты. Отовсюду слышались гудки российских и австрийских паровозов.
        Военный комендант станции выполнил свое обещание, и пара серых рысаков уже были выгружены из вагона, запряжены в массивную коляску и стояли на выезде. Рядом, раздувая ноздри, нетерпеливо перебирала ногами золотистая верховая кобыла. Денщик подполковника, коренастый татарин, уже успел уложить вещи в коляску, заправиться в буфете полуразрушенного вокзала борщом и теперь гордо восседал на козлах.
        Вскоре рысаки широким, размашистым бегом понесли коляску по дороге на запад. Подполковник, вальяжно развалившись на сиденье и подняв воротник шинели, собрался вздремнуть. Грудский же, обнаружив внимательного слушателя в лице своего нового попутчика, решил продолжить воспоминания о здешних местах, и после очередной встряски на выбоине вымолвил:
        - Вы знаете, капитан, дороги в Галиции всегда были ужасными, во всяком случае, не лучше наших, российских. Во время Речи Посполитой их просто не строили и не ремонтировали. При австрийцах из Вены во Львов быстрее всего можно было добраться на дилижансе Eilwagen за четыре-пять дней. Это стоило целых два крейцера, не считая чаевых. А вот почтовый дилижанс шел уже семь дней. Самым неприятным в этих поездках, как и у нас в России, были ночные постои в корчмах, где обычно было полно пьяных холопов. Кражи, убийства… Именно из-за этого у немцев сложилось ужасное представление о здешних краях, так что их не особенно влекло сюда.
        - А что, интересно, влечет сюда уважаемых господ из Думы? - поинтересовался Белинский.
        - А вы полагаете, что война - это дело только военных? Ошибаетесь, на фронте происходят слишком серьезные вещи, чтобы оставлять их военным, которые в конечном счете лишь исполнители воли политиков. А если по существу, у меня чисто гуманитарная миссия. Меня интересуют факты, мягко говоря, неправомерного обращения российских войск с местным еврейским населением.
        - Неужели это настолько серьезно? - удивился капитан.
        - Да, к сожалению, - уверенно подтвердил Грудский. - По крайней мере, это тема предстоящих серьезных обсуждений в Думе. Ну а попутно я выполняю еще одно важное поручение Всероссийского земского комитета. Мне доверено передать два вагона с медикаментами представителю Девятой армии в лице Ивана Валерьяновича, который, к нашему обоюдному удобству, сегодня принял лошадей для конюшни штаба.
        Он с улыбкой взглянул на спящего подполковника и тихо добавил:
        - Скажите, мой друг, зачем армейским и фронтовым штабам конюшни, когда они прекрасно оснащены автомобилями?
        - Наверное, это сила привычки или смешной предрассудок, - предположил Белинский. - Штабные офицеры не мыслят себя в действующей армии без своих лошадей и парного экипажа.
        - Так ведь надо еще ухитриться выписать самых лучших лошадей из России, - продолжал изумляться Грудский. - Хотя, вы знаете, в большой конюшне фронта - на львовском ипподроме я видел прекрасные экземпляры.
        - Так вы уже не первый раз на фронте? - удивился капитан.
        - Нет, конечно. Я уже успел побывать в Галиции и на Западном фронте.
        - И все с той же целью? Вы, кажется, назвали предметом своей заинтересованности неправомерное обращение войск с еврейским населением?
        - Да, именно так.
        - Неужели в Думе сейчас нет более серьезных вопросов для рассмотрения? Хотя бы, например, все то, о чем нам поведали ночью раненые офицеры.
        - Видите ли, милостивый государь, - не сразу ответил Грудский, - я вам скажу откровенно… и не потому, что я еврей. Изобличать бездарность нашей власти и пытаться избавить ее от коррупции - этой неизлечимой российской болезни - бесполезно. Она, как раковая опухоль, давно уже разъела весь наш государственный механизм, сделав его непригодным к любым начинаниям, а уж к войне - так тем более. Я считаю, что для России воевать - это, простите за неуклюжее сравнение, что чахоточному купаться в проруби или горбатому прыгать с печи. А вот спасти сотни тысяч людей гражданского населения от смерти и издевательств военных имеет прямой смысл.
        - Но насколько мне известно, - вставил капитан, - сейчас наблюдается полное единодушие относительно того, что евреи-шпионы в немалой степени являются причиной наших неудач.
        Грудский бросил взгляд на спящего подполковника и, понизив голос, пустился в объяснения:
        - А вот теперь о еврейских шпионах. Вы, наверное, слышали: еврейский мельник установил связь с австрийцами с помощью телефона, спрятанного в подвале; евреи подсоединили российский телефонный кабель к австрийскому коммутатору; использовали костры и световые сигналы для передачи информации противнику; спасли от плена германского кайзера Вильгельма и тысячи подобных глупых и нелепых измышлений, циркулирующих в русской армии. И как следствие, я могу привести вам письмо одного солдата с фронта домой, с которым нас ознакомили в комитете. Он пишет: евреи нас предали… они спрятали в трупе своего товарища девять миллионов рублей золотом и перевезли врагам. Когда война закончится - мы разберемся с ними. И я не сомневаюсь, что разберутся. А наш кабинет министров и окружение императора этому поспособствуют. При их молчаливом согласии русская армия уже совершила самые позорные преступления в Восточной Пруссии и Галиции. Сотни тысяч евреев депортированы, невинные повешены и расстреляны, дома ограблены и разрушены.
        Грудский говорил все громче и возбужденнее, чем в конце концов разбудил подполковника. Тот открыл глаза и молча слушал его эмоциональную речь.
        - Вы посмотрите, где бы ни проходили наши войска - местное христианское население сразу вывешивает в окнах иконы. Если нет икон - значит, дом еврейский и его можно грабить. Не успели занять Львов, как в городе начался еврейский погром с десятками убитых и раненых. Это, конечно, поражает весь цивилизованный мир, включая наших союзников, особенно Америку, и вызывает презрение к России.
        - Я думаю, не все так однозначно, Михаил Аронович, - неожиданно заговорил подполковник. - И могу привести вам только один пример из моей военной практики. В начале сентября к нам в полк прибыла большая партия пополнения, в которой было много евреев. В некоторых ротах их число доходило до двадцати человек. После первого же боя в полку не осталось ни одного еврея, и среди раненых в перевязочном пункте никого из них не было.
        - Ну, Иван Валерьянович, евреи в русской армии - это уже другая тема, - недовольно заметил Грудский. - Кстати, после русских и украинцев их больше всего в войсках. И это не только сейчас. В Русско-турецкую войну непобедимые Владимирский и Суздальский полки генерала Скобелева почти наполовину состояли из евреев. Они верой и правдой служат нашему государю и отечеству, и немало из них уже получили награды за свои подвиги.
        - Не буду спорить, - согласился подполковник, - солдаты-евреи сметливы и добросовестны и за свою храбрость получают награды, но некоторые особенные черты еврейского характера все же играют свою негативную роль.
        - А вы не задумывались, подполковник, каково евреям служить в российской армии? Ведь основная масса - это горожане из бедных семей, и, в отличие от крестьянских парней, им намного тяжелее осваивать военное ремесло. К тому же не все хорошо знают русский язык.
        - Поразительно! Взгляните, какой большой и полный колос. - Белинский указал на широкие поля зрелой пшеницы вдоль дороги.
        - Да, урожай зерновых в этом году в этих краях необычайный, - признал подполковник, - вот только кто его будет убирать? С началом войны австрийцы депортировали отсюда массу крестьян-русинов, подозревая их в нелояльности к императору. Я сам видел их военные карты, где красным карандашом были подчеркнуты села, которые на выборах в парламент голосовали за пророссийских кандидатов, так называемых русофилов. Жители этих сел и пострадали больше всего.
        Коляска продолжала свой путь, минуя серые грязные хатки, в беспорядке разбросанные на холмах. Странным было отсутствие возле них обычных хозяйственных построек и конюшен, фруктовых садов и огородов. Ближе к городу появились сожженные села с почерневшими печными трубами и обгоревшими деревьями. На обочине валялись остатки повозок и разбитой военной техники.
        На станции в Золочеве попутчики попрощались. Грудский объявил, что заедет во Львов и обязательно отобедает с капитаном в самом известном в городе ресторане «Жорж». Подполковник, пожимая Белинскому руку, пожелал вернуться с фронта генералом.
        До Львова капитану предстояло ехать еще пару часов с бесконечными остановками на забитых беженцами станциях. Слабосильный австрийский паровоз с дровяным отоплением тащил с десяток пассажирских вагонов со скоростью не более двадцати верст в час.
        Глава 8
        Приезд Белинского во Львов
        Львовский вокзал с большим порталом и внушительным дебаркадером из стекла и стали выглядел весьма необычным и очень европейским. От перронов в залы ожидания вели пять тоннелей. После разрушений и пожарищ странно было видеть эти вокзальные залы и вестибюли с красивой мебелью и витражами, тонкой лепниной, фресками, картинами и электрическими часами на стенах. Со всем этим резко контрастировали толпы солдат и бесчисленные беженцы, которые сновали по залам, спали вповалку во всех углах и проходах, не исключая даже туалета, куда теперь можно было попасть без уплаты сорока геллеров.
        Капитан вышел через большие стеклянные вращающиеся двери наружу, и его подхватил вихрь шумной привокзальной суеты. Автомобили, экипажи, трамваи подвозили и увозили офицеров и раненых. Строем шли солдаты. С отрешенным видом ковыляли пленные венгры. Стаи предприимчивых маклеров, как их здесь называли - факторов, навязчиво предлагали прибывшим офицерам дешевые номера в домах и гостиницах, всевозможные услуги и интимные развлечения.
        Штабс-капитан воздухоплавательной роты, с которым Белинский познакомился в поезде, любезно согласился подвезти его в город на уже видавшем виды «руссо-балте», и вскоре в компании священника полевого госпиталя и сотника казачьего полка капитан трясся по брусчатым неровным дорогам средневекового города.
        На улицах было людно, и большинство прохожих составляли военные. С удивлением смотрели офицеры на сверкающие магазины и рестораны, соборы с высокими, уходящими в небо готическими шпилями, большие современные европейские дома, многие из которых скорее напоминали дворцы. Низкие трамваи на малой европейской колее после Петрограда казались бутафорскими.
        Через четверть часа капитан был уже на месте - возле массивного административного здания на Губернаторских Валах. Здесь, по его сведениям, должен был располагаться штаб Восьмой армии. Однако выяснилось, что штаб уже переехал в Раву-Русскую. Но капитану все же повезло: командующий армией генерал Брусилов с офицерами штаба в этот день прибыл во Львов на совещание командующих армиями фронта.
        Дежурный офицер долго вел капитана по длинным коридорам бывшей резиденции Галицийского наместничества к адъютанту штаба армии подполковнику Кирьянову.
        - С прибытием, мы вас ждем, - приветствовал тот Белинского и тут же проводил к генерал-квартирмейстеру штаба армии Никитину, недавно сменившему на этом посту генерала Деникина.
        - Очень удачно, капитан, что вы застали нас во Львове, - встретил Белинского статный генерал с огромной бородой. - Прошу присаживаться. У нас очень мало времени. Я сейчас выезжаю с командующим на осмотр госпиталей, а затем мы сразу возвращаемся в Раву-Русскую. Вы остаетесь во Львове при нашем отделении контрразведки. Приказ о вашем назначении на должность офицера поручений штаба армии будет подписан сегодня же.
        А теперь прошу внимания, я буду говорить о главном. Во Львове нами планируется операция по поимке шпиона, действующего в ставке Юго-Западного фронта. Ее успех зависит от удачной подставы противнику нашего человека в качестве связника. Кандидатов для этой операции мы искали среди офицеров контрразведывательных и жандармских подразделений с опытом оперативно-разыскной работы, в том числе и по части шпионства. Согласно обстоятельствам, необходимыми требованиями были возраст около тридцати лет и знание в совершенстве немецкого и польского языков. Последнее значительно осложнило поиск.
        Ваше назначение к нам оказалось весьма кстати. Вы, разумеется, догадываетесь, капитан, что речь идет о вашей кандидатуре. Сразу хочу заметить, что это предложение вас ни к чему не обязывает. Непредсказуемость и опасность этого предприятия оправдывают ваш возможный отказ участвовать в операции, что, естественно, ни в коей мере не повлечет за собой отрицательных последствий для вашей карьеры, да и наверняка не изменит отношения к вам сослуживцев.
        Генерал встал, разгладил бороду, вставил сигарету в длинный белый мундштук и подошел к распахнутому окну. Через дорогу, в тени огромных каштанов, виднелся монастырь Босых Кармелиток. Глубоко вдохнув вечерний воздух, насыщенный ароматами зелени скверов, он изрек своим басовитым голосом:
        - Удивительно красивая осень в этих местах. Очевидно, нашего знаменитого Верещагина влекут сюда не только батальные сцены.
        Затем обернулся к Белинскому:
        - Ну-с, капитан, решать надо сейчас, ибо при положительном ответе у нас всего два дня, чтобы ввести вас в курс дела.
        - Ваше превосходительство, я понимаю, что особенность моей военной профессии не предполагает пребывание на передовой в окопах, однако и не освобождает меня от обязанности выполнять свой долг там, где это принесет максимальную пользу отечеству.
        - Ну что ж, это достойный ответ, и вполне соответствует вашей характеристике, - удовлетворенно кивнул генерал. - Отзывы о вашей учебе в Военно-юридической академии и службе в качестве военного защитника и следователя безупречны. Итак, господа офицеры, не будем терять времени и поступим следующим образом. Вы, Леонид Аполлинарьевич, - обратился он к адъютанту Кирьянову, - на два дня останетесь во Львове для подготовки капитана по нашему плану. В дальнейшем вся операция будет координироваться с нами через начальника контрразведывательного отделения ротмистра Ширмо-Шербинского, отделение которого мы пока оставляем во Львове. Об операции никто не должен знать ни в Киеве, ни во Львове. Это решение Ставки главнокомандующего. Военная администрация во Львове еще не полностью укомплектована, и у нас много сомнений в отношении некоторых чинов из окружения назначенного генерал-губернатора Галиции.
        Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату быстрыми шагами вошел генерал Брусилов в сопровождении начальника штаба генерала Ломковского. Командующий армией был точно таким, каким его описывали во фронтовых репортажах столичные газеты и журналы, - небольшого роста, худощавый, подтянутый, с маленькими усиками и обильной сединой в коротких волосах ежиком.
        - Николай Владимирович, пора ехать, - скомандовал он, окинув всех быстрым взглядом. - Нас ждут в госпиталях. Предстоит сделать самое важное - наградить тяжелораненых и побеседовать с героями.
        - Я готов, ваше высокопревосходительство, - ответил тот. - Позвольте лишь представить вам капитана Белинского - офицера, которого мы планируем задействовать по варшавскому делу. С завтрашнего дня начинаем подготовку операции.
        - Прекрасно, - оценивающе взглянул на Белинского командующий. - Значит, капитан, не успели приступить к должности, как вас уже определили на другую - связника шпионской сети?
        Офицеры засмеялись.
        - А если серьезно, - продолжал командующий, - дело это чрезвычайной важности. Речь идет не только о чести российской армии. Утечка информации накануне осенней кампании может свести на нет все наши усилия нейтрализовать австрийскую армию уже в этом году. Это вопрос сохранения жизни сотням тысяч российских солдат и офицеров. - И, уже пожимая офицерам руки, добавил: - Помните это, господа офицеры, и дай Бог вам успеха.
        - Вы впервые в Галиции? Как вам город? - спросил Белинского Кирьянов, когда они ехали в автомобиле в сторону городских казарм, где были устроены офицерские гостиницы.
        - Бывать здесь не приходилось, а город, насколько мне удалось заметить, довольно красивый и я, бы сказал, своеобразный, - ответил капитан, разглядывая каменного спящего льва возле старинной пороховой башни. - Удивляет полное отсутствие каких-либо признаков войны, если не считать, конечно, военных на улицах.
        - Да, это верно, - согласился адъютант. - Но тут ничего удивительного, австрийцы не рассчитывали оставлять город надолго, поэтому ничего не разрушили. Буквально через несколько дней после сдачи Львова они бросили сюда семь своих корпусов, надеясь вернуть утерянное. Тяжелые бои шли на самой окраине города. В Киеве поспешили с приказом об эвакуации. Но Брусилов остался верен себе. Оборона была поставлена безупречно. В два раза меньшими силами отбили все атаки, к тому же, оттянув на себя основные силы австрийцев, мы позволили нашим соседям успешно атаковать с флангов.
        - Судя по перемещению штаба армии, дела на фронте по-прежнему идут неплохо? - спросил Белинский.
        - Это верно, бои уже на правом берегу Сана, но более ста тысяч австрийцев сидят в Перемышльской крепости, а это всего сто верст от Львова. Правда, мы основательно обложили ее и серьезной угрозы она сейчас не представляет, но в психологическом плане, конечно, влияет на обстановку. Местное население, прежде всего поляки и евреи, считают крепость неприступной и надеются, что немцы скоро придут ей на помощь. Но впереди зима, и можно надеяться, холод и голод сделают свое дело. Австрийским воякам несвойственно терпение. Хотя в крепости почти одни славяне - чехи, русины и поляки, если не считать офицерский состав.
        - А как наши местные русские, которых почему-то называют русинами? - полюбопытствовал капитан.
        - Это сложный вопрос, - уклончиво ответил адъютант. - В городе их практически нет. В своем большинстве русины - это крестьяне, доведенные до крайней нужды теми же поляками и евреями. В начале века безработица заставила многих из них эмигрировать в Америку. Этот жалкий народ не имеет ни своей культуры, ни литературы, ни истории, ни собственной интеллигенции. Если бы мы вовремя не пришли сюда - их бы полностью поглотили поляки. Мне кажется, большая их часть приветствует свое освобождение, хотя отдельные лица выступили против нас в так называемых сечевых стрелецких дружинах. Немало их пострадало при австрийской мобилизации, когда хватали сочувствующих нам. Причем в этом есть и наша вина. Перед войной у нас хватило ума составить для комсостава памятку о политических партиях Галиции, где указывалось, на кого мы можем рассчитывать в предстоящей войне. В итоге более сотни человек уже в первые дни войны были расстреляны австрийцами. Да, глупостей мы наделали здесь немало. Вон там, - адъютант указал в сторону Базарной площади, - стряслась еще одна… Хотя это скорее не глупость, а следствие нашего
обычного поведения.
        - И что же здесь произошло? - спросил капитан.
        - И грустно, и смешно… В конце сентября какой-то еврей - молодой пацан - якобы попытался стащить у ополченца штабс-капитана Карпова кошелек. Тот погнался за ним, и в это время кто-то выстрелил из окна. Солдаты ответили, и из домов в них тоже начали стрелять. Однако потом свидетели говорили, что солдаты приняли щелканье своих же пуль о стены за выстрелы из домов, а пыль от выбитой пулями штукатурки - за дымок от винтовочных выстрелов из окон. Другие уверяли, что стреляла голытьба, хулиганы. Третьи утверждали, что стреляли нижние чины из маршевых команд с целью спровоцировать погром и грабеж евреев. Так или иначе, но при попытке убежать из домов девять гражданских лиц, все с виду евреи, были убиты на месте и с полсотни ранены. Все дома по трамвайной линии от казарм до Базарной площади были оцеплены солдатами, произведены обыски и аресты среди мужского населения.
        Оружия не нашли, но вот эти ближние три дома, по распоряжению губернатора, были конфискованы. Они до сих пор стоят на продажу за смехотворную цену, однако желающих купить нет.
        С нашей же стороны потери были таковы: ефрейтор Дворовчиков ранен в указательный палец и живот, а рядовой Гарифуллин в ногу.
        Да вот, арестованы прапорщик обозного батальона и один вольнонаемный. Одного застали в совершенно пьяном виде в одном из еврейских домов, а второй самовольно снял с поста часовых, оставленных охранять труп убитого еврея. Не правда ли забавно, скорее глупо, капитан? Помимо всего все это нам дорого обходится. Весть о «еврейских погромах» во Львове уже достигла не только Петрограда, но и наших союзников. Сегодня пришла телеграмма, что из Варшавы во Львов прибудет целая делегация во главе с артисткой Яворской для «обследования чинимого русской армией и правительством насилия над еврейским населением Галиции в районе театра военных действий, дабы развернуть кампанию в английской прессе против варварства русских». Несколько дней работы всем офицерам контрразведки обеспечено.
        Автомобиль с офицерами въехал в ворота казармы.
        Глава 9
        Губернатор
        Несмотря на поздний час, в окне кабинета галицийского генерал-губернатора графа Георгия Бобринского горел свет. Глава российской администрации работал над докладом, которому надлежало утром быть отправленным в Петроград в Министерство внутренних дел.
        Причиной такой спешности было назначенное на днях рассмотрение правительством вопроса конфессиональной политики России в Галиции.
        Обсудить эту тему правительство вынудили участившиеся обращения и письма обеспокоенной общественности о якобы насильственном обращении галицийского населения в православие.
        Правильно составленный доклад должен был снять это напряжение.
        В подготовленном помощниками проекте доклада чего-то не хватало. Бобринский снова и снова пытался придать документу нужную тональность, изменить акценты, подобрать более убедительные примеры и сделать бесспорными выводы. Но дело не ладилось. Новые варианты не устраивали еще больше, желание оставить все без изменений росло.
        В конце концов он обратил внимание, что тиканье огромных напольных часов мешает ему сосредоточиться. Губернатор отложил ручку и подошел к окну. За огромной портьерой из голубого бархата открывалась панорама ночного города. В свете фонарей прилегающего к дворцу сквера медленно передвигались силуэты охраны.
        Чувство неудовлетворенности и разочарования, ставшее постоянным спутником графа в последние дни, с еще большей силой охватило его.
        Назначение на должность губернатора новой российской провинции вначале показалось ему заманчивым и многообещающим.
        Возможность стать одним из основных действующих лиц в исполнении великой исторической миссии - возвращении в лоно империи Червонной Руси он почитал щедрым подарком судьбы.
        Правда, судьба и раньше не обходила его стороной. Выходец из знатного рода Бобринских, берущего свое начало от сына императрицы Екатерины Второй и Григория Орлова - Алексея Бобринского, он к пятидесяти годам взял от своей принадлежности к царской фамилии все положенное и должное. И как он считал, вполне заслуженно, так как, в отличие от многих ее представителей, всегда следовал установленным нормам и неписаным правилам поведения этого круга избранных.
        Его послужной список был типичным для отпрысков высокопоставленных семей. Воспитательный пансион Николаевского кавалерийского училища, его величества гусарский полк, адъютант военного министра, генерал для особых поручений при главнокомандующем сухопутными и морскими силами. В двадцать лет - корнет, в двадцать пять - штаб-ротмистр, в тридцать девять - генерал-майор, в сорок семь - генерал-лейтенант и обладатель самых высоких наград империи: ордена всех степеней Святого Владимира, Станислава и Анны. Высшие награды от германского императора и короля Пруссии, испанского короля и бухарского эмира. Наконец, счастливый брак с княгиней Ольгой Трубецкой и владение обширнейшими плодородными землями в Киевской, Тульской, Орловской и других областях России.
        Граф не отличался особым административным опытом и способностями, а главным достоинством его были «качества паркетного генерала» - удачное соответствие официальному церемониалу приемов и праздников. Имелось мнение, что своим назначением он был обязан родственнику - Владимиру Бобринскому, бывшему депутату Государственной думы, известному патриоту-монархисту и борцу за религиозную и национальную свободу русского галицийского народа.
        Счастливая и спокойная, лишенная конфликтов и неприятных сюрпризов, жизнь супругов Бобринских изменилась сразу после их приезда во Львов. Оказалось, что этот на вид милый, теплый, даже какой-то сказочный город таил в себе массу сложностей и неожиданностей.
        Граф невольно оказался в центре острой полемики по поводу «правильного» обустройства новой земли империи. Свои мнения и советы давали зачастившие во Львов правительственные и думские посланцы, известные политики и общественные деятели, популярные литераторы, художники и всякого рода проходимцы.
        Стремление избежать недовольства и критики как радикалов всех мастей, так и сторонников плавных, демократических преобразований делало работу его администрации все больше непоследовательной и противоречивой.
        Публично Бобринский, естественно, следовал линии двора и высказывался за обустройство Галиции - «исконной части единой Великой Руси» - на русских началах, с русским языком и законом. Он слал сообщения в Царское Село о том, что русское население «повергнуто к Стопам Царским с чувством верноподданнической верности и сыновней любви к своему природному Белому Царю, освободившему Червонную Русь от многовекового рабства и воссоединившему ее с Матерью Россией», информировал о том, что в храмах Львова благодарное русское население усердно молит Господа Бога о драгоценном здоровье императорского величества.
        На самом деле поднять дух местных жителей, наследников Ярослава Осмомысла и князей Даниила и Романа, и вызвать бурный порыв к объединению с братской Русью оказалось чрезвычайно сложно.
        Неожиданно выяснилось, что желающих жить по-прежнему и томиться под чужеземным игом оказалось очень много, а некоторые даже дерзнули с оружием в руках выступить против освободителей.
        Особенно докучал церковный вопрос. Показателем достижений новых властей в этой сфере было количество обращений в православие униатских приходов. Но, к сожалению, попытка применения принципа добровольности не позволяла преуспеть в этом процессе. К тому же местные губернаторы зачастую решали все церковные вопросы просто в пользу общины, готовой предложить большую взятку.
        Не менее сложными были проблемы национальной политики.
        Как правильно вести себя с польским населением?
        С одной стороны, царский манифест провозглашал великодушную готовность России протянуть полякам братскую руку для осуществления их народных идеалов, если они не станут в ряды врагов России и славянства и откажутся от попыток притеснения русской народности в Галиции и Холмщине. С другой стороны - откровенно декларировалось, что для поляков Восточной Галиции будущего нет! И это неукоснительно исполнялось: польскую элиту и поляков, значившихся в военном резерве Австро-Венгрии, массово депортировали в отдаленные районы России, польские учебные заведения закрывались, делопроизводство и судопроизводство переводилось с польского на русский язык.
        Не лучше обстояло дело и с местными евреями.
        Их, правда, никто не заставлял молиться за Россию и русского царя, но массовая депортация евреев по подозрению в шпионаже и нелояльности к новым властям, ограничение торговой деятельности и передвижения, а также случаи откровенных погромов вызывали острую критику уже не только в России.
        Ко всему прибавлялись склоки и неразбериха в действиях расквартированных в городе тыловых структур, своеволие контрразведок армейских штабов, постоянные жалобы населения на действия полиции, захлестнувшая город волна разбоя и грабежей…
        Нет, совсем не этого ждал Бобринский от своего нового назначения.
        Граф резко задернул штору и подошел к сервировочному столику с напитками. Плеснул в рюмку коньяку и взглянул в огромное старинное зеркало. Новая форма земгусара, пошитая у Норденштрема - самого модного военного портного в Петербурге, не прибавила ему бодрости, как, впрочем, и мысль, что в это зеркало, возможно, смотрелись австрийские императоры, пожелавшие навестить свою восточную провинцию.
        Другая мысль, уже об отставке, впервые робко мелькнула у него в голове.
        Глава 10
        Приход в отделение
        На следующее утро Кирьянов доставил Белинского в контрразведывательное отделение штаба Восьмой армии на улице Третьего Мая[24 - Теперь это улица Сечевых Стрельцов.], одиннадцать. Оно размещалось в деловом районе города, в красивом четырехэтажном здании, принадлежащем семье Эллих. До войны здесь располагалось одно из самых престижных во Львове американское кафе, известное под названием «Святыня ночной сецессии». Здесь устраивались концерты военной музыки, проводились шахматные турниры, публика играла в американский бильярд и уединялась в отдельных кабинетах. Помимо кофе с мороженым клиентам подавали свежее бочковое пльзенское пиво и закуски. В другом крыле здания находился кинотеатр «Элит» и салон искусств Жана де Лятура. По соседству размещались Акционерный банк, союз нефтепромышленников «Галиция» и гостиница «Империал».
        Через проходные дворы соседних улиц Сикстусской[25 - Теперь улица Дорошенко.] и Костюшко в отделение незаметно могла пройти агентура.
        Главной задачей армейской контрразведки являлось «наблюдение за неприятельскими шпионами и всеми подозрительными людьми, появляющимися в районе расположения войсковых частей армии». Кроме офицеров, в штабе состояли переводчик, фотограф, писарь и шофер - разыскной агент. Имелись автомобиль «Бенц-314», четыре явочные и одна конспиративная квартиры.
        Начальником отделения состоял тридцатилетний штаб-ротмистр Ширмо-Шербинский - сын отставного генерала из Воронежской губернии, воспитанник кадетского корпуса Елисаветградского кавалерийского училища. Последнее обстоятельство делало его исключением на этом посту, так как, согласно действующему положению, должность начальника контрразведывательного отделения мог занимать исключительно офицер жандармского ведомства. Но старые связи отца и дефицит подходящих кандидатов на эту вакансию решили дело.

* * *
        Представив Белинского офицерскому составу, Кирьянов ввел его в курс предстоящей операции. Она состояла в следующем.
        Варшавским губернским жандармским управлением в сентябре 1914 года был задержан по подозрению в шпионаже подданный Австро-Венгрии некий Владислав Лангерт. При досмотре, кроме найденных у него крупной суммы денег и записной книжки, в крышке портсигара были обнаружены удостоверение и пропуск на проезд по железной дороге во Львов. Как оказалось, документы принадлежали агенту штаба Западного фронта студенту Фельдману, который накануне был арестован и казнен немцами.
        На предварительных допросах Лангерт сообщил, что является коммивояжером по продаже венгерских вин, постоянно проживает в Вене, а найденные у него документы купил на черном рынке в Варшаве, чтобы по ним попасть во Львов для оформления наследства. Позже, уже после этапирования в Брест-Литовскую тюрьму, он сознался, что завербован немецкой разведкой и переброшен через линию фронта в Варшаву с заданием пробраться во Львов, поселиться в доме своей покойной тетки Августы Матаховской и выполнять роль связника очень важного агента, действующего в штабе Юго-Западного фронта российской армии. Время и место первой встречи с агентом Лангерт должен был узнать по условным знакам на городской рекламе в газете, опущенной в почтовый ящик дома Матаховской.
        Все полученные от шпиона материалы должны передавать в германский разведцентр два курьера - жители Львова. О своем приезде во Львов и намерении уладить наследственные дела Лангерт заранее оповестил письмом из Варшавы поверенного своей тетки - некоего адвоката Коркеса.
        Проверкой были установлены названные Лангертом «курьеры»: один из них - Алойзи Вильк до войны действительно проживал по адресу Жолкевская[26 - Теперь улица Богдана Хмельницкого.], девять, однако после отступления австрийцев выбыл в неизвестном направлении. Второго курьера - слесарного мастера Яна Дашека еще в сентябре интернировали за укрывание в подвале своего дома на Коперника, пятьдесят четыре двух польских стрелков-дезертиров.
        Было также установлено, что за три недели до войны во Львове скончалась некая Августа Матаховская. Ее соседи подтвердили, что родственники покойницы проживали в Вене, однако ничего конкретного о них не знали.
        Белинскому в роли Лангерта предстояло по прибытии во Львов устроиться в квартире «покойной тетки» и ожидать там появления в почтовом ящике газеты с вызовом на встречу со шпионом, которому дали кличку Волк.
        Пока капитан вникал в детали операции и знакомился с оперативной обстановкой в городе, в соседнем кабинете протекала рутинная работа отделения.
        Заместитель начальника отделения штабс-капитан Дашевский, представительный мужчина тридцати восьми лет, разбирал документы, обнаруженные во Львове, в бывшем штабе одиннадцатого армейского корпуса австрийцев. Почти десять лет работы в киевском жандармском управлении не лишили его характер мягкости и отзывчивости, за что пользовался определенным уважением среди офицеров.
        Ему помогал переводчик Кривош, статский советник и бывший заведующий стенографической частью Госсовета. Кривош был глубоко убежден, что «каждый русский человек и каждый славянин обязан принять участие в начавшейся роковой борьбе с неметчиной». Именно так он объяснил свое желание отправиться на фронт в качестве переводчика, владеющего всеми языками народов Австро-Венгрии. Его просьба была удовлетворена без проволочек.
        Рядом сидел ротмистр Корецкий, плотный мужчина выше среднего роста с красивым аристократическим лицом, которое, однако, портило слегка надменное выражение. Как и Дашевский, он был из жандармов и, значит, соответствовал всем требованиям, предъявляемым к чинам этого элитного учреждения: являлся потомственным дворянином, окончил военное училище по первому разряду, не был католиком и не имел долгов.
        После пяти лет службы в варшавском охранном ведомстве Корецкий хорошо говорил по-польски и поэтому чувствовал себя во Львове вполне уверенно. Среди товарищей он слыл умным и всесторонне образованным человеком. Но его карьерному росту мешала некоторая леность характера и чрезмерное увлечение женщинами. В результате последнего иногда приключались скверные истории, из которых он благодаря своей находчивости и фантазии выходил без серьезных последствий. Война не изменила его привычки окружать свою особу заботой и лаской слабого пола. При этом ротмистр не забывал регулярно писать своей жене в Россию нежные письма. Среди дам местного общества его наибольшим расположением пользовалась жена австрийского подданного, переводчика при канцелярии губернатора чеха Войцеха. Еще одну свою страсть - игру в карты - ротмистр удовлетворял в кругу подходящей компании на квартире у одной из львовских куртизанок.
        Невысокий, с короткой стрижкой и маленькими усиками поручик Чухно с трудом разбирал составленное на плохом русском донесение агента Законника. Он был из мещан. До войны служил в киевском полицейском управлении. В отделение прибыл намного позже других и держался несколько обособленно. Офицеры относились к нему слегка снисходительно и не лишали себя удовольствия при случае подшутить над ним. На связи у Чухно было несколько агентов из местных торговцев, но особых способностей к контрразведывательной работе он не проявлял, поэтому начальство предпочитало давать ему поручения хозяйственного порядка. Привычным делом для него было получить в интендантской части полагающиеся отделению кухонное масло и сахар, выменять у пленных австрийцев рубли на кроны, оформить довольствие и амуничные вещи шоферу и денщику.
        Самым молодым контрразведчиком был прапорщик Станислав Новосад - выпускник пехотного юнкерского училища. Сейчас он готовил приказ генерала Деникина для полевых авиационных отрядов. Летчикам при вылетах вменялось в обязанность брать пачки с воззваниями на русском, польском и чешском языках и сбрасывать их над населенными пунктами, биваками и колоннами неприятеля. На его столе лежали книги «Способы передачи условных знаков при оптических сигналах» и «Таблицы обмундирования австро-венгерской армии». Этому молодому человеку было свойственно страстное, порою болезненное стремление научиться всему новому, что встречалось на его жизненном пути. Еще во время учебы в училище он достиг отличных результатов по стрельбе из пистолета и винтовки, посещал офицерскую гимнастическо-фехтовальную школу и неплохо освоил руководство по английскому боксу барона Кистера.
        Война предоставила ему новые возможности. Помимо освоения навыков контрразведчика, он учился у шофера отделения Снигирева водить автомобиль, делопроизводитель Пацевич натаскивал его в области стенографии, фотограф Куц - фотографическому делу, а Дашевский учил местному украинскому диалекту. В свои двадцать с половиной лет он был весьма разносторонним и физически развитым молодым человеком.
        - A propos, Станислав Марьянович, - обратился к нему ротмистр Корецкий, просматривая только что полученные столичные газеты, - вам известно, что вы сейчас в роли «гнусного совратителя» нарушаете основы военной морали и этики?
        - Ну что вы, Борис Зенонович, я совершаю крайне гуманное действие - призываю противника прекратить кровавое противостояние и сдаться нам на милость.
        - Вы ошибаетесь, голубчик. Вот послушайте, что по этому поводу говорит наша почтенная либеральная публика в «Петроградских ведомостях»: «Совершаемое нашими врагами гнуснейшее преступление в виде разбрасывания прокламаций среди наших войск уже получило свою оценку в приказе Верховного главнокомандующего. Излюбленным способом доставки к нам недостойных обращений они избрали оставление таковых на оставленных позициях в ящиках с различными яствами и табаком. В этих прокламациях, уснащенных льстивыми выражениями, немцы прикидываются друзьями России и благожелателями русских, напоминая собой известных волков в овечьей шкуре. Но тверды наши воины в сознании своего долга, с гадливым чувством смотрят они на гнусные поступки немцев и не прельщаются уговорами преступных совратителей».
        - Я думаю, аналогичную оценку и наших действий можно найти в этих газетах, - кивнул Дашевский на немецкие Reichspost и Neue Freue Press.
        - Вы правы, Владимир Михайлович, - согласился ротмистр, - это, конечно, уже настоящая агитационная война. Недаром немцы скупают в Швеции целые издательства вместе с сотрудниками для своей пропаганды.
        - А хотите послушать анекдот на более актуальную тему? - предложил прапорщик.
        - Ну-с… - оживился Корецкий.
        - Австрийский офицер упрекает свою жену: «В твоей спальне перебывали все офицеры моего гарнизона». А та отвечает: «Чего ты боишься, милый? Разве ты не знаешь, что австрийцы всегда отступают?»
        Все, кроме Чухно, разразились громким смехом, характерным для армейской компании. Поручик же на мгновение оторвался от чтения, обвел офицеров непонимающим взглядом и вновь уткнулся в донесение. Там агент сообщал, что к нему обратился его старый клиент - некий инженер Шехерт, проживающий по адресу Зеленая, шестьдесят один, с просьбой составить прошение на имя коменданта города относительно выкупа у него на цели русской армии двух тысяч железных брусов для колючей проволоки. Эти брусы он якобы изготовил по заказу австрийского коменданта для львовских фортов, но не успел сдать. Потратил на них все свои наличные - три с половиной тысячи рублей и сейчас «разорен, вынужден закрыть мастерскую и тем самым утратил возможность дальнейшего заработка».
        С оперативной точки зрения эта информация не содержала ничего ценного, но для Чухно она представляла немалый интерес.
        «Деньги или проценты, - взвешивал он, - следует взять с Шехерта за улаживание его дела в комендатуре? А может, забрать у него брусы под видом конфискации и сбыть через подставных лиц?»
        По прежней работе в полиции поручик имел богатый опыт по таким делам. Во Львове же встречалось немало особенностей, которые приходилось с трудом осваивать.
        «Пожалуй, будет спокойнее получить от Шехерта просто деньги за то, что тот не будет арестован за сокрытие стратегического товара и содействие врагу», - принял он окончательное решение.
        Вскоре офицеры отделения были приглашены в кабинет начальника, где подполковник Кирьянов поставил их в известность о том, что капитану Белинскому под видом австрийского подданного предстоит выполнять ответственное задание командования и офицерам отделения следует оказывать ему всяческое содействие. При этом заметил, что при случайных встречах с ним в городе ни в коем случае не проявлять признаков знакомства.
        - Теперь о неприятном, - нахмурив брови, продолжал подполковник. - Губернатор направил очередную жалобу в ставку командующего на действия офицеров армейских контрразведок во Львове. На этот раз, слава богу, отличились не мы, а чины Одиннадцатой армии, которые не поставили в известность губернатора и комендатуру города о проведении арестов, обысков и принудительного найма чиновников для своих служб. Теперь следует ждать соответствующего распоряжения. Я прошу учесть это в вашей дальнейшей работе.
        - Позвольте, господин подполковник? - обратился Дашевский. - Почему бы губернатору не обратить внимания на работу чинов его собственного Особого отдела? Все мы знаем, как они ведут сыск, который сводится к полицейским облавам и обыскам по донесениям агентуры с последующей депортацией подозреваемых. Никакой продуманной и умной работы по вскрытию шпионских сетей во Львове. Шпионов же в городе, по нашим данным, предостаточно.
        - Владимир Михайлович, - с многозначительной улыбкой вставил Корецкий, - неужели для вас секрет, как подбираются кадры губернаторских служб? Заниматься поимкой шпионов там определенно некому. Кругом адъютанты и помощники с баронскими и княжескими титулами…
        - Господа, господа, - нетерпеливо прервал их Ширмо-Щербинский, - господин подполковник собрал нас здесь не для критики штаба генерал-губернатора. Дело совсем в другом. Вы знаете, насколько непросты отношения Брусилова с графом, и наша задача не ставить командующего в неловкое положение из-за наших возможных нарушений установленного порядка.
        Совещание вскоре закончилось, и шоферу Снигиреву было поручено проехаться с Белинским по городу и ознакомить его с местами предстоящих перемещений.
        Глава 11
        Цензура
        Военно-цензурное отделение города Львова приступило к работе с первых дней оккупации города.
        Начальник отделения цензуры полковник Фатьянов и его заместитель доктор философии Филипп Свистун старались выполнять свои обязанности в строгом соответствии с положением о военной цензуре. Каждое утро сюда, на Чарнецкого[27 - Теперь улица В. Винниченко.], шестнадцать, доставлялись для просмотра кипы военной и частной корреспонденции. Ее вскрывали и просматривали, и если там содержалась военная тайна или обнаруживалось содержание преступного характера - изымалась и отправлялась в штаб армии. Письма на еврейском языке пересылали в Киев - в специальную цензурную комиссию.
        Эта часть работы отделения не представлялась сложной. Куда хлопотнее было ставить штамп «Разрешено» на пробные экземпляры десяти дозволенных в городе газет, просматривать репертуары местных зрелищных заведений и прочие материалы публичных мероприятий. Ответственный за этот объем информации доктор философии Свистун старался не пропустить в них статей и высказываний, недопустимых по форме и содержанию в военное время, а также критики в адрес администрации. А этого хватало с лихвой не только в польскоязычных изданиях, но даже в редактируемой капитаном Наркевичем газете «Львовское военное слово». Начальник отделения даже счел необходимым обратиться по этому поводу лично к командующему фронтом с просьбой замены редактора другими лицами, «более отвечающими своему назначению».
        Помимо защиты секретов и предотвращения распространения вредных слухов и домыслов, цензурное отделение выполняло еще одну важную функцию: представляло командованию обобщенный материал для анализа настроений среди офицерского состава и нижних чинов.
        «Сейчас мы сидим в холодных окопах, позиция не благоустроена, землянки текут, - читает солдатское письмо цензор Фирсов, - болит левая грудь и большой кашель, не дающий спать. На сердце грусть за домом, и хотелось бы поскорее покончить эту кутерьму и зажить нормальной жизнью. Но надо переносить тяжелые труды и служить царю и родине, памятуя, что мы призваны защищать наше дорогое отечество от немцев и их варварских союзников турок».
        Скрытый под ура-патриотическими фразами смысл не ускользает от натренированного глаза цензора, и солдатское послание никогда не найдет своего адресата.
        Фирсов старается. Важно не совершить оплошность, подобную той, что допустил цензор капитан Гук, когда поставил штамп цензуры на конверте, адресованному «Его императорскому высочеству великому князю Сергею Михайловичу». Это вызвало нешуточный скандал. И хотя Гук в своем рапорте пытался оправдаться, дескать, сделал это чисто автоматически, так как означенное письмо в обыкновенном конверте, надписанном карандашом, было принесено ему вместе с другими частными письмами в открытом виде и он никак не мог предположить, что оно написано дочерью царя двоюродному дяде, его отстранили от работы с военной корреспонденцией, и теперь дальнейшая судьба капитана зависела от степени негодования в штабе армии по поводу случившегося.
        Фирсов раскрыл очередное письмо, адресованное неким вольноопределяющимся Кадуковым своей жене в Москву. Автор подробно излагал содержание своей полемики по поводу состояния российской армии в компании с ранеными офицерами по дороге на фронт в гостинице в Бродах. Из содержания письма цензор без труда усмотрел панические высказывания двух раненых офицеров и абсолютно пассивную и, возможно, примиренческую позицию присутствующего при споре неизвестного капитана с академическим значком на груди.
        Письмо, как отражающее негативные тенденции в среде российского офицерства, было отложено в аккуратную стопку с аналогичной корреспонденцией.
        Глава 12
        Выход в город
        Прошло два дня подготовки. Белинский обсуждал с Кирьяновым последние детали предстоящей операции. Капитан уже был в гражданской одежде. Чтобы она выглядела ношеной, прапорщик Новосад купил ее в еврейских лавках на Замарстынове. Это был черный, почти новый костюм, принадлежавший, по словам торговца, какому-то графу с Иезуитской, слегка разношенные ботинки из фирменного магазина Медлинга и вполне приличная мягкая шляпа всего за пол-рынского[28 - Рынский - местное название австрийского гульдена (флорина) до денежной реформы; один рынский равен двум кронам.]. В потертом саквояже, помимо всего необходимого для путешествующего человека, лежали две пачки денег в рублях и австрийских кронах, а также револьвер восьмого калибра с восемью патронами в барабане. На соседней улице Костюшко стоял фиакр, готовый доставить «Лангерта» на Мариацкую[29 - Сейчас площадь Адама Мицкевича.]в гостиницу «Европейская».
        - Павел Андреевич, прошу вас быть предельно осторожным и внимательным, - давал последние наставления Кирьянов. - В случае каких-либо неожиданностей не торопитесь, постарайтесь связаться с нами. И вот еще что, - добавил он совсем серьезным тоном, - думаю, неправильно было бы скрывать от вас мое личное мнение о нашей операции. Все, задуманное нами, основывается на показаниях Лангерта, которые могут оказаться чистой выдумкой, сочиненной им для спасения собственной шкуры. Не исключено, что он рассчитывал таким образом попасть во Львов и там попытаться скрыться, когда мы будем использовать его в операции.
        Во всяком случае, мы не должны оплошать. В ставке серьезно полагают, что большинство неудач на фронте объясняется действиями шпиона в самом штабе, и они уверены, что сейчас представился прекрасный случай его поймать. Откровенно говоря, я бы на их месте искал предателя в почтово-телеграфном ведомстве и навел бы порядок в шифровальных службах. Австрийские пленные офицеры не раз признавались, что свободно вскрывали криптографические системы, пользуясь нашей безалаберностью. - Кирьянов посмотрел на часы. - Ну что ж, пора. Ваш поезд полчаса назад прибыл на Центральный вокзал.
        Они обнялись, и капитан, взяв саквояж, направился к черному выходу.
        Не успел Белинский подъехать к «Европейской», как его обступила толпа уже знакомых ему по вокзалу факторов, наперебой предлагавших свои услуги:
        - Etwas kaufen?[30 - - Что-нибудь купить? (нем.)]
        - Gans ordentiches?[31 - - Что-то приличное? (нем.)]
        - Fir unterhaltung?[32 - - Развлечься? (нем.)]
        В фойе гостиницы стоял рояль и широкие, удобные кресла. На стенах висели портреты мужчин и женщин, одетых по моде прошлого века. В ресторане оркестр играл мелодии Штрауса. Официанты обносили напитками компании уже явно подвыпивших военных. Здесь можно было видеть представителей всех родов войск российской армии: офицеров пехоты и артиллеристов, гусаров и армейских казаков, штабных, священников, врачей полевых госпиталей и даже сестер милосердия в белых косынках с красным крестом, примостившихся в углу за чаем. Пьяные полковники и генералы сидели за одним столом с младшими офицерами, громко споря в густом папиросном дыму о спасительной миссии России, человеческой судьбе, предательстве министров, эгоизме союзников и зверствах противника.
        Большинство из них направлялись на фронт, и здесь не действовал приказ военного коменданта относительно проживания офицерских чинов исключительно при своих частях, запрета знакомств с публичными женщинами и употребления спиртных напитков.
        Получив ключ у портье, Белинский поднялся в свой номер. Впервые после долгого бытия не в одиночестве он мог наконец написать письмо матери. А потом он долго лежал с открытыми глазами и думал о неожиданном задании и этом необычном, застывшем в Средневековье городе с его многоязычными обитателями.
        Утром у капитана возникло ощущение, будто он проснулся в городе своей юности Вильно - так знакомы были эти ранние звоны колоколов, бой часов на ратуше, гул первых трамваев и скрежет открывающихся ставен в магазинах и лавках.
        В пустом зале ресторана, куда он спустился позавтракать, за чашкой кофе, раскладывая пасьянс, сидела в одиночестве дама. Заметив капитана, она улыбнулась ему той улыбкой, которая обычно не оставляет никаких сомнений относительно намерений ее обладательницы.
        Портье сообщил Белинскому номер телефона, по которому его просили срочно позвонить. Это был Кирьянов:
        - Хорошо, что тебя застал. Я уже послал к тебе Новосада. Дело в том, что только что прибыли вещи, найденные у Лангерта при аресте. На фото в удостоверении он, в отличие от фотографии, полученной нами из Брест-Литовска, без бороды и усов. Тебе следует побриться.

* * *
        Взяв со стойки свежий номер «Газеты ранней», капитан вышел из гостиницы и двинулся вдоль по Мариацкой, по которой сейчас, в отличие от предвоенных времен, не громыхали многочисленные экипажи и не дефилировала шумная толпа.
        До запланированного визита к адвокату Коркесу он решил немного пройтись по утреннему городу.
        Вдоль сверкающих дорогими ювелирными украшениями витрин магазинов, внимательно поглядывая на каждого встречного, прохаживался военный патруль - три солдата под командой зауряд-прапорщика и унтер-офицера.
        Солдаты навешивали на трамвайные и фонарные столбы телефонные провода. Ответственность за их сохранность возлагалась на дворников, как их здесь именовали - дозорцев, которые наблюдали за работой солдат из соседних домов.
        Возле кухонь бесплатного питания уже скапливался народ в надежде получить свои пол-литра супа от сердобольных монашек. Несмотря на предпринимаемые усилия новой администрации, продовольственная проблема в городе оставалась сложной. Исправить быстро положение мешала специфика завоза провизии во Львов. До войны почти все продукты поступали в город издалека. Крестьяне соседних гмин[33 - Гмина - наименьшая административная единица Польши.], где основными сельскохозяйственными культурами являлись овес и рожь, доставляли в город лишь небольшое количество молока и овощей. Уже в конце марта в магазинах города обычно можно было купить молодую картошку из Африки и Алжира, чуть позже из Венгрии. Яблоки привозили из Тироля, цитрусовые из Италии и Франции, масло из Дании, сыры из Швейцарии. В магазинах было полно венских кексов, тортов и бисквитов. Каждый день по домам в белых возах развозилось свежее молоко из Пшеворска, а в зеленых - моравский хлеб, испеченный из малопольской муки. Розами и фиалками щедро обеспечивала Ривьера. Теперь же все это заменили десятки народных кухонь, разбросанных по разным районам
города в строгом соответствии с проживающим там контингентом, - для пролетариата, инвалидов и убогих, медицинско-артистической публики, преподавателей и профессуры, евреев.
        Несмотря на проблемы с продуктами, в городе действовали многочисленные кафе или, как их здесь называли, «кавьярни», где еще можно было выпить сносный кофе, и кое-где даже с шоколадом.
        Белинский шел и не переставал удивляться разнообразию и богатству архитектурных стилей города.
        Рядом со средневековым готическим собором можно было увидеть здание в стиле классицизма. Костел эпохи Возрождения в композиции ренессанса или барокко соседствовал с дворцовыми постройками в стиле модерн или эклектики. Найти два одинаковых дома было невозможно. Один выделялся ломаными контурами мансардной крыши, другой - фигурами святых и живописной лепниной на фронтоне, третий удивлял встроенными в стену ниспадающими с верхних этажей колонами или изысканными железными решетками на окнах. В этом соревновании вкуса и богатства особое место занимали входные двери, или, как их тут называли, брамы - тяжелые, низкие и присадистые, с оригинальными декоративными деталями и богатым орнаментом.
        На Краковской капитан решил заглянуть в большую униатскую церковь. Во внешнем облике храма и его внутреннем устройстве он не заметил никаких отличий от православной церкви. Тот же алтарь с иконостасом и амвоном, фрески на стенах, купол со сценами Ветхого и Нового Завета, пророки, апостолы, Богоматерь в окружении херувимов…
        Шла утренняя служба, и в церкви был народ. Некоторые прихожане были с корзинами и узлами, очевидно, зашли сюда по дороге на рынок или на работу. Они запросто клали вещи на пол и становились на колени. В России это выглядело бы как неуважение к церкви. Странно также было видеть молодого священника, стриженного под гребенку и с бритой бородой, хотя его фелонь ничем не отличалась от православной. Молились прихожане тоже несколько необычно, быстро и как бы проводя круг перед собой, правда не преклоняя, как католики, одно колено.
        Выйдя из церкви, Белинский продолжил путь через оживленный рынок на Краковской площади и далее по Казимировской[34 - Теперь часть улицы Городоцкой до пересечения с улицей Шевченко.] с ее многочисленными магазинчиками, лавками и мастерскими.
        Глава 13
        В цирюльне
        В древнем Львове, который в разные времена носил еще название Лемберг, Леополис, Левенсбрук и Львус, трудно выделить самые важные исторические места. Все здесь связано и переплетено прошлым. Особым свидетелем прошлого города является развилка уходящих на запад улиц - Городоцкой, Клепаровской и Яновской[35 - Теперь улица Т. Шевченко.]. Когда-то на этом месте стояла рогатка, мимо которой в разные времена шли воины Казимира Великого и армии венгерских королей, орды монголо-татар и отряды казаков Хмельницкого, полки Карла Первого, Бонапарта и экспедиционные корпуса России. По этой развилке постоянно двигались караваны купцов и мигрирующий люд, бежали, спасаясь от вражеских осад и эпидемий, горожане…
        Цирюльня Шимона Цвибельфиша под вывеской Fryzuer[36 - Парикмахерская (пол.).] стояла как раз в этом историческом месте, и из ее окна можно было наблюдать все трагические страницы уже нынешней истории города: потоки горожан на вокзал и транспорты эвакуируемых учреждений, отступление австрийских и наступление российских войск, сопровождаемые многочисленными повозками с ранеными, убитыми и толпами пленных.
        Цирюльник был очень доволен расположением своего заведения, за что в душе неустанно благодарил своего отца. Старый Цвибельфиш купил цирюльню у родственников покойного Иосифа Марфельда и считал эту сделку достойным результатом своих нечеловеческих усилий выбиться из беспросветной нужды, промышляя лобаком[37 - Лобак - добытчик нефти ручным примитивным способом в первой половине XIX века.] на Бориславских нефтепромыслах. Вначале, правда, ему больше нравилась идея приобретения кнайпы[38 - Кнайиа - просторечное название питейного заведения (нем.).] на Шпитальной, которая, по заверениям ее хозяина Айзика Феля, приносила несравненно больший гешефт. Но в этом случае потребовалось бы отдать весь заработанный капитал, не оставив ничего на черный день. В итоге он прислушался к мнению жены, которая, как все женщины, не любила рисковать и которой сильно не понравился этот Фель. К тому же она смертельно боялась полиции, уделявшей Львовским кнайпам особое внимание.
        Сын Шимона упрочил репутацию заведения, основными клиентами которого были местные мещане, торговцы с соседнего Краковского рынка, гимназисты и военные из казарм Фердинанда.
        Цирюльник искренне любил свою работу и был абсолютно счастлив. Он понимал, что источником этого счастья являлось не столько его надежное, востребованное во все времена ремесло, да еще в таком бойком месте, а возможность постоянно общаться с людьми - по его глубокому убеждению, самое главное наслаждение в жизни человека.
        Обладая большим мастерством незаметно увлечь клиента искусно подобранной темой, он превращал процесс бритья или стрижки в сеанс увлеченного общения двух интересных друг другу людей.
        Слегка наклонив большую, абсолютно лысую голову, Цвибельфиш с добродушно-участливым выражением ненавязчиво, как бы сам с собой, заговаривал с очередным клиентом. Легкими штрихами он затрагивал то одну, то другую тему, нащупывая слабые места в укреплении, возводимом людьми вокруг себя из сдержанности, недоверчивости, высокомерия или просто стеснительности. При этом он никогда не допускал категорических высказываний, не оспаривал мнения собеседника и не касался политических и интимных вопросов первым.
        Зазвенел дверной колокольчик, и в цирюльню вошел фабричный инспектор Казимир Михальский, он же тайный агент Особого отделения штаба генерал-губернатора по кличке Равский. Подобно Цвибельфишу, он тоже был страстным поклонником человеческого общения, правда, с чисто корыстными целями. Ни для кого не являлось секретом, что Михальский до войны состоял в особых отношениях с комиссаром второго класса Львовской дирекции полиции Щепаном Пивинским. В самом начале войны комиссар вместе с дирекцией полиции благополучно эвакуировался в Бьялу, а Михальский, следуя своему призванию и таланту, продолжил работу с секретными российскими службами, теперь уже как Равский. Жил он на соседней улице Шопена и часто, по привычке, захаживал в парикмахерскую перекинуться словом и обменяться новостями с такими же, как он, неравнодушными к происходящему завсегдатаями или просто почитать свежие газеты.
        Бросив оценивающий взгляд на единственного клиента - пожилого толстяка с намыленными щеками, агент опустился в видавшее виды кресло у столика, заваленного газетами и старыми журналами.
        - Русские никогда не возьмут Перемышльскую крепость, - изрек полный господин, очевидно продолжая уже начатую беседу с цирюльником. - Мой брат, полковник, был там полгода назад. Крепостные укрепления на самом современном уровне и абсолютно неприступны. К тому же там сильный гарнизон, а продовольственных запасов предостаточно на целый год обороны. А без этой крепости вся русская наступательная кампания ни черта не стоит.
        Цвибельфиш бросил тревожный взгляд на Михальского, который уже оторвался от «Дзенника польски» и напряженно смотрел на белую горку пены на его указательном пальце.
        - А вы слышали, господа, что турки без объявления войны обстреляли Одессу и Севастополь? - попытался сменить опасную тему Цвибельфиш и тем самым оградить клиента от больших неприятностей.
        Но тот самоуверенным тоном продолжал:
        - В крепости неплохо налажено воздушное сообщение. Они постоянно летают аэропланами на доклады в Вену. К тому же я думаю, они сами скоро начнут атаковать русских.
        Цвибельфиш сделал еще одну попытку спасти слишком беспечного клиента, обратив внимание своих посетителей к похоронной процессии, которая в этот момент следовала мимо костела в сторону Яновского кладбища, но и это не помогло. Михальский продолжал не сводить сосредоточенного взгляда с пальца цирюльника, на который была снята с бритвы очередная порция пены.
        Тогда Цвибельфиш крепко взял толстяка за нос и стал усиленно скрести бритвой его пухлые щеки.
        - Прошу прощения, - осторожно начал агент, - если информация пана верна, а это наверняка так, это может существенно повлиять на настроение наших упавших духом сограждан здесь, в тылу противника?
        - Именно, - выдавил сквозь зажатый нос толстяк, - мы должны быть готовы к решительным переменам на фронте.
        - Как приятно встретить в наше непростое время единомышленника со стойкой верой в скорую победу над азиатскими ордами, - не скрывая удовольствия, изрек Михальский.
        - Никто из нас не должен сомневаться в победе, - мычал толстяк уже сквозь пропаренное полотенце, которое поспешно было наброшено на его лицо.
        Но Михальский не слушал, он узнал в этом самодовольном типе управляющего кинотеатром «Лев».
        Накануне агент уже принес ротмистру Сушкову пару ценных сообщений. Первое - о двух поляках: кассире и мастере цементного завода акционерного общества «Волынь» вблизи станции Здолбуново, которые выражали откровенные симпатии к немецким и австрийским войскам и наверняка занимались шпионажем. Второе - о сбежавшем из плена лейтенанте австрийской армии Франце Роговском, жившем на третьем этаже дома двадцать четыре по улице Потоцкого[39 - Теперь улица Загородная (на Левандовке).], выдававшего себя за трамвайного кондуктора.
        А сегодня рано утром на рынке он услышал о вагоне со ста восемьюдесятью кругами колючей проволоки, брошенном австрийцами в одном из тупиков станции Клепарово[40 - Теперь в черте города, станция не существует, осталась улица Клепаровская.].
        И вот сейчас - этот жирный тупица из кинотеатра «Лев»…
        «Совсем неплохо». Михальский размышлял о размере вознаграждения за свое усердие, когда в цирюльню вошел очередной клиент.
        - Пан желает стричься? - неуверенно спросил Цвибельфиш, скользнув взглядом по аккуратной стрижке молодого интеллигентного человека в приличном костюме.
        - Я хотел бы сбрить усы и бороду, - ответил тот, присаживаясь рядом с агентом.
        «Ну и денек!» - мысленно сокрушался цирюльник, невольно взглянув на Михальского.
        А тот уже тщательно изучал нового подозрительного субъекта, который намеревался так кардинально изменить свою внешность.
        Не обращая внимания на управляющего кинотеатром, который уже рассчитался и собирался уходить, Михальский мучительно подыскивал тему для начала разговора с незнакомцем.
        Наконец, откашлявшись и придав лицу слащаво-заговорщическое выражение, он вымолвил:
        - Некоторые пани наверняка будут огорчены исчезновением таких соблазнительных усов?
        - О нет, наоборот, некоторые пани будут счастливы, что их прихоти беспрекословно выполняются, - с легкой улыбкой ответил молодой человек.
        Цирюльник весело рассмеялся. Михальский же с глупой миной продолжал вопросительно смотреть на незнакомца, надеясь, что тот пустится в объяснения причин своего странного поступка. Но тот остался сидеть молча, покачивая ногой в такт простецкой мелодии польки, доносившейся из шинка через дорогу.
        Между тем Цвибельфиш закончил раскладывать по карманам сполоснутые и протертые расчески и ножницы, поправлять на тумбе многочисленные парфумы[41 - Парфум - одеколон, туалетная вода и т. д.] и мыла и пригласил пациента в кресло.
        Неудачная попытка разговорить незнакомца разожгла профессиональный азарт тайного агента Равского, и он решил действовать дальше более простым и проверенным способом. Выйдя из цирюльни и убедившись, что подозрительного господина не ожидает экипаж, он стал искать удобную позицию для начала предстоящей слежки.
        Белинский не слушал занятную историю Цвибельфиша о пожаре в хлебопекарне в соседних казармах Фердинанда[42 - Здание на улице Городоцкой, 40.], где сгорели бочки с остатками керосина и колесной мазью, а один из солдат обжег лицо. Он упрекал себя за легкомысленное решение зайти в первую попавшуюся цирюльню и так неосторожно обозначиться[43 - Обозначиться - на профессиональном жаргоне означает «привлечь к себе внимание».] в оживленном районе города. Ведь можно было спокойно сбрить бороду в офицерской гостинице «Сити» или, на худой конец, в казарме.
        Поблагодарив мастера за аккуратную работу и расплатившись, капитан вышел на улицу. Свернув на Красицких[44 - Теперь улица Огиенко.], он быстрым шагом направился в сторону Иезуитского парка[45 - Теперь парк имени Ивана Франко.], рядом с которым находилась адвокатская контора Коркеса.
        В витрине цирюльни виднелась застывшая фигура Шимона Цвибельфиша. С озабоченным и растерянным видом он наблюдал, как из толпы на трамвайной остановке отделилась фигура тайного агента и последовала за его недавним клиентом.
        Глава 14
        Адвокат Коркес
        Адвокатская контора доктора Натана Коркеса с табличкой Obronca w sprawach karnych[46 - Адвокат по уголовным делам (пол.).] располагалась на улице Костюшко, три, рядом с «Народной гостиницей».
        Коркес принадлежал к так называемым polacy wyznania mojzeszowego[47 - Поляки Моисеева вероисповедания (пол.).] - как почти официально называли в Галиции ассимилированных евреев.
        Более десяти лет Коркес являлся членом львовской палаты адвокатов и, если бы не война, вполне возможно, был бы избранным ее председателем на очередном несостоявшемся съезде. В отличие от большинства своих коллег он не уехал в Вену, а остался во Львове продолжать выполнять свои профессиональные обязанности.
        Во время мобилизации австрийские власти стали привлекать гражданских судей и юристов к работе в аудиториате[48 - Аудиториат - военный суд, который рассматривал уголовные дела воинских чинов.], но Коркесу удалось этого избежать, тем самым сохранить незапятнанную репутацию перед новой администрацией, и теперь он рассчитывал на свою востребованность.
        Русские нуждались в помощи местных юристов, ведь временный правовой порядок в Галиции все еще основывался на австрийском уголовном праве. Прекращены были лишь дела, касающиеся деяний против неприкосновенности территории, верховной власти и государственного строя монархии. В суде временно разрешалось говорить по-польски, несмотря на установленный официальный русский язык с его местными наречиями.
        Через связи в магистрате Коркесу быстро удалось установить контакты с российскими военными чиновниками, осуществлявшими наблюдение за отправлением правосудия в Галиции, и теперь он пользовался всеми благами посредничества между своими обездоленными соотечественниками и оккупационными властями.
        Когда Белинский зашел в контору, адвокат консультировал служащих Управления Галицийской железной дороги. Обескураженные чиновники искали выход в создавшейся обстановке, связанной с приказом губернатора Бобринского выселить в течение сорока восьми часов из казенного дома на Зигмунтовской, три[49 - Теперь улица Гоголя.] всех служащих их ведомства, не пожелавших сотрудничать с новой администрацией.
        - Господа, - наставлял их Коркес, - не забывайте, что мы находимся на оккупированной территории и правовых аргументов для вашего дела сейчас нет. К тому же вам хорошо известно, что для русских железная дорога сейчас - предмет самого особого внимания, от состояния которой зависит снабжение фронта.
        - А нельзя ли наше дело уладить в приватном порядке? - неуверенно спросил один из служащих.
        - Исключено, - категорически отрезал адвокат, - по этой части у губернатора твердая позиция, и никто не рискнет действовать вразрез с ней. Господа, я настоятельно советую вам смириться с обстоятельствами и съехать куда-нибудь на некоторое время, - с сочувствующим тоном продолжал Коркес. - Поверьте мне, подобное случается почти каждый день и, к сожалению, не имеет юридического разрешения. Как ни парадоксально, мы должны быть довольны тем, что русские считают Галицию своей новой губернией, ведь это не позволяет им проводить тотальную реквизицию имущества у собственного населения. Впрочем, - смялся он, - они используют другие возможности.
        На днях, например, военные ограбили в соседнем с нами пятом доме госпожу Шейнблюм. Представляете, люди в военной форме повалили пожилую женщину на пол и стали душить, пока она не отдала ключи от кассы с ценностями. И что вы думаете? Дворник, впустивший грабителей в дом, и другие свидетели из жильцов были так напуганы, что показали, что не видели никаких солдат, и дело за необнаружением виновных было закрыто.
        Последние доводы подействовали, и железнодорожники, тяжело вздыхая, покинули контору.
        Приезд Лангерта весьма удивил Коркеса. Поездка из Варшавы во Львов в нынешних условиях представлялась ему чуть ли не подвигом.
        Но капитан без тени смущения пояснил, что война не изменила отношения людей к деньгам и они по-прежнему остаются самым надежным средством получать пропуска и свидетельства о непригодности к военной службе.
        - Да-да, - понимающе кивал адвокат, которому жизненный подход молодого человека весьма импонировал. - Ну что ж, давайте посмотрим, что мы имеем с вашим делом, - засуетился он, доставая из шкафчика папку с надписью Testament Augusty Matachowskiej[50 - Завещание Августы Матаховской (пол.).]. - Как я вам уже писал, ваша тетушка завещала сумму в тридцать тысяч крон на публичные цели: пять тысяч на польские школы и так далее. Она не оставила каких-либо пожеланий в отношении оставшихся в банке десяти тысяч крон и своего дома. Вы, конечно, понимаете, что с оформлением ваших прав следует повременить. Кто знает, может, уже в ближайшее время все станет на свои места. - Какие места, Коркес не уточнил, лишь, нагнувшись, многозначительно прошептал: - Ходят слухи, что в сторону Перемышльской крепости уже двигаются немецкие части. Я думаю, поэтому русские начали вокруг Львова эти масштабные саперные работы.
        В дверях показалась секретарша и сообщила, что явился управляющий завода «Металл» с улицы Крашевского[51 - Теперь улица С. Крушельницкой.]. Коркес поспешил закончить дела с Лангертом. Укладывая папку с завещанием обратно в шкаф, он пояснил:
        - Пока вы можете свободно поселиться в квартире вашей покойной тетушки. За домом присматривает вполне порядочная семья русинов, которая проживает на первом этаже. Они уведомлены о вашем возможном приезде и помогут вам устроиться. Наберитесь терпения, мой друг, - ждать осталось недолго.
        В дверях Лангерта чуть не сбил с ног сильно запыхавшийся господин, который уже с порога начал громко негодовать по поводу изъятия русскими с его завода без надлежащей компенсации динамо-машины и фрезерного станка.
        Дом Матаховской на Черешневой стоял среди подобных ему двухэтажных особнячков, странным образом сохранившихся в этой, почти центральной, части города. Дверь открыл пожилой мужчина, который представился Василием Ваврыком. Он не выразил особого удивления приезду наследника и без лишних вопросов проводил капитана на второй этаж.
        Квартира Матаховской была уставлена старинной мебелью, на полу лежали порядком выцветшие ковры, а все стены были увешаны семейными фотографиями и картинами с горными пейзажами Карпат. В гостиной выделялась одна из картин в большой позолоченной раме с портретом импозантного господина в конфедератке с овчинным околышем, очевидно супруга покойной. Самой главной роскошью квартиры была широкая двуспальная кровать с огромным резным изголовьем. В кабинете на столе рядом с Библией и засохшей чернильницей капитан нашел семейный альбом. Просматривая его, он обратил внимание на фотографию молодой супружеской пары с сидящей перед ней в кресле солидной дамой. Мужчина в форме австрийского офицера, в темно-синем мундире с саблей и парадном кивере, был очень похож на фотографию Лангерта.
        Капитан открыл саквояж и достал вещи. Перспектива проживания в чужой квартире со старушечьими запахами его не вдохновляла, но какое это имело значение по сравнению с важностью предстоящей операции, исход которой, по словам командующего армией, мог повлиять на успех всей осенней кампании.
        Глава 15
        Разработка резидента
        Сообщение агента Равского о выслеженном им подозрительном субъекте поступило в Особое отделение штаба губернатора одновременно с телеграммой из Одессы. Начальник одесских жандармов полковник Шредер сообщал о некоем Андреусе, якобы заброшенном во Львов для руководства всей шпионской сетью немецкого разведцентра. Приметы обоих во многом совпадали. Установить неизвестного не представило труда. Уже на следующий день он явился в районный полицейский участок для регистрации и назвался австрийским подданным Владиславом Лангертом, приехавшим из Варшавы по наследственным делам.
        В Варшаву был срочно направлен запрос, а за объектом установлено наружное наблюдение. В проверку были взяты сосед объекта и посещаемый им адвокат Коркес.
        Подозрения в отношении объекта у офицеров Особого отделения значительно возросли, когда филеры доложили о его профессиональных действиях по обнаружению слежки. А вскоре из Варшавы пришел ответ, что человек с запрашиваемыми данными еще в сентябре месяце был арестован с поддельными документами и этапирован в Брест-Литовск.
        Для организации разработки Лангерта материалы на него были переданы во Львовское жандармское управление, функциями которого являлись политический розыск и производство расследования по делам шпионажа в пределах Галиции. Объекту присвоили кличку Резидент. Контроль над делом взял непосредственно начальник управления полковник Мезенцев - человек с богатейшим опытом разыскной работы в охранных и жандармских ведомствах.
        С учетом важности дела слежку за резидентом решили проводить в исключительных случаях. «Хочешь завалить разработку - пускай филеров», - следовал своему железному правилу Мезенцев. Для выявления связей объекта полковник распорядился организовать рядом с его домом стационарный пункт наблюдения, а в квартире незаметно провести обыск во время отсутствия хозяина. Для этого понадобилось вывести из дома супругов Ваврык. Повод их вызова в полицейский участок быстро нашелся. Выяснилось, что их сын служит в украинском легионе под командованием генерала Гофмана где-то в закарпатских селах. Более того, его имя оказалось в списках участников съезда украинской партии, проходившего за год до войны в еврейском центре Jad Charusin.
        Одновременно шло изучение адвоката Коркеса с целью его вербовки для использования по делу. Личность этого адвоката уже была известна в жандармском управлении по его многочисленным ходатайствам об освобождении из тюрьмы своих подопечных. Было решено использовать последние хлопоты Коркеса в отношении некоего Альфреда Мюнтера - семидесятилетнего землевладельца из Куликово Жолкевского уезда. Согласно заявлению Коркеса, старика посадили потому, что он не собрал сорока рублей на взятку какому-то жандармскому офицеру, угрожавшему ему расстрелом за то, что его сын служит лейтенантом в австрийском пехотном полку. С этим к нему явился ротмистр жандармского управления Комадзинский. Адвокат был ужасно перепуган, но быстро воспрянул духом, сообразив, что от его правильного поведения старика могут не депортировать в Поволжскую губернию. Он охотно ответил на все интересующие вопросы офицера, в том числе и в отношении всех своих клиентов по имущественным делам. При этом без тени смущения заверил о готовности и впредь оказывать содействие новой власти. Последующие встречи показали, что он правильно понял свою
роль. Уже вскоре он доверительно сообщил ротмистру, что на городской электростанции работает с десяток российских дезертиров, а каменщик из села Радия хранит в сарае в мешке ружье. Правда, при этом адвокат не преминул обратиться к жандарму с ответной просьбой: оказать содействие некоему Менделю Голюрману в открытии заведения торговли табачными изделиями на Городоцкой, три.
        Время шло, однако, несмотря на все предпринятые меры, ведомство Мезенцева ничего существенного в отношении Резидента так и не получило. Лангерта никто не посещал на дому, а его редкие выходы в город выглядели обычными прогулками.
        Стало также очевидным, что Коркес в качестве агента не годится для данной разработки, и опытный полковник распорядился найти для этого более подходящую кандидатуру.
        Такой случай представился, когда выяснилось, что Лангерт иногда захаживает в кнайпу «Вулий».
        Глава 16
        Подстава агента
        «Вулий» на углу Академической[52 - Теперь проспект Т. Шевченко.] и Зиморовича[53 - Теперь улица Дудаева.] всегда был излюбленным местом городских артистов, музыкантов и прочих творческих личностей. Многие из тех, кто не покинул город, по-прежнему приходили сюда, чтобы хоть немного отвлечься от суровых будней военного времени и как прежде, в своем кругу за чашкой кофе, посмаковать свежие новости и слухи, вспомнить былую жизнь на сцене и вокруг нее.
        Около девяти часов вечера, без проводов услужливого швейцара, последние посетители тихо, без былого шумного веселья, выходили на улицу, где вместо оживленной суеты их встречало молчаливо-гнетущее безлюдье предкомендантского часа.
        Оперный певец городского театра Альфред Сташевский, рассеянно слушая вице-председателя театрального общества Стефана Дындры, разглядывал посетителей в зале.
        - Дирижер Солтыс был великолепен, если не считать несколько растянутое allegretto, - доносилось с соседнего столика.
        - А я вас уверяю, Варшавский филармонический оркестр имел лучшие моменты лишь в ноктюрнах Дебюсси, - спорили за другим.
        «Война все изменила, - с грустью думал певец, - теперь здесь не услышишь выстрелы шампанского, исчезло кабаре, поэтические декламации и импровизированные сценки. Кто бы мог подумать, что вон тот небритый господин, вместо привычного элегантного костюма с бабочкой в сером потертом свитере, - не кто иной, как известный театральный меценат доктор Стефан Хажевский? А вон там пианист Ян Коханьский мило беседует со своим некогда злейшим врагом - театральным критиком Зигмунтом Венглевским, подвергавшим его унизительной критике в театральной прессе за исполнение прелюдий и фуг Макса Регера».
        Да и он сам, Сташевский, сидит сейчас как ни в чем не бывало в одной компании с человеком, который в свое время публично обозвал его распутником и обвинил в злоупотреблении своей популярностью среди почитательниц его таланта. Правда, это было не так далеко от истины. Многие достойные дамы города и в самом деле, упоминая его имя, мечтательно возносили глаза к небу в немой мольбе о спасении его души. Сейчас певцу уже за сорок. Его молодость прошла во времена перемен на грани веков, когда провинциальный Львов переживал самый яркий и знаменательный период своей жизни, превращаясь в мощный культурно-экономический центр империи, обгоняя даже столицу бешеными темпами развития.
        Прекрасный тенор певца вызывал восхищение львовской публики и завоевал немало поклонников в результате гастролей в Вене, Кракове и Варшаве.
        Яркая, беззаботная жизнь Сташевского проходила на приемах в светских салонах и на пикниках в кругу многочисленных почитателей его таланта. Но ближе к войне интерес к театру, как и вообще к искусству, в городе стал резко падать. В преддверии мировой катастрофы всех больше волновали собственные судьбы.
        Война окончательно выбила почву из-под ног артиста. Он запил, перебивался случайными заработками, выступая в далеко не престижных местах. Иногда захаживал сюда, в «Вулий», чтобы поворошить прошлое с такими же, как и он, неудачниками и в который раз пересказать им свои былые приключения на балах и карнавалах во дворцах Голуховских, Дзедушинских и Бадени.
        Но сегодня Сташевский зашел сюда не случайно. Он внимательно осматривал каждого нового посетителя, словно кого-то поджидал.
        - Как вам это нравится? - продолжал разглагольствовать о новых инициативах губернатора Бобринского вице-председатель театрального общества - лысый толстячок с короткими рыжими усиками. - Они решили оживить культурную жизнь города постановками русских спектаклей и для этого привлечь лучших российских антрепренеров Савина и Багрова. А что касается польского репертуара, то посчитали достаточным ограничиться несколькими так называемыми русско-польскими концертами, которые под общим знаменем славянства будет организовывать этот выскочка Залевский.
        - Наш балетмейстер? - все так же полуотстраненно спросил Сташевский.
        - Не-ет, это их Залевский, из Московской оперы, - с кислым видом пояснил Дындра.
        - Это неслыханно! - воскликнул преподаватель музыкального института Адольф Легинский. - И это в городе, где большинство населения - поляки! Даже в конгрессувке[54 - Конгрессовая Польша - ироническое название поляками царства Польского в составе Российской империи с 1815 по 1917 год.] в Варшавском оперном театре не ставилась ни одна русская опера. На сцену не пускали даже Рубинштейна.
        - Зато у нас на сцену бывшего Colleseum пускают с представлениями евреев, - иронически произнес Сташевский и плеснул себе в кофе немного коньяка из небольшого чайничка, который в эти суровые дни прохибиции[55 - Прохибиция - сухой закон.] являлся знаком особого внимания хозяина заведения Езефа Фельцера к своим именитым клиентам. Степень этого расположения было трудно переоценить, учитывая, что за нарушение сухого закона хозяину угрожал штраф в тысячу рублей, а то и несколько месяцев тюрьмы.
        - Что касается евреев, то тут надо отдать должное личной инициативе их режиссера Шиллинга, - заметил Дыдра. - Насколько я знаю, свое прошение губернатору насчет выступлений он обосновал как «последнюю возможность спасти от голода обремененных многочисленными семьями артистов еврейского театра».
        - Я думаю, тут сыграло другое, - поспешил вставить Легинский, - большую часть выручки он обещал отдать в лазареты, а во время антрактов предоставлять сцену русским певцам и певицам.
        - Господа, а вам известно, кто из наших направляется в Россию «оживлять там культурную жизнь»? - повернулся с иронической улыбкой к своей компании Сташевский и лишь после того, как нарочито медленно прикурил потухший окурок сигары, удовлетворил любопытство присутствующих: - В городской комендатуре готовят к отправке в отдаленные губернии России директора Черновицкого театра Кошрика и профессора Шиндру. И заслужили они это тем, что для поднятия духа сограждан организовали патриотический концерт в ознаменование неудачного наступления русских в Буковине.
        Последняя новость вызвала у всех нервный смех.
        - Кстати, кто читал статью в последнем номере газеты «Русское военное слово» в разделе «Театр и музыка»? - вспомнил Дындра.
        Что касается Сташевского, то он эту газету не читал, но с ее главным редактором капитаном Наркевичем имел честь быть знакомым. Ведь именно его, Сташевского, среди всех выделил Наркевич на встрече новой администрации с представителями культуры в магистрате, пригласил в редакцию, а затем представил офицеру жандармского управления Сушкову. Именно после этого знакомства Сташевский, без особой душевной ломки, стал русским агентом с псевдонимом Солист. Выполнение несложных поручений, в основном информационного характера, поправило материальное положение певца и позволило отказаться от унизительных выступлений в ресторанах.
        - Я читал, - сразу откликнулся Легинский, поправляя пенсне на крючковатом носу, - и считаю их убежденность в родстве наших культур вполне искренней. Я давно заметил, что польское искусство входит в моду в русском обществе. Посудите сами: Балакирев увлекся Шопеном, Репин ездил к Матейко, правда, застал его уже в гробу… А в Варшавской филармонии я был свидетелем успеха Сергея Рахманинова. Его фортепьянный d-moll был самым интересным в программе.
        - Чепуха! Это все фрагменты, - махнул рукой Дындра. - Прошлым летом я был в Санкт-Петербурге и убедился, что в России поляки не очень популярны. Русские националисты нас открыто ненавидят, особенно нас, галицийских, которые, по их убеждению, угнетают русское население.
        Более или менее прогрессивные политики и неослависты там полностью оттеснены и избегают наших тем. Вообще, наш польский вопрос затрагивают, только когда говорят об общем политическом положении, не имея в виду каких-либо изменений в будущем.
        Неожиданно он замолк и со всеми остальными с любопытством, с которым всегда встречают незнакомых в компаниях, где все прекрасно знают друг друга, посмотрел на вошедшего в кафе господина.
        Это был Белинский. Он уже бывал здесь, и ему понравилась атмосфера этого уютного, спокойного заведения с запахом душистого кофе, хорошего табака и приглушенных разговоров учтивых, интеллигентных господ.
        Капитан снял шляпу и приветливо кивнул стоящему за стойкой Езефу Фельцеру, с которым уже был немного знаком и от которого даже получил ряд ценных советов, как выгодно конвертировать российскую и австрийскую валюту по неофициальному курсу.
        Заказав кофе и взяв со стойки номер «Курьера львовски», он направился к свободному столику, как раз по соседству с компанией Сташевского.
        Вскоре интерес к нему угас, и все вернулись к своим разговорам.
        Газета оказалась старой, еще с обращением главнокомандующего российской армией великого князя Николая Николаевича к полякам на первой странице. Газеты с этим обращением градоначальник велел держать во всех присутственных местах города. Белинский раскрыл последнюю страницу, где содержалась скудная городская реклама.
        «Какое же место «волк» предпочтет для их встречи? - читал объявления капитан. - Аптеку «Под Золотой Звездой», пассаж Миколяша, кофейный магазин Эдмунда Ридля на Театральной напротив кафедрального собора, книжную лавку на Академической, два…»
        Неожиданно он услышал слова, с которыми к нему обращался господин за соседним столиком: «Od роwietrza, ognia, wojny I od wskrzesicieli, zachowaj nas Panie!»[56 - «От воздуха, огня, войны и Воскресителя спаси нас, Боже!» (пол.)]
        Сидящие с ним господа тоже повернулись в его сторону, надеясь удовлетворить свое любопытство его ответом.
        В произнесенных словах прозвучало что-то знакомое, но что именно, Белинский не мог вспомнить. Во всяком случае, судя по тому, что глаза незнакомца скользнули по газете, они относились к передовице - этому бестолковому обращению к полякам российского главнокомандующего, представлявшему собой нелепую смесь заверений в великодушии, откровенных угроз, неуместных оправданий и неуклюжих увещеваний без каких-либо твердых обещаний в будущем свободы и независимости польскому народу. Ничего, кроме неприятного чувство стыда и неловкости, у капитана оно не вызывало.
        - Да, судьба снова ставит нас перед серьезным выбором, - ответил капитан, решив отделаться ничего не значащей фразой.
        Незнакомец больше развернулся к Белинскому и доверительным тоном произнес:
        - А мне кажется, нам не надо выбирать. Мы уже раз выбрали и поверили обещаниям русского царя, и в результате вновь надели на себя ошейник неволи.
        Внешность незнакомца, искусственные паузы в движениях и речи, мягкий, хорошо поставленный голос выдавали в нем артиста.
        Белинский наконец вспомнил, откуда он знает только что услышанную фразу. Она принадлежала Мицкевичу и была сказана в адрес императора Александра Первого при создании Польского королевства.
        Артист между тем продолжал:
        - Разве мы не помним, как в свое время император уверял Костюшко, что поляки получат свою родину? Нам была дана конституция, сейм, у нас даже были свои министры. Мы думали, что получили свободу. И чем все кончилось? Россия нас снова использовала в своих целях, превратив в оборонительную стену от Австрии и Германии, в свой плацдарм для похода в Европу.
        - А пан, очевидно, искренне надеется получить свободу и независимость под знаменами Германии и Австрии? - непринужденно спросил Белинский.
        Незнакомец некоторое время осмысливал ответ на этот неожиданно каверзный вопрос и, возможно не найдя ничего лучшего, расхохотался все тем же профессиональным смехом, затем встал и с театральной улыбкой протянул руку капитану:
        - Альфред Сташевский, ведущий солист Львовского театра. Вы позволите? - указал он на свободный стул возле его столика.
        «Насколько колоритна эта львовская публика, - удивлялся Белинский, возвращаясь домой после горячих споров о прошлом и будущем польского общества в непривычной для него компании, - сколько, однако, у этих господ искреннего любопытства ко всем проявлениям жизни, неизменного чувства юмора и откровенной любви ко всему яркому и необычному!» Знакомство в кнайпе «Вулий» нисколько не вызвало у него подозрения, наоборот, оно приятно разнообразило его вечернее одиночество.
        Глава 17
        В отделении
        Наступила холодная зима 1914 года. Война приобрела черты затяжного позиционного характера. На Западном фронте российские войска готовились к вторжению в пределы Германии, а в Галиции у них стояла задача одержать решительную победу над австрийцами и тем самым обеспечить левый фланг главной операции.
        Гарнизон Львова был переподчинен командованию Одиннадцатой армии, но контрразведывательное отделение армии Брусилова по-прежнему оставалось в городе, чтобы выполнять важную задачу по вербовке агентуры для заброски в тыл врага. Из штабов корпусов и бригад армии, воевавших в Карпатах, непрерывно поступали телеграммы с просьбами забросить разведчиков в тыл противника для сбора сведений о его обороне и состоянии перевальных дорог.
        Эти разведчики подбирались из самых разных городских слоев: интеллигентов, фабричных рабочих, контрабандистов, проституток и даже подростков. После короткой подготовки лазутчиков снабжали нехитрыми легендами и в сопровождении унтер-офицеров доставляли на линию фронта к командирам сторожевых охранений. Во время перехода многие из них гибли под обстрелом, подрывались на минах, попадали в руки военной жандармерии противника, сдавались, терялись на местности или просто скрывались. С ценной информацией возвращались немногие.
        Почерк работы австрийской фронтовой разведки мало отличался от русской, разве что вознаграждения агентам не были такими щедрыми. Желающих же рискнуть жизнью ради нескольких сотен рублей или крон у обеих сторон было предостаточно.
        Почтовый ящик на калитке ограды Матаховской пустовал.
        Девятнадцатого декабря[57 - По новому стилю.], в день именин государя, Белинский решил навестить товарищей. Попетляв по узким улицам города и пройдя через пару проходных дворов, он зашел в отделение через черный вход со стороны Сикстусской.
        Несмотря на государственный праздник, контрразведчики были на своих рабочих местах.
        Дашевский выполнял важное задание штаба фронта: делал выборку агентов с оперативными возможностями в Румынии. Внезапная смерть румынского короля сделала обстановку в республике нестабильной, и было не ясно, на чьей стороне теперь выступят румыны. Для русской разведки Бухарест являлся важным промежуточным пунктом для связи с агентурой в Австрии и Венгрии.
        На столе уже лежали готовые материалы на двух кандидатов. Сотрудник львовской газеты «Новый край», ратник ополчения Фишю при условии не быть призванным в армию и оплате в четыреста рублей проявил инициативу выехать и контролировать «важный» пункт в Румынии.
        Весьма обнадеживающей была характеристика и на другого кандидата - коммивояжера Моисея Секлера: «интеллигентный, вполне приличный с виду, хотя еврей, но еврейского мало».
        Ротмистр Корецкий был поглощен работой над рапортом, в котором предстояло опровергнуть безосновательные обвинения и гнусные намеки начальника транспортной роты полковника Крыленко, который, проходя по улице Кароля Людвига[58 - Теперь проспект Свободы.], заметил, как в автомобиле, находящемся в распоряжении отделения, несколько раз проехала дама с большой собакой.
        В указанный день этот автомобиль был выделен ротмистру Корецкому для поездки в Здолбунов, где ему надлежало разобраться с весьма серьезным сообщением местного коменданта этапного пункта о том, что немцы - хозяева местных колбасных лавок в городке - вкладывают шпионскую информацию в колбасы и пересылают ее противнику через кондукторов-евреев.
        Перед докладом начальству об этом вопиющем факте использования армейского транспорта для перевозки гражданских лиц Крыленко потребовал объяснение у Ширмо-Щербинского, и тот был в ярости.
        - Опять дама! Ротмистр! - обрушился он на Корецкого. - Это непростительный поступок для офицера штаба армии!
        История с автомобилем и в самом деле вышла скверная. В канцелярию управления снабжения фронта поступило уже немало сигналов о том, что шоферы за деньги возят частных лиц, и там, безусловно, ждали подходящего случая наказать виновных. Кроме этого, Крыленко неоднократно направлял рапорты начальству, в которых оспаривал право отделения иметь в своем распоряжении автомобиль, который, по его мнению, должен быть приписан к его роте.
        Корецкому в конце концов все же удалось охладить пыл начальника, представив весьма вескую причину своего поступка: автомобиль, по его словам, оказывается, перевозил близкую родственницу одного из эндековских руководителей, что являлось важной частью работы отделения по укреплению позиций среди польских партийцев.
        В конце концов Ширмо-Щербинский махнул рукой и велел ротмистру изложить как можно убедительнее все в рапорте.
        Белинского угостили именинным пирогом, специально доставленным в отделение из штаба армии, и он невольно был вовлечен в спор между офицерами по поводу целесообразности наступления в сторону Венгрии.
        - Павел Андреевич, - спрашивал у него Новосад, - скажите, пожалуйста, зачем мы лезем в эту карпатскую мясорубку? Неужели у нас нет других способов покончить с австрийцами?
        - Наверное, у командования есть для этого основания, - ответил капитан.
        - Но мы же можем завязнуть в этих горах и позволить австрийцам собраться с силами, - озабоченно рассуждал прапорщик.
        - Очевидно, в Ставке принимают решения с учетом интересов наших союзников и ситуации на Западном фронте, - предположил Белинский.
        - Вот именно. Интересы наших союзников и наши обязательства перед ними больше всего и мешают нам достичь собственных целей в этой войне, - с досадой заключил Новосад.
        - А какие, сударь, цели, по вашему разумению, имеет Россия в этой войне? - спросил прапорщика Дашевский, который в это время раздумывал над сообщением агента, брат которого служил на заводе «Шкода» и изъявлял желание организовать там взрывы генераторов за «обещанное место в России».
        - Ну конечно же это освобождение от унизительного немецкого гнета, который несколько десятилетий тяготеет над Россией, - уверенно заявил прапорщик.
        - А как же наша святая миссия освобождения славянства, в том числе подъяремной многострадальной Червонной Руси, откуда мы слышим вековые воздыхания и стоны? - не без иронии спросил Дашевский.
        - Одно другому не мешает. Я все же думаю, что нас подвигло на войну признание нашей собственной отсталости и наглая уверенность немцев в своем превосходстве. Посмотрите, какое негодование и презрение в народе ко всему немецкому!
        - Жертвовать сотнями тысяч соотечественников на чужих землях, чтобы дать достойный отпор германской наглости? - поднял брови Дашевский.
        - А какие же тогда, по вашему мнению, причины нам воевать?
        - Ну, одну из них уже упомянули - это наша зависимость от европейского устройства и соответствующих договоров…
        - Павел Андреевич, - повернулся Новосад к Белинскому, - а как вы считаете?
        Капитан задумчиво посмотрел на молодого товарища. Он старался избегать споров о войне. Его удручало отсутствие единомышленников.
        Он свято верил в догмы о защите веры, царя и отечества, усвоенные им в кадетском корпусе и укрепившиеся за годы службы. Но что касается нынешней войны, то разумных причин для России воевать не находил. А для современной Европы решать споры путем взаимного истребления вообще считал безумием. Но с кем бы он ни делился своим мнением - встречал безумную воинственность, остервенелое германофобство и антисемитизм. Шовинистический чад с первых дней войны заполнил все кругом. Даже его близкие друзья и знакомые, которых он уважал за индивидуальные суждения, порой граничащие с опасными революционными крайностями, превратились в фанатичных патриотов.
        - Нам, господа, следует меньше рассуждать, - неожиданно послышался голос Корецкого, который наконец закончил рапорт о злополучном автомобиле с дамой и собакой, - а больше уповать на правоту нашего исторического дела, а точнее, на безошибочный инстинкт масс и милость Божию.
        - Ну конечно, - с иронией парировал Дашевский, - русский человек во всем видит Бога, без воли которого и волос не упадет с его головы.
        - А как же иначе, Владимир Михайлович. - Корецкий встал и начал расхаживать по кабинету. - Такие великие события, как эта война, не могут обойтись без участия божественной силы и высшей справедливости.
        - Я с вами согласен, уважаемый Борис Зенонович, лишь в том, что народная религиозная фантазия безгранична в объяснении великих событий.
        - А что это за фолиант у вас? - спросил Корецкий, заметив толстую книгу на столе Дашевского.
        - Специальный номер венского издания «Reise und Sport - галицийцы», стоимостью целых пять крон, который содержит обширную и весьма ценную для нас информацию о здешнем крае. Рекомендую полюбопытствовать.
        Корецкий взял книгу и стал пролистывать ее.
        - Вот такую же панораму города вместе с окрестностями, только в виде дубовой модели, мне на днях предложил один из моих агентов, - ткнул он пальцем во вкладку книги. - По его заверениям, модель стоила тридцать тысяч крон, а изготавливалась инженерами по заданию австрийского штаба целых два года. Этот прохвост за указание места ее хранения пожелал, чтобы я оставил шестьсот рублей в конверте при кассе кондитерской Зочека.
        - И как вы думаете поступить? - спросил заинтригованный Новосад.
        - Я думаю, мой агент и так подарит мне этот макет после того, как полицейский чиновник составил на него протокол по причине продажи папирос дороже цены на этикетке.
        На лицах офицеров появились улыбки.
        - Интересно, - продолжал листать книгу Корецкий, - во Львове, оказывается, имеется даже своя фабрика по шлифовке бриллиантов.
        Слово «бриллианты» мгновенно привлекло внимание поручика Чухно, который занимался составлением финансового отчета отделения за минувший месяц. Список затрат на оперативные нужды заканчивался расходами на чай, сапоги, тридцать бутылок красного вина для нужд штаба, телефон для связи с городами Галиции, шины и покрышки для автомобиля.
        Несколько мгновений он исподлобья смотрел на Белинского, прикидывая, стоит ли уделить внимание этой бриллиантовой фабрике. Однако решил не отвлекаться - было уже запланировано более живое дело: заявление владельца бакалейной лавки по Шоссейной в доме Гитштейна-Пинхуса некоего Шпака, который доносил, что в Тарнополе, в магазине «Народной торговли» по улице Третьего Мая, на складе спрятано большое количество полотна, белья, спиртного и других предметов, которые, по его словам, будут полезны русской армии. Владелец магазина еврей Эрлих якобы при вступлении русских войск в Тарнополь скрылся, а магазин закрыл с намерением в будущем передать весь товар австро-германцам.
        Теперь Чухно предстояло убедить начальника отделения командировать его на место с проверкой. В подобных случаях тот обычно не возражал. Тем более что в итоге таких выездов Чухно обычно возвращался с ящиком конфискованного вина или какой-нибудь редкой по тем временам снедью.
        Рабочий день подходил к концу, и офицеры уже собирались переместиться в соседнее здание, где в американском кафе Вассермана отметить именины государя.
        Корецкий уже обговорил меню с хозяином заведения, который обещал, что на столе будет копченый сиг, язык и гусиная печенка. С собой офицеры намеревались взять несколько бутылок водки и хереса.
        Белинский пожелал товарищам весело провести вечер, сам же он собирался засесть за чтением обнаруженных в библиотеке Матаховской произведений модных авторов Анри Дювернуа и Джона Голсуорси.
        Глава 18
        Вызов Мезенцева к Новогребельскому
        Начальник жандармского управления полковник Мезенцев был срочно вызван в штаб генерал-губернатора.
        Дорога до Губернаторских Валов обычно занимала не более пяти минут, но при выезде с Коперника на Кароля Людвига полковнику пришлось задержаться и вместе с огромной толпой львовян с изумлением наблюдать, как по центральному проспекту гарцевали полки Кавказской туземной дивизии.
        Воины ехали в черных бурках, черкесках и алых башлыках. Под ними были необычно косматые низкорослые лошади. Пронзительно звучала зурна. На солнце блестело золото и серебро оружия. Впереди на белом коне с винтовкой за плечами ехал мулла.
        Своими впечатлениями о дикой красоте кавказцев полковник по прибытии на место поделился с генералом Новогребельским, который как раз обсуждал с помощниками переброску Дикой дивизии в район Самбора.
        Все сходились во мнении, что в условиях Карпат лучших разведчиков, чем горцы с их выносливыми и неприхотливыми к корму лошадьми, не сыскать.
        Кто-то заметил, что в одном из полков этой дивизии служит второй сын Льва Толстого Михаил.
        - Мне однажды привелось быть свидетелем их атаки на неприятеля, - вспомнил генерал, - страшное зрелище: бешеный галоп, сатанинский оскал, глаза горят, кошмарный вой: ы-ы-ы… Беспощадный ураган, сметающий все живое на своем пути. Скачут они не тесной колонной, а редкой цепью - попасть в них трудно, и после их атаки живых среди неприятеля нет, ведь они никого не берут в плен.
        - Я слышал, немцы их тоже не берут в плен, - заметил адъютант, - а жестоко пытают, перед тем как убить.
        - Да они и не сдаются, - убежденно ответил генерал.
        - Тем не менее австрийцы начали сбрасывать с аэропланов воззвания к мусульманам, - заметил кто-то из помощников.
        - Неудивительно, - парировал генерал, - ведь их союзница Турция объявила священную войну.
        В конце концов перешли к делу.
        - Получена телеграмма командующего Осадной армии генерала Поливанова. - Новогребельский обвел присутствующих строгим взглядом. - Он сообщает, что австрийцы взорвали наши подкопы под основной редут крепости и тем самым сорвали готовящийся штурм Перемышльской крепости. Все работы велись в строжайшей тайне, и Поливанов не исключает, что сведения о подкопе поступили в крепость из Львова по подземному кабелю.
        «Опять этот чертов кабель! - подумал Мезенцев. - Он все-таки будет стоить мне карьеры».
        Сведения о телеграфном кабеле, якобы проложенном австрийцами из Львова в Перемышльскую крепость и дальше - в Краков и Вену, являлись болезненной темой для губернаторского штаба. И хотя подобная возможность передачи шпионских сведений за сотни километров вызывала крайнее сомнение даже у губернатора, вопрос стоял на контроле Киева и требовал самого тщательного расследования.
        В кабинет вошел денщик с небольшим самоваром и стал разливать чай.
        - Петр Васильевич, у вас же богатейший опыт политического сыска, - генерал откинулся в кресле и перешел на назидательный тон, - вам удавалось раскручивать куда более замысловатые дела. Почему вы не можете себя здесь показать? Потом, что у вас, наконец, с этим Резидентом? С ним-то сколько можно возиться?
        - Ваше высокоблагородие, - собрался к непростому разговору Мезенцев, - разработка Резидента ведется с соблюдением особых мер, чтобы не дать ему обнаружить за собой даже малейших признаков наблюдения. Естественно, это весьма осложнило и затянуло работу. Арест его считаю преждевременным, ведь ничего существенного пока не добыто: ни связей, ни реальных улик шпионажа. Возможности ускорить разработку появились только сейчас, когда нам удалось подставить объекту нашего агента Солиста.
        - А вы уверены в нем? - скептически заметил генерал. - Ведь ему, скорее всего, придется иметь дело с профессиональным разведчиком.
        - Я думаю, да. Как-никак вся его жизнь - тоже сцена.
        - Ну, так поторапливайтесь же, полковник. У нас больше нет времени. Вот почитайте, что пишут в столице о происходящем всего в ста верстах от Перемышля. - И генерал взял и швырнул на стол номер «Русского инвалида».
        Глава 19
        Запрос из Киева
        Через пару дней уже генералу Новогребельскому пришлось держать ответ и выслушивать крайнее недовольство состоянием дел в подвластных ему структурах губернатора Бобринского. Причиной тому стала телеграмма, полученная из Киева, со следующим содержанием:
        «по нашим сведениям в пределах галиции вообще и в городе Львове в особенности в сильной степени прогрессирует шпионаж прошу уведомить что обнаружено за последнее время в этом направлении и какие меры на будущее желательно признать необходимыми для пресечения шпионажа в самом его корне во вверенном вам районе».
        - Ну-с, генерал, и что вы изволите отвечать? - с хмурым выражением спрашивал Новогребельского губернатор.
        - Я думаю, ваша светлость, нам не стоит лукавить - начал объясняться генерал. - Со шпионами во Львове мы и в самом деле еще не разобрались, хотя сейчас в разработке имеется весьма перспективное дело, которое, я надеюсь, ответит на многие вопросы. Мне кажется, в ответе следует сделать акцент на серьезных препятствиях, которые не позволяют нам эффективно осуществлять работу по розыску шпионов.
        - Какие препятствия, генерал?! Вы и в самом деле думаете, что в Киеве серьезно воспримут ваши отговорки? - возмутился губернатор. - Сигналы о шпионах во Львове идут со всех сторон. Даже из Винницы сообщают, что у нас действуют двадцать агентов, подготовленных бывшим комиссаром львовской полиции Хорватом в городе Бялу. Мы же до сих пор не можем похвастаться ни одним серьезным разоблачением.
        - Ваше сиятельство, и все же я считаю, мои доводы в ответе были бы вполне уместными, - упорствовал Новогребельский.
        - Ну что ж, извольте представить ваши объяснения. - Губернатор окинул взглядом своих помощников - сидящих рядом в креслах барона фон Кнорринга и князя Трубецкого.
        - Во-первых, для эффективной работы у нас недостаточно сил, - приступил генерал, - в уездах до невероятия малочисленный штат чинов наружной полиции, и повсюду имеются вакансии урядников и стражников. Занимаются же они в основном поставкой подвод, содействием войскам, производством дознаний и даже перевозкой корреспонденции из-за неаккуратности функционирования почтовых учреждений. А следовательно, может ли такой чин, презрев все данные ему поручения, посвятить свое время поиску шпионов?
        - Позвольте, Константин Станиславович, - вмешался барон фон Кнорринг, - во Львове с октября месяца действует жандармское управление со штатом в сто пятнадцать человек, которому уж никто не мешает заниматься сыском.
        - Вы правы, ваша светлость, - повернулся Новогребельский к барону, - однако во Львове мы имеем еще более серьезную проблему. Город наводнен враждебным интересам России населением, коим являются евреи. Свойственная этой национальности солидарность, хитрость и эластичность совести создают то положение, при котором питаемая к русским вражда выливается в форму предательского шпионажа, провокаций и пропаганды. Если в борьбе с открытым врагом можно достигнуть победы посредством честного боя, то в борьбе с мирным населением - а евреев приходится признавать мирным населением вопреки действительности - общепринятые на войне способы неприменимы, так как гуманность не позволяет прибегать к ним во избежание упреков в варварстве.
        - Ну, это все общие рассуждения, - недовольно поморщился Бобринский, - притом заметьте, что подрывных элементов из числа поляков и русинов у нас не меньше.
        - Совершенно верно, господин губернатор, - уверенно продолжал начальник штаба, - однако я глубоко убежден, что если в числе шпионов или предателей попадаются христиане, то это лишь те несчастные, которых еврейство использует для своих целей, а следовательно, если бы возможно было подорвать корни, ветви сами собой засохнут из-за отсутствия питания. Шпионаж глубоко конспиративен, а в среду еврейства проникнуть почти невозможно. Поэтому, естественно, пока не будет уничтожен этот коварный враг, все наши усилия по поимке шпионов не дадут нужных результатов.
        - И у вас, безусловно, есть соображения по нейтрализации трети городского населения Галиции? - не скрывая иронии, спросил князь Трубецкой.
        - Да, - решительно ответил Новогребельский, - я предлагаю хирургическое средство: интернирование всего поголовно еврейства в отдаленные губернии России, притом под более чем суровый надзор. Только так можно разрядить атмосферу, создаваемую этим так называемым мирным населением, которое в действительности, словно вражеская армия, кольцом охватило наши войска и давит их шпионажем, распространяет слухи, деморализует солдат, развращает и убивает живой дух, бодрость и силу.
        Он замолк, вытащил из кармана платок и стал нервно вытирать выступивший на лбу пот.
        Бобринский пребывал в нерешительности и сомнениях. Он не спеша открыл золотой портсигар, украшенный монограммой с царской короной, и в некоей задумчивости, не предложив присутствующим, достал английскую сигарету. Было видно, что эмоциональный доклад начальника штаба был воспринят им без особого энтузиазма. Идея массовой депортации евреев его определенно не вдохновляла. Нечто подобное он уже слышал от командующего Одиннадцатой армией. Правда, тот предлагал более оригинальный способ: переместить евреев в выделенную для этого полосу вдоль румынской границы, что, по замыслу автора проекта, дало бы возможность не только избавить коренную Россию и вновь занятые земли от нежелательного и крайне вредного элемента, но и позволило бы евреям беспрепятственно вернуться через Румынию в страну, «подданными который они имеют высокое счастье состоять и покровительством правительства которого они, несомненно, в высшей степени будут удовлетворены и вознаграждены в убытках, вызванных выселением».
        Вообще, губернатор не силен был в вопросах контрразведки, поэтому и пригласил на совещание своих первых помощников и теперь ждал от них дельных слов.
        Первым заговорил князь Трубецкой:
        - Мне кажется, массовая депортация евреев в нынешних условиях - ошибочное решение. Это может нанести непоправимый урон престижу армии и вообще России. А что касается враждебной настроенности местных евреев, то нельзя забывать, что они - подданные противоборствующей страны и, естественно, невольно вынуждены действовать в ее интересах. И потом, вы же знаете, положение евреев в Австро-Венгрии значительно отличается от такового в России, и ожидать от них иного поведения было бы глупо. С этим фактом, генерал, к сожалению, следует смириться.
        - Я тоже так полагаю, - не замедлил поддержать его барон фон Кнорринг, - дело, пожалуй, не в евреях, я бы сказал, не только в них. Мне кажется, чинам вашего Особого отделения и жандармского управления не хватает немного упорства и настойчивости. Потом, дела идут плохо не только со шпионами. Вам до сих пор не удалось изловить даже обычную банду преступников в военных мундирах. А это не меньше подрывает наш авторитет, не говоря уже о том, какой ужас наводит на население.
        Барон имел в виду серию грабежей в городе, осуществляемую загадочной бандой в форме российских военнослужащих. С местными уголовниками новой администрации удалось разобраться. Для этого достаточно было казнить десятка полтора грабителей, пойманных с помощью гражданской стражи. Один из главарей шайки разбойников из Винников был расстрелян прямо в женской одежде и платке - наряде, в котором совершал налеты. А вот попытки заманить в расставленные ловушки бандитов в гимнастерках, внедрить к ним специально присланных для этого агентов из числа уголовников Одессы и Умани оказались безуспешными. Эти неудачи, а также то обстоятельство, что громилы располагали точными данными о местах хранения ценностей, невольно наводили на мысль, что они имели свои источники в полиции и жандармерии.
        Новогребельский не стал спорить. На последний упрек ему нечего было ответить. К тому же губернатор и его помощники еще не были уведомлены о ночном случае на Знесенье, где опять же неизвестные военные сбили замок склада фирмы «Волькенберг» и похитили несколько бочек с ромом и спиртом на сумму пять тысяч крон, не забыв забрать кошелек с двадцатью кронами у сторожа - Хаима Корба. Судя по красным погонам грабителей, к делу могли быть причастны стоявшие накануне биваком на пустыре рядом солдаты восемнадцатого обозного батальона, но командир Добровольский клялся, что ни от одного из солдат не слышал запаха спиртного, что, безусловно, являлось стопроцентным алиби.
        - Да-с, да-с, Константин Станиславович, именно так, - оживился губернатор, - вам непременно следует пересмотреть всю работу ваших ведомств, и сделать это незамедлительно. Что касается ваших доводов в отношении евреев… Я должен признать, что определенный резон в них есть. Только, будьте добры, без этих поголовных депортаций. Высылка евреев в Россию и связанные с этим неизбежные расходы, загромождение железных дорог при скудности подвижного состава… наконец, занесение в наши области заразы как политического, так и чисто санитарного характера не будет приветствоваться в Киеве, и тем более в Петрограде.
        Немного подумав, он добавил:
        - Я бы еще указал на проблемы, связанные с чинимыми беспорядками в городе нашими армейскими структурами. Вы представляете, господа, - повернулся он к помощникам, - какой-то корпусной комендант, не явившись предварительно ни ко мне, ни к кому-либо из начальствующих лиц, начал заводить в городе свою агентуру, потребовал от чинов городской полиции наряды, произвел обыски и аресты целого ряда лиц, которых увез к себе, а затем начал возвращать во Львов в мое распоряжение, без всяких указаний, в чем подозреваются эти лица. Не говоря уж о том, что обыски во Львове, где функционирует жандармское управление, нельзя производить без ведома его начальника, так как можно нарушить его рабочие планы. А кстати, что это за перспективный сигнал вы упомянули? - спросил он Новогребельского.
        - Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, нашей агентурой выявлена особа, которая в полной мере соответствует ориентировке о заброшенном во Львов немецком резиденте, и у нас есть все основания полагать, что арест этого шпиона позволит не только вскрыть вражескую сеть в городе, но и выведет наконец на след подземного кабеля.
        - Это очень интересно, поведаете мне подробности на обеде, - бросил губернатор, доставая из жилетного кармана часы. - А сейчас, господа, нам пора на смотр дружинников. Мы не можем задерживать их отправку на фронт.
        Глава 20
        Приезд полковника Алексеева
        В Киеве в отделе генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта не довольствовались ответом из Львова. И для оказания помощи в организации работы по «пресечению шпионажа в самом его корне» на место был направлен обер-офицер по особым поручениям полковник Алексеев. Помимо основной цели командировки ему было поручено проверить полученные сведения о злоупотреблении служебным положением, точнее, о присвоении имущества некоторыми военными чинами в городе.
        По прибытии полковнику был предоставлен комфортабельный апартамент с горячей водой и телефоном в престижной гостинице «Жорж». В свое время здесь останавливались такие знаменитости, как австрийский император Франц-Иосиф Первый и шах Ирана Музаффэр-эд-Дин со свитой, Ференц Лист и Морис Равель. Здесь провел не одну ночь Оноре де Бальзак, когда приезжал на свидание к своей будущей жене Эвелине Ганской. В тот же день полковник был приглашен на обед к Бобринскому, на котором присутствовали титулованные помощники губернатора и группа прикомандированных штатских чиновников.
        Вначале делились впечатлениями о городе.
        - Можно смело сказать, что Львов - красивый город, - откровенничал шталмейстер высочайшего двора, член Государственной думы господин Лихачев, - но все же отсутствие реки лишает его некоторой прелести, я бы сказал, жизни, что дает, например, Днепр Киеву.
        - Однако во Львове есть другие достоинства, - заметил губернатор. - Я бы посоветовал обязательно побывать на холме Унии[59 - Холм Унии - курган на самом высоком холме Львова. Насыпан в 1869 -1900 годах в честь 300-летия Люблинской унии из земли, привезенной со всех памятных мест Польши, а пик кургана - из земли с горы Голгофа.] на Высоком Замке, откуда открывается чудесная панорама всего города.
        Слово «уния» вызвало недовольную гримасу у архиепископа Волынского и Житомирского Евлогия, который специально прибыл во Львов, чтобы в храме Успения провести торжественную службу в день именин государя.
        - В этом месте необходимо водрузить крест православия, - неожиданно резко вставил он, - и дать соответствующее название - холм Православия или холм Свободы, то есть освобождения славянства.
        - Безусловно, ведь уния уже мертва, - поспешил исправить свою оплошность Бобринский. Ему уже сообщили, какую оценку дал ему этот член Государственной думы от православного населения, когда встречался с царем: «мало сведущий в церковных и вообще в административных вопросах».
        Подали бульон с кулебякой, и разговор пошел о перспективах развития Галиции.
        - Девяносто шесть процентов галицийской земли продуктивны, - щеголял своей осведомленностью в прошлом агент Министерства торговли и промышленности в Вене господин Остроградский, патетически подняв ложку, - из них сорок шесть процентов пригодны к сельскохозяйственному возделыванию, двадцать пять - это прекрасный лес с черными породами, остальное - пастбища. Помимо этого - воск, соль, уголь, мед, зерно, горячие источники…
        Полковник Алексеев также проявил свою компетентность:
        - Надо признать, что Франц-Иосиф никогда не ценил этот край и не занимался серьезно его экономикой. Ему было просто невдомек, что между экономическим потенциалом земель его короны и военной мощью имеется прямая связь.
        - Я думаю, господа, - снова взял слово шталмейстер, - тут уместно привести слова Сазонова[60 - Сазонов Николай Дмитриевич (1858 -1913) - российский государственный, общественный деятель, член Государственной думы 3-го созыва.], сказанные им в Думе: «Галиция - это последний цветок, которого не хватало в живом венке царя и который теперь выдан ему навсегда». Предлагаю тост: за то, что эта благодатная земля наконец обрела своего рачительного хозяина!
        Все с радостным удовлетворением поддержали тост.
        Следующий взял слово ревизор Департамента государственного казначейства господин Чамов, и слова его прозвучали несколько в минорном тоне:
        - Я бы не стал так идеализировать картину, господа. При восьмидесяти процентах обездоленного крестьянства, ипотечной задолженности почти в миллиард крон и росте цен на землю до шестисот рублей за гектар российской казне придется серьезно напрячься, чтобы превратить эту нищую землю в процветающую российскую губернию.
        - Совершенно верно, положение в сельском хозяйстве незавидное, - поддержал его начальник Уфимского управления земледелия Родзевич, - озимых чрезвычайно мало. Нет скота, негде купить лошадей… Основная проблема, конечно, в безземельном крестьянстве, ведь для сносного поддержания хозяйства нужно не менее пяти гектаров земли. Поэтому, ваше сиятельство, - он повернулся всем корпусом к Бобринскому, - я нахожу весьма мудрым ваше предложение осуществить принудительное отчуждение земли у крупных, в основном еврейских, землевладельцев по причине отсутствия фонда казенной земли. Безусловно, многие сочтут эти меры несправедливыми, но только таким способом мы можем уравнять в правах крупных и мелких землевладельцев в гминах.
        - И я, ваша светлость, считаю такое решение наиболее уместным, - поспешил высказаться коллежский асессор Олферьев, - однако следует заметить, что без решения проблемы перенаселенности этого края, где миллион и двести тысяч крестьян не находят себе применения, дела не выйдет. Я уверен, что следует безотлагательно приступить к переселению крестьян в Сибирь. Как ни жестко звучит, эта мера полностью в интересах местного русского населения.
        - Да, да. С населением здесь беда, - поддакнул агент Остроградский, - за полвека рост почти в два раза. Отсюда и эмиграция в Америку, которая достигла таких размеров, что Австрии пришлось принять строгие меры.
        Бобринский слушал и понимающе кивал, затем, напустив на лицо учтивую улыбку, обратился к господину, все внимание которого до сих пор было приковано к холодной телятине и лососине под соусом провансаль:
        - Господа, среди нас присутствует уважаемый Григорий Пантелеевич Мангашев, который в числе других наших крупных российских промышленников принимает деятельное участие в помощи раненым, беженцам и облегчении положения нижних чинов личным участием в организации и ведении дел. Не поделитесь ли вы, дорогой друг, с нами вашими впечатлениями о поездке по Галиции?
        Григорий Мангашев, представитель одной из крупнейших российских нефтяных корпораций, только что вернулся из Дрогобыча, где знакомился с состоянием галицийских нефтяных промыслов. Перспектива первыми установить контроль над нефтяными полями, которые до войны давали более пяти процентов мирового объема, была слишком значимой, чтобы дожидаться окончания войны.
        - С удовольствием, ваше сиятельство, - ответил он, вытирая салфеткой рот, - не скрою, для меня оказался крайней неожиданностью тот факт, что нам удалось захватить более трехсот скважин, да к тому же почти миллион тонн нефти в танках. Инженерные сооружения и коммуникации, на мой взгляд, в сносном рабочем состоянии, и думаю, как только наше командование сочтет возможным, - задержал он взгляд на Алексееве, - мы незамедлительно направим сюда инженеров и возобновим добычу; но для этого, безусловно, придется освободить рабочее население в Дрогобыче и Бориславе от воинской повинности.
        Он молча обвел всех взглядом и, как бы подводя итог, заключил:
        - Нефть, господа! Вот истинное богатство Галиции, которое сполна компенсирует все наши затраты и усилия в этой бывшей габсбургской провинции, а заодно, конечно, оздоровит сельское хозяйство.
        - Спору нет, - отозвался управляющий конноза-водчеством, камергер князь Щербатов, - нефть - это весьма важно. Но все же это в перспективе. А сегодня здесь - война и разруха, и Галиция нуждается в простой помощи. Сюда срочно нужно завозить пшеницу, овес, ячмень, рожь, муку, соль, сало, наконец, кислую капусту от цинги…
        - Никто не спорит, ваше сиятельство, - снисходительно отреагировал Мангашев, - однако смею заметить, что именно нефть сейчас может оказать решающее влияние на исход войны. Вы, безусловно, осведомлены, что нефтяные промыслы Галиции являются единственным внутренним источником горючего для нашего противника. Наши же основные промыслы в Баку и Грозном, хотя и надежно защищены, но расположены довольно далеко.
        Война принимает затяжной характер, и успех будет на той стороне, где будет больше бронированных машин, аэропланов, кораблей с нефтяными двигателями, наконец, локомотивов и автомобилей. А все это, как известно, требует горючего. У нас сейчас на фронтах уже около тысячи автомобилей и более двухсот аэропланов. Только у одного аэроплана «Илья Муромец», а несколько таких аэропланов, если не ошибаюсь, базируются во Львове, заправочный бак на тысячу килограммов горючего.
        Слова Мангашева произвели впечатление на присутствующих.
        - Это верно, - кивал Остроградский, - потеря нефти для австрийцев весьма болезненна. Страна мерзнет.
        А вы знаете, какова сейчас цена керосина в Вене? Уже больше шестидесяти крон, а в Будапеште - целых девяносто. Из-за этого закрываются конторы. Сейчас единственная их надежда - нефть Румынии, но соглашения с ней пока не достигнуто…
        Масштабные планы в крае весьма воодушевили представителя Русско-Азиатского коммерческого банка Гуревича, который поспешил заявить собравшимся, что никакие экономические проекты невозможны без восстановления в Галиции кредитной системы. При этом он не забыл высказать глубокую признательность губернатору за предоставление банку здания на улице Короля Людвига[61 - Теперь проспект Свободы, нечетные номера домов.] для открытия своего филиала.
        - Ну что ж, господа, - привлек к себе внимание Бобринский, - некоторым из вас уже известно, что мы ожидаем прибытия из Петрограда комиссии Министерства внутренних дел, которая должна окончательно определить торгово-промышленные возможности Галиции. Я с удовлетворением сообщу ей ваши оценки и суждения, которые считаю чрезвычайно важными. А сейчас предлагаю поднять тост за исключительную доблесть и красоту подвига русской армии! За высочайший патриотизм русского народа!
        Участники обеда поднялись и осушили свои бокалы.
        После обеда гости перешли в малый зал и расселись в удобных креслах при столиках с кофе, сигарами и коньяком. Беседа приобрела общий характер и касалась последних событий на фронте. Поговорили об обстоятельствах трагического инцидента с главным представителем Красного Креста, сыном Льва Толстого Ильей, который, возвращаясь из Галиции в Москву, попал под маневровый поезд, обсудили высочайшее повеление царя о приеме в армию уроженцев Финляндии, торжества в Петрограде по поводу двадцатилетия царствования государя и закончили парой свежих столичных анекдотов.
        Полковник Алексеев покидал губернаторский дворец в прекрасном расположении духа. Ощущение причастности к историческим свершениям тешило его самолюбие. В этой представительной компании он чувствовал себя равным. Ведь все эти уважаемые господа прекрасно сознавали, что ни одно значимое начинание на этой отвоеванной земле сейчас невозможно без одобрения военного командования, представителем которого он являлся.
        Уже в конце обеда к нему подошел банкир Гуревич и обратился с просьбой. Он просил встретиться и уделить несколько минут человеку, имя которого значилось на визитке - Грудский Михаил Аронович, советник Государственной думы.
        Глава 21
        Старый медвежатник
        Водопроводный слесарь, а в прошлом профессиональный медвежатник, Станислав Войцеховский, прихрамывая, медленно спускался по Городоцкой в шинок в доме Товеля, на углу Яновской и Клепаровской. Его худую, сгорбленную фигуру, замасленный пиджак и потертый портфель с разводными ключами под мышкой издали узнавали многие жители Львова. Благодаря легендам о его былых криминальных подвигах он давно уже превратился в своеобразную достопримечательность города. Поговаривали, что полицейские досье на него хранились не только во Львове и Варшаве, но даже в Вене, Берлине и Париже.
        Возраст и чрезмерная склонность к выпивке вынудили его оставить опасную профессию, однако свой талант он не утерял, и к его дому на Зигмунтовской все еще, случалось, подъезжали экипажи, чтобы доставить его в какой-нибудь банк или учреждение, где сломались запоры или потерялись ключи от замков.
        Российская администрация также не обошлась без его помощи. Руководитель комиссии по ревизии оставленного австрийцами во Львове имущества, председатель суда Бергер по подсказке чиновников из магистрата распорядился доставить старого мастера на Губернаторские Валы, чтобы тот вскрыл брошенные сейфы и кассы бежавшего наместника Корытовского.
        Войцеховский этому не противился, так как считал себя обязанным русским. Ведь именно они спасли ему жизнь и прекратили весь тот кошмар, который случился с ним за несколько дней до оккупации города, когда без каких-либо объяснений он был арестован и заключен в Бригидки[62 - Бригидки (пол. Brygidki, укр. Бригщки) - старейшая действующая тюрьма во Львове на улице Городоцкой, 24, в здании, перестроенном из старинного римско-католического монастыря женского ордена Святой Бригады.]. Австрийские власти уже не располагали временем на эвакуацию тюрьмы, и многих заключенных казнили прямо на тюремном дворе.
        Войцеховский ожидал своей очереди среди таких же обреченных и впервые в жизни искренне молился.
        Очевидно, его слова были услышаны. Однажды через окно под потолком камеры он увидел, как на башне магистрата взметнулся белый флаг. Затем за стенами раздались громкие радостные возгласы, дверь отворилась, и русский офицер с порога прокричал:
        - От имени русского царя объявляю свободу!
        Войцеховский вернулся домой, посчитав причину своего ареста следствием злого доноса недругов или трагическим недоразумением.
        Шинок, куда он сейчас направлялся, стоял рядом с костелом Святой Анны. Костел соорудили еще в Средние века на месте казни ремесленников, пытавшихся сбежать от чрезмерных податей. По этому поводу в народе его нарекли храмом Крови и поговаривали, что в этом месте судьбой и Богом предопределено всегда литься человеческой крови. И она действительно здесь часто проливалась. Полиция расстреливала тут рабочие манифестации. Несущиеся вниз по Яновской и Городоцкой автомобили и трамваи с сорванными тормозами с удивительным постоянством давили насмерть прохожих, а шинок дополнял картину кровавыми разборками между местными батярами[63 - Батяр - житель львовских предместий, ухарь, сорвиголова, любитель рискованных выходок.].
        После прихода русских и запрета на продажу в городе «вина, спирта, одеколона и других опьяняющих средств» шинок превратился в обычную закусочную. На обитом медью шинквасе[64 - Шинквас - прилавок, буфетная стойка.] вместо пивных кружек теперь стояли тарелки с селедкой и луком, канапки[65 - Канапка - бутерброд.] со шкварками, квашеные огурцы и яблоки. И хотя все спиртное перекочевало с полок в опечатанный подвал, в зале по-прежнему стоял стойкий запах алкоголя.
        Войцеховский вошел в шинок и внимательно осмотрелся. Обстановка была привычной. Компания мелкого жулья с Яновского рынка обсуждала в углу свои гнусные делишки.
        - «Ойра, свiт сi смiє, ойра, Манька прiє», - горланила безносая сифилитичка Зуська в обнимку с варьятом[66 - Варьят - сумасшедший.] Зенком.
        Им подпевали проститутки Ганка и Юзька, готовые за стакан баюры[67 - Баюра - местная водка.] уединиться здесь же, в уборной, с очередным клиентом. За одним из столиков дремал пожилой пан, в котором Войцеховский узнал охранника склада железа фирмы «Гутенберг» Херша Старка. Очевидно, с хорошего подпития он напялил кепи со знаком легионера. Хозяйка заведения - толстуха Франька для клиентов тушила капусту и жарила на сале яичницу.
        Войцеховский уже было решил подсесть к охраннику, надеясь опохмелиться за чужой счет, но вспомнил, что его здесь уже ждут. Сквозь густой табачный дым он разглядел в углу двух местных воров - Базилия Чепилу и Яна Сорочинского и стал протискиваться к ним между тесными рядами лавок.
        С ворами сидел незнакомый ему человек с глубоким шрамом на лбу.
        - Юзек, - пробурчал он, жуя папиросу, и протянул старому медвежатнику огромную волосатую пятерню.
        - Jak sie leci Stasiu?[68 - - Как дела, Стасик? (пол.)] - с кривой улыбкой спросил его Чепила, вытаскивая из-под стола бутылку с ромом.
        Такое обращение не понравилось Войцеховскому. «Этот сопляк возомнил, что ограбление ювелира Шутца со Скарбковской[69 - Теперь улица Леси Украинки.], девятнадцать и домовладельца Фердинанда Турлинского с Театральной, семь уже дает ему право фамильярничать со мной». Он уже собрался возмутиться, но, увидев, как Чепила разливает ром в пустые банки из-под горчицы, сдержанно ответил:
        - Слава богу, пока живем.
        - Nech bedze pochwalony[70 - Тост с религиозной окраской.], - промычал незнакомый здоровяк и первый опрокинул банку в рот. За ним последовали остальные. Закусывали сальтисоном[71 - Сальтисон - зельц.], от которого нещадно несло чесноком.
        - А скажи нам, коллега, - прищурился захмелевший Чепила, - поделились ли москали с тобой драгоценностями Корытовского?
        Войцеховский сделал вид, что не расслышал, и продолжал жевать свиные потроха своим беззубым ртом.
        - Albo zrobili ciebe w konia?[72 - - Или они тебя облапошили? (пол.)] - крикнул фальцетом Сорочинский и громко захохотал.
        Чепила и Юзек дружно его поддержали.
        Старый мастер сердито покосился на собутыльников. Воры притихли, изучающе на него поглядывая.
        - А в сейфе, чтоб ты знал, сукин сын, - зыркнул он на Чепилу, - ничего, кроме пустой церковной кружки для пожертвований, не было.
        Неизвестный по имени Юзек, который до сих пор молчал, исподлобья поглядывая на Войцеховского, неожиданно поднял банку и предложил выпить за «великого мастера». Они выпили, закусили и перешли к последним новостям, главной из которых была неудачная попытка их приятеля Игнаци Лисовского ограбить магазин Сары Сальцберг на Краковской. Затем Чепила вновь обратился к Войцеховскому:
        - А не поведает ли нам пан откровенно, за что его упаковали в Бригидки?
        Старый медвежатник с минуту раздумывал, как реагировать на назойливость молодого вора, и наконец вымолвил:
        - Ты что, сегодня самый главный задавать вопросы?
        В ответ Чепила выразительно скосил глаза на Юзека, давая понять, кто здесь действительно главный. И тут Войцеховского осенило. Ведь этот здоровяк - не кто иной, как известный взломщик Юзек Маршицкий, которого накануне войны поймал сам комиссар полиции полковник Писарский в пассаже Миколяша. Значит, русские его тоже освободили из тюрьмы. Теперь он уже догадывался, зачем его вызвали на встречу. Они наверняка что-то задумали и нуждались в его помощи. Ведь Маршицкий, безусловно, не мог заменить его в серьезных делах. Стиль его работы был весьма примитивный. Обладая огромной физической силой, он просто выгибал толстые листы задних стенок несгораемых шкафов, предварительно высверленные дрелью.
        «Этих троих, конечно, интересует, как я попал в Бригидки, - думал Войцеховский, - но больше всего они боятся, не взяли ли меня на крючок русские».
        Неловкую ситуацию разрядила вспыхнувшая перебранка базарных жуликов за соседним столиком, которая вскоре переросла в драку. На пол полетела посуда, опрокидывались лавки и столы.
        - A niech ich szlag trail[73 - - А черт бы их взял (пол).], - выругался Чепила, сплевывая на пол.
        Когда страсти утихли, Юзек придвинулся к Войцеховскому и тихо проговорил:
        - А мы хотим пану предложить еще раз заглянуть в сейфы Корытовского.
        Старый мастер стремительно погружался в свое обычное состояние опьянения, но смысл сказанного Маршицким до него все же дошел.
        - О, Jeezu[74 - - О, Иисусе (пол.).], это уже не для меня, - еле ворочая языком, выдавил он.
        - Тебе нечего бояться, старина, мы все хорошо продумали, - положил ему на плечо свою лапу Юзек, - доставим на место и в целости и сохранности отвезем домой.
        «Очистить сейфы под самым носом у русских? И откуда у этой грубой скотины такая безрассудная наглость и самоуверенность?» - была последняя ясная мысль в голове медвежатника.
        Он тупо уставился на Маршицкого и отрицательно помотал головой. Последняя банка рома была для него явно лишней.
        - Подумай хорошенько, - продолжал увещевать его Маршицкий, - для тебя это хороший случай искупить вину перед Францем-Иосифом за твое пособничество москалям.
        В ответ Войцеховский громко икнул и неожиданно прокричал на весь зал:
        - Tysiackrotnie niech zyje nasz najwyzszy wodz, cesarz i krol Franciszek Jozef![75 - - Тысяча лет нашему высочайшему вождю, цесарю и королю Францу-Иосифу! (пол.)]
        Воры сообразили, что с выпивкой они переборщили и для серьезного разговора медвежатник уже не годится. Сообщать ему о бонах внутреннего займа города на миллион крон, приготовленных в магистрате для выдачи жалованья бывшим австрийским чиновникам, они не стали, а начатый разговор решили продолжить на трезвую голову.
        Цирюльник Шимон Цвибельфиш на секунду оторвался от намыленной физиономии дремавшего в кресле швейцара гостиницы «Бристоль» пана Козьоровского и глянул в окно.
        На его лице появилась улыбка при виде знакомой фигуры, вывалившейся из шинка напротив, которая, держась за стенку костела Святой Анны, с трудом двинулась в сторону Зигмунтовской.
        Глава 22
        Встреча в «Жорже»
        Встреча полковника Алексеева с представителем думского комитета Грудским состоялась ранним утром в малом зале ресторана «Жорж».
        - Моя миссия в Галиции носит чисто гуманитарный характер, - вводил в курс вопроса Груде кий, - это оказание посильной помощи пострадавшему еврейскому населению. И накопленный здесь опыт позволяет мне сделать весьма важное предложение, которое, я уверен, поможет нашему правительству избежать непоправимых ошибок во внешней политике.
        - И что же, - не очень заинтересованно реагировал полковник, - чем же я могу быть полезен в ваших патриотических устремлениях? Насколько мне известно, наши войска уже не допускают вольностей, имевших место в первые месяцы войны на занятых территориях. Мы установили должный контроль над казаками и обозными частями в войсках.
        - Не буду спорить, господин полковник, российские военные и в самом деле ведут себя в западных районах Галиции более сдержанно, хотя дискриминация еврейского населения все еще налицо. Однако я вполне сознаю бесперспективность попыток тут что-либо сейчас изменить. В конце концов, Россия для евреев всегда была не матерью, а мачехой.
        Я же хотел затронуть вопрос деятельности комитета помощи евреям на оккупированной, пардон, освобожденной территории. Если мы все же позволим этому комитету действовать - нуждающееся население Галиции получит возможность получать денежные средства, собранные еврейскими общинами Петрограда и Киева, а мы покажем всему миру свое цивилизованное лицо.
        - Понятно, и все же, почему вы изволили обратиться с этим именно ко мне? - все с тем же безучастным видом поинтересовался полковник, рассматривая свои ухоженные ногти.
        - Ну как же, - развел руками Грудский, - я полагаю, вы согласитесь со мной, что этот вопрос находится в компетенции Ставки командования фронтом и вы, как его представитель, имеете все возможности здесь, на месте, объективно оценить и осознать целесообразность этого важного для государства шага. Хочу заметить, - добавил он многозначительно, - что в случае положительного решения не будет никаких препятствий для того, чтобы направлять определенные суммы из средств комитета на другие цели, как говорится, pour votre jugement[76 - На ваше усмотрение (фр).].
        Полковник оживился:
        - А вы уверены, что деньги будут поступать в этот комитет?
        - Несомненно. Они уже приходят различными путями. Но я понимаю причины вашего сомнения. Конечно, евреи Галиции и России - далеко не одно и то же. Галичане считают русских евреев еретиками и вообще не понимают, как можно жить при погромах и преследованиях. А русские видят в них забитую массу без культуры и достойных жизненных устремлений. Но тем не менее это не останавливает их в стремлении оказать своим братьям духовную и материальную поддержку.
        - А вы себе представляете, какую реакцию в Ставке может вызвать подобная инициатива?
        - Догадываюсь, но смею надеяться, что возможность поправить наш имидж в глазах западной общественности и наших союзников окажется выше антисемитских настроений генерала Янушкевича.
        При упоминании имени начальника Генерального штаба полковник невольно огляделся по сторонам и полез в карман за толстым кожаным портсигаром. Затея с пресловутыми еврейскими комитетами представлялась ему бесперспективной. Он слышал, что этим уже занимался, и безуспешно, главный еврейский авторитет России семидесятипятилетний Давид Файнберг, известный тем, что в свое время добился открытия в Санкт-Петербурге первой синагоги и еврейского кладбища. Но здесь ему не помогло даже некоторое содействие губернатора.
        - Это все, что вы имели мне сообщить? - спросил полковник, закуривая сигарету, так и не дав ясного ответа на вопрос.
        - Нет. Имеется еще одно деликатное дело, оно касается нового львовского градоначальника.
        - Скалона? - с удивлением переспросил Алексеев.
        - Совершенно верно, бывшего киевского полицмейстера, - уточнил Грудский, - и непосредственного участника известных печальных событий в Киеве три года назад.
        Полковник внимательно взглянул на собеседника. Он понимал, о чем идет речь: киевский полицмейстер Скалой в тот роковой сентябрьский день вместе с жандармами осуществлял охрану председателя Совета министров Российской империи Столыпина[77 - Столыпин Петр Аркадьевич - российский государственный деятель, выдающийся экономист, реформатор и политик. Был застрелен террористом в присутствии императора 1 сентября 1911 года в Киеве, во время посещения Оперы.] в городском театре Киева, когда на него было произведено покушение. Обстановка этого происшествия и ряд обстоятельств, сопровождавших убийство премьер-министра, были довольно подозрительными, и причастность к убийству охраны и полиции у многих не вызывала сомнения. Скалой был с пристрастием допрошен, но следствие не нашло в его действиях ничего предосудительного. Вскоре он был переведен полицмейстером в Минск.
        - И что же он? - затянулся полковник.
        - Дело в том, что этот уважаемый господин вместе со своими помощниками откровенно терроризирует все еврейское население города. Не проходит дня, чтобы полиция не арестовала без каких-либо оснований одного или нескольких состоятельных человек, чтобы получить за них выкуп. Мало того, он навязывает через местных факторов видным уважаемым евреям города за сумасшедшие суммы своего рода индульгенции от арестов, экспроприаций и взятия в заложники. Его активность переходит все границы, и есть серьезные опасения, что это может вылиться в непредсказуемые последствия, когда, допустим, какой-нибудь неконтролируемый субъект в отчаянии совершит что-либо непоправимое в отношении градоначальника.
        Лицо полковника снова приняло рассеянный вид.
        - С этим вам следует обратиться к губернатору.
        - Увы, как вы понимаете, Скалой - фигура именно Бобринского, что исключает всякий смысл апеллировать к губернатору.
        - Господин Грудский, вы отдаете себе отчет, что, если эти обвинения не подтвердятся, вы можете быть арестованы за опорочение важной государственной особы? - перешел на официальный тон полковник.
        - Будьте покойны, они подтвердятся, - невозмутимо ответил штатский. - Я в полной мере доверяю достойным и уважаемым в городе лидерам еврейской общины. Более того, вполне разделяю их намерения взять на себя часть бремени по ведению этого нелегкого для ваших служб дела.
        С этими словами штатский нагнулся к стоящему у его ног портфелю и собрался было достать оттуда объемистый пакет, но полковник резко остановил его.
        - Вы в своем уме? Немедленно спрячьте, - выпалил он, с тревогой оглядываясь по сторонам.
        Но в зале по-прежнему никого не было, если не считать стоящего поодаль спиной к ним официанта, занятого сервировкой стола.
        - Вы забываетесь, Груде кий. Это вам не думский кулуар, - почти шепотом проговорил полковник. - Если бы не ходатайство господина Гуревича…
        Некоторое время они молча, напряженно глядели друг на друга.
        Наконец полковник расслабился и, взглянув мельком на портфель, негромко проговорил:
        - Хорошо, послезавтра я вам дам ответ.
        Оставшись один, он еще некоторое время сидел, размышляя над услышанным в отношении Скалона.
        - Да, видно, наш брат здесь не скучает, - ухмыльнулся он.
        Накануне полковник уже успел ознакомиться с документами, подтверждающими сигнал, поступивший в Главное управление снабжения войск, о «самовольном распоряжении и дележе» оставленного австрийцами имущества во Львове между чинами Восьмой и Третьей армий.
        «Интересно, какие все-таки купюры были в той пачке и стоит ли она вообще того, чтобы заниматься делом градоначальника?» - не оставляла его мысль. Он решил осторожно навести справки в отношении Скалона через своего человека в канцелярии губернатора.
        Но более содержательным итогом своего пребывания во Львове полковник считал проведение операции по поимке важного шпиона под своим непосредственным руководством. Он уже ознакомился с делом на Резидента, и фамилия фигуранта - Лангерт - упорно не выходила из головы. Ему казалось, что с ней было что-то связано в период его службы агентом в военной миссии в Вене.
        Уже покидая ресторан, полковник сделал для себя неприятное открытие: многочисленные зеркала на стенах малого зала ресторана позволяют официанту, не оборачиваясь, превосходно наблюдать за клиентами.
        Глава 23
        Ночной визит незнакомцев
        Звонок входной двери застал Белинского врасплох. До сих пор его никто не навещал, и этот звук он слышал впервые. Часы показывали полночь.
        «Может быть, вестовой?» - подумал он и подошел к телефону. Однако дежурный по офицерской гостинице доложил, что офицеры уже два часа как прибыли и отдыхают.
        Звонок повторился. Капитан включил свет на лестнице и спустился вниз.
        - Кто там? - спросил он.
        Приглушенный мужской голос ответил по-польски:
        - Могу я увидеть пана Лангерта?
        Капитан открыл дверь и увидел перед собой мужчину средних лет. На краях шляпы лежал мокрый снег.
        Глаза из-под густых, нависших бровей смотрели пронзительно, изучающе.
        В тусклом свете фонаря было трудно разглядеть его лицо, однако все-таки оно кого-то напоминало. У Белинского невольно появилось предчувствие, что этот неожиданный визит имеет отношение к проводимой ими операции.
        - Могу я войти? - спросил незнакомец.
        Белинский шагнул в сторону, сделав рукой приглашающий жест. Оказалось, что поздний гость не один: за ним последовал долговязый молодой человек. Руки он держал в карманах длинного плаща.
        - Прошу наверх, - сказал капитан и первым стал подниматься по лестнице.
        Уже в гостиной он повернулся к ночным пришельцам и недовольным тоном произнес:
        - Что случилось?
        Старший из них, в шляпе, иронически ухмыльнулся, и Белинский тут же вспомнил, где он видел это скуластое лицо с большими крепкими зубами, - в кнайпе «Вулий». Нельзя было не обратить внимания на батярскую внешность этого человека, который резко выделялся среди других посетителей.
        Его долговязый напарник остановился у порога и, не вынимая рук из карманов, безучастно наблюдал за своим патроном.
        Не услышав ответа, Белинский попытался приблизиться к маленькому столику, на котором под кашне лежал его заряженный револьвер. Без него, в случае обострения ситуации, справиться одновременно с двумя было бы непросто.
        - Я жду объяснений, - произнес он все тем же раздраженным голосом, но не успел сделать и шага, как в руке батяра оказался направленный на него пистолет.
        - Я думаю, это пану придется объяснить нам, что происходит, - процедил тот сквозь зубы со злорадной ухмылкой.
        Однако капитан был уже готов к такому развитию событий. Не раздумывая, он резко ударил ногой по локтю здоровяка, и выбитый из руки пистолет, перелетев через всю комнату, угодил в висящий на стене портрет офицера в конфедератке. На пол со звоном посыпалось разбитое стекло рамы.
        Белинский вновь попытался схватить свой револьвер, но мощный удар в голову подскочившего к нему долговязого буквально пригвоздил его к стене. В глазах потемнело. Цепляясь за полки книжного стеллажа, он все же смог устоять на ногах. Страшная мысль, что вот сейчас, здесь, не на фронте и не в бою, а в доме какой-то чужой старухи так глупо и бесславно может закончиться его жизнь, поразила его, придала сил и вызвала неистовое желание бороться до конца. Капитан схватил тяжелый канделябр и со всей силы швырнул его в скуластую физиономию батяра, который в это время остервенело продевал свои толстые пальцы в массивный кастет. Бандит резко отпрянул назад, поскользнулся на битом стекле, потерял равновесие и, смахнув на пол каминные аксессуары, рухнул навзничь - при этом весьма неудачно, затылком он угодил в каменную приступку печи.
        В тот же момент его напарник бросился на капитана и схватил за горло. Но Белинский уже вошел в раж. Удар головой в переносицу - и противник ослабил хватку. Капитан обхватил его за пояс и, прогнувшись, отработанным приемом бросил через спину. Борьба продолжилась уже на полу, где Белинскому удалось изловчиться и оглушить долговязого ударом кулака.
        Через пару минут незваные гости лежали рядышком у камина, связанные толстым шнуром от гардин. Здоровяк открыл глаза. Его подельник тоже пришел в себя и испуганно косился на капитана.
        Белинский смыл кровь с лица, подошел к телефону и вновь набрал номер дежурного.
        Ширмо-Щербинский приехал вместе с Новосадом на санитарной машине.
        Ночных пришельцев быстро загрузили в автомобиль и повезли в тюрьму на Донского. Белинский отправился с ними, чтобы присутствовать на первых допросах. Первым допросили батяра, который назвался Юзефом Оршулем. Он уже полностью пришел в себя и внешне выглядел довольно уверенным. Заявил, что является дезертиром австрийской армии, а в прошлом был школьным инспектором. От своего полка отстал, притворившись больным. Скрывался у монашек на улице Сакраменток[78 - Теперь улица Туган-Барановского.]. В дом явился якобы для того, чтобы разобраться с неожиданным самозванцем, так как сам является родственником умершей старухи и считает себя ее законным наследником. На уточняющие вопросы отвечать категорически отказался, как и не дал пояснения в отношении найденных у него в кармане двух ключей.
        Долговязый назвался Томашем Словинским, дезертиром одиннадцатого армейского корпуса. С «инспектором» якобы встретился в шинке на Краковской и за двадцать крон согласился помочь проучить какого-то подлеца. Ему был задан вопрос в отношении единственной обнаруженной при нем вещи - скомканного обрывка пропуска из Сколе во Львов. На что он ответил, что этот клочок бумаги, возможно, остался от прежнего владельца плаща, который он приобрел на рынке.
        Работу с дезертирами закончили только к утру. Когда возвращались и подвозили поближе к дому Белинского, Новосад спросил капитана:
        - Павел Андреевич, поделитесь секретом, как вам удалось одному одолеть двух здоровых мужиков?
        Белинский, у которого висок был заклеен трофейным пластырем фирмы «Байерсдорф», с улыбкой ответил:
        - Да нет никаких секретов, дорогой Стасик. Просто это толпа случайностей, которая окружает нас: осколки стекла, на которых поскользнулся один из моих гостей, слишком длинный плащ, в котором запутался мой противник, когда мы схватились на полу. Ну, безусловно, пригодилось и мое былое увлечение французской борьбой.
        - Этому вас тоже обучали в академии? - удивлялся Новосад. - Вы не рассказывали.
        - Нет, конечно, борьбой я увлекся намного раньше - еще во время моей службы в пехотном полку в Вильно. Однажды в город приехал немецкий борец, чемпион Тевтонии Ганс Каван и поразил всех своими приемами, с помощью которых он ловко разделался с нашими цирковыми силачами. После этого французская борьба превратилась в одно из главных увлечений в нашем полку.
        - Каван? - переспросил Ширмо-Щербинский. - Я помню эту странную фамилию. Газеты писали, что этот Каван вместе с двумя другими немецкими чемпионами не успел вернуться в Германию до начала войны, и их прямо из цирка какого-то провинциального городка забрали в тюрьму.
        - Вполне справедливо, - отреагировал Новосад, - я бы еще заставил их трудиться на общественных работах, а не кормил даром казенным пайком.
        В квартире на Черешневой все выглядело как после погрома. Белинский взялся было за уборку, но потом устало опустился в кресло. Долго ли ему оставаться здесь и есть ли резон это делать вообще после минувшей ночи? Возможно, он узнает об этом уже в ближайшее время на явочной квартире на встрече с Ширмо-Щербинским, встреча с которым была назначена на следующий день.
        Глава 24
        Пост наружного наблюдения
        Стационарное наблюдение за объектом разработки Резидентом велось из квартиры одного из руководителей Комитета помощи семьям немецких солдат из Галиции и Буковины Людвига Фаца. Немец вместе с сотнями своих соплеменников был интернирован в Поволжскую губернию.
        На посту в эту ночь дежурил наблюдательный агент Козик. Вместе с тремя другими филерами киевской жандармерии - Пипским, Рябовым и Остренским - он был командирован во Львов сразу после занятия города российскими войсками.
        Работа на новом месте в основном мало чем отличалась от прежней, правда, теперь приходилось выслеживать шпионов и всякого рода неблагонадежных элементов уже из числа австрийских подданных. Нередко делалось это под видом извозчиков, лоточников, уличных рабочих или попрошаек. Как и в Киеве, практиковалось и комбинированное наблюдение, для чего использовался небольшой извозчичий двор и два выделенных для этой цели автомобиля из гарнизонной автороты. Филеры без труда освоились на новом месте, изучили улицы, проезды и проходные дворы, быстро поднаторели в местных диалектах. Особых тягот военного времени они здесь не испытывали. Помимо исправно выплачиваемого жалованья в сто двадцать рублей, нередко случались щедрые вознаграждения за выполнение деликатных поручений начальства, а отсутствие рядом жены позволяло насладиться возможностями этого богатого на человеческие утехи города. Помимо прочего, вести слежку и передвигаться в этом компактном европейском городе было намного легче, чем в Киеве, что для уже немолодого Козика значило немало.
        Правда, случались и напряженные дни. Например, когда во Львов для встречи со своей супругой наведывался командующий Дикой дивизией великий князь Михаил Александрович. Тогда уж приходилось работать без отдыха, ведь наблюдение велось за опальным братом самого царя и его не признанной двором женой, графиней Натальей Вульферт. Супружеская пара игнорировала предложение губернатора останавливаться в его апартаментах, предпочитая гостиницы или съемные частные квартиры. Это значительно осложняло контроль за их пребыванием. Бобринский же требовал не оставлять супружескую чету без внимания ни на минуту. Он хорошо помнил, какой скандал вызвал тайный брак этой пары два года назад в сербской церкви в Вене. Тогда секретная русская агентура упустила из поля зрения и позорно провалила задание предотвратить женитьбу потенциального наследника престола с особой нецарской крови.

* * *
        Козик допил остатки анисовки и отправил в рот последний кусок сала.
        Харчи филеры покупали за полцены в столовой на Краковской площади[79 - Теперь площадь Князя Ярослава Осмомысла.], двадцать шесть, где обычно пили чай солдаты и крестьяне с соседнего рынка. Хозяин столовой Хаим Фрастнант был завербован русскими сразу после заявления владельца соседней гостиницы Алойзи Урбанского о том, что тот скупает краденое из брошенных хозяевами квартир. Донос был сделал из мести любовнику своей жены, однако при этом и сам Урбанский был завербован русскими.
        Подкрепившись, Козик положил ноги на подоконник и удобно откинулся в кресле - единственном предмете гарнитура в комнате. Вся обстановка депортированного немца - мебель из красного дерева, мраморные столешницы, картины, ковры и шкуры зверей - перекочевали в подвалы градоначальства на улицу Третьего Мая, девятнадцать.
        Приятное тепло от печки, анисовка и сытная закуска разморили филера. Шум ветра за окном не дал потревожить его сладкую дремоту санитарной машине, которая подъехала к дому Матаховской.
        Глава 25
        Выезд на стрельбище
        Прекрасно оборудованный австрийцами полигон для стрельбы на окраине Львова стал ценным приобретением для российской армии. С утра до вечера здесь гремели выстрелы карабинов и револьверов, слышались пулеметные очереди. На прилегающей территории проводились занятия по полевому уставу, топографии, преодолению минных полей и заграждений. Согласно распоряжению коменданта, первыми на рассвете занятия начинали офицеры.
        Автомобиль с контрразведчиками Восьмой армии ехал по безлюдным улицам ночного города на очередные стрельбы из личного оружия.
        Не снижая скорости, мотор лихо свернул с Казимировской[80 - Часть улицы Городоцкой от проспекта Свободы до начала улицы Шевченко.] на Клепаровскую и покатил по гладкой брусчатке мимо старинного еврейского кладбища. Пассажиры - Ширмо-Щербинский, Корецкий и Чухно - с напряжением следили за лихими маневрами своего водителя, прапорщика Новосада, которому сегодня представилась прекрасная возможность продемонстрировать старшим товарищам свои шоферские навыки.
        Неожиданно перед автомобилем появилась стоящая у обочины повозка. Новосад резко нажал на тормоза и закрутил баранку влево. От резкого маневра их занесло и стало разворачивать поперек дороги.
        - Черт подери, он нас угробит! - воскликнул Ширмо-Щербинский, хватаясь за край двери.
        Но они все-таки благополучно миновали препятствие, и автомобиль, пройдя в миллиметре от повозки, уткнулся колесами в бордюр. Мотор напряженно чихнул и заглох.
        - Слава богу, - перекрестился Корецкий, покосившись на кладбищенскую ограду. - Стасик, мы уже убедились, что ты классный шофер, - хлопнул он его по плечу, - но для гонщика тебе еще надо тренироваться.
        Что-то ворча о старой резине и мокрой брусчатке, прапорщик стал вытаскивать из-под сиденья заводную ручку магнето.
        Уже намного спокойнее они поехали дальше, миновали Дом инвалидов и подъехали к воротам стрельбища. Оставив автомобиль, пошли пешком на огневые позиции.
        Кругом уже вовсю шли занятия.
        Перед строем ратников усатый унтер-офицер командовал зычным голосом:
        - Взять веревку правой рукой, раскачать пару раз и выпустить гранату, как камень, при наклоне на сорок пять градусов по направлению к противнику.
        Поодаль другой инструктор показывал дружинникам, как пользоваться уже австрийской гранатой:
        - Правой рукой охватить нижнюю часть предохранительной шляпки. Граната взрывается через четыре секунды, и противник не имеет времени бросить ее обратно.
        - Что думают в штабе о ночном визите к Белинскому? - спросил Дашевский начальника отделения. Они обходили охотников[81 - Охотники - добровольцы, имевшие отсрочку или освобождение от службы и находящиеся на казенном содержании на общих основаниях.], которые в нагрудниках, масках и рукавицах разыгрывали штыковые бои на деревянных ружьях.
        Ширмо-Щербинский ответил не сразу и без особого воодушевления:
        - Как ни странно, там не исключают, что этот «инспектор» и в самом деле родственник покойной старухи.
        Дашевский с недоумением взглянул на него. Показания батяра представлялись ему совершенно глупой легендой.
        - Мне кажется, что вести слежку и выяснять отношения с претендентом на наследство ночью с пистолетом и кастетом - не совсем характерно для школьного инспектора, - скептически заметил он.
        - Возможно, - нехотя согласился Ширмо-Щербинский. - Установить его нам скорее, всего, не удастся - все руководство школьного совета с документацией сбежало в Сан[82 - Сан - город на реке Сан на юго-востоке Польши.]. Да и показания этих монашек, которые подтвердили, что помогли сменить ему одежду, когда он к ним явился, а затем оставили у себя в качестве чернорабочего… Но с другой стороны, какого рожна шпиону так рисковать: являться ночью в дом, где его может ожидать засада. Ведь расправиться с нашим капитаном можно было и в более подходящем месте.
        - А что со вторым? - спросил Корецкий.
        - Этот и в самом деле значится в списках австрийских дезертиров. Он составлялся нами еще в первый месяц оккупации Львова. Комендатура тогда не справлялась с количеством дезертиров в городе, и в качестве временной меры было принято решение брать с них присягу не воевать против России и не убегать из Львова. Католики присягали в костеле Святого Антония, а униаты - в Волошской[83 - Успенская церковь на улице Подвальной.] церкви. А что касается найденного у него обрывка пропуска из Сколе - пока не ясно, но мы направим запрос с их фотографическими карточками в штаб Одиннадцатой армии. Местечко Сколе сейчас находится в их расположении.
        - А я бы все же этапировал во Львов Лангерта, - предложил Дашевский, - это дало бы нам возможность основательно разобраться с ним.
        - Пожалуй, - согласился Ширмо-Щербинский, - я поговорю с генералом Никитиным.
        Внимание офицеров привлекли австрийские пулеметы, с которыми занималась пулеметная команда. Корецкий поинтересовался, нельзя ли им сфотографироваться возле трофеев?
        - Никак нет, ваше благородие, - ответил унтер-офицер, - комендант категорически запретил. На прошлой неделе один из пулеметов неожиданно выстрелил, когда пулеметная команда маршевого запасного батальона выстроилась рядом с ними, чтобы сфотографироваться. Пуля прошла навылет через животы трех солдат, и двое из коих скончались.
        - Да, - заметил Корецкий, - и даже оружие может хранить верность присяге.
        - В нашем штабе, - продолжил начатый разговор Ширмо-Щербинский, - сейчас больше озабочены другим обстоятельством - приездом из Киева офицера по особым поручениям полковника Алексеева. Не тот ли это гусь, которого мы так долго поджидаем, особенно в свете неожиданных интересных сведений от нашего агента Кельнера? Согласно его донесению, полковник имел конфиденциальную встречу с известным нам Грудским. При этом агент уверяет, что тот пытался скрытно передать полковнику какой-то сверток.
        Упоминание свертка, несомненно с деньгами, сразу оживило Чухно.
        - Грудский? - переспросил он. - Это бывший директор филиала австрийского банка по торговле?
        - Ты путаешь с Згурским, которого мы взяли за спекуляцию с американской валютой, - поправил его Ширмо-Щербинский, - а этот из Петрограда. Под видом раздачи денег пострадавшим евреям он занимается шпионажем. Он уже доставил нам массу хлопот своими разъездами по прифронтовым зонам Галиции. Хитрая бестия.
        Чтобы уличить его в сборе сведений о дислокации войск, мы подставили ему нашего офицера в качестве шофера во время поездки в район Тарново, где шли сильные бои. Так вот, в корчме, где Грудский собирался встретиться с местными евреями, нашему шоферу добавили в вино какую-то дрянь, после чего он сутки приходил в себя.
        - А есть ли у нас санкции что-либо предпринимать в отношении Алексеева? - засомневался Дашевский.
        - По этому поводу из штаба уже ушла телеграмма в Барановичи. Будем ждать разрешения Ставки.
        Контрразведчики расположились за стойками - местом интимного общения со своими маленькими любимцами и надежными защитниками: маузерами, браунингами, кольтами и люгерами. Благо в российской армии офицеры имели право по своему усмотрению и на собственные деньги приобретать личное оружие и каждый мог блеснуть перед товарищами уникальным приобретением.
        Тир располагал прекрасными условиями для стрельбы. Кроме обычной стрельбы по мишеням, которыми был забит склад, здесь можно было поупражняться и в дуэльной стрельбе[84 - Поочередная стрельба до первого промаха по чугунным мишеням-силуэтам, которые опускаются и поднимаются после каждого попадания под ускоряющийся метроном.].
        Во время очередной замены мишеней к стрелкам подошел начальник временного окружного склада штабс-капитан Лях-Невинский, большой знаток и почитатель стрелкового дела.
        - Господа офицеры, позвольте сделать некоторые замечания по поводу вашей техники стрельбы, - с благодушным выражением обратился он к контрразведчикам. - Я обратил внимание, что угол поворота корпуса на цель у вас не полностью согласуется с согнутой рукой, а у молодого человека, - указал он на Новосада, - рука почему-то вообще не согнута.
        На лице Корецкого отразилось недоумение. Для него, жандармского офицера, еженедельно упражняющегося в тирах, советы армейского служаки представлялись почти унизительными.
        - Вы заблуждаетесь, любезный, - не совсем приветливо ответил Корецкий, - стойка зависит от индивидуального телосложения человека и проверяется поворотом тела во время прицеливания. Достаточно закрыть глаза, и можно понять, куда уклоняется мушка и куда следует отставить левую ногу.
        - И насчет согнутой руки вы не правы, господин штабс-капитан, - задиристо отозвался Новосад. - Нынешняя практика международных соревнований склоняется именно к стрельбе с прямой руки.
        - Это не совсем так, молодой человек, - несколько обескураженный реакцией офицеров на свои бескорыстные советы, ответил штабс-капитан, - наименьшее мышечное напряжение возможно только при согнутой руке. Это повышает равновесие и устойчивость тела.
        - Я готов доказать вам обратное, - загорелся Новосад, - предлагаю решить наш спор соревнованием. Я буду стрелять с прямой руки, а вы с согнутой.
        Вызов какого-то юнца в форме прапорщика с глупыми представлениями о стрелковом искусстве серьезно задел самолюбие обладателя многих призов и кубков.
        - Я думаю, разница в уровне нашей подготовки не позволит определить истину, но если мой результат вас в чем-то убедит, то пожалуйте. Какое упражнение вы предпочитаете?
        - Все равно, на ваше усмотрение, - лихо бросил прапорщик, - если желаете, можно и по-македонски[85 - Дуэльная стрельба - в стрельбе участвуют двое стрелков.].
        - Ну что ж, давайте выберем классический вариант - семь выстрелов по австрийской мишени с белым кругом диаметром в сантиметр. Это мишени международного образца. Вам приходилось стрелять по ним? - оценивающе взглянул на Новосада штабс-капитан.
        - Для меня это не имеет никакого значения, - самоуверенно бросил прапорщик, загоняя патроны в обойму своего браунинга образца 1900 года.
        Штабс-капитан достал из кобуры начищенный до блеска австрийский револьвер «раст-и-гассер» и подошел к соседней стойке. Присутствующие на стенде офицеры прекратили стрельбу и с любопытством наблюдали за единоборством. Ширмо-Щербинский и Дашевский приготовились к позорному проигрышу своего младшего товарища и в душе осуждали его за чрезмерную самонадеянность, хоть и вызванную благородным стремлением защитить честь отделения.
        На серию в семь выстрелов стрелкам было выделено тридцать секунд. Команду на изготовку взялся отдавать еще один завсегдатай тира, начальник Школы военных, сторожевых и санитарных собак во Львове статский советник Лебедев.
        Интенсивные упражнения по стрельбе в военном училище не пропали даром для Новосада: он первым закончил стрелять, довольно кучно уложив все семь пуль в середине мишени. Штабс-капитан распределил отведенное время на выстрелы более равномерно. Хладнокровно и без напряжения он посылал одну за другой пули в центральный круг с семеркой. Чтобы победить, перед последним выстрелом ему достаточно было просто попасть в мишень. Но когда он плавно дожимал спусковой крючок, рядом с тиром вдруг громко бухнул миномет. Рука опытного стрелка дрогнула, и пуля прошла мимо мишени.
        С растерянным видом штабс-капитан еще некоторое время стоял, не опуская руки, не в силах осознать, что допустил такой досадный промах.
        Не скрывая удовлетворения от исхода спора, Ширмо-Щербинский предложил «в силу непредвиденного обстоятельства» оставить соревнование без победителя.
        Но это предложение сделало Лях-Невинского еще более бледным. Аккуратно уложив револьвер в кобуру и сухо процедив сквозь зубы «Честь имею», он спешно покинул стенд.
        По дороге со стрельбища Корецкий поздравил Новосада за благополучный выход из двух конфузных ситуаций.
        - И в обоих случаях Стасик проявил мужество и самообладание, - подчеркнул Дашевский.
        Ширмо-Щербинский же про себя пожелал поменьше подобных волнений от ухарских инициатив своих подчиненных.
        Глава 26
        На конспиративной квартире
        Ответ из Ставки в отношении полковника Алексеева не заставил себя долго ждать. Там крайне серьезно отнеслись к полученной информации в отношении старшего офицера штаба фронта и настаивали на срочном принятии всех необходимых мер для окончательного установления его возможной причастности к шпионажу. Сообщалось, что для этой цели из Варшавы командируются два наблюдательных агента. Также был получен ответ из штаба Одиннадцатой армии в отношении младшего участника нападения на Белинского, Словинского. Сообщалось, что он имеет большое сходство с разыскиваемым по подозрению в шпионаже жителем местечка Сколе Игнаци Плазой, родственником сбежавшего венгерского барона Гределя, по слухам еврея, владельца местных лесопилен, каменоломен, кирпичного завода и прочего. Указывалось, что Плаза был замечен в выведывании секретных сведений у нижних чинов российской армии, которые останавливались на шоссе Сколе - Козювка, чтобы купить в лавочках табак, спички. Он также информировал противника о перемещении российских войск, разжигая костры под видом уничтожения хвороста или унавоживания почвы для новых посадок.
        С полученными телеграммами Белинского ознакомил Дашевский на очередной встрече на явочной квартире. Она располагалась на Сапеги[86 - Теперь улица Степана Бандеры.], двенадцать, - прямо напротив одной из главных львовских тюрем. Бывший хозяин квартиры - владелец колбасной фабрики Сильвестр Герасимович еще в сентябре был арестован за украинофильскую пропаганду. И хотя он сбежал и находился в розыске, этим обстоятельством пренебрегли по причине близости квартиры к тюрьме и жандармскому управлению, куда почти ежедневно по делам службы приходилось наведываться офицерам отделения.
        Дашевский информировал капитана, что на очередных допросах «школьный учитель» и его подельник ничего нового не сообщили и продолжали упорно держаться своих легенд.
        - А что вы думаете о вашем соседе? - спросил Дашевский. - Не связан ли он с ними и не укрывались ли они у него перед тем, как прийти к вам? Ведь был комендантский час.
        Капитан задумался. Он уже успел хорошо познакомиться со старым русином, особенно когда им двоим пришлось практически выживать, чтобы не замерзнуть в холодном доме. Это случилось в период, когда во Львове внезапно закончились запасы топлива и, спасаясь от холода, горожане разбирали деревянные постройки и заборы, вырубали деревья на улицах и в парках. Уголь уже давно не доставлялся в двухсоттысячный город, как прежде, из Силезии, а после реквизиции всех лошадей обеими воюющими сторонами не на чем было завозить и дрова из окрестных лесов. Российское командование же не спешило доставлять во Львов стратегическое сырье: на фронте не все складывалось удачно и существовала угроза сдачи города. Тогда стали закрываться неотапливаемые казенные учреждения и торговые заведения, рестораны и гостиницы. Под угрозой закрытия оказались газовый, электрический и водопроводный заводы. В девяти военных, двух австрийских и четырнадцати госпиталях Красного Креста топлива оставалось всего на несколько дней. Пытаясь исправить положение, губернатор Бобринский обратился к главному начальнику снабжения фронта с настоятельной
просьбой срочно предоставить ему из киевских железнодорожных мастерских тридцать вагонов с паровозом и шестьдесят пар узкоколейных осей для подвоза топлива из других городов Галиции. Но получил отказ с разъяснением: губернатор, дескать, своими силами не сможет организовать производительное использование подвижного состава.
        Именно тогда, когда они трудились вместе, ломая старый флигель старухи на дрова, русин поведал капитану много интересного о своей жизни. Оказывается, в годы студенчества он активно участвовал в так называемом русском движении, целью которого являлось объединение Галицийского края с Россией как с Русью. Термины «украинец», «украинский» тогда употреблялись лишь отдельными украинствующими интеллигентами, а простому народу были неизвестны. Журналы, газеты и книги печатались со старым правописанием по-русски на галицийском наречии. На ряде кафедр Львовского университета преподавали на русском языке, а в русских гимназиях учили русскую историю и литературу. Студенты ходили в народ, созывали вече и открыто провозглашали на них национальное и культурное единство с Россией. Вскоре уже почти две трети галицийского населения было на их стороне.
        Однако на смене веков более модным стало другое, поощряемое Веной украинское течение. Русские учебники изымались и заменялись новыми, с другим правописанием. Вместо «Малороссия» в печати все чаще встречалась «похищенная москалями Украина», а самые рьяные поклонники Мазепы призывали к борьбе за «визволення росiйських українцiв з-пiд кормиги бiлого царя».
        - Я не думаю, что Ваврык имеет какое-то отношение к произошедшему, - уверенно заключил капитан. - Вообще этот человек удивил меня своей интеллигентностью и образованностью. До этого я же слышал от наших офицеров, что русины крайне отсталый народ, лишенный прошлого и будущего. К тому же жестоко угнетаются поляками.
        - Не в большей степени, чем российское правительство угнетает поляков в России, - ухмыльнулся Дашевский, - а что касается истории здешнего русского населения, то она не менее богата, чем у их собратьев на Украине. Хотя, конечно, подавляющая масса русинов в Галиции - это нищее, забитое крестьянство. А в Карпатах мне приходилось видеть их абсолютно первобытное существование. Но заметьте, дети этих убогих русинов уже давно учатся в университетах Львова, Вены, Инсбрука, Граца и активно участвуют в политике. И нет сомнения, что будущее здесь за ними.
        - Значит, наша освободительная миссия в отношении братьев по крови - спасение от иноземного гнета - подоспела вовремя?
        - Поздно, Павел Андреевич, поздно. Об этом России следовало думать раньше, еще до Весны народов[87 - Весна народов - европейские революции 1848 года.].
        Здесь нас опередили немцы и австрийцы. Они, а не мы помогли русинам развить свою самобытность, правда, уже не русскую, а украинскую, укрепить свою религию и почувствовать вкус свободы. Сделано это было, конечно, не из благородных побуждений, но цели своей они достигли: все галицийские украинские партии перед войной заявили, что будут воевать на стороне Австрии. Одним словом, мы здесь проиграли.
        - Вы так пессимистичны в отношении наших действий по преобразованию этого края?
        - Вы имеете в виду наши циркуляры по открытию российских школ взамен украинских, запреты на использование в церквях украинского языка и на продажу украинских книг? Все эти обыски, аресты и ссылки в глубь России главарей и агитаторов украинских партий? Не кажется ли вам, что все это чрезвычайно глупо и еще больше оттолкнет от нас образованную часть русинов?
        - Не спорю, все это выглядит нецивилизованно. Хотя трудно ожидать другой реакции на угрозу мазепинцев оторвать Украину от Российской империи. Как-никак потерять три четверти своего угля и стали, не говоря уже о пшенице, сахаре, ячмене, рисе и, наконец, нефти!..
        - Ну, эта угроза маловероятна, - скептически заметил Дашевский. - Национальное чувство украинцев к такому шагу не готово, ведь прошлое и настоящее наших народов тесно переплетено. А вот что касается Галиции… Боюсь, что стремление местных мазепинцев подчинить своей нации все и вся погубит этот уникальный край.
        - А может, вы преувеличиваете и это обычное стремление к свободе национального самовыражения?
        - К сожалению, это стремление переходит в крайнюю степень национализма, результатом чего является устранение равных условий для проживающих с ними поляков, евреев, немцев, венгров, армян и бог знает кого еще здесь можно встретить. А ведь именно их мирное соседство и соперничество во всех сферах и стало причиной бурного развития этой некогда отсталой австрийской провинции. Жаль, этот край мог бы служить неплохим образчиком устройства многонациональной Европы в будущем.
        - Ведь как глупо, - продолжал рассуждать Дашевский, - не видеть, что доминирующее положение украинцев в Галиции рано или поздно все равно установится. Залогом этому является хотя бы их численное превосходство. Достаточно просто терпеливо и последовательно устранять социальные и экономические неровности своего положения. Что, собственно, им и удавалось в последние десятилетия. Взгляните, они уже имеют свои партии, школы, читальни, типографии, издательства. Все то, кстати, о чем только остается мечтать их соплеменникам в Украине. Они неуклонно увеличивают свое представительство в сейме и парламенте. Но для лидеров мазепинцев существуют другие приоритеты - это власть в виде тотального господства одной нации. И я уверен, что, если они ее получат, Галиция вновь погрузится в нищету и станет убогим придатком сильного соседа.
        - Ну да бог со всем этим, мы сильно отвлеклись, - встряхнулся Дашевский. - Так, значит, в отношении вашего соседа вы уверены?
        - У меня нет по этому поводу сомнений, - подтвердил капитан, которому не верилось, что русин мог стать на сторону врагов России, даже разочаровавшись в своих юношеских воззрениях.
        - Ну что ж, тогда остановимся на том, что мы имеем. Если нам удастся доказать, что Словинский и Плаза - одно и то же лицо, страх перед расстрелом должен развязать ему язык. В ином случае придется поверить его новым признаниям, что пропуск из Сколе принадлежит прежнему владельцу пальто, которое он купил на Краковском рынке.
        Теперь связка ключей, найденная в кармане «инспектора». Они довольно старые, точнее, даже старинные. Большой ключ, скорее всего, от ворот, или, как их здесь называют, брамы. Новый приятель нашего Новосада - старый львовский взломщик Войце-ховский - подсказал, каким образом мы можем найти замок от этих ключей. Оказывается, раньше магистрат обязывал владельцев домов сдавать на хранение один экземпляр ключей от входных брам местным пожарным. Наверняка Войцеховский пользовался этим обстоятельством: одолжив нужный ключ у знакомого пожарного, проникал в какой-нибудь богатый особняк.
        Если мы найдем у них дубликат наших ключей - мы узнаем адрес дома.
        - Интересно, откуда у нашего Новосада такие знакомства? - удивился капитан.
        - Когда наш Новосад был в составе комиссии Бергера, он имел возможность увидеть все тонкости филигранного мастерства медвежатника, ну и, конечно, не мог пройти мимо, чтобы самому не поучиться и этому.
        - Молодец парень! Какая все-таки ненасытная пытливость и любознательность!
        Обсудив все дела, Дашевский вытащил из портфеля шахматную доску. Слабость к шахматам ему передалась в свое время от одного из харьковских агентов-социалистов. Тогда же он убедился, что только на явочной квартире, в отсутствие начальства и жен, можно в полной мере сосредоточиться и насладиться этой увлекательной игрой.
        Пока его достойный соперник расставлял фигуры, он раскупорил бутылку токайского вина, привезенного из Тарнополя поручиком Чухно.
        Глава 27
        Градоначальник
        Градоначальник Львова генерал Скалой находился в полном нервном расстройстве. Он терзался догадками и не находил удовлетворительного объяснения тревожной новости, полученной от начальника губернаторской канцелярии. В знак благодарности за содействие в приобретении и отправке в Россию конфискованного рояля фирмы «Циммерман» тот доверительно шепнул генералу, что его особой интересуется прибывший с проверкой полковник Алексеев.
        Вначале мелькнуло подозрение, что это связано с донесением ротмистра особого отдела штаба губернатора князя Шаховского, ведавшего делопроизводством по лицам, не принадлежащим к составу действующей армии: в отчете для Киева тот в крайне резких выражениях обрисовал действия полиции в Галиции, из-за которых якобы страдает престиж русской администрации: «груба, берет взятки, облагает торговцев поборами» и тому подобное.
        Однако это предположение было отброшено: кого в России этим можно удивить? Жалобы такого порядка были всегда. Тут нечто посерьезнее. Может, исчезновение тридцати вагонов с мукой, которую правительство закупило для снабжения Юго-Западного фронта на годовой срок. Слава богу, эта мука не доехала до Львова. По слухам, она исчезла где-то между Киевом и Тарнополем, была якобы переправлена в Румынию, а затем в Австрию. Интересно, куда эти вагоны могли деваться, если на этом участке в двести тридцать верст всего две железнодорожные ветки?
        Градоначальник встал из-за стола и стал энергично прохаживаться по своему кабинету.
        «А может, это связано с докладом Брусилова в Ставку о том, что подвоз грузов в армию по железной дороге пришел в «невозможное состояние»: поезда из Львова в Сянки приходят только на восьмые - десятые сутки. В результате магазины армии совершенно истощены и конский состав по несколько дней не получает фуража. А главное - пустые ящики, бочки и мешки в вагонах свидетельствуют о «колоссальных хищениях».
        От последней версии градоначальнику стало душно. Он расстегнул пуговицу на воротничке кителя и вышел на балкон. Здание градоначальства располагалось напротив Галицийского краевого сейма[88 - Теперь главный корпус Львовского Национального университета имени И. Франко.]. Слева при входе в Иезуитский парк красовался помпезный памятник прославленному наместнику Галиции графу Голуховскому. Скалону уже доложили, что наместник был ярым русоедом и главным виновником сепаратистских взглядов русинов и даже пытался поменять кириллицу русинов на латиницу. По этой причине демонтаж памятника для градоначальника был делом само собой разумеющимся. Если бы не «излишняя деликатность и осторожность» губернатора, генерал без колебаний снес бы и центральный памятник в центре города - Мицкевичу, преданностью и любовью к которому местные поляки переплюнули другие польские города. Этот символ патриотических чувств стоил городу аж сто шестьдесят шесть тысяч крон. Перед ним устраивались манифестации «радости и горя», от него шли на бой сыны города.
        Скалой был родом из православных дворян Курской губернии. Ему уже перевалило за пятьдесят, и он приобрел все типичные качества российского градоначальника: высокомерие, невежество, плутовство и склонность к бесплодной суете.
        Перед своей первой должностью в полиции - Могилевского полицмейстера - он служил делопроизводителем в полковом суде, затем адъютантом в Петербургской комендатуре. В походах не участвовал и награды имел в основном памятные.
        Многолетнее пребывание в репрессивном аппарате империи сделало его крайне подозрительным и осторожным. Однако здесь, во Львове, это качество быстро притупилось: возможность легкой поживы в «благодатной» атмосфере военной неразберихи и правового бесправия местного населения вскружила ему голову, он потерял чувство меры.
        Откровенное злоупотребление служебным положением, взятки и поборы, шантаж и воровство бурно процветали во всех подконтрольных ему городских службах и учреждениях.
        И все шло гладко, пока уверенность и спокойствие градоначальника не нарушил приезд полковника из Киева.
        Скалой вернулся в кабинет и распорядился соединить его с помощником начальника Галицийских железных дорог.
        - Карл Осипович, возникла необходимость срочно встретиться, - не справляясь с волнением, проговорил он в трубку.
        - Можете приехать, - услышал короткий ответ.
        Положив трубку, генерал недовольно поморщился: «можете приехать». Давно ли этот Карл Осипович, агент полицейского управления по кличке Карлик на должности делопроизводителя отдела по сборам Юго-Западной железной дороги, почитал за счастье прибежать на встречу с офицером полиции по первому вызову, чтобы доставить доносы на своих сослуживцев, подделывающих отчетность по перевозкам грузов, багажа и пассажиров.
        - Да-с, - причмокнул он, застегивая шинель и надевая портупею, - однако, как положение меняет человека!
        Перед уходом он зашел в кабинет одного из своих пяти помощников, полковника Фролова, которого застал за пересчетом денег. Тот явно не ожидал визита начальника, засуетился, вскочил и с растерянным видом уставился на Скалона.
        Пачка купюр, впопыхах засунутая в стол, один в один походила на ту, которая на днях была изъята у игроков в карты в кафе «Авеню» и значилась как возвращенная, но генерал не стал в это вникать: то, что помощник прохвост и изрядный вор, ему было хорошо известно, других помощников у него и быть не могло. Фролова он ценил за другое качество: готовность подписать вместо него любой документ, исходящий от градоначальства, какого бы сомнительного свойства ни было его содержание.
        Окинув Фролова суровым взглядом, генерал решительно подошел к окну, выходящему во внутренний двор здания.
        - А что это там у нас навалено? - спросил он по-хозяйски, указывая на сложенные под навесом мешки.
        - Кофе, ваше высокопревосходительство, - доложил полковник, - тридцать пять мешков, изъятых у купца Чуджака за попытку путем скупки повысить на него цену. Прикажете передать в ведение Красного Креста?
        - Нет, - нервно зашевелил черными как смоль усами Скалой, - снести в подвал. А бочки и медные котлы накрыть брезентом.
        - Это не брезент, ваше высокопревосходительство, а ковры из замка графа Стадницкого из деревни Крысовицы.
        - Ну так снести их тоже в подвал, черт бы вас побрал! - еще сильнее занервничал генерал. - Займись немедленно этим и подготовь мне наши отчеты по расходованию штрафных сумм. Я сейчас отъеду по делам в город.
        - А как же бани, Алексей Александрович? - удивился помощник. - Все четверо, как вы приказали, доставлены…
        Действительно, вспомнил Скалой, он и в самом деле распорядился доставить к нему содержателей городских торговых бань, чтобы выполнить задание губернатора, поставленное перед ним и комендантом города: обеспечить мытьем нижних чинов гарнизона. Отдавать инициативу коменданту в этом вопросе было никак нельзя, ведь речь шла о возможности распоряжаться выделенными на бани средствами на депозите в местном казначействе.
        - Давай их ко мне, - направился он к двери, на ходу расстегивая шинель.
        Четыре господина робко вошли в кабинет градоначальника, тихо поздоровались и выжидательно стали у двери, теребя в руках головные уборы.
        - Позови переводчика, - не обратив внимания на их приветствие, буркнул генерал Фролову.
        - Пан градоначальник, нет никакой необходимости, - отозвался один из вошедших, - мы хорошо понимаем по-русски.
        Остальные согласно закивали.
        - Баня на Котлярской, шесть, содержатель Мендель Вайсельс, - начал зачитывать список Фролов.
        - К услугам паньства, - приложив руку к груди, поклонился один.
        - Баня на Хоронщизна[89 - Теперь улица Чайковского.], двадцать, Юзеф Данилович.
        - То есть моя, проше пана, - заискивающе заулыбался второй.
        - Баня на Шпитальной, десять, Карл Хистов.
        - Их бин![90 - - Я! (нем.)] - очевидно, с испугу на немецком, заикаясь, представился третий.
        - И наконец, на Жолкевской, сорок, Адам Рыбичко.
        - Ездем![91 - - Я! (Львовский говор).] - быстро произнес четвертый, испуганно пряча за спиной потертый саквояж.
        - Наша комиссия произвела осмотр бань, - начал генерал, - и пришла к выводу, что они в целом пригодны для мытья солдат гарнизона.
        Это заявление не вызвало у посетителей особого восторга. На их лицах по-прежнему сохранялось выражение настороженности и ожидания какой-то ужасной гадости, случившейся в их жизни. Причем трое из них мучительно сожалели, что не последовали примеру своего четвертого коллеги Рыбичко и не взяли с собой вещи.
        - Ну что ж, - смерив их надменно-оценивающим взглядом, продолжил генерал, - вы удостоились большого доверия и, я бы сказал, чести: выполнить важную миссию для наших войск.
        Облегчение, отразившееся на лицах содержателей бань, быстро исчезло, когда последовало продолжение:
        - Запуск нижних чинов в бани будет производиться за пять копеек с человека. На каждую очередь полагается один час пятнадцать минут, причем в бане на Котлярской может мыться одновременно сорок человек.
        Озвученные условия «выполнения важной миссии» для содержателей были равносильны конфискации их недвижимости.
        В крайней растерянности они недоуменно переглядывались между собой. О том, что русские хотят задействовать их бани для нужд армии, они уже прослышали. По их ходатайству президиум магистрата даже предложил новой администрации таксу для мытья солдат в пятнадцать копеек при существующих двадцати копейках для гражданских лиц. Между собой они договорились уступить в крайнем случае еще одну-две копейки. Но объявленные генералом пять копеек!..
        - Пан градоначальник, - не выдержал владелец бани на Котлярской, - to jest cialkem nemozliwie…[92 - - Это совсем невозможно (пол.).] то есть я имел сказать, что это есть большой убыток…
        - Молчать! - рявкнул Скалой, грозно насупив брови.
        Все четверо невольно попятились, втянув голову в плечи.
        - Вы забываете, что сейчас война, а вам предоставляется возможность иметь гарантированный постоянный доход из российской казны. А вы думаете о сверхприбылях?
        - Для вашего сведения, - вмешался Фролов, - Министерством внутренних дел России утверждена такса за запуск в баню нижних чинов в городах Европейской России: от одной до пяти копеек с человека.
        - Вот видите, - подхватил Скалой, - пять копеек, а не одна! Вы не цените проявленную к вам благосклонность…
        - Но где же взять столько денег для растопки котлов? - отчаянно заметил содержатель бани на Жолкевской.
        - Дрова и уголь вам будут отпускаться по казенным ценам, - успокоил его помощник. - Вы, пан Рыбичко, лучше потрудитесь быстрее привести свою баню в соответствие с санитарными нормами.
        - Итак, Панове, - с заметным нетерпением подвел итог Скалой, снова надевая шинель, - при отсутствии добровольного согласия нам придется принять другие меры, уже принудительного характера, что едва ли в ваших интересах.
        И, не дожидаясь дальнейших возражений, генерал бросил помощнику:
        - Дай им бумагу для заявлений.
        Уже в дверях он обернулся и, подняв вверх указательный палец, произнес:
        - Пять копеек! Включая стирку белья!
        На улице генерала ждал роскошный седан, обитый внутри малиновым шелком. Блестели начищенные фары и радиатор. На дверцах экипажа виднелись следы содранного австрийского герба. Кроме автомобиля, в его распоряжении было еще ландо[93 - Ландо - четырехместный экипаж с поднимающимся верхом.] на резиновом ходу с кожаной обивкой и двумя лошадьми в английской упряжке, которое он использовал в особых случаях.
        Монументальное здание Дирекции железных дорог Галиции на Мицкевича[94 - Теперь улица Листопадового Чина.], восемнадцать было построено и торжественно открыто буквально накануне войны. Сейчас здесь располагалось российское Управление Галицийских железных дорог. Чтобы добраться до него, градоначальнику достаточно было объехать Иезуитский парк.
        В ходе осеннего наступления у австрийцев было захвачено более ста паровозов и свыше четырех тысяч вагонов. Около двух тысяч верст железнодорожных путей оказались в рабочем состоянии. Поэтому снабжение российских войск на этом фронте, а также вывоз в тыл раненых и пленных в первые месяцы войны производились более или менее успешно. Однако уже в Западной Галиции противник разрушал за собой железнодорожную инфраструктуру и не оставлял технику. Снабжение армий, особенно в районе Карпат, резко ухудшилось. Чтобы увеличить пропускную способность галицийских дорог, военный инженер управления начальника военных сообщений фронта генерал-майор Фельдт предложил соединить Львов с Россией широкой колеей магистрального типа, перебросить в Галицию из Варшавы сто семьдесят пять паровозов и семь тысяч вагонов, а также приобрести двести паровозов в Румынии. Но в Ставке Верховного главнокомандующего, из-за общей нестабильности на фронтах, не решались на такие радикальные меры, поэтому ограничились лишь перешивкой путей на отдельных участках.
        Не встретив поддержки, генерал Фельдт подал рапорт с прошением об отчислении с занимаемой должности и назначении в действующую армию.
        Миновав вытянувшуюся во фрунт охрану на входе в управление, Скалой поднялся на второй этаж, где располагались кабинеты старших чиновников. Помощник начальника дороги обсуждал с подчиненными серьезный случай на станции Львов: согласно протоколу жандармского унтер-офицера, составитель поездов крестьянин Подольской губернии Цыковской волости Иван Городинский, находясь при исполнении служебных обязанностей, принял от унтер-офицера девяносто шестого полевого подвижного госпиталя Антона Василенко денежный подарок в сумме трех рублей за ненормативную прицепку к поезду вагона с пасхальными подарками для нижних чинов.
        Увидев градоначальника, чиновник незамедлительно проводил гостя в свою комнату отдыха через дверь в книжном шкафу.
        Скалой плюхнулся в кресло и сразу перешел к делу:
        - Скажите, Карл Осипович, вам что-нибудь известно о находящемся сейчас во Львове полковнике Алексееве?
        - Военными и столичными политиками забит город, - ответил тот, доставая из шкафчика бутылку с коньяком. - Сейчас вошло в моду непременно побывать во Львове.
        - Благодарю, - отказался от коньяка Скалой, не желая усиливать мучившую его в моменты душевного волнения изжогу. - У меня имеются большие сомнения насчет именно этого полковника. Не тот ли это «особый» агент, которого Брусилов решительно требовал направить во Львов для известного вам разбирательства с пустыми вагонами?
        Помощник управляющего задержал рюмку у рта, но уже через секунду напряженная складка на его лбу разгладилась, и он спокойно опрокинул рюмку.
        - Прошу меня извинить, - учтиво оскалился он, - мне необходимо сделать важное распоряжение. - И он подошел к столику с телефонами. - Господин Павский, - строго прокричал он в трубку, - благоволите принять меры по срочному следованию госпожи Унковской и груза по назначению! Да, все согласно указанию великого князя…
        Не успел он положить трубку, как зазвонил другой аппарат.
        - Только интендантские грузы… Этапные поезда на Яворов, Ходоров и Галич немедленно сократить… Еще раз прошу меня извинить, - развел он руками, закончив разговор, - сейчас все хозяйство лежит на мне: начальник с первым помощником в Киеве - решают вопрос прямого пассажирского сообщения между главными пунктами Галиции и Россией. Так чем я могу быть полезен, милостивый государь Алексей Александрович? - как ни в чем не бывало слащаво улыбнулся чиновник.
        Скалой пристально посмотрел на него. Ему было нетрудно уловить ход мыслей своего бывшего агента - за столько-то лет совместной работы! Тот явно давал понять, что опасения генерала его ни в коей мере не касаются. В самом деле, его действия в их общем «предприятии» внешне соответствовали формальным предписаниям: вынужденная выгрузка следующих на фронт вагонов, осуществляемая «по причине запоздания прихода дубликатов накладных на груз», преследовала вполне оправданную цель - не создавать путаницы и простоя подвижного состава. К тому же, чтобы «избежать подобных случаев в будущем», он лично выступил с инициативой при отправке грузов составлять на каждый вагон по две сопроводительные карточки и клеить их снаружи и внутри вагона. А вот уж объяснять, как и куда расходуется выгруженный на комендантские склады груз, следует градоначальнику и его подручным в комендатуре и агентстве по снабжению города провиантом, а если что похищено - начальнику отделения временного полицейско-жандармского управления железных дорог Галиции ротмистру Ключарову.
        - Карл, а ты уверен, что интерес этого полковника может не ограничиться только пустыми вагонами? А что, если ему захочется узнать, например, куда идет уголь с железнодорожных складов? - перешел на «ты» Скалой.
        - Ну, если дать волю фантазии, - криво ухмыльнулся чиновник, - то можно предположить, что полковнику будет интересно узнать и о порядке использования брошенных хозяевами квартир во Львове.
        Чиновник попал в точку: квартиры были главным объектом внимания градоначальника. При отсутствии в Галиции земской повинности именно его ведомство - полиция занималась их распределением. По ходатайству начальника управления по квартирному довольствию пустующие квартиры с мебелью и вещами, согласно составленной приставами описи, предоставлялись военнослужащим, находящимся в походе.
        Горожане нередко были свидетелями того, как въехавший в бесхозную квартиру «военнослужащий» через пару дней съезжал с нее со всем описанным скарбом. А во дворе и подвалах градоначальства в тот же день появлялись новые ящики, баулы и чемоданы с наклейками «вещественные доказательства», ожидающие своей очереди для вывоза в Россию.
        - Господин Стршебильский, меня не интересует, где вы возьмете рабочих, - снова отвлекся на телефонный звонок Карл Осипович, - установите работу на девять часов. Первые два часа можно считать за три, а последующие за два часа. Оплату - каждую неделю… Просто кошмар, - пожаловался он, бросив трубку, - ремесленников в мастерских не хватает не только локомотивы ремонтировать, но даже полки для раненых делать.
        Градоначальник медленно поднялся и произнес:
        - Карл Осипович, постарайтесь все же узнать о полковнике, ведь вы сейчас почти ежедневно бываете на Губернаторских Валах.
        - Постараюсь, дорогой Алексей Александрович, - учтиво ответил чиновник, фамильярно поправляя при этом на кителе градоначальника серебряную медаль участника коронования его величества.
        Не дожидаясь, когда помощник начальника дороги ответит на очередной телефонный звонок, Скалой покинул кабинет.
        - Совершенно верно, ваше высокопревосходительство, статские советники приравнены к генералам… да, они могут перевозить до трехсот пудов имущества, - слышалось за спиной.
        - В комендатуру, - усевшись в автомобиль, скомандовал шоферу Скалой в переговорную трубу.
        «А может, вся эта суета и волнения напрасны?» - думал генерал, поглядывая в окно на прохожих, провожавших испуганными взглядами автомобиль. Встречные экипажи поспешно прижимались к обочине. «Ах, все это из-за отсутствия информации», - досадливо поморщился Скалой. - Но что ж поделаешь: губернатор с самого начала держал его на расстоянии. О причинах столь сдержанного и порой подозрительного отношения к себе со стороны Бобринского Скалой мог только догадываться. Это, конечно, могли быть доносы и анонимки по поводу коррупции в его службах, хотя Бобринский не глупец и вполне должен понимать, что генерал не может довольствоваться лишь причитающимся ему по должности пятого класса жалованьем - две тысячи двести столовых, две тысячи двести порционных и семью рублями в сутки с единовременным пособием по военному времени[95 - Вид офицерского довольствия в военное время.].
        Другой причиной могла быть характеристика киевского губернатора, данная ему при назначении: «Вполне распорядительный чиновник, но требует за собой серьезного надзора». Правда, рекомендация минского губернатора была уже вполне приличная: «Честнейший, тактичный, хорошо знающий службу…»
        Чтобы быть в курсе событий наверху, опытный Скалой изыскивал любую возможность наладить доверительные отношения с кем-либо из близкого окружения губернатора. Удобный случай помог ему определиться с подходящей кандидатурой. Как-то офицер для поручений штаба губернатора ротмистр Сушков без согласования с полицейским управлением явился за нарядом для обыска в полицейский участок, в результате чего вполне обоснованно получил отказ. Узнав об этом, Скалой лично объяснился с ротмистром и поспешил дать указание: всем чинам полиции, вплоть до околоточных надзирателей, впредь безотказно, безотлагательно и без согласований с начальством оказывать ротмистру помощь. Чуть позже, когда на столе градоначальника оказалось прошение из управления по квартирному довольствию предоставить в городе тому же Сушкову квартиру, генерал опять же лично поинтересовался предпочтениями офицера штаба, после чего предложил ему квартиру из своего золотого запаса - на улице Крашевского, семнадцать, в доме Абрамовича. За сохранность этой трехкомнатной квартиры с тяжелой резной мебелью, коврами, посудой и картинами самого Артура
Гроттгера[96 - Гроттгер Артур - польский живописец, представитель романтизма, автор цикла на тему январского восстания 1863 -1864 годов.], головой отвечал пристав третьего участка ротмистр Лозовский.
        «Немедленно переговорить с Сушковым, - решил градоначальник, - время пользоваться плодами своих «бескорыстных услуг» наступило».
        Глава 28
        Торги в комендатуре
        В бывшем здании наместничества, под председательством помощника коменданта города подполковника Люфтова, проходили торги по устройству перевозок интендантских грузов: муки, сала, хлеба и галет из городских хлебопекарен.
        Торги начались с предложения жителя селения Георгиевское Цахимова перевозить продукты согласно кондициям за десять копеек с пуда в один конец. Его обошел на копейку крестьянин православного исповедания Гаврила Степанов. Житель Терской области Максим Золоев снял еще полторы копейки. Вскоре проживающий на Бонифратув[97 - Теперь улица М. Кравчука], два Арон Гендрих довел цену до шести и одной восьмой копейки, а Шмуль Рабикович с Кохановского[98 - Теперь улица К. Левицкого.], одиннадцать, из квартиры Меллера, назвал цену в пять с половиной копеек. Последнее предложение было отклонено в связи с невозможностью удовлетворить просьбу заявителя о выдаче ему охранных листов на подводы и пропуска на право беспрепятственного проезда по Галиции для закупки лошадей.
        Изустная часть торгов подходила к концу, Люфтов уже был готов объявить вторую часть процедуры - вскрытие запечатанных объявлений, как от одного из участников - некоего Янкеля Симха с улицы Круля-Лещинского[99 - Теперь улица Братьев Михновских.], семьдесят три - неожиданно прозвучало предложение взять подряд за две и девяносто девять сотых копейки.
        Это застало председателя врасплох: рушилась вся выстроенная схема. Победителем торгов непременно должен был стать проверенный в «делах» оборотистый подрядчик по поставке фуража из Бердичева Мойше Краснянский. Несколько его конвертов с разными ценовыми предложениями лежали в папке члена комиссии - правителя комендантской канцелярии коллежского асессора Завиновского, которому надлежало вскрыть тот его конверт, который обеспечивал победу. Но конверт с ценой ниже только что объявленной не был заготовлен.
        Коллежский асессор с растерянным видом уставился на председателя, а тот кинулся перелистывать бумаги неожиданного заявителя, но там, как назло, все было в порядке: свидетельства о самоличности, уплаченный залог в тысячу рублей…
        Дело принимало серьезный оборот. Люфтов рисковал не обеспечить порученную ему «безопасность» переправки из пекарен на черный рынок части интендантских грузов, а также реализацию в этих целях «конфискованного» на рогатках фуража.
        Именно в этот момент открылась дверь, и в зал вошел градоначальник. Председатель заседания облегченно вздохнул и объявил перерыв, - теперь можно было спокойно подготовить нужный конверт.
        В отличие от железнодорожного чиновника сообщение об «особом агенте» из Киева не на шутку перепугало помощника коменданта. Еще бы, буквально на днях на склады комендатуры были выгружены «за отсутствием накладных» следовавшие из Бродов на фронт девять вагонов с крымским вином, мылом, колбасой, салом и астраханской сельдью. И половина этого груза уже успешно покинула склады, перекочевав на адреса, контролируемые градоначальником.
        - Принимай любые меры, - строго наставлял Скалой, - все должно быть без сучка и задоринки. Дело серьезное. Это тебе не липовые талоны выписывать на проживание офицеров и классных чинов в львовских гостиницах или обвешивать госпитали при приемке белья в стирку!
        После отбытия Скалона комендантский начальник пребывал в глубоком отчаянии. Он хорошо понимал, что скрыть все махинации и аферы будет невозможно, разве что запечатать в бочках с сельдью всех смотрителей, счетчиков, конвоиров и других свидетелей на складах. Правда, немного успокаивало то, что во всех схемах были задействованы многие важные чины губернаторской администрации; если их участие в хищениях выплывет наружу - скандала небывалого масштаба не миновать. Будут ли в этом заинтересованы в Киеве и Петрограде?
        Внезапно мозг Люфтова пронзила другая догадка: не касается ли эта проверка дел львовской банды грабителей, орудующей в российской военной форме, недаром же старого поляка-медвежатника, которого его люди готовили к операции по хищению бонов из сейфов магистрата, видели в компании офицера контрразведки?
        Градоначальник тем временем мчался в агентство по снабжению провиантом на Мицкевича, восемь. Следовало убедиться, что ушедшие на черный рынок по спекулятивным ценам пятьдесят подвод пшеничной муки высшего сорта, предназначенной для девятого черниговского госпиталя Красного Креста, и восемь тысяч пудов муки, изъятой у сокальского[100 - Сокаль - теперь районный центр Львовской области.] барона Витмана, надлежащим образом оформлены как «переданные проходящим войскам».
        Закончить свой вояж он намеревался в агентстве по квартирному довольствию войск генерал-губернаторства, где его ждал важный разговор с начальником комиссии по реквизиции городских предприятий и складов.
        Глава 29
        Выезд на Подзамче и на Зеленую
        Зима четырнадцатого года во Львове выдалась холодная. Снег скрыл осеннее разноцветье львовских парков и скверов. Серые туманы приглушили краски старинного города.
        Белинский направлялся по вызову в отделение. На нем было новое пальто, купленное недорого накануне в пассаже Миколяша[101 - Пасаж Миколяша - до Второй мировой войны роскошный пассаж от первой брамы на улице Коперника до нынешней улицы Вороного. Был разрушен при бомбежке в 1939 году.]. Как обычно, он проверился, нет ли хвоста: зашел в антикварную книжную лавку на Батория[102 - Теперь улица Князя Романа.], взял с прилавка книгу, подошел к витрине и несколько минут наблюдал за прохожими. Затем, нырнув в браму дома восемь Клары Лисе на Костюшко, через проходной двор проник в здание контрразведки.
        В отделении шла рутинная работа. Отсутствовал только прапорщик Новосад, получивший задание обойти все городские пожарные части и проверить, не хранятся ли там старые ключи от городских брам.
        - Милостивый государь, вы не выполняете распоряжение, - ругался по телефону Корецкий, - газеты и журналы впредь высылать на наш адрес. Да, да, «Данцере арми цайтунг»! «Райхспост»! «Нойе фройе пресс» и «Ла Романи». Сто рублей нами высылались.
        Бросив трубку, он продолжал возмущаться:
        - Lescanailles![103 - - Негодяи! (фр.)] Деньги получили и не желают ничего знать!
        Газеты понадобились, чтобы хоть как-то разобраться, что происходит в Венгрии, где, по словам перебежчиков, в результате быстрого наступления русских войск в Буковине началась паника - стали разбегаться окружные власти и формироваться миссии для сепаратных переговоров. Киев запаздывал с информацией, а к отправке в Будапешт уже были готовы два перспективных агента: профессор земледельческой академии в Дублянах[104 - Дублины - селение возле Львова, где в XIX веке была создана Земледельческая школа - предшественница теперешней Сельскохозяйственной академии.] и директор театра на площади Смолки.
        В целях экономии штаб требовал отправлять агентов за линию фронта только при максимальной гарантии успеха и без обязательств выплаты вспомоществования родственникам агентов в случае их гибели или невозвращения. Полученная армией сумма в сто шестьдесят семь тысяч рублей на нужды разведки и контрразведки таяла на глазах.
        При виде Белинского ротмистр воскликнул:
        - Вот кто нам прояснит ситуацию! Ведь самые свежие новости можно узнать только во львовских кнайпах.
        - Ну и погодка, - стряхивал с себя снег капитан. - Не хотите ли сказать, что я вызван именно для этого?
        - Нет, конечно, дорогой Павел Андреевич, - прищурился на его новое пальто Корецкий, - хотя, если вы доложите нам городские сплетни о событиях в Венгрии, мы наконец правильно распорядимся выделенными на агентов тремя тысячами рублей.
        - Вполне возможно, если побываю завтра у графини Боваровской. Мой новый друг - пан Сташевский любезно пригласил меня отпраздновать у нее Сильвестр[105 - День Святого Сильвестра - католический праздник накануне Нового года.].
        - Поздравляю, - не без зависти процедил Корецкий, - я знал, что местный свет не оставит вас без внимания. Думаю, теперь глупо задавать вопрос по поводу вашего нового пальто?
        - Вы, как всегда, догадливы, ротмистр.
        - Скажите, капитан, не на Набеляка[106 - Теперь улица Котляревского.] ли проживает ваша графиня? - многозначительно поинтересовался Дашевский.
        - Совершенно верно, именно там.
        - Тогда, надо полагать, это супруга офицера австрийского Генерального штаба полковника Боваровского?
        - Сташевский мне об этом ничего не говорил, - удивился капитан.
        - Ты имеешь в виду графиню, с крыши которой мы сняли того идиота с биноклем? - вмешался Корецкий.
        - Именно, - подтвердил Дашевский, - на крыше тогда был конюх содержателя буфета в австрийских казармах на Театынской[107 - Теперь улуца Максима Кривоноса.]. А графиню мы вызывали в качестве свидетельницы, надеялись установить с ней контакт, но она не явилась.
        - Да нам тогда и некогда было возиться с ней, - припомнил ротмистр, - ведь бои шли на окраине города. А кстати, капитан, что там сейчас в нашем военно-судебном уставе за неявку свидетеля?
        - Если нет законных причин, указанных в статье триста восемьдесят восемь устава уголовного судопроизводства, то взыскание не более пятидесяти рублей, а за неявку вторично - привод, - блеснул тот своими знаниями военного юриста.
        - Не очень сурово для военного времени, - бросил ротмистр.
        - Я думаю, Павел Андреевич, вам непременно следует побывать у графини, - продолжил Дашевский, - где еще, как не в таком изысканном обществе, можно узнать истинные настроения местной польской аристократии. Я уверен - в штабе не будут возражать.
        - Может, для пользы дела мне сопровождать капитана? - начал неуверенно Корецкий.
        - О, только не это, - взорвался Дашевский, - все-таки надо же выдерживать хоть какие-то паузы между вашими скандалами с дамами!
        Ротмистр воспринял упрек без эмоций. Откинувшись в кресле, он еще раз взглянул на новое пальто Белинского и с ехидством заметил:
        - Боюсь, капитан, это пальто будет последним реквизитом в вашей драматической роли вражеского агента.
        Белинский недоуменно посмотрел на Дашевского.
        - Да, Павел Андреевич, - пробормотал тот, сокрушенно пощипывая свои пышные усы, - скорее всего, в штабе решат, что выступать в роли Лангерта вам более небезопасно, да и нецелесообразно. Вот, взгляните. - И он протянул ему телеграмму:
        «Генерал-квартирмейстеру штаба Восьмой армии.
        Вчера вечером 19 декабря с. г. из Подволочисского этапа бежал известный вам Станислав Лангерт. Из произведенного дознания выяснилось, что караульный офицер 178-го полка Тамбовской дружины Иван Чеботарев, несмотря на приказ выпускать из камер не более 5 арестованных, выпустил 12. Во время возникшей между арестованными драки Лангерту удалось бежать.
        За неприятие надлежащих мер предосторожности при выпуске арестованных и допущенный беспорядок старший унтер-офицер лишен звания и арестован строгим арестом на 20 суток.
        Приняты меры по недопущению проникновения Лангерта в Австрию через русские позиции от Подволочиска до Збаража».
        Сообщение начальника этапного отдела вызвало у капитана смешанные чувства. Было ясно, что побег Лангерта ставил под сомнение целесообразность его дальнейшего участия в операции. С одной стороны, он ощущал неудовлетворенность от невыполненного задания. С другой - невольное чувство облегчения от появившейся возможности изменить свое положение: спокойная, почти праздная жизнь коммивояжера из Вены уже стала угнетать его.
        - Я думаю, еще не все потеряно, Павел Андреевич, - заметив смятение капитана, проговорил Дашевский. - Мы оповестили все жандармские и полицейские подразделения Восточной Галиции. Бесконтрольно передвигаться он не может. Скорее всего, будет где-то отсиживаться. За это время мы можем еще кое-что успеть. Во всяком случае, Кирьянов просил до его приезда из Кросно ничего не менять.
        Порассуждать на эту тему им не пришлось, так как появился Ширмо-Щербинский с важной новостью из полицейского управления в отношении информированного контрразведкой Осадной армии Игнаци Плазы. По справкам адресного стола, месяц назад владелец дома на Подзамче, пятнадцать Герш Гейдельгейд уведомил девятый полицейский участок о сдаче внаем своей квартиры Игнаци Плазе и Эмилю Кицу, рабочим электрической станции в Скнилове[108 - Скнилов - прежде селение возле Львова, теперь в городской черте.]. Появилась реальная возможность разобраться с одним из нападавших на Белинского.
        Не успели Дашевский вместе с Корецким и Чухно выехать с проверкой по указанному адресу, как в отделение влетел разгоряченный Новосад.
        - В пожарной части на Стрелецкой площади!.. - торжественно объявил он и бросил на стол два ключа, один из которых принадлежал «инспектору».
        Ширмо-Щербинский взял ключи. Они были абсолютно идентичны.
        - Такой коллекции старинных ключей мог бы позавидовать любой этнографический музей, - еще не отдышавшись, делился впечатлениями прапорщик. - Считаю необходимым отметить денежным вознаграждением старшего помпьера пожарной команды Габриэля Маланчука. Без его помощи хранилище ключей не удалось бы найти.
        - Это все интересно, - заметил Ширмо-Щербинский, - но главное, ты узнал адрес?
        - Так точно, господин штабс-капитан, Зеленая, пятнадцать, владелец дома Иосиф Раух.
        - Молодец, хвалю, - пожал ему руку начальник. - Ну что ж, у нас появился еще один адрес для проверки. И с этим тоже медлить нельзя. Мы выедем туда немедленно. Пожалуй, прапорщик, это придется сделать нам с тобой.
        - Я думаю, ничего страшного не случится, если я составлю вам компанию, - выступил с неожиданной инициативой Белинский.
        Ширмо-Щербинский недолго колебался:
        - Ну что ж, Павел Андреевич, я не против, тем более вам в таких делах, кажется, везет. Переодевайтесь, а я вызову из автороты крытую машину.
        Старое еврейское предместье Подзамче имело дурную репутацию. Еще задолго до завоевания Червонной Руси Казимиром Великим оно славилось своими притонами и приютами для разбойничьего люда. Сейчас сюда свозилось и сносилось все украденное и перекупленное в городе, чтобы после искусной переработки в многочисленных подпольных мастерских, уже в новом и более товарном виде, быть проданным на рынках.
        Свернув на небольшую улочку с серыми обшарпанными домами и веками не ремонтированной брусчаткой, автомобиль с офицерами остановился у крайнего двухэтажного дома, за которым тянулось железнодорожное полотно к станции Подзамче.
        Появление военных мгновенно взбудоражило местных обитателей. Из всех щелей за офицерами следили десятки любопытных и испуганных глаз. Дашевский с Корецким быстро вошли в дом и постучали в квартиру на первом этаже. Чухно уже дежурил за домом.
        Не получив ответа, офицеры решили взломать замок, но тут появился владелец дома - седой горбатый старичок. Испуганно лепеча что-то на смеси польского и идиш, он долго искал в связке нужный ключ.
        В квартире никого не оказалось. Офицеры тщательно осмотрели ее вместе с подвалом, но ничего заслуживающего внимания не обнаружили. Смущал, однако, едва уловимый запах табака и еще неостывшая печь. Дашевский решил еще раз пройтись по квартире. Заглянул на кухню. Ничего подозрительного, кроме странной щели между двумя крайними половицами. Похоже на подпол. Для чего? Ведь внизу есть подвал.
        Застыв на пороге, он старался уловить малейший шорох под ногами. Вспомнил, что перед входом в квартиру откуда-то донесся звук, похожий на стук по дереву.
        «Внизу явно кто-то прячется. Как поступить? - напряженно размышлял он. - Вскрывать пол, рискуя жизнью товарищей?» На памяти был случай, когда в галицийском селе мазепинцы, прятавшиеся в подвале, подорвали себя вместе с солдатами.
        Он вернулся в комнату, где Корецкий показывал старику фотографии «инспектора» и Словинского.
        - Так, так, то ест еден з них, - указал тот на Словинского, - а того не знам.
        Дашевский отозвал ротмистра в прихожую и изложил свой план.
        - Борис Зенонович, вполне вероятно, в кухне под полом кто-то есть. Вы сейчас незаметно спрячетесь в этом шкафу, - указал он на закрытую нишу в прихожей, - я же выведу старика из квартиры и опечатаю дверь. Затем отправлюсь на станцию за жандармами. Думаю, это займет не больше двадцати минут. Чухно останется следить за окнами. Дожидайтесь моего возвращения и внимательно следите за всем, что будет происходить в квартире.
        Вскоре Корецкий уже сидел на корточках в стенном шкафу. Донесся шум отъезжающего автомобиля, затем возбужденные голоса жильцов, осаждавших расспросами владельца дома. Сотрясая стены, прошел железнодорожный состав.
        Время шло, но в квартире было по-прежнему тихо. Далеко не худенькому ротмистру становилось невмоготу сидеть скорчившись в тесном душном закутке, и он уже подумывал выйти наружу, как вдруг со стороны кухни донесся какой-то шум.

* * *
        А в это время автомобиль с другой группой контрразведчиков подъезжал к двухэтажной каменице[109 - Каменица - каменный дом во Львове.] на Зеленой с вывеской на фасаде «Магазин женского белья Раух». Офицеры быстро нашли дворника, который рассказал, что в доме на втором этаже вместе с тремя сыновьями живет владелица фабрики и магазина вдова Раух. На первом же, кроме магазина, имеется еще одна квартира, которую семья Раух сдает внаем.
        Хозяйку решили не беспокоить. Большой ключ «инспектора» легко открыл браму. Второй ключ, предварительно натертый воском, бесшумно провернул замок двери квартиры. С оружием наготове офицеры вошли внутрь. Новосад поспешил на кухню, Ширмо-Щербинский с Белинским - в гостиную. Пианино с разложенными нотами, камин, миниатюрное кресло-качалка, шкаф с книгами…
        Ширмо-Щербинский стал выдвигать ящики старого секретера, а Белинский - просматривать бумаги на столе. И тут в комнату вбежал взволнованный Новосад:
        - Скорее, там кто-то есть.
        Офицеры поспешили на кухню и через дверь черного хода спустились по ступенькам в подвал.
        - Я отчетливо слышал там стон, - тихо сказал прапорщик, указывая свечой на одну из запертых внизу дверей.
        - Кто здесь? Откройте! - слегка ударил рукояткой нагана по двери Белинский.
        Ответа не последовало.
        - Навалимся вместе, - сказал Ширмо-Щербинский, - дверь хлипкая.
        - Позвольте мне попробовать, - остановил его Новосад, - такие замки мы с паном Войцеховским проходили.
        Он передал свечу, вынул из кармана шинели отмычку и, немного поковырявшись, распахнул дверь.
        На офицеров пахнуло сырой гнилью и запахом старых солений.
        Корецкий услышал, как кто-то быстрыми шагами прошел мимо. Ротмистр тихо вылез из шкафа и осторожно заглянул через щель в двери в комнату. Смуглый мужчина среднего роста с черными как смоль волосами торопливо укладывал что-то в небольшой деревянный чемодан.
        - Куда же мы так торопимся, - переступил порог Корецкий с револьвером в руке, - не на поезд ли?
        Незнакомец вздрогнул и замер, устремив изумленный взгляд на бог весть откуда взявшегося русского офицера.
        Его цыганская внешность явно контрастировала с приличным ватным двубортным пальто и шнурованными ботинками в галошах. Он медленно поднял руку, в другой продолжал держать жестяную баночку.
        В этот момент с улицы послышался звук мотора - Дашевский возвращался с тремя жандармами, предоставленными ему начальником станции Подзамче Капульским.
        По нервно забегавшим глазам цыгана было видно, что он сообразил, что попал в ловушку. Резким движением он бросил какой-то порошок из жестяной банки прямо в лицо Корецкому и кинулся к окну. Несмотря на резкую боль в глазах, ротмистр вслепую произвел несколько выстрелов, но пули, однако, цели не достигли. Высадив раму, незнакомец вывалился наружу, оказавшись прямо перед стоявшим под окном Чухно. Для поручика это стало полной неожиданностью. Получив резкий толчок в грудь, он кубарем полетел в снег, и, пока подбирал отлетевший в сторону наган, беглец уже пересек железнодорожное полотно и исчез за насыпью в придорожных посадках.
        Тут совсем некстати появился железнодорожный состав, который стал медленно заходить на станцию и отрезал путь для преследования подоспевшим жандармам.
        Операция закончилась. Офицерам оставалось только осмотреть подпол и содержимое чемодана. Там они нашли венгерский пистолет «фромер» с патронами, полевой бинокль, тетрадь с непонятными записями и книжку на польском языке автора Гриця Щипавки под названием «Проект уничтожения России».
        К ним приобщили белый порошок, от которого Корецкий долго промывал глаза, но, к счастью, все обошлось без последствий.
        Возвращались молча - переживали из-за неудачи. Корецкий корил себя за потерю бдительности в самый ответственный момент. Чухно злился на свою неуклюжесть. Дашевский был в предчувствии неприятных объяснений с начальством.
        Свеча осветила глухое подвальное помещение, заваленное домашним хламом. В углу, на груде пустых мешков, со связанными руками и ногами лежал человек. Было не ясно, жив ли он. Судя по одеянию, это был монах. Запекшаяся кровь на висках, опухшие, потрескавшиеся губы, худое, изможденное лицо, порванное в нескольких местах черное облачение указывали, что с ним здесь обходились далеко не по-христиански.
        Белинский поднес к его лицу свечу и приоткрыл веко - зрачок оставался неподвижным. Приложил ухо к груди - с трудом улавливались редкие биения сердца.
        Пленника освободили от веревок и поднесли к пересохшим губам кружку с водой, но он не реагировал.
        - Срочно нужен доктор, - поднялся Белинский.
        Ширмо-Щербинский вытащил из кармана записную книжку и поднес ее к свече.
        - Станислав, - позвал он прапорщика, - поднимись к хозяйке. У нее наверняка есть телефон. Набери сто двадцать пять - ближайший полевой госпиталь на Святого Петра и Павла.
        На лестнице послышался шум, и в дверях появились трое молодых парней. Старший держал топор, у двух других в руках были кухонные ножи. Увидев русских военных, они в растерянности остановились. Расталкивая их, с пронзительным криком:
        - Со tu sie dzeie? Со panstwo robi w moim domu?[110 - - Что тут происходит? Что господа делают в моем доме? (пол.)] - В подвал ворвалась растрепанная пожилая женщина в расстегнутом халате.
        - Успокойтесь, - шагнул ей навстречу Ширмо-Щербинский. - Вы пани Раух? Объясните, как здесь оказался этот человек? - указал он в угол подвала.
        Взглянув туда, хозяйка громко вскрикнула и испуганно закрыла рот краем воротника халата.
        - Му nic nie wiemy, - нервно стал объяснять старший, очевидно, один из ее сыновей. - То mieszkanie и nas zdejma pan Kolinski…[111 - - Мы ничего не знаем. Эту квартиру у нас снимает пан Колинский (пол.).]
        Белинский обратил внимание, что шум от появления семейства Раух привел монаха в чувство, глаза его слегка приоткрылись.
        - Dlia czego tu pan? Iak pan sie nazywa?[112 - - Как пан здесь оказался? Как пана зовут? (пол.)] - нагнулся к нему капитан и снова поднес к его губам воду.
        Взгляд монаха немного просветлел, он стал шевелить губами, как будто читая предсмертную молитву.
        Капитан нагнулся. Шепот становился все тише и вскоре окончательно смолк.
        В глазах монаха застыло выражение глубокого страдания и скорби.
        Глава 30
        Сильвестр
        Во Львове наступила пора традиционных сильвестровских карнавалов, которые начинались сразу после католического Рождества. Обычно в это время народ веселился до утра в городских залах и дворцах. Во Львов съезжалось множество гостей из Вены, Кракова и Варшавы. Газеты были заполнены репортажами о балах с подробным описанием туалетов дам, курьезами и скандальными историями.
        Советник Червинский со всем семейством приехал на праздник в дом графини Боваровской. Нынешнее собрание у графини отличалось от прежних пышных карнавалов во дворцах Голуховского и Дзедушицких. Но все же это была счастливая возможность провести праздник в своем кругу - небольшой кучке Львовской элиты.
        Дочери сразу направились в зал, откуда уже доносилась торжественная мелодия полонеза. А советник с женой присоединились к гостям, окружавшим графиню.
        - Вы представляете, - сетовала она, - госпоже Кемпской, жене простого армейского майора, постоянно доставляют письма от мужа. А я от своего Генриха до сих пор не получила никакой весточки.
        - Паулина, - улыбнувшись, иронически заметила супруга директора гимназии госпожа Бостл, - ты забыла, что Кемпский служит в польских легионах на стороне русских.
        - А разве у русских есть польские легионы? - искренне изумилась та.
        - Именно, - подтвердил советник наместничества Лазовский, - я слышал, что их уже почти полтысячи в Новоалександровске[113 - Новоалександровск - город на северо-востоке Литвы, теперь называется Зарасай.], и они уже освятили знамена в соборе Святого Яна.
        - И кто же все это придумал? - все больше удивлялась хозяйка. - И где они берут добровольцев?
        - Инициатор этого дела - некий Витольд Горчинский, помещик, - пояснил советник, - причем, говорят, все осуществляет за свой счет. Теперь они якобы ожидают прибытия из Америки еще свыше десяти тысяч поляков, которых вместе с вооружением направляют польские эмигрантские организации.
        - Этот Горчинский, конечно, подлец, - возмутился старик с военной выправкой и властным взглядом, - он склоняет наших видных членов общества к участию в этих предательских дружинах в качестве офицеров. И, насколько мне известно, немало людей интеллигентных и состоятельных соглашаются. - И, раскачивая головой, он добавил по-немецки: - Das ist wirklich schrecklich. Unser Volk ist verdorbent[114 - - В самом деле это ужасно. Наш народ так испорчен (нем.)].
        Старый лакей внес в зал серебряный поднос с бокалами шампанского, и председатель культурно-просветительного общества доктор Фогель поспешил поднять тост:
        - Za wojne powszechna, za wolnosc luduw![115 - - За всеобщую войну, за свободу народов! (пол.) Перефразированная цитата из произведения А. Мицкевича: «О wojne, powszechna, zawolnosc luduw, blagamy Cie, Panie…»]
        - Боже мой, какое заблуждение, - продолжала вздыхать графиня, пропустив мимо ушей тост, - и это вместо того, чтобы сплотиться с Германией и Австро-Венгрией, да и с Англией и Францией и не дать русским создать новые королевства из несчастных славян Чехии, Болгарии, Сербии и Черногории…
        - Кто знает? - решил высказаться Червинский. - Может быть, некоторые наши социалисты и правы, призывая делать ставку на Россию, считая, что ненасытность царской империи все-таки не угрожает нашей национальной жизни. Ведь в случае ее победы у поляков, как ни странно, появится больше шансов достичь желаемой свободы. Дряхлой, задыхающейся России, судя по всему, осталось жить недолго, а если случится революция - это ее доконает окончательно и Польша обретет свое счастье. А вот немцы и австрийцы в случае своей победы не позволят нам объединить наши земли.
        - Maisc, estepouvantablet![116 - - Но это ужасно! (фр.)] - воскликнула графиня, нервно обмахиваясь веером. - Я ужасно боюсь этой «объединенной Польши». Мне кажется, Галиция, нашедшая защиту в конституционном устройстве Австрийской империи, потеряется в ней.
        - О! Как вы правы! - воскликнул председатель Академической библиотеки Тадеуш Мошинский. - Вы, дорогая графиня, сейчас озвучили мое политическое кредо. Я всегда говорил, что революционный радикализм Варшавы убьет нашу средневековую самобытность и мы потеряем свою духовную и культурную близость с Европой. Ведь из трех частей бывшего королевства Польского только в Галиции под управлением Габсбургов наш народ стал по-настоящему свободным и самостоятельным.
        - Господа, давайте спустимся на землю! - решительно возразил советник Торговой палаты господин Виньярж. - Габсбургская империя - это уже прошлое, а свободная Галиция - утопия. Не забывайте, что главная проблема сейчас - это польско-украинское противостояние, которое обострилось до крайности. Я вижу выход из этого положения только в независимом польском государстве.
        - Да-да, украинский вопрос чрезвычайно важен, - поддержал его доктор Фогель, - но тут следует учитывать, что если победит Германия, то мы непременно потеряем королевство, а Австрия поспешит прибрать к рукам Подол и Волынь, что еще больше усилит украинский элемент в империи. При этом, господа, мы не сможем решить еще одну важную проблему: предотвратить захват градоуправления в Галиции евреями с их алчностью. Ведь мы, поляки, становимся для них просто ширмой. При своем якобы бесправии они пользуются огромными правами. Их тайные общества растлевают население, а главное, вытравливают патриотизм у интеллигенции.
        - Sur! Maisc, estepouvantablet![117 - - Ах! А вот и наш дорогой друг! (фр.)] - воскликнула графиня, увидев, как в зал вошел Альфред Сташевский вместе с незнакомым молодым господином.
        - Альфред, дорогой, как чудесно, что твой очаровательный голос украсит наш праздник!
        - Мое почтение, - приложился к ее руке певец, - в ваших стенах на меня всегда снисходит особое вдохновение. Позвольте представить моего друга, прибывшего из Варшавы - господина Лангерта, племянника нашей незабвенной пани Матаховской.
        Гости стали с любопытством рассматривать Белинского. Имя львовской меценатки Матаховской всем было известно. О ее щедром подарке польским «Соколам»[118 - «Соколы» - польская молодежная патриотическая организация.] - просторном коттедже в Яремче и пожертвовании солидной суммы на строительство памятника Мицкевичу в Вильно накануне войны писали все местные газеты.
        - Очень приятно! - протянул капитану руку и бывший директор земского кредитного банка доктор Липтай. - С интересом послушаем свежие новости из королевской столицы.
        От повышенного внимания к своей особе Белинского избавил лакей, который в этот момент внес поднос с закуской.
        - Боже мой! Откуда такая роскошь?! - восторженно потер руки доктор Фогель, вытянув шею и пожирая взглядом канапки с икрой, шпротами и ветчиной.
        - Этим мы обязаны нашему милому Максимилиану. - Графиня игриво коснулась веером господина Липтая.
        Гости дружно зааплодировали. Всем было известно, что директор банка Липтай был инициатором создания в магистрате продуктовой комиссии, которая занималась восстановлением торговых связей с Киевом и Одессой.
        Вскоре мужчины, по обычаю, перешли в соседний зал, где их ждал кофе и маленькие рюмочки с коньяком. Туда же отправился и Белинский, надеясь услышать что-нибудь важное о ситуации в Венгрии. Но его попытки перевести разговор на эту тему ни к чему не привели. Венгрия никого не интересовала, речь по-прежнему шла о польских легионах. Даже духовное лицо среди присутствующих - настоятель костела Святого Мартина не остался в стороне от дискуссии:
        - Какой позор! Эти глупые, несчастные добровольцы присягают перед всемогущим Богом и святым Евангелием служить, не щадя живота, русскому самодержцу!!
        Вид архимандрита невольно напомнил Белинскому монаха, найденного ими в подвале. В его предсмертных словах было что-то об отмщении, причем, насколько капитан мог разобрать местный украинский диалект, наказание совершит не Господь, а какой-то Мэлхи, и не в «пламенеющем огне», как предсказано в Библии, а в ужасной, всепоглощающей тьме. Интересно, имеет ли это какое-то отношение к истории с Лангертом? Смутное предчувствие подсказывало, что это действительно так.
        - А какова реакция столичной общественности на создание польских легионов на стороне русских? - оторвал его от мыслей вопрос доктора венерологии Савроня, который уже успел передать капитану в числе других свою визитку.
        - Насколько я заметил, весьма благосклонна, - ответил капитан, делясь своими «знаниями» из несекретной переписки отделения. - Больше всего споры ведутся в отношении оформления этой инициативы - какие рода войск войдут в состав легионов, каким будет начальствующий состав, командный язык и тому подобное.
        - Господа, какое нам дело, что там думают в Варшаве наши Дмовские и Замойские[119 - Дмовские, Замойские - польские национал-демократы.], - с раздражением вмешался советник Виньярж, - и какая разница - присягать царю или петь Boze cos Polske[120 - Неофициальный польский гимн.]. Самое главное сейчас - максимально вооружить и обучить нашу молодежь, независимо от того, на чьей стороне это будет делаться. Уже близится тот час, когда в Европе начнут рушиться последние империи и наши легионы будут крайне необходимы для объединения Польши.
        - Я думаю, к этому времени австрийские и русские штабы успеют сполна использовать в своих целях нашу стрелецкую молодежь, - проворчал, опираясь подбородком на трость с золотым набалдашником, старик с военной выправкой.
        - Владислав! Вот вы где, - появился в дверях Сташевский. - Прошу извинить, господа, но наши дамы лишены внимания молодых людей.
        - Конечно, конечно. Забирайте вашего друга, - проговорил Виньярж, - нам тоже пора уже заняться делом. - И он потянулся за колодой карт.
        В соседнем зале играли вальс. Пианисту подыгрывали двое приглашенных из театрального оркестра музыкантов на скрипке и виолончели. Несколько пар кружились по мраморному полу.
        - Итак, с кого начнем? - деловито осмотрелся Сташевский. - Ах, вот прелестная пани Захаревич - жена аудитора гарнизонного суда. Нет, пожалуй, лучше взгляните туда - на пани Хажевскую. Ее муж, адъюнкт прокуратории финансов, сейчас тоже пребывает в Новом Сандеце.
        - Альфред, что случилось? - послышался голос молодой блондинки с коралловым ожерельем на изящной шее. - У вас сегодня такой растерянный вид.
        - Ах, милая Елена, - с притворной радостью развел руками певец, - очевидно, потому, что я уже отчаялся тут встретить вас. - И он попытался долгим и признательным поцелуем приникнуть к ее нежному запястью, но она отняла руку и кокетливо ответила:
        - Не лукавьте, дорогой. Я понимаю, что сегодня здесь мужчинам и в самом деле легко растеряться.
        - Вежливость стала такой редкостью, что некоторые принимают ее за флирт, - повернул обиженное лицо к капитану Сташевский. - Прошу познакомиться, - представил он Белинского, - мой друг Владислав Лангерт.
        - Очень приятно, - улыбнулась женщина, протягивая Белинскому руку в лайковой перчатке.
        В это время закончился вальс, и к ним, обмахивая веером раскрасневшееся от танца лицо, подошла стройная брюнетка.
        - А вот еще одно волшебное украшение сегодняшнего вечера - Анна, младшая сестра Елены, - представил ее Сташевский, - две сестры, удивительным образом совместившие в себе всю палитру женской прелести.
        - Полноте, Альфред, - с легкой укоризной ответила старшая сестра, - оставьте ваши пируэты для музыкальных импровизаций.
        Белинский про себя отметил, что Сташевский недалек от истины - сестры были удивительно хороши. Белокурые локоны, ясный взгляд прекрасных серо-голубых глаз, дивная фигура и мягкие женственные манеры не могли оставить равнодушными поклонников славянской красоты Елены. Анна была совсем иная: стройная, гибкая, с копной темно-каштановых волос. Тонкий, аристократический, с изящной горбинкой нос на лице «восточной красавицы» делал бы ее внешность немного надменной, если бы не огромные карие глаза, в которых мягким светом искрилась ирония, и приветливая улыбка, легко возникающая на губах.
        Такие красавицы встречаются только в семьях, где в предках смешалась кровь южных наций и северных народов.
        Снова зазвучала музыка, и Сташевский увлек Елену танцевать.
        - Вы тоже артист? - спросила Анна Белинского, когда они решили подойти к столику с прохладительными напитками.
        - Нет, у меня более прозаическое занятие - поставки венгерских вин.
        - А как вы оказались во Львове?
        - О, я совершил легкомысленный поступок: проигнорировал жестокие реалии войны и приехал уладить наследственные дела. А почему вы остались во Львове?
        - Мама была очень больна. Как вы думаете, когда кончится война?
        - Стараюсь об этом не думать, да и не уверен, что потом станет лучше.
        Вальс сменился мазуркой, затем кадрилью, но они ничего не замечали вокруг, увлекшись разговором, пока к ним не подошел пожилой господин, которого капитан уже видел в компании графини.
        - Молодые люди, вы теряете счастливые минуты, - с веселой укоризной произнес он, - сейчас надо танцевать. В наше время и так слишком много серьезных разговоров.
        - Дядя, почему ты решил, что у нас серьезные разговоры? - обняла его Анна.
        - Все, что не вызывает смех или хотя бы улыбку, - неоправданно в этом зале, - заключил он и потянулся к подносу с шампанским.
        - Вот почему ты здесь, а не с папой в компании этого зануды Виньяржа? - засмеялась Анна.
        - Признаюсь, меня скорее привело сюда шампанское, которое я предпочитаю коньяку.
        - Это мой дядя Роберт, - спохватилась Анна.
        - Мы уже знакомы, - подмигнул тот капитану и, повернув свою огромную седую голову в сторону зала, задумчиво произнес: - Да, Львов всегда умел и любил танцевать. И в праздники, и в мрачные времена, когда по городу рыскала смерть, эта шумная забава у нас всегда оставалась одним из главных проявлений жизни. Кстати, я хорошо знал вашу тетушку, - повернулся он к Белинскому. - Помимо щедрой благотворительности, она еще отличалась страстью к скачкам.
        - Что вы говорите? - удивился капитан.
        - Да-да. Она не пропускала ни одной серьезной скачки. Мало того, держала в конюшне ипподрома пару лошадей - полукровок высокого класса. Как вы понимаете, для благонравной дамы это было весьма необычно. Незабываемые дни! - мечтательно протянул он, смакуя шампанское. - Толпы львовян высыпали на тротуары, чтобы поглазеть, как мы шумной компанией едем после скачек гулять в цукерню[121 - Цукерня - кондитерская (Львовский говор).] старого Ротлендера на Кароля Людвига. Да, это был праздник всего элегантного света. Ну что ж, не буду утомлять вас своими воспоминаниями. Желаю приятно провести вечер, - откланялся он, прихватив с подноса еще один бокал.
        Увещевания дяди подействовали - Белинский с Анной пошли танцевать, и много танцевали в этот вечер. Много говорили и смеялись, и немало было выпито шампанского. У капитана в жизни уже бывали похожие минуты веселья, танцев, смеха и флирта, которые, однако, не заканчивались серьезными увлечениями, но сегодня же было нечто иное, настолько необычное, что в сиянии бездонных глаз Анны померкла действительность с ее войной, присягой, долгом и обещанием Дашевскому добыть интересующую его информацию.
        Гости стали собираться, зазвучала популярная перед войной песня «В день дождливый и понурый»:
        Hej, kuledzy, dajci rency,
        Moe, was nie ujrzy wiencyj,
        Moy wrci cizku ranny
        I dustanu krzy drewniany[122 - Эй, друзья, дайте руку,Может, я вас уже не увижу,Может, вернусь тяжелораненыйИ получу крест деревянный(пол.).].
        Белинский с волнением сжал руку Анны:
        - Вы позволите мне позвонить вам?
        В ответ она лишь улыбнулась и поспешила к ожидавшим ее родителям и сестре.
        - Угощайтесь, мой друг, - вернул его к действительности Сташевский, протягивая коробку с сигарами, - графиня щедро наградила меня старыми запасами своего муженька за труды у рояля.
        - Чем же я могу вас отблагодарить за сегодняшний вечер? - спросил Белинский, принимая угощение.
        - Я подскажу, у меня есть кое-что на уме, - лукаво усмехнулся певец, - но сначала пропустим по стаканчику перед отплытием. Я велел лакею налить нам.
        Они зашли за ширму, где прислуга сервировала напитки и закуски. На столе уже стояли два бокала с коньяком.
        - Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что младшая из сестер сделала сегодняшний вечер для моего друга особенным. Выпьем за то, чтоб Господь был милосерден к нашим слабостям и искушениям, - предложил Сташевский.
        Белинский иронически усмехнулся и сделал глоток.
        - Ваша ирония неуместна, - заметил певец. - Хочу предупредить вас, что увлеченность этими сестрами таит в себе много трагических неожиданностей. На счету этих милых дам не один печальный финал - дуэли, самоубийства…
        - Вы считаете это Божьей карой за преклонение перед необыкновенной красотой?
        - Не знаю, но без мистики здесь, пожалуй, не обходится. Кое-кто связывает эти случаи с их происхождением: по линии матери сестры принадлежат к роду графа Захер-Мазоха, сын которого Леопольд восславил альгоманию[123 - Альгомания - половое извращение, при котором для достижения полового возбуждения и удовлетворения необходимо испытывать физическую боль или моральное унижение, причиняемое партнером.], которую теперь так и называют - мазохизм. Правда, у них в семье не любят упоминать об этом родстве: как директор полиции королевства Галиции и Лодомерии[124 - Лодомерия - официальное название Галиции и Малой Польши после раздела Речи Посполитой в 1772 году.], он был весьма непопулярен во Львове - цензура, тайный надзор, пресечение свободомыслия… Хотя, на мой взгляд, это не его вина. Он просто добросовестно выполнял свой долг в свою эпоху[125 - Имеется в виду мрачная эпоха полицейских репрессий при австрийском министре иностранных дел, канцлере Клеменсе Меттернихе в 1821 -1848 годах.]. И представьте себе, эта исключительная преданность графа порядку, установленному Богом и властями, удивительным образом
передалась по наследству нашим сестрам. Они полностью отдаются работе в женском комитете благотворительности, взывают к чувствам и жертвенности общества, посещают госпитали с нашими ранеными, пишут там письма для больных и неграмотных к родным на польском, немецком и французском языках… Боже мой, как быстро отвыкаешь от роскошной жизни, - на секунду отвлекся он, теребя в руке сигару. Затем с той же актерской выразительностью продолжил: - Хочу признаться, даже меня в последнее время, при всей моей инфантильности, стало посещать желание сделать что-нибудь нужное и важное для отечества. И я надеюсь с вашей помощью удовлетворить мои возвышенные порывы.
        - Каким образом? - поднял брови Белинский.
        Сташевский приблизился к капитану, овеяв его ароматом надушенных усов:
        - Буду откровенен, я немало времени провел в Вене, в основном, безусловно, на гастролях, и мне не составило труда заметить, что ваш немецкий, да и польский не совсем, как бы это выразиться, столичный. Вы меня понимаете? Потом - ваша странная неосведомленность о некоторых нюансах венской жизни…
        Сташевский замолчал, выжидательно поглядывая на собеседника. Капитан загасил сигару и не спеша вытащил из кармана часы.
        - К сожалению, до комендантского часа совсем мало времени, - спокойно сказал он, - как раз чтобы попрощаться с хозяйкой. Но может, это и к лучшему - я не успею испортить вам праздничное настроение, поколебав вашу уверенность в своих аналитических талантах. Но мы вернемся к этому разговору при следующей встрече.
        Глава 31
        Убийство старого медвежатника
        Потирая озябшие уши, Юзек Маршицкий караулил старого медвежатника Войцеховского, проживавшего в полуподвальном помещении массивного шестиэтажного дома на Зигмунтовской. Чтобы пройти к нему, следовало миновать двор, где дежурил полицейский охранник, - в соседнем доме размещались квартиры начальника галицийских железных дорог Немешева и его помощников.
        Поджидать старого мастера в теплом шинке у Доведя было бы куда уютнее, но хозяйка Франька уверяла, что он там уже давно не появлялся, что было крайне необычно.
        Юзека Маршицкого не удивило задание убрать Войцеховского, ведь тот снюхался с русскими. То, что к нему домой неоднократно приходил русский офицер - молодой прапорщик, стало быстро известно. Юзек досадовал, что это мокрое дело выпало на его долю. Его подельников - Яна Сорочинского и Базилия Чепилу неожиданно упрятали в Цитадели по статье двадцать третьей за неосторожно допущенные где-то «оскорбительные выражения против особы государя императора». Он, конечно, не знал, что сделано это было по инициативе помощника коменданта в рамках профилактических мер на период пребывания во Львове проверяющего из Киева. Аналогичный арест «за попытку обмена по спекулятивному курсу австрийских крон на рубли у проходящих солдат» ожидал и его после выполнения сегодняшнего задания.
        В своем богатом криминальном прошлом Маршицкому не приводилось убивать. Его стезей были грабежи и кражи. Последний раз он взломал сейф на фабрике водок Кальмана и Фишера в Черновцах, откуда унес шестьдесят две тысячи румынских лей и сорок пять тысяч крон, приготовленных к выдаче зарплаты. Часть денег он надеялся потратить в пассаже Миколяша, но, к своему несчастью, столкнулся лоб в лоб с самим комиссаром львовской полиции - полковником Писарским, в связи с чем приход русских встретил в городской тюрьме. Новым властям срочно требовались камеры для контингента с другой окраской, поэтому почти всех заключенных после формального опроса освобождали. Маршицкого почему-то не выпустили, хотя он заявил, что сидит за пьянство; и он продолжал хлебать тюремную похлебку уже с ожидавшими высылку в отдаленные российские губернии австрийскими дезертирами.
        Истинную причину своего невезения он понял, когда подсаженный в его камеру уголовник, назвавшийся Беней из Бердичева, доходчиво ему объяснил, как радикально изменится его жизненная ситуация, если он пойдет на сотрудничество с новой властью, точнее, с некоторыми ее чинами. Маршицкий решил попробовать и уже через пару дней служил истопником при комендантском складе лазаретных вещей.
        Для настоящей работы ему было велено подобрать пару надежных людей из своего профессионального окружения, и он выбрал молодых и «подающих большие надежды» Сорочинского и Чепилу.
        Первый свой налет свежеиспеченная банда совершила на квартиру Зельды Шейнблюм на Костюшко. Они вошли через черный вход, одетые в гимнастерки с петлицами артиллеристов, повалили на пол пожилую женщину, стали душить и угрожать саблей, пока та не выдала код сейфа, где лежали золотой браслет, шпилька с бриллиантом, двенадцать столовых и четыре десертные ложки с монограммами. Затем последовали другие налеты, среди которых ограбление фирменного магазина ювелирных изделий и часов Ципперов на площади Рынок, тридцать два, совершенное в форме донского казачьего войска - в штанах с красными лампасами; винного погреба Шмита-Миллера за Яновским мостом в форме прапорщиков с Георгиевскими крестами и револьверами с красными тесемками, посещение в черных бурках и черкесках при длинных кавказских кинжалах Львовского коллекционера Яна Виктора.
        За добычей к Маршицкому наведывался интендантский унтер-офицер. Он без лишних слов забирал подчистую добычу, оставляя определенную сумму в качестве вознаграждения. Он же приносил и забирал военную одежду и, главное, сообщал адрес следующей жертвы.
        Такой «парад нарядов» окончательно запутал военных следователей, безуспешно пытавшихся выйти на след банды. Все сыскные дела по произведенным ими грабежам прокурор военно-окружного суда Галиции прекращал с одной и той же формулировкой: «В связи с необнаружением похитителей и похищенного».
        Холод все больше донимал Маршицкого. Он уже подумывал пойти куда-нибудь погреться, как к дому подъехала повозка, груженная домашним скарбом. Из брамы выбежала дама в котиковой шубе и стала что-то объяснять вознице и полицейскому. Натянув кепку на глаза, бандит прошмыгнул через двор незамеченным. Он быстро прошел темный подвальный коридор и замер у квартиры Войцеховского. Дверь была приоткрыта. Нащупав в кармане нож, Маршицкий тихо вошел внутрь. С минуту стоял, осваиваясь с полумраком, пока не разглядел лежащего на полу в луже крови человека. Подошел и повернул его лицо к окну. Застывшие глаза знаменитого Львовского медвежатника смотрели мимо него в никуда.
        Глава 32
        Анна
        Луч солнца прорвался сквозь узорчатую занавеску и осветил комнату. Белинский открыл глаза. Ветка ореха за окном приветливо кивала ему снежной шапкой. Он вспомнил, что сегодня Рождество Христово. Офицеры отделения пойдут в церковь, а затем наверняка будут где-нибудь кутить, пока не спустят все восемьсот рублей, которые штаб ассигновал отделению к празднику в виде наградных. Возможно, это его последнее утро в доме Матаховской. Сегодня из штаба армии приезжает подполковник Кирьянов, и, скорее всего, судьба операции будет решена - ему снова придется надеть военный китель. Раньше перспектива снова оказаться в военной форме его воодушевила бы, но не теперь - после встречи с Анной все изменилось.
        После вечера у графини он не раз порывался позвонить ей, но снова и снова откладывал, убеждая себя, что их встреча - мимолетный, ничего не значащий эпизод. Однако шло время, и он все больше приходил к выводу, что не может ее забыть. Желание увидеть ее, услышать ее смех, коснуться руки пересилило, и он решил позвонить, к тому же у него был хороший предлог для свидания: в зале Casino de Paris давали комедию «Старая романтичка». Власти не увидели ничего предосудительного в показе этой древней постановки Станислава Богуславского, тем более оговорив условием передачи половины выручки на нужды Красного Креста.
        Анна, как ему показалось, была рада его звонку, охотно приняла приглашение посмотреть спектакль, и уже на следующий день они встретились в Казино на Академической, тринадцать.
        Отвыкшая от ярких театральных зрелищ, прозябающая в тоске серых будней львовская публика была в восторге от представления и долго не отпускала артистов. Белинский не мог разделить эту эйфорию - он был слишком взволнован близостью Анны, чтобы уследить за сюжетом.
        После спектакля он провожал ее домой. Они шли пешком через всю Кохановскую[126 - Теперь ул. К. Левицкого.], а потом долго стояли у ограды особняка. Казалось, время остановилось для них. И когда прощались, ему стоило огромных усилий отпустить ее руку.
        Вернувшись домой, Белинский отыскал в библиотеке старухи романы «Разведенная женщина» и «Венера в мехах» Захера-Мазоха, который, по словам Сташевского, являлся родственником Анны. Но героини этих романов не имели ничего общего с Анной - секрет ее очарования ему так и не удалось отгадать.
        Всю ночь капитана мучил вопрос: как поступить? Снять перед ней маску Лангерта? Сделать это он не имел права. Да и боялся причинить ей боль своим признанием. Но и лгать было невыносимо.
        Через день они вновь встретились, на этот раз в парке Килинского[127 - Теперь Стрыйский парк.], и долго бродили по его холмистым аллеям. Громадные кроны платанов, пруд, фонтан с русалками - все было укрыто белым пушистым снегом, из-за чего мир казался сказочным, нереальным.
        - А здесь мы болели за нашего Павла, - вспомнила Анна, когда за деревьями показался небольшой стадион, - он был вратарем в команде «Сокол», - с гордостью добавила она.
        Белинский уже знал, что ее юный брат, любимец семьи, ушел добровольцем на фронт в первые дни войны, и сейчас все страшно волновались - от него уже месяц не было никаких вестей.
        - Странные строения, - посмотрел он на безлюдные домики вдоль аллеи.
        - Это павильоны выставки к столетию польско-литовского восстания против России, - пояснила Анна. - А вон там еще памятник в честь нашей борьбы с русскими. - Она указала на внушительный монумент Яну Килинскому, соратнику Костюшко.
        Белинский помрачнел, невольно почувствовав в ее словах нотки патриотизма, которые могут стать угрозой их зарождающимся чувствам.
        - Нигде больше на польских землях я не встречал столь предвзятого отношения к русским, как во Львове.
        - К русским отношение разное, - задумчиво ответила Анна. - Галицийские поляки отлично понимают разницу между российским народом и правительством. Я в этом убедилась, когда вместе с подругами была в Кракове на торжествах по случаю пятисотлетия Грюнвальдской битвы[128 - Грюнвальдская битва - решающая победа польско-литовских войск во время Великой войны 1409 -1411 годов с Тевтонским орденом.]. На открытии памятника Ягайло[129 - Ягайло, Владислав II Ягеелло (1362 -1434) - князь витебский, великий князь литовский и король польский.] было много русских, и принимали их там как близких друзей, очень сердечно. Кстати, совсем недавно к нам в госпиталь приходили миротворцы из России.
        Они расспрашивали раненых австрийских офицеров о проявлениях жестокости со стороны русских войск.
        Белинскому об этом было известно. В отделение пришла телеграмма из столицы с указанием сделать «зависящие распоряжения», чтобы собранные членами пацифистского общества «Мир» сведения от раненых в «казенных, общественных и частных лечебных заведениях» города «не публиковались в извращенном виде».
        - Анна, да вы просто образец европейской эмансипированной женщины, - с иронией заметил Белинский, - работа в женских комитетах, открытие памятников, политические юбилеи…
        - Ну что вы, это неправда, - зарделась она. - Поездку в Краков организовали наши учителя гимназии. А «самаритянкой» я стала случайно: мамина подруга Митольда Корытовская, жена наместника, попросила сестру помочь ей в организации курсов сестер милосердия на Пилсудского[130 - Теперь часть улицы Ивана Франко.], одиннадцать. И я пошла вместе с ней. Было очень любопытно. А потом до прихода русских мы ухаживали за ранеными, устраивали на постой солдат, заботились об их питании. Признаюсь, была очень горда, когда сама организовала для них бесплатную чайную на Коперника, пять. Но что мы все обо мне, - спохватилась она, - я ведь совсем ничего не знаю о вас.
        Она остановилась и с легким укором посмотрела на Белинского.
        Вместо ответа, капитан слегка притянул ее за плечи и поцеловал. Она отпрянула, но скорее от неожиданности, чем от гнева. Глаза ее сияли. Белинский снова мягко обнял ее и жадно прижался к нежным губам.
        Страх, сомнения, война - все моментально растворилось в волне обжигающего счастья.

* * *
        Утро следующего дня принесло чувство безысходности. Белинский с горечью осознал, что нашел ту единственную, которую смог бы любить всю жизнь, но как преодолеть воздвигнутую войной преграду? Разве что за простое человеческое счастье заплатить своим достоинством и честью.
        На ратуше пробили куранты. Он встал и подошел к окну. Во дворе Ваврык очищал дорожки от выпавшего за ночь снега. Время от времени, опершись на лопату, он перекидывался фразами с соседом - укутанным в плед стариком-немцем, которого выкатили в кресле-каталке на веранду подышать свежим воздухом.
        «Будь что будет, - подумал капитан, - в конце концов, нашу жизнь вершат не только чувства и долг, но и Божья воля».
        Неожиданно что-то привлекло его внимание за окном. Он быстро оделся и спустился вниз. Из почтового ящика торчала газета. На рекламе ресторана «Рома» были начертаны цифры.
        «Недаром говорят, что в канун Богоявления нечистая сила куражится, - подумал капитан. - Значит, завтра в два… Ну что ж, может быть, это и есть Божья воля - завтра все должно проясниться».
        Глава 33
        День Богоявления
        В январе над Львовом уже не появлялись австрийские аэропланы, и фары машин не закрывали черной бумагой. Поднимая клубы снежной пыли, по улицам проносились кавалерийские эскадроны, в сторону вокзала шагали колонны пехоты в длинных шинелях.
        Группки горожан обсуждали последние новости возле расклеенных объявлений: прорыв русских войск в районе Дуклинского перевала, открытие частного польского учебного заведения, запрет лицам еврейского происхождения выезжать в другие районы Галиции…
        Шестого января[131 - Здесь: дата 6 января указана по старому стилю, по новому стилю - 19 января.] войска Львовского гарнизона праздновали день Богоявления Господня.
        В десять утра все солдаты пеших частей прибыли при знаменах на торжественное богослужение и построились шпалерами вокруг православной церкви Святого Георгия Победоносца на Францисканской[132 - Теперь улица Короленко.].
        Начался крестный ход. Двадцать третий запасной батальон играл «Молитву», а войска держали «на караул». После водосвятия и салютационной стрельбы тремя холостыми патронами войска двинулись по Курковой на Губернаторские Валы для проведения общего церковного парада на площади перед губернаторским дворцом.
        Губернатор Бобринский вместе с высшими чинами своей администрации и приглашенными особами, ожидая прибытия войск, слушали последние новости из Петрограда от депутата Думы русофила Владимира Дудикевича.
        - В столице считают, что война близится к концу гораздо скорее, чем кто-либо мог предвидеть, - рассказывал депутат, - все надеются, что Австро-Венгрия в ближайшее время сложит оружие.
        - А как же тогда истолковывать призыв государя - взять под ружье новые контингенты? - робко спросил старший чиновник для поручений губернатора коллежский советник Мариан Глушкевич.
        - Ну, это для несения полицейской службы на завоеванных нами территориях, - отмахнулся Дудикевич.
        Губернатор с улыбкой заметил:
        - Давеча мне кто-то показывал оренбургские «Ведомости», в которых сообщалось, что германский император бежал в Швецию, а фельдмаршал Гинденбург[133 - Гинденбург Пауль фон - прусский генерал, фельдмаршал, главнокомандующий Восточным фронтом (1914 -1916).]убит еще в августе прошлого года.
        Гости дружно рассмеялись.
        - А как обстоят дела с польским вопросом? - полюбопытствовал военно-окружной контролер Галиции действительный статский советник Кулабухов, - принято ли какое-нибудь решение?
        - Польский вопрос определен, - веско заявил депутат, - поляки получат почти полную свободу. - И он стал загибать пальцы: - Во-первых, самоуправление. Во-вторых, в школах польский язык, кроме, конечно, истории и географии. В-третьих, судьи, как и остальные должности в судебной системе, - поляки, но при условии знания русского языка. Вот с сеймом, правда, еще не все ясно. Но ко всему прочему - мы добавляем им территорию. Разумеется, не свою, а отвоеванную у немцев…
        «Как глупо, какая халатность, - отметил про себя полковник Алексеев, который считал себя здесь наиболее сведущим в вопросах европейской дипломатии, - столько крови и жертв ради того, чтобы возродить рядом с собой независимое государство, которое неизвестно как поведет себя в будущем». Слухи же о приближении конца войны его напрягли: «Надо скорее возвращаться в Киев. В такие исторические моменты глупо сидеть на периферии». Он уже почти закончил свои дела во Львове и в общих чертах представил губернатору свой будущий доклад в Киеве, который, как ему показалось, произвел на генерала позитивное впечатление.
        Но Алексеева все же не оставляло желание покинуть Львов с более существенным результатом - поимкой важного шпиона, коим, он был уверен, является Резидент. Полковник наконец вспомнил, что имя Владислав Лангерт напоминает ему того австрийского инженера, который подозревался в хищении секретных материалов из лаборатории Артиллерийского училища. Именно он имел научные контакты с одним из профессоров академии, который разрабатывал совершенно новый вид катализатора для взрывчатых веществ. Правда, сравнивая по памяти внешность инженера с фотографией Резидента, у полковника возникли некоторые сомнения: один и тот ли это человек?
        Хотя формальное основание для ареста Резидента уже имелось - в доме Матаховской при негласном обыске был обнаружен револьвер, данные для предъявления ему обвинения в шпионаже отсутствовали. Брест-Литовск до сих пор не мог толком объяснить, где находится арестованный еще в сентябре в Варшаве австрийский подданный Лангерт. Донесения агента Солиста, что Лангерт не тот, за кого себя выдает, и манеры его отчетливо выдают офицера, но никак не торговца винами, были совершенно недостаточными для его разоблачения.
        А ведь доказательства, что Резидент именно тот австрийский инженер, могли бы в корне изменить все дело.
        «Надо поручить филерам немедленно организовать мне возможность увидеть Резидента вживую, - пришла свежая мысль полковнику. - Это уберет все сомнения».
        С этим решением он вновь переключился к оживленной беседе вокруг губернатора. Там теперь обсуждалась не менее актуальная тема.
        - Во избежание нежелательных явлений среди евреев, находящихся в тыловых учреждениях, готовится соответствующий приказ, - сообщал очередную новость из столицы депутат, - все они будут немедленно переведены в запасные батальоны и после шести недель обучения отправлены в полки, где будут находиться под особым наблюдением.
        - Очень правильное решение, - первым отреагировал начальник штаба Новогребельский. - Наши обозы и тыловые учреждения забиты нижними чинами - евреями, которые активно общаются с местными евреями, и, таким образом, вся информация о жизни нашего тыла и фронта уходит к противнику!
        - Это еще не все, - добавил кто-то еще из военных. - Под предлогом служебной надобности они свободно ездят в Россию и провозят письма и посылки, обходя нашу цензуру.
        - Но я могу сообщить более, господа, - доверительно понизив голос, вставил Дудикевич, - конечно, только в этом кругу. Евреи признаны непригодными как боевой материал, и сейчас рассматриваются соответствующие меры по сокращению пополнения ими укомплектований. Командиры частей, дивизий и корпусов получат распоряжение провести анализ по этому поводу исходя из опыта истекшего периода кампании.
        - Это следовало сделать раньше, - критически заметил начальник штаба. - Мы здесь уже давно поняли, что отказ от решительных действий в отношении евреев из-за страха перегнуть палку дает противоположный результат. Пример этому - недавний случай в Клепарово, когда всего лишь три еврея привели в расстройство работу целой станции во время повышенной потребности в перевозках.
        Речь шла о жителях деревни Баторувка Пинхусе Готельфе, Давиде Шледбфе и Герше Гейдельгейде, арестованных за то, что угрожали работникам станции Клепарово передать список тех, кто работает на русских, австрийцам (когда те вернутся). В результате вместо двухсот человек на работу вышли только тридцать.
        Губернатор многозначительно кивнул - он лично подписал телеграмму в Киев, касающуюся этого случая, дабы избежать «всяких сомнений в толковании содеянного» и применения к арестованным смертной казни в порядке двенадцатой статьи Правил военного положения.
        Глядя на важную мину губернатора, Алексеев подумал про себя: известно ли тому о «решительных мерах» его градоначальника в отношении львовских евреев?
        Алексееву удалось без особых хлопот уважить просьбу Грудского приструнить Скалона. Получилось это как-то само собой и довольно просто.
        Сушков сообщил, что градоначальник ищет возможность встретиться с ним приватно. Они встретились и быстро нашли общий язык. При этом Скалой «весьма озабоченно» воспринял слова полковника о том, что молва приписывает ему «слишком предвзятое отношение» к местным евреям. В подтверждение «ответственного восприятия» градоначальником этих замечаний в гостиничный номер полковника был доставлен ящик с аккуратно упакованным набором столового серебра, ковром французской мануфактуры «Обюссон» и ружьем фирмы «Меркель» в инкрустированном серебром футляре.
        После этих «трудов» Алексеев с чистой совестью принял от Грудского пакет от «уважаемых еврейских авторитетов города».
        Звуки приближающегося военного оркестра прервали беседу - войска гарнизона выстраивались перед дворцом. Прилегающие улицы быстро заполнялись любопытствующими горожанами.
        Губернатору подали шинель и фуражку, и он в сопровождении заместителя коменданта города графа Адлерберга вышел на балкон.
        В ответ на его приветствие с площади грянуло мощное «Здравия желаем, ваше высокопревосходительство». С деревьев взметнулись огромные стаи ворон.
        Губернатор замешкался, невольно проводив глазами эту черную напасть, закрывшую собой почти полнеба, потом встряхнулся и начал свою речь:
        - После продолжительных кровавых боев мощная австрийская армия поддалась под непобедимым напором победоносного российского войска, которое, по желанию своего царя неудержимо двигаясь вперед, морем своей благородной крови смывает пятно неволи с колыбели русского народа…
        Он продолжал говорить, но его слова тонули в диком вороньем грае.
        Полковник Алексеев вместе с другими не мог оторвать завороженного взгляда от этой жуткой, зловещей тучи, колышущейся над головой русских солдат.
        «Не к добру», - подумал он.
        Глава 34
        Операция в ресторане
        О появлении долгожданного вызова на встречу - газеты в почтовом ящике Матаховской - было незамедлительно сообщено в штаб армии, и уже утром следующего дня во Львов из Кросно прибыл подполковник Кирьянов со штабс-капитаном Струковым, ведавшим военной агентурой при штабе армии.
        План предстоящей операции не представлял особой сложности. Вместе с капитаном в ресторан «Рома», находящийся на углу Академической и Фредра, предполагалось направить переводчика отделения Скленку и писаря Михальского, которые своей внешностью не выделялись среди завсегдатаев заведения - городской интеллигенции. Они должны были заранее занять столик в удобном для обзора месте и, получив условный знак от Белинского о нахождении объекта в ресторане, незамедлительно дать знать об этом основным силам по задержанию вражеского агента, сосредоточенным на безопасном удалении от ресторана.
        Ровно в указанное время капитан вошел в главный зал ресторана и окунулся в давно забытую атмосферу ароматного кофе и женского парфюма. На рояле тихо наигрывали модные мелодии. Белинский снял пальто, и подоспевший официант проводил его к свободному столику.
        - Mal czarne[134 - - Маленькую чашку черного кофе (пол.).], - сделал он заказ и положил на стол газету рекламой наружу.
        Огляделся. Чиновники из магистрата шумно отмечали юбилей сослуживца. Компания молодых дам в элегантных шляпках, перебивая друг друга, азартно обсуждали какую-то пикантную историю. Они явно не скрывали своего удовольствия от пребывания в месте, где еще можно чувствовать себя женщиной. Скленка и Михальский уже освоились и «увлеченно» беседовали на польском на заготовленные темы. За соседним с Белинским столиком пенсионеры, очевидно с академическим прошлым, комментировали решение губернатора возобновить работу учебных заведений во Львове.
        Голос одного из них, сидящего к нему спиной, показался Белинскому знакомым.
        Прошло с полчаса, Белинского никто не беспокоил. Неожиданно он заметил сидящего в одиночестве господина, которого раньше в зале не замечал. Тот сидел за столиком один и попасть сюда мог только из малого зала или из кухни ресторана.
        «Лангерт!» - внутренне подобрался капитан, когда незнакомец неожиданно поднял голову и их глаза на мгновение встретились. Сомнений не могло быть, он в точности соответствовал имеющейся в отделении фотографии.
        Его резкий, настороженный, испытующий взгляд вмиг сменился нарочито рассеянным. Он отвернулся и стал доставать сигарету из портсигара.
        Белинский краем глаза продолжал наблюдать за ним. От его внимания не ускользнуло, как Лангерт бросил несколько взглядов в сторону переводчика и писаря. А те, откровенно скучая, зевали и рассеянно поглядывали по сторонам.
        Капитан вытащил салфетку и стал вытирать губы - условный знак «объект в ресторане», но Скленка с Михальским его не замечали: они уставились на дам, которые очередной раз залились громким смехом, промокая платочками выступившие слезы. Белинский медленно опустил руку на колено, поближе к карману, в котором лежал небольшой браунинг, - если эта мистическая тень Лангерта сейчас попытается исчезнуть из ресторана, ему придется действовать самостоятельно. Наконец писарь и переводчик увидели салфетку в руке капитана, Михальский тут же поднялся и направился к выходу.
        В дверях он чуть не столкнулся с ротмистром губернаторского штаба Сушковым и еще одним мужчиной постарше. Это был полковник Алексеев, который, как только филеры сообщили, что объект устроился в ресторане по соседству, решил, что это тот самый подходящий случай, когда можно наконец взглянуть на него вживую и развеять все сомнения в отношении Лангерта. Оба были в гражданском.
        - Я, кажется, узнал его, - сказал он негромко ротмистру, - будем брать.
        Сушков молча кивнул, встал и направился к выходу из ресторана.
        Внимание Белинского было по-прежнему сосредоточено на сидящем в углу Лангерте, который провожал взглядом покидающего ресторан господина. За соседним столом снова раздался знакомый голос, на этот раз капитан узнал его. Это же дядя Анны! Если это случайная встреча, то совсем некстати.
        Неожиданно дверь с шумом распахнулась, и в зал в сопровождении жандармов вошел Сушков.
        - Всем приказано оставаться на местах! - выкрикнул он, до смерти напугав посетителей, и вся группа, тяжело стуча сапогами, направилась к Белинскому. Двое жандармов с револьверами обежали столик и встали у него за спиной. Полковник Алексеев встал из-за своего стола и неспешно приблизился к ним.
        - Господин Лангерт, вы арестованы. Имеется ли у вас оружие? - с ухмылкой произнес он.
        Однако его самодовольное выражение быстро исчезло с лица, когда входная дверь вновь с грохотом распахнулась и в зал ворвались уже с солдатами Кирьянов и Ширмо-Щербинский. Они быстро проследовали к столику Белинского, и Кирьянов объявил Алексееву:
        - Господин полковник, вы арестованы!
        - Кто вы такие? - переводил ошарашенный взгляд с одного офицера на другого Алексеев.
        - Что за вздор! Это же офицер штаба командования фронтом… - ступил вперед Сушков, который узнал среди прибывших офицеров Ширмо-Щербинского.
        - Полковник арестован по обвинению в государственной измене, - резко бросил ему Кирьянов.
        - Что?! - вскрикнул срывающимся тоном Алексеев, хватаясь за кобуру пистолета.
        - Спокойно, полковник, - придержал его руку Кирьянов и, повернувшись к Сушкову, бросил: - Извольте, капитан, приказать вашим людям не препятствовать нам в аресте государственного преступника.
        - А вы не перепутали преступника? - Сушков многозначительно взглянул на Белинского.
        Кирьянов огляделся и вполголоса произнес:
        - Голубчик, перед вами офицер контрразведки.
        Белинский, ничего не понимая, с изумлением наблюдал происходящую вокруг него сцену, что, однако, не помешало ему заметить исчезающую в проходе на кухню фигуру Лангерта. Он вскочил и, оттолкнув жандармов, бросился за ним. Появление его на кухне с пистолетом в руке еще больше усилило панику. Один из поваров испуганно закивал в сторону приоткрытой двери с сорванной печатью, ведущей в винный погреб. Белинский устремился туда. И, спустившись по крутой лестнице, он оказался в подвале, заставленном шкафами с винными бутылками. В стене зиял открытый люк; капитан выбрался через него наружу и оказался на небольшом дворе, куда еще не подоспели солдаты из оцепления. Из соседнего двора выезжал крытый экипаж.
        - Стой! - крикнул капитан, выстрелив в воздух. Но кучер только еще сильнее стегнул лошадей. Белинский остановился и прицелился, однако выстрелить не успел - что-то сильно толкнуло его в спину. Он понял, что ранен - кто-то стрелял в него сзади.
        Голос Ширмо-Щербинского: «Осторожно» - было последнее, что услышал он, когда подоспевшие солдаты несли его на руках.
        Глава 35
        В госпитале
        Тяжелораненого капитана сразу доставили в Первый военный госпиталь на Лычаковскую и тут же приступили к операции по извлечению пули. Состояние раненого было серьезным. Из-за сильного кровотечения и слабого пульса пришлось дважды впрыскивать масляный раствор камфоры.
        Капитан пришел в себя на вторые сутки, и в тот же день его пришли проведать Дашевский, Корецкий и Новосад. Врача госпиталя Шкибену они нашли возле операционной.
        - Надежда на полное выздоровление, - ответил на их вопросы хирург, не переставая жадно затягиваться сигаретой возле форточки, - можете пройти к нему. Шиманский! - крикнул он санитарному солдату. - Дай господам офицерам халаты и проведи. - И, бросив окурок, исчез в операционной.
        Офицеры последовали за солдатом по длинному коридору, заставленному койками с ранеными. Навстречу им попалась необычная процессия, с которой они с трудом разминулись: за католическим священником в епископском одеянии следовали в черном облачении пожилая монахиня и две самаритянки.
        - И что делает здесь его высокопреосвященство? - спросил санитара Дашевский.
        - Это львовский архиепископ Бильчевский, - пояснил тот, - он обычно приезжает благословлять важных австрийских офицеров. Вчера привезли двоих раненых с Вышковского перевала.
        Слабая улыбка тронула лицо Белинского при виде товарищей.
        - Вижу, что Чухно нашел еще один подпольный магазин, - произнес он слабым голосом, увидев фрукты в руках Новосада.
        - Ну, как мы себя чувствуем, капитан? - присел на стул рядом с капельницей Дашевский.
        - Не так уютно, как в ресторане, но надеюсь, что это ненадолго, - ответил капитан и уже без улыбки добавил: - Это был он, Лангерт.
        Офицеры не задавали вопросов - картина произошедшего в ресторане была полностью восстановлена по показаниям персонала кухни и случайной свидетельницы - жены кондуктора Цымбала, которая увидела трагическую развязку погони капитана из окна своей квартиры.
        Допрошенный владелец ресторана господин Будзиновский, который вместе со своими компаньонами проживал на трех верхних этажах над своим заведением, не имел понятия, каким образом неизвестному удалось открыть дверь в винный погреб. Во время проверки документов и досмотра вещей публики ресторана у одного из них - университетского профессора Павла Кучера - был найден кусок школьной карты с начерченными карандашом линиями фронтов. Его задержали. Дамы в шляпках оказались женами австрийских офицеров, и на их квартирах были произведены обыски, которые, однако, ничего существенного не дали.
        Казалось, история с нелепым противоборством двух контрразведывательных структур российской армии должна была вылиться в грандиозный скандал. Но в управлении генерал-квартирмейстера Ставки главнокомандующего совсем не были заинтересованы в громогласном оглашении очередных просчетов в борьбе со шпионами. К тому же в эти дни все внимание и в Барановичах[135 - В Барановичах находилась Ставка Верховного главнокомандующего.], и в Петрограде было приковано к немецкому наступлению в Мазурии, угрожающему окружением всей русской армии в Польше. В итоге виновных и наказанных не было, и дело ограничилось объяснительными рапортами. Полковник Алексеев благополучно вернулся в Киев с докладом и всеми ценными подарками.
        Операцию по поимке Волка было приказано прекратить. Белинский ожидал отправки в штаб армии - ближе к фронту, что, однако, его совсем не радовало. Он чувствовал сильнейшее неудовлетворение. Крайняя неуклюжесть, с которой закончилась операция, болезненно затронула самолюбие и разожгла азарт игрока, жаждущего любой ценой переиграть соперника. Тем более что он снова обрел плоть и кровь.
        Как бы прочитав его мысли, Дашевский произнес:
        - Скорее выздоравливай, дружище, мы все же поймаем этого Лангерта с его бандой. Ширмо-Щербинский убедил начальство оставить пока тебя во Львове. Он, кстати, отбыл в отпуск в свой Воронеж и желал тебе скорейшего выздоровления.
        - Спасибо, - поблагодарил капитан, - поделитесь же со мной новостями.
        - Союзники начали операцию по захвату Дарданелл и Босфора, - стал перечислять фронтовые сводки Новосад, - Германия объявила о начале «неограниченной подводной войны»…
        - Потише, Стасик, - одернул его Корецкий, кивая на еще одного офицера в палате. Весь забинтованный, тот лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша.
        - Я об этом уже слышал, - сказал Белинский, - знаю также о нашем отступлении в Восточной Пруссии. Поведайте о наших делах.
        Дашевский придвинулся поближе и стал говорить вполголоса:
        - Привратник госпожи Раух сообщил, что после нашего визита на Зеленую к ним приходил некий молодой господин и настойчиво выспрашивал, что они видели и слышали тогда в подвале. Позже вызванная в полицейский участок Раух опознала в неизвестном Лангерта. Еще мы установили имя загадочного монаха. Канцлер митрополичьего управления греко-католической церкви признал в нем служащего своей канцелярии Василия Кулика. По его словам, этот Кулик был арестован австрийскими властями еще при мобилизации и якобы умер в тюрьме за четыре дня до нашего прихода во Львов.
        - А удалось ли узнать значение того странного слова «Мэлхи» или «Мэлхий», которое монах произнес перед своей кончиной? - спросил капитан.
        - К сожалению, нет. Мы пытались это выяснить у главного ксендза армии Зволинского и нашего протоиерея Туркевича. Оба заявили, что не встречали ничего подобного ни в Евангелии, ни в церковных наставлениях.
        Но главная новость, пожалуй, - это признание одного из твоих ночных гостей в доме Матаховской. Он прекратил запираться, когда владелец дома на Подзамче опознал его как своего квартиросъемщика по имени Игнаци Плаза. Заключение экспертизы найденных на квартире тетради и порошка полностью развязало ему язык. Как мы и полагали, в тетрадь заносились данные о проходящих мимо воинских эшелонах. А порошок, который бросил в лицо Корецкого его напарник, оказался танином, которым их снабдили для тайнописи. Плаза рассказал, что прошел подготовку в шпионской школе в Кракове под руководством капитана Моравского. Был заброшен с заданием в родные места под Сколе. Оттуда перебрался во Львов, где получил задание наняться землекопом при саперной части для сбора сведений о строительстве фортификационных сооружений на Стрыйском и Гродецком направлениях. Затем вместе с другим агентом по кличке Михай отслеживал движение наших воинских эшелонов из дома на Подзамче. Буквально за неделю до ареста он был передан на связь «школьному инспектору» и успел выполнить ряд его поручений. В частности, они выезжали за город и
заготавливали хворост для сигнальных костров для посадки аэроплана. Однако цель прилета аэроплана ему якобы не известна. Как, впрочем, и причина прихода их с «инспектором» на квартиру Матаховской.
        - Лангерт не побоялся появиться во Львове, - заметил Корецкий, - и складывается впечатление, что его интересуют не наши военные секреты, а нечто упорно скрываемое местными униатскими монахами.
        - Вполне вероятно, - согласился Дашевский, - непонятно только, зачем им эта затея с вызовом капитана в ресторан?
        - Возможно, похитить его и узнать, что нам стало известно от монаха и их людей, которых мы арестовали, - продолжал рассуждать ротмистр. - Видно, для них это чрезвычайно важно, если решились на такой рискованный шаг.
        - А может, они хотели похитить Павла Андреевича, чтобы поменять его на «инспектора»? - попробовал пофантазировать и Новосад.
        - Проще было бы украсть какого-нибудь проезжего загулявшего генерала в «Жорже», - скептически бросил Корецкий.
        - Но почему в ресторане?
        - Возможно, там было это сделать легче, ведь за нашим капитаном следили агенты жандармерии.
        - И все могло быть иначе, если бы не эта конфузил с нашими глупыми взаимными арестами на публике, - подосадовал Дашевский.
        - И если бы мы не привлекали к операции совсем неподготовленных людей, - добавил Белинский. - Похоже, Лангерт сразу раскусил нашу милую парочку.
        - Наверное, сейчас к месту вспомнить историю, которую тебе рассказал старый медвежатник, - обратился Дашевский к прапорщику, - расскажи вкратце капитану.
        И Новосад изложил случай, о котором ему поведал старый Войцеховский во время их короткой дружбы.
        Это произошло с Войцеховским за день до его препровождения австрийскими жандармами в тюрьму. Тогда к нему домой явился униатский монах и попросил взять с собой все необходимое для вскрытия сложного старинного замка. По дороге в фиакре мастеру завязали глаза, чему тот особенно не удивился, - к этому часто прибегали владельцы сейфов и тайников с драгоценностями, желавшие сохранить в тайне от него место их нахождения. Они ехали с полчаса, а потом спускались по крутым лестницам куда-то глубоко вниз. Повязку сняли перед толстой железной дверью в глухом подземелье со стенами из грубо отесанного камня. Почерневшая от древности железная дверь с тремя замками была настолько мощна, что удар молотка по ней почти не давал звука. Войцеховский приступил к работе, но, как ни старался, дверь открыть не смог. Замки были основательно повреждены временем. Снова с повязкой на глазах его доставили домой.
        - Похоже, монахи сдали Войцеховского жандармам по ложному доносу, чтобы избавиться от опасного свидетеля? - предположил Белинский, выслушав рассказ Новосада.
        - Вполне возможно, - согласился Корецкий. - А когда это не получилось - просто убрали.
        - Павел Андреевич, вы не посоветуете, к кому из здешних докторов в госпитале можно доверительно обратиться? - неожиданно поменял тему Новосад, виновато взглянув на сидящих рядом офицеров.
        - Ты нездоров? - озаботился капитан, уже обративший внимание, что их молодой товарищ сегодня выглядел необычно грустным, каким-то потерянным, а порой даже несчастным.
        - Я думаю, Станислав, этого делать не следует, - вмешался Дашевский, - это наверняка станет сразу известно в службах губернатора и дойдет до нашего штаба. А реакцию нашего начальства можно предугадать. В конце концов, существуют же и другие способы избавиться от этой заразы.
        - Друзья, о чем идет речь? О какой заразе вы говорите? - попытался поднять голову Белинский.
        Капитан считался уже своим, и, превозмогая неловкость, Новосад посвятил его в произошедшую с ним скверную историю.
        В своем стремлении приобрести новый опыт Новосад не смог быть равнодушным к повествованиям Корецкого о его ярких победах на женском фронте.
        «Почему бы не добавить к своим разносторонним способностям еще и умения искусного обольстителя, а может быть, и непревзойденного сексуального индивидуума», - решил он.
        О том, чтобы просить Корецкого о содействии в познании интимных премудростей, не могло быть и речи. Свое намерение он решил замаскировать желанием досконально освоить игру в покер, что также было весьма востребовано. Ни для кого не было секретом, что ротмистр, который к азартным играм питал не меньшую слабость, чем к женщинам, часто посещал вечерние собрания на квартире некоей Эмилии Клаузнер на Потоцкого, пятнадцать. Игра в карты там шла в обществе столь же милых, как хозяйка, дам, для которых строгости войны и патриотические мотивы не являлись преградой для светских развлечений с галантными российскими офицерами. После нескольких упражнений с привлекательной племянницей хозяйки дома - пани Линдой - прапорщик, к своему ужасу, обнаружил, что у него не все в порядке.
        - Вы напрасно беспокоитесь, Владимир Михайлович, - уверенным тоном возразил Корецкий, - триппер всегда сопровождал армейский быт. Наш молодой друг не первый и не последний, кто поймал этот «гусарский насморк». Так что не стоит расстраиваться, голубчик, - повернулся он к Новосаду, - следуйте со спокойной душой в Школу[136 - Так военные называли подвижной госпиталь номер 422 в школе Сенкевича на Польной (теперь улица Героев УПА), где лечили венерических больных.] и пройдите там вторую часть испытаний Венеры.
        - Какая еще вторая часть испытаний? - упавшим голосом переспросил Новосад.
        - Первая часть - моральные и духовные страдания, а вторая - уже физические, - разъяснил с издевательской ухмылкой Корецкий. - Mais c’est epouvantablet[137 - - Но это ужасно (фр).], - заключил он, скорчив болезненную гримасу.
        - Полноте, ротмистр, - одернул его Дашевский, - хватит пугать молодого человека, не видите: для него сейчас решается жизненная судьба. Я слышал, что в старину гонорею лечили настойкой якутки.
        - Нет, - покачал головой Корецкий, - если вы не хотите лишить нашего друга в будущем la douceur de vivre[138 - Сладости жизни (фр).] - оставьте ваши советы с цветочными настойками. Только госпиталь! И там все намного прозаичнее. Сначала нашему страдальцу загонят в уретру катетер и закачают туда кипяток в виде раствора нитрата серебра. И это будут еще цветочки, а вот когда он захочет потом отлить…
        Последние слова, как нож, вонзились в сердце прапорщика. С выражением ужаса и безысходности он переводил взгляд с одного офицера на другого в надежде услышать хоть что-то спасительное в свалившемся на него кошмаре.
        - Есть, правда, одно проверенное народное средство, - подмигнул Корецкий, - я помню его с японской. Надо впрыснуть в ягодицу немного молока или бациллу тифа. Температура поднимется выше сорока градусов, что и убьет всю заразу.
        - Ну это варварство, - не выдержал Белинский, - и вообще, чепуха какая-то.
        - Да, дорогой наш товарищ, - с ехидной улыбкой продолжал увещевать Новосада Корецкий, - хитрость и обман - опасная вещь. Ты не знаешь, что Господь возьмет у тебя взамен за полученную усладу. Ведь я сразу заметил, что у пани Эмилии тебя интересует нечто иное, чем покер…
        - Ну, вот что, Стасик, - прервал его Белинский, - у меня на столе ты найдешь визитку профессора Савроня. Это местный врач-венеролог. Мне представился случай познакомиться с ним у графини. У него наверняка есть своя домашняя практика. Ступай к нему. Конечно, в цивильной одежде и только на польском.
        Разговор заметно утомил еще слабого капитана. Его веки стали смыкаться, а голос слабеть. Заметив это, офицеры поспешили откланяться.
        Глава 36
        Приход Анны
        Белинского разбудил голос, тихо читающий Евангелие:
        - «И по своему всеблагому милосердию да простит тебе Еосподь согрешения слуха, видения…»
        «Это же соборование!» - встрепенулся он и поспешно открыл глаза, однако тут же успокоился, поняв, что церковный обряд совершается не над ним. У соседней койки священник помазывал губы елеем тяжелораненому артиллерийскому офицеру. Тот лежал с широко раскрытыми глазами, отрешенно уставившись в потолок. Лицо священника показалось капитану знакомым. Вспомнил: вместе ехали с вокзала в автомобиле по приезде во Львов. У него была необычная фамилия - Ксифти.
        Прислушиваясь к красивому баритону, Белинский невольно подумал: много ли у него самого накопилось забытых или неведомых грехов и все ли они отпускаются при елеосвящении.
        В конце концов монотонное чтение тайносовершительной молитвы снова вернуло его в сон.
        Когда на слабый стук в дверь он снова открыл глаза, койка соседа уже была пуста. Дверь отворилась, и он увидел Анну. Он не сразу узнал ее в халате сестры милосердия с большим красным крестом на груди. Белоснежный платок особенно подчеркивал ее удивительную красоту. Белинский с тревогой следил за каждым ее движением: как она закрыла дверь, подошла, присела на стул. Ее глаза, еще недавно искрившиеся веселым смехом, сейчас были пусты: ни укора, ни радости - глаза человека, смиренно принявшего удар судьбы.
        «Она все знает», - подумал он - ведь ее дядя был тогда в ресторане. Это мучило его с того момента, как он пришел в сознание, и все это время он пытался представить ее реакцию, тщетно подыскивая слова для объяснения.
        - Анна… - начал было он, но она движением руки остановила его:
        - Не надо, вам сейчас не следует говорить.
        Отведя взгляд в сторону, она произнесла ледяным тоном:
        - Я все знаю и не осуждаю вас. Не знаю, как поступила бы сама на вашем месте.
        Затем встала и подошла к окну.
        - Мы уезжаем. В Вену. Отец принял это решение сразу, как только узнал обо всем от дяди. Ему обещают пропуска в Бухарест. Мама поправилась и сможет перенести дорогу. Во Львове нас уже ничто не задерживает. Наших раненых в городе почти нет, а за инвалидами присмотрят монахини. - Она помолчала и, опустив глаза, проговорила: - Отец, наверное, прав: это время не для нас…
        Он попытался приподняться на локтях, сказать, что для настоящей любви не может быть преград во времени, не может быть преградой политика и все эти «измы» цивилизации, допустившей такую кровавую зверскую бойню, но она вновь остановила его:
        - Прошу, не надо. Если захотите - напишете мне. - Еще раз окинув его долгим грустным взглядом, она вымолвила: - Прощайте, капитан, берегите себя, - и быстро вышла из палаты.
        Белинский с минуту не отрывал взгляда от двери, словно ожидая, что она снова откроется и все повторится сначала: она войдет, но все будет уже не так, все непременно будет по-другому, они не допустят, чтобы счастье так глупо и бессмысленно ускользнуло от них. Но он почувствовал: то, чего он так боялся, произошло - возможно, он потерял ее навсегда. Забыв обо всем, он сделал попытку встать, чтобы догнать, остановить ее, но сильная боль пригвоздила к кровати, и безмерное отчаяние овладело им.
        Глава 37
        У профессора Савроня
        Новосад не преминул воспользоваться предложением Белинского и, позаимствовав у фотографа отделения Еленека цивильную одежду, отправился по адресу, указанному на визитке профессора Савроня. Дверь открыл пожилой господин в желтом стеганом халате и головном уборе, напоминающем ночной колпак. На вопрос Новосада, можно ли увидеть профессора Савроня, тот с подозрением оглядел его поверх дверной цепочки и произнес:
        - Jezdem.
        - Прошу прощения, мне нужен профессор Савронь, - повторил Новосад.
        - Jezdem, - снова ответил странный господин.
        До прапорщика наконец дошло, что Jezdem - это польское Jestem[139 - - Это я.]. Уже не первый раз Новосад попадал впросак с этим галицийским польско-украинским диалектом. Здесь каждое второе слово было, по его мнению, переиначено для удобства произношения. А это необычное тягучее произношение гласных, обилие в разговорной речи немецких, турецких, венгерских, румынских и еще бог весть каких словечек, правда придающих неповторимый шарм местному польскому языку.
        Он вытащил визитку и объяснил причину своего прихода, после чего был допущен в квартиру, однако почему-то не в специальный кабинет, а в гостиную. Там стояла старинная мебель, обитая красным бархатом, над камином висели огромные рога оленя. На большом круглом столе стояли микроскоп и прочая медицинская принадлежность.
        - Вынимайте, показывайте, - без обиняков скомандовал профессор крайне смущенному пациенту. - Идите сюда, - позвал он его позже к столу и, указывая на стеклышко с мазком под микроскопом, сказал: - Взгляните. Вон те, круглые. Лечение и анализы будут стоить пятьдесят крон. Приходите ко мне в течение недели к десяти.
        - Скажите, доктор, это… неприятно? - выдавил из себя красный как рак прапорщик.
        - Да уж, наберитесь терпения, - буркнул профессор, направляясь к умывальнику.
        - У моего отца было точно такое! - воскликнул Новосад, увидев в раскрытом альбоме на столе картинку с изображением ружья.
        Профессор окинул его недоверчивым взглядом и, вытирая полотенцем руки, подошел к столу. Новосад обратил внимание на необычных размеров золотой перстень в виде черепа на его пальце.
        - Вряд ли, - скептически бросил доктор. - Это из опытных ружей Ланкастера, без овальной сверловки.
        - Ну как же, смотрите, 1880 год, а патент на сверловку Ланкастер получил уже в 1870-м.
        - Это ни о чем не говорит, Ланкастер делал стволы без сверловки по заказу до конца своей жизни.
        - Мой отец заказывал ружье с овальной сверловкой в магазине Леже на в Москве. Стоило оно, если не ошибаюсь, вместе с ящиком и двумя парами стволов тысячу рублей.
        - Так вы из России. - Профессор пристально посмотрел на прапорщика поверх очков.
        - Я родом из Витебска, - бегло уточнил Новосад и поспешил вернуться к охотничьей теме: - Чудесное ружье, прекрасный бой, кучность, дальность…
        Услышав слово «Витебск», Савронь оживился: там прошло и его детство, именно в Витебск его семья бежала из Варшавы после восстания шестьдесят третьего года. Его настороженное отношение к пациенту сразу испарилось, он стал расспрашивать Новосада о витебской гимназии у Замкового ручья, о костеле Святого Антония, где он пел в детском хоре. Вскоре разговор снова перекинулся на ружья, патроны, приманки и легавых собак. Савронь был заядлым охотником. Он даже владел собственным прудом в полгектара с болотной дичью недалеко от Залещиков[140 - Залещики - деревня недалеко от Львова.]. Не меньшей его страстью было коллекционирование оружия и всевозможной литературы о нем. Об этом можно было догадаться по висевшим на стенах многочисленным картинам, литографиям и рисункам. Изображения старинных петронелл, мушкетов и аркебуз соседствовали с современными винтовками, пулеметами и даже пушками. Всюду громоздились книги, журналы и альбомы об оружии. Даже ковер на полу изображал военную битву - опрокинутые повозки, пушки, трупы людей и ангел, склонившийся над блаженно улыбающимся солдатом с оторванной ногой.
        - Неужели вам удалось все это сберечь? - спросил заинтригованный прапорщик, листая каталог профессорской коллекции оружия.
        - В отличие от многих моих коллег, которых сразу мобилизовали в армию, у меня было достаточно времени для этого, - уклончиво ответил Савронь. - Но мое сердце обливалось кровью, когда я видел, как их жены тащили в магистрат старинные мушкеты, револьверы и рапиры.
        Прапорщик хорошо помнил этот эпизод из жизни оккупированного Львова. Его тогда удивило, как дисциплинированно горожане выполняют указ губернатора о сдаче огнестрельного и холодного оружия. В итоге первые этажи ратуши и дома Собеского до потолка были забиты разнообразным оружием. Правда, позже кое-что из собранных раритетов очутилось у некоторых офицеров жандармерии и полиции.
        - Это кощунство со стороны русских и невосполнимый удар по львовскому Стрелецкому братству, - сокрушенно качал головой Савронь, - ведь еще со времен Зигмунта-Августа и Владислава Четвертого[141 - Зигмунт-Август, Владислав IV - польские короли XVI -XVII веков.]каждый горожанин был обязан иметь оружие и систематически упражняться в стрельбе. Из этого братства вышли целые поколения. Веками одна рука львовян лежала на купеческих весах, а другая - на рукоятке меча. А как красочно и торжественно проходили во Львове стрелковые первенства! - причмокнул он. - Вот, взгляните, это правила одного такого соревнования в 1693 году. Церемония начиналась, как обычно, в кафедральном соборе. Затем все перемещались к городскому цейхгаузу, где сейчас улица Подвальная, и оттуда уже двигались колоннами по Курковой в Стрелецкий парк. Впереди шли два трубача, оглашая о начале важного события. Далее со знаменами и барабанами два полка пехоты и пушки. За ними несли четыре награды для победителей: два резника вели барана, выкрашенного золотой краской, - это была четвертая, самая низкая награда. На копье несли третью
награду - три с половиной локтя сукна. Вторую награду - вола с позолоченными рогами гнали четыре резника, в белых фартуках, с венками на голове. И наконец, первую награду - корону - нес в окружении трубачей победитель предыдущего состязания. За официальной процессией катили многочисленные коляски с разряженными дамами и кавалерами, за ними шли пешие - дамы - в кринолинах, с маленькими зонтиками, господа - в узких сюртуках, высоких цилиндрах и черных галстуках. Стрелецкий парк не вмещал всех желающих. К сожалению, этот уникальный, несколько карнавальный церемониал был отменен австрийскими властями, они заменили его шаблонным военным парадом. Ну а теперь русские, надо полагать, окончательно поставят крест на этой славной традиции.
        Новосад понимающе кивал, перебирая листки пожелтевших гравюр очередного альбома. Взгляд остановился на одной картинке: с искаженными от ужаса лицами, бросая оружие, целое воинство стремительным бегством спасалось от непонятного врага - огромной черной лягушки, из ноздрей которой исходил черный дым. Вытянув шею и навострив уши, диким галопом неслись кони. Раненые с вытаращенными от страха глазами протягивали с мольбой руки и цеплялись за убегающих.
        Однако не этот напряженный сюжет заставил вздрогнуть Новосада: в верхнем правом углу гравюры, в овале, готическим шрифтом было начертано большими черными буквами уже знакомое - Melchi - слово, которое слышал от умирающего монаха Белинский.
        - Как выразительно передан человеческий страх, - произнес он после минуты напряженного созерцания, - напоминает известную картину Брюллова «Последний день Помпеи». Интересно, что обозначает это слово наверху?
        - Это название страшного оружия, - поправил очки профессор, - которое якобы низвергает всепоглощающую тьму на голову противника.
        - Оригинальная фантазия, - заметил Новосад.
        - Скорее легенда, которая базируется на реальных фактах, - поправил его профессор.
        - Интересно было бы ее услышать…
        - О, это древняя история, уходящая корнями в XIII век, - значительно протянул профессор, - когда наши предки были под властью Золотой Орды. У монголов тогда возникли трудности с осадой хорошо укрепленных крепостей в Австрии и Венгрии, которые уже были каменными, а не как на Руси деревянными. И тогда на помощь им пришел сам Эрлик - дьявол и владыка царства мертвых, верховный судья в загробном мире. Он вытащил из недр земли Мэлхий - лягушку, способную напускать тьму, внушающую ужас и лишающую рассудка всякого, кто оказывался под ее покровом. Страшное оружие величиной с черепаху для штурма европейских городов монголы тащили из кипчакских степей на десятках верблюдов, так тяжела была ноша. Чтобы избежать партизанской войны в Южной Руси, монголы выбрали северный маршрут - к южным границам Германии, с императором которой был заключен союз. Благополучно миновав Черниговское княжество, конвой попал в засаду волынского князя Василько Романовича и был истреблен. Осознавая неизбежность страшной мести Батыя, Василько бежал к своему брату - князю Даниилу Галицкому, который был тогда в милости у монголов и
даже признан государем на своих землях. Князь Василько постригся в монахи и схоронился в пещерном монастыре на горе возле Львова. Позже там построили церковь в честь святого Юрия, небесного змееборца, видимо подразумевая победу над дьявольской лягушкой. Поговаривают, что под этой церковью, глубоко в пещерах, она и доныне покоится вместе с прахом князя.
        - Весьма занятно, - задумчиво проговорил Новосад. - Любопытно, откуда у вас эта гравюра?
        - Этот материал я приобрел в магазине Тулея на Батория, - потянулся за папкой профессор.
        Но Новосад успел взять из нее гравюру и исключительно вежливо спросил:
        - Не будет ли с моей стороны нескромно, если я попрошу одолжить мне этот экземпляр до завтра? Обещаю вернуть в целости и сохранности.
        - Ну что ж, - после секундного колебания, согласился профессор и с легким недоумением добавил: - Если это так вас заинтересовало… Не забудьте - завтра в десять.
        Окрыленный находкой, Новосад бежал в отделение.
        «Нет худа без добра, - думал он. - Если бы не роковая Линда, не было бы этого открытия».
        По дороге он решил заглянуть в упомянутый профессором букинистический магазин Тулея на Батория - главной улице книжных лавок и антиквариатов города. На польских землях Львов уступал только Варшаве по издательскому делу. Магазин инженера-химика Тулея с вывеской Ksegarnia Technichna. Wydawnictwo-Antykwariat[142 - «Книга Техническая. Издательство - Антиквариат».] располагался под номером двадцать шесть. Здесь продавались книги из области техники и естественных наук на разных языках. У хозяина магазина все было идеально систематизировано и занесено в превосходные каталоги, куда кроме книг включались и газетные статьи.
        Букинист приветливо встретил Новосада. Взглянув на гравюру Савроня, он покачал головой:
        - Нет, молодой человек, касательно этой дьявольской лягушки у меня ничего нет… - и, немного подумав, неуверенно добавил: - Разве что вам стоит поискать в архиве… Хотя вряд ли. Насколько мне известно, все, что с ней связано, было изъято из краевого архива городских и земских актов еще в прошлом веке тогдашним начальником полиции Леопольдом фон Захером. После этого он быстро уехал. Говорят, в Вену… Если тогдашний директор архива господин Лиске сумел что-то сохранить, то вам повезло.
        Новосада удивило, что пан Тулей, человек, несомненно, с прагматическим подходом к всякого рода необычностям, так почтительно отнесся к теме, на взгляд прапорщика из сфере народных фантазий.
        Более того, на вопрос о возможности существования явлений с подобными эффектами он вполне серьезно пустился в рассуждения о научных открытиях и гипотезах в области света. Он представил объяснение опыта француза Френеля, в котором свет, соединившись со светом, породил мрак; выводы математика Лапласа о том, что лучи света полностью поглощаются бесконечно сжатым и массивным телом; и даже апокалиптическую теорию о том, что свет - это язык Бога, смутно понимаемый нашими органами чувств.
        - Из ваших убедительных доводов можно сделать вывод, что загадочный трофей князя Василиска мог существовать, - подытожил прапорщик.
        - Я понимаю ваш скепсис, молодой человек, - ухмыльнулся Тулей, - в этой истории слишком много загадок. Да еще, - он покосился на прапорщика, - с теми, кто хоть как-то был причастен к ней… Найдите господина Бальтановича - городского архивиста, - посоветовал он на прощание, - он большой знаток истории Червонной Руси и, пожалуй, единственный, кто может вам рассказать об этом больше меня.
        Глава 38
        Униатский вопрос
        Шел шестой месяц оккупации Львова российскими войсками. Морозная зима пятнадцатого года не сразу уступала свои позиции. Борьба со снегом шла до самого марта. И все это время вокруг Львова велись масштабные работы по насыпке огромных оборонительных валов. К этому привлекались местные жители, за что ежедневно получали рубль и буханку хлеба.
        В результате окраина города превратилась в своеобразную крепость. Командующим войсками Львовского укрепрайона был назначен генерал Артамонов.
        Из Станиславова[143 - Теперь Ивано-Франковск.] пришла весть о полном разгроме тридцать шестой австрийской дивизии и захвате дивизионного лазарета с шестью врачами. В районе села Бендеров ранили в бедро одного из лучших российских кавалерийских начальников генерала Каледина, и теперь его лечили в Кауфмановском лазарете во Львове.
        А в Петрограде скончался от менингита бывший председатель Совета министров граф Витте. В газетах упоминались его заслуги в строительстве Сибирской железной дороги, заключении выгодного мирного договора с Японией и питейной реформе, не позволившей сговориться между собой кабатчикам и винокуренным заводчикам.
        Линия фронта все больше смещалась на запад, и контрразведчикам Восьмой армии приходилось совершать поездки в новые отвоеванные города Галиции для создания там агентурных позиций.
        Лангерт больше себя нигде не проявлял. Попытки выйти на его след через «инспектора», который, в отличие от Плазы, по-прежнему продолжал молчать, не приносили результатов. К нему в камеру одного за другим подсаживали агентов, искусственно создавали ему условия для передачи информации на волю. Но все было тщетно - он по-прежнему подозрительно и настороженно относился к сокамерникам. Войти в доверие к нему не смог даже прекрасно зарекомендовавший себя внутрикамерный агент, чешский военнопленный Карл Мазанек, которого специально для этих целей позаимствовали у контрразведки Одиннадцатой армии.
        Рассказ Новосада о дьявольской лягушке не произвел особого впечатления на офицеров, головы которых были забиты более прозаическими вещами. Ширмо-Щербинский не стал включать эту, как он выразился, «этнографию» в подготовленный для штаба отчет о работе по розыску Лангерта. И только Чухно, ранее не замеченный в романтизме, почему-то проявил живой интерес к рассказу прапорщика, особенно в части богатой коллекции оружия профессора.
        В конце февраля из госпиталя вернулся в строй капитан Белинский. Из квартиры Матаховской он переехал в небольшую комнату, расположенную в заднем крыле здания отделения, где обычно останавливались наезжающие во Львов штабные офицеры.
        Желание все-таки переиграть Лангерта, возможно через загадку найденного в подвале Раух монаха, не оставляло его. Он решил основательно ознакомиться со всеми имеющимися материалами по униатской церкви.
        Эта тема по-прежнему была, пожалуй, одной из самых болезненных для новой российской администрации в Галиции.
        Острые споры о способах отрыва русинов от Рима и католической церкви, присоединения их к Русской православной церкви не утихали и в столице. Одни ратовали за немедленную ликвидацию униатских церквей и принудительный перевод верующих в новую веру. Другие считали, что униаты в своем большинстве не разбираются в богословских тонкостях и навязанные им главенство папы и католические догмы остаются для них пустым звуком, а в душе они верят, что вместе с русскими принадлежат одной религии. Спешить не следует, призывали они, главное - прочно закрепиться на отвоеванной земле, а остальное уладится само собой.
        Решение оставалось, безусловно, за царем, который, по своему обыкновению, склонялся к доводам обеих сторон. Но ближе всех к царской семье все же был ярый противник католицизма обер-прокурор Священного синода Саблер. Поэтому именно его посланнику в Галиции, такому же энтузиасту воссоединительного дела архиепископу Евлогию, был дан зеленый свет для насильственного привлечения галичан к «красоте и теплоте» православия.
        Ключевым моментом во всей истории с униатством являлся глава церкви митрополит Андрей Шептицкий. Он не оставил свою паству при приближении российских войск, как обычно поступали все синодальные епископы, и в первые дни оккупации Львова призвал своих верных сохранять верность апостольскому престолу. Это послужило основанием рассмотрения вопроса о высылке митрополита на специальном совещании правительства.
        Мнения разделились.
        - Нельзя делать из него мученика, играя на руку унии, - настаивал министр иностранных дел Сазонов, - он хуже иезуита. Он разбойник. Его надо выгнать из России куда угодно, кроме Австрии.
        Но победила точка зрения министра внутренних дел гофмейстера Маклакова и того же Саблера. Шептицкого было решено арестовать и отправить отбывать ссылку.
        Утром девятнадцатого сентября митрополит, в сопровождении жандармов, на предоставленном губернатором Бобринским лимузине отбыл в Броды, а оттуда в салон-вагоне в Киев. Кроме трех чемоданов, ему позволили взять с собой духовника, секретаря и слугу.
        Уже через полгода, будучи в ссылке и, очевидно, стремясь подстраховаться на случай неблагоприятного для Австрии исхода войны, он напишет послание царю со словами:
        «Трехмиллионное население Галиции приветствует с радостью русских воинов, как своих братьев. Смиренно подписавшийся пастырь этого народа православно-католический митрополит Галицкий и Львовский от многих лет желающий и готовый ежедневно жертвовать свою жизнь за благо и спасение Святой Руси и Вашего императорского величества, подвергает к стопам Вашего величества сердечнейшие благопожелания и радостный привет по случаю завершающегося объединения остальных частей русской земли».
        Просматривая протоколы обыска в палатах на Святоюрской горе при аресте и депортации Шептицкого, Белинский наткнулся на любопытный документ. Унтер-офицер Отдельного корпуса жандармов Симонов доносил, что во время обыска ему было поручено упаковать все отобранные для изъятия документы.
        «За отсутствием в комнате всех бывших при обыске унтер-офицеров, - писал он в рапорте, - в канцелярию ко мне подошел митрополит Шептицкий. Он открыл стол, на котором я заворачивал конфискованные бумаги, вынул оттуда пачку денежных кредиток и предложил мне, чтобы я вернул ему одну из завернутых папок. Но я ответил, что слугу русского царя не подкупить».
        «Что же заставило графа - главного блюстителя греко-католической церкви попытаться склонить к греховному поступку простого русского унтер-офицера? - задумался капитан. - Возможно, некие важные интересы церкви. Но в папке, которую он пытался забрать, по словам Симонова, были не письма, не доклады и пастырские послания, а обычные хозяйственные документы текущих и капитальных работ в митрополичьей резиденции».
        Изъятая папка была затребована и тщательно изучена; среди других бумаг была ничем не примечательная заявка в Электрическое акционерное общество о «переукладке электрической проводки в подвальных помещениях митрополичьего управления». Настораживала дата - девятнадцатое августа 1914 года!.. За пару недель до оккупации города. Это невольно наводило на мысль об обустройстве в подвале тайника, что, в свою очередь, и объясняло ничтожные результаты проведенного обыска, продолжавшегося три дня: ведь ничего существенного касательно «враждебной деятельности митрополита» и его активной роли по «насаждению католицизма в России» тогда обнаружено не было.
        Чтобы подробнее разузнать о загадочных работах в помещениях на Святоюрской горе, Белинский подготовил письмо за подписью начальника Управления по квартирному довольствию войск в Электрическое общество с требованием «представить план и схему производимых работ по электрическому освещению в церкви Святого Георгия и в помещениях при этой церкви». Основанием запроса он выбрал наставление Министерства внутренних дел по содержанию электрических сооружений согласно правилам и нормам Всероссийских электротехнических съездов. В целях конспирации письмо на Словацкого, восемнадцать все-таки решили не отправлять, а добыть необходимые сведения через разведчиков Ивана Олейника и Матвея Шведа, внедренных в управление электрического освещения, трамвая и водопровода в качестве специалистов по электротехнике, а на самом деле для поиска подземного кабеля. Эти два военных инженера сумели достать описание произведенных работ и, самое главное, установили одного из их исполнителей. Строителя Льва Геца быстро нашли и допросили; он согласился показать место, где лично производил кладку стены в подвалах церковного
управления.
        Обо всем доложили в штаб, и теперь оставалось только ждать решения начальства по этому необычному делу.
        Глава 39
        Сейф Чухно
        Прапорщик, избавившись от «гусарского насморка», был опять совершенно здоров, за что чрезмерно благодарил Белинского. В ответ капитан пожелал ему быть поосторожнее с выбором новых увлечений и посоветовал в будущем пополнять свою «коллекцию» объектами более эстетического характера.
        - Ты еще молод, - наставлял его Белинский, - несомненно талантлив, почему бы тебе не попробовать себя в области искусства?
        Их беседу прервал Ширмо-Щербинский, которому срочно понадобилась какая-то ведомость о хозяйственных расходах отделения, хранящаяся в сейфе Чухно, который в это время находился в отъезде. Документ, очевидно, и в самом деле был крайне необходим, так как он положительно воспринял предложение Новосада открыть сейф отмычками, оформив все соответствующим актом.
        Новосад блистательно справился с задачей, после чего с гордым видом обратился к Белинскому:
        - Павел Андреевич, а разве это не искусство? Разве вы сейчас не стали свидетелем исполнения истинного произведения искусства? - Он многозначительно поднял отмычки. - Чтобы открыть замок, мне, как и музыканту, сейчас потребовалась пластичность пальцев, концентрация слуха, осязания и, согласитесь, даже обоняния - ведь важно знать, как давно был смазан замок.
        К тому же необходимо острое зрение, чтобы следить при работе за координацией рук. Правда, это необходимо только мне, еще новичку. Войцеховский «видел» внутренность замка пальцами и ушами.
        Белинский с улыбкой наблюдал за прапорщиком.
        - Как скрипачу важно правильно держать смычок, - с увлечением продолжал прапорщик, - мне нужно правильно держать отмычку. А это не менее сложно, ведь давление на нее следует осуществлять исключительно пальцами и запястьем, но ни в коем случае локтем или плечом. А звук!.. - театрально воскликнул он. - Этот желанный хлопок, который издают поддающиеся штифты! Хотите, я воспроизведу его на другом инструменте? - уже собрался он направиться к массивному австрийскому несгораемому шкафу Корецкого.
        - Нет, не стоит, - остановил его Белинский, - я уже оценил твое богатое воображение и фантазию. Прими мои аплодисменты за исполнительское мастерство.
        Твой оригинальный путь к совершенству и в самом деле впечатляет.
        Белинский взглянул на часы и стал убирать со стола документы: он собирался сегодня поехать к Анне. Его мучила неизвестность - ее телефон молчал, и он не знал, успела ли она получить его письмо, написанное еще в госпитале, которое взялась бросить в почтовый ящик на Кохановского одна из госпитальных сестер.
        Когда он добрался до особняка Червинских, уже смеркалось. Свет горел только в нижнем окне. Он долго звонил, пока наконец не вышла пожилая русинка - служанка, оставленная хозяевами присматривать за домом.
        Вся семья, по ее словам, уже две недели как выехала. Капитан спросил ее про свое письмо. Она как-то странно посмотрела на Белинского и, опустив глаза, ответила, что его письмо отправила вслед за ними по адресу гостиницы в Бухаресте, где они остановились, ожидая визы в Австрию.
        Капитан возвращался в мрачном настроении - придется ли еще когда-нибудь свидеться? Смущало еще то обстоятельство, что его письмо будут читать цензурные чиновники, которых наверняка шокируют откровения российского офицера.
        - Капитан, - окликнул его знакомый голос, когда он шел по Карла Людвига. У дверей готеля «Бристоль»[144 - Отель «Бристоль», № 19 -21, - до 1939 года, потом отель «Першотравневий», теперь там магазины.]стоял улыбающийся Грудский. - Я ожидал увидеть вас уже в орденах, а вы, я вижу, особенно и не спешите приступать к службе? - оглядел он с ног до головы одетого в цивильную одежду капитана.
        Белинский ответил улыбкой и пожатием руки.
        - Помнится, мы договаривались встретиться во Львове и отобедать в «Жорже»? - не выпускал его руки Грудский.
        - Я, право, не знаю… - попытался уклониться капитан от неожиданного предложения человека, состоящего под наблюдением охранки.
        Но Грудский был непреклонен:
        - Да бросьте, капитан, в наше время такие встречи не могут быть случайными - это судьба, что и следует непременно отметить. Позвольте пригласить вас в мою гостиницу, тут в ресторане тоже неплохо кормят.
        Белинский сдался: в конце концов, час-другой ничего не решает, а пара рюмок коньяка только развеет невеселые мысли.
        Они зашли в ресторан, выбрали столик у окна, сделали заказ.
        - Вы по-прежнему занимаетесь своими исследованиями среди гражданского населения? - спросил капитан.
        - Да, хотя официально я сейчас уполномоченный агент по розыску мехов и кожи для войск.
        - И насколько ваши поездки результативны?
        - Весьма, - самодовольно кивнул Грудский. - В столице можно заметить явные изменения. Кое-кто из министров решился наконец открыто признать, что преследования евреев в Галиции имеют место. Правда, в целом правительство еще бессильно что-либо предпринять - вы же знаете, в Ставке главнокомандующего не любят, когда гражданские вмешиваются в их дела. А как вы, капитан? Расскажите, ведь вы, кажется, направлялись в штаб армии Брусилова? Или вас перехватили гражданские ведомства губернатора Бобринского? Кстати, вы не слышали, ходят слухи, что он сдает дела Федору Трепову? Попробуйте этот замечательный хлеб - его пекут в Куликове, и так пекут, как нигде…
        Они продолжали беседовать, не обращая внимания на человека с характерной внешностью филера, который прохаживался по мостовой мимо окна, бросая на них изучающие взгляды.
        Глава 40
        Обыск на Юра
        Санкция на повторный обыск в палатах Шептицкого поступила незамедлительно. Рано утром одиннадцатого февраля 1915 года в арку резиденции греко-католических епископов с фигурами святых римской и греческой церквей въехали автомобили с жандармами. Вся униатская юридика[145 - Юридика - административно независимые части городов и пригородов, которые принадлежали феодалам, церкви или монастырям.] была оцеплена полицейскими. Викарию было приказано снять замки в подвальных помещениях, куда тотчас препроводили Геца. Он указал место, и саперы принялись за работу. Вскоре в проеме взломанной стены показалось помещение размером пять на полтора метра, до потолка заваленное деревянными сундуками, корзинами и чемоданами с церковной утварью: подсвечниками, столовым и церковным серебром с гербами митрополии, наперсными крестами, панагиями… Под всем этим, уже в земле, оказались еще восемь металлических ящиков, заполненных документами. Все обнаруженное было поднято в библиотеку митрополита, и жандармские офицеры занялись поисками «политико-пропагандистской переписки» хозяина дворца.
        Даже беглый осмотр документов показал, что цель обыска достигнута. Материалы носили явно политический характер: секретная переписка графа с эрцгерцогом Францем-Фердинандом, деятелями националистического «Союза освобождения Украины» в Вене, командующим легионом сечевых стрельцов. Здесь же было послание императору Францу-Иосифу, в котором Шептицкий представлял свой план переустройства «русской Украины» в духе казацких традиций под протекторатом Вены:
        «Как только победоносная австрийская армия вступит на территорию русской Украйны, нам предстоит решить тройную задачу: военной, правовой и церковной организации края… эти области возможно полнее отторгнуть от России и придать им характер области национальной, от России независимой, чуждой державе царей…»
        Участвующие в обыске Белинский и Новосад просматривали документы церковно-исторического характера. Но в старопечатных книгах и рукописях, папских буллах, хартиях и грамотах польских королей и австрийских императоров, восходящих к XVI веку, не было и намека на историю с «дьявольской лягушкой».
        Оставив Новосада за чтением родовых бумаг графа, Белинский решил поближе ознакомиться с епископской резиденцией и монастырским садом. Он прошелся по митрополичьим палатам, представлявшим собой настоящий музей восточного церковного искусства, и через ажурную браму с каменными вазами вышел в сад. Перед ним открылся огромный парк с тремя террасами, крещатой планировкой опоясывающий дворец. Казалось, что все здесь: камни, ограда, старые деревья, земля и даже воздух были пропитанны духом пережитых веков.
        Неожиданно забили колокола. Вспомнилась интересная деталь из истории с Войцеховским, которую упомянул Новосад: когда после продолжительной езды в экипаже по городу старого мастера с завязанными глазами привезли на место, он удивился, услышав совсем рядом знакомый колокольный звон церкви Святого Юра. Ошибиться он не мог, ведь она была по соседству с его домом, и эти звуки он слышал по несколько раз в день.
        Осмотр вещей закончился, жандармы принялись за составление описи изъятых материалов. Новосад решил еще раз внимательно осмотреть личные вещи митрополита. Они находились в двух обитых декоративными металлическими полосками сундуках. В подвале они были глубже других зарыты в землю. В первом лежали литургическое облачение, наперсные кресты и шкатулка с монетами - очевидно, предмет юношеской увлеченности митрополита. Во втором - иконы и серебряный ковчежец.
        Форма инкрустированного камнями сосуда ему что-то смутно напомнила.
        С минуту он всматривался в ее позолоченный овал, пока не догадался: она точно передает форму лягушки на гравюре профессора Савроня.
        Прапорщик не удержался и открыл ковчежец. Но там, к его удивлению, вместо мощей лежал небольшой пергаментный свиток. Осторожно, чтобы не повредить печать на опоясывающем шнуре, он отогнул край пергамента. На тонкой коже он увидел какие-то начертания, что-то наподобие плана или схемы.
        Новосад затаил дыхание. Он украдкой оглянулся. Трое жандармов занимались описью. Двое других курили у окна, разглядывая диковинных птиц - парочку павлинов, гуляющих в саду. На него никто не обращал внимания.
        Повинуясь безотчетному порыву, он незаметно сунул свиток в карман.
        Когда Белинский вернулся во дворец, изъятые документы уже грузились в автомобиль для доставки на хранение военному караулу на главную гауптвахту города. Все остальное было опечатано в библиотеке печатью жандармского управления и пристава третьего участка полиции.
        В тот же день о положительных результатах обыска было доложено в Петроград.
        Глава 41
        Нападение на профессора Савроня
        Начальник Львовского жандармского управления полковник Мезенцев был в приподнятом настроении. Отмечать корпусной праздник[146 - Главный праздник жандармского корпуса Российской империи.] вместе со своими ближайшими помощниками он начал прямо с утра. На столике в углу кабинета красовались бутылка «Хеннесси», пирожки и ломтики балыка.
        Адъютант принес почту и проект поздравительной телеграммы в Петроград на имя товарища министра внутренних дел командира Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенанта Джунковского.
        Надев очки, полковник начал с телеграммы:
        - «Чины вверенного вашему превосходительству корпуса жандармерии впервые в новом освобожденном Российской державой крае, в день своего корпусного праздника, собравшись единой общей семьей, представляют ходатайство повергнуть к стопам безгранично обожаемого Монарха их беспредельную готовность положить все силы на службу его императорского величества и старорусской древней Галичине».
        - Вроде все правильно, - откинулся в кресле Мезенцев, но, поразмыслив, взял ручку и закончил текст словами: «и во славу родного корпуса».
        Других важных дел сегодня не предвиделось. Мысли Мезенцева уже переместились в ресторан «Метрополь», где предстояло достойно продолжить празднование главного жандармского праздника России, но, увидев неразобранную почту, он решил покончить и с этим.
        В письме из губернаторского штаба сообщали, что, по агентурным сведениям, по адресу Потоцкого, пятнадцать некая венгерка Эмилия Клаузнер и ее подруга Келлер устраивают вечера с карточными играми, куда в «шпионских целях завлекают отдельных российских офицеров». Новогребельский требовал «принять срочные меры и о выявленных офицерах сообщить».
        Мезенцев выругался (с досадой причмокнул) - он прекрасно знал об этом «салоне» от офицеров своего же управления и в душе разделял их мнение, что это одно из немногих мест, где русскому офицеру можно хоть как-то отдохнуть и расслабиться в этой «польско-жидовской провинциальной столице». Собственно, если бы не его чин, он и сам бы…
        «Жаль, переусердствовала агентура», - подумал он и на письме чиркнул «переговорить», адресовав ротмистру Сушкову.
        В других письмах шла речь о переносе главной гауптвахты с площади Святого Духа[147 - Теперь площадь Ивана Пидковы.] на Замарстыновскую, девять; командующий гарнизоном докладывал о формировании военно-полевого суда для рассмотрения дела о продаже на черном рынке двух тысяч пудов олова австрийскими подданными Мозесом Шавзоном и Мозесом Эбн Эре; из Петрограда ориентировали на розыск сбежавшего на австрийский фронт пятнадцатилетнего сына французского гражданина Гирандона…
        Последняя телеграмма была от Львовского градоначальника.
        - Опять какая-нибудь ерунда, - поморщился полковник, - от этого никогда ничего путного не поступает - какие-нибудь шкурные ходатайства или бредовые подозрения нетрезвых полицейских, а то пуще рапорты на его офицеров, нередко попадавших в разные истории.
        Но телеграмма генерала Скалона заставила полковника собраться с мыслями - в ней сообщалось о вооруженном нападении на австрийского подданного профессора Савроня. По словам служанки, к ним домой явились двое российских военных «со значками и крестами» на шинелях, которые назвались военными корреспондентами. Однако вместо интервью они, приставив к голове профессора револьверы, потребовали выдать место нахождения его коллекции. От ужаса Савроня хватил смертельный удар, и тогда преступники взялись за служанку, которая, не сопротивляясь, тут же указала место тайника в подвале.
        Крепко связав насмерть перепуганную женщину, «корреспонденты» исчезли с богатой коллекцией, заодно захватив с собой всю находящуюся в доме наличность и шубу на темном меху с черным котиковым воротником.
        «Суки! - прохрипел полковник. Он подошел к столику и выплеснул в стакан остатки коньяка. - Опять отдуваться на ковре у губернатора, но теперь уже наверняка стоя. А этот… каналья! - подумал он о градоначальнике. - Умело подпортил праздничек! Как знал, что не пригласят на банкет».
        Глава 42
        В салоне Клаузнер
        Удобно развалившись в кресле с бокалом вина, Корецкий лениво наблюдал, как отставной капитан Рехт развлекал дам - хозяйку дома пани Клаузнер с подругой Келлер, жену австрийского майора пани Рип и беженку Стефанию Порт, бросившую в Прасныше свой салон хиромантии перед приходом немцев.
        Собственно, ротмистр думал о чем-то своем, навеянном мелодиями Штрауса, которые наигрывал на пианино подпоручик Добжомский. Плечи подпоручика обвивали прелестные ручки брюнетки Юзефы.
        Чуть поодаль, облокотившись на каминную полку, с сигаретой во рту стоял поручик Борковский. Его лицо теряло всю свою бесстрастность, когда взгляд останавливался на пышном бюсте пани Порт.
        Очевидно, Рехт рассказывал что-то очень смешное, потому что дамы, давясь от хохота, умоляюще хлопали его веерами.
        - Ну, Зигмунд, ты неисправимый циник, - отдышавшись, проговорила сквозь слезы пани Клаузнер.
        - А что подсказывает тебе твой опыт, Борис? - игриво спросила пани Келлер у Корецкого.
        - Прошу меня извинить, я не уследил… - стряхнул задумчивость ротмистр.
        - Зигмунд рассказал нам презабавную теорию о некоторых особенностях польских женщин, - начала объяснять пани Рип.
        - Дай я расскажу, Бронча, - нетерпеливо перебила ее Келлер, - одним словом, когда мужья полек на войне заняты истреблением друг друга, их женами овладевает бешеный инстинкт сохранения рода, что заставляет их проявлять необычайную сексуальную изобретательность, не свойственную им в обыденной жизни.
        - С точки зрения практического эгоизма, - рассеянно крутя в руке бокал, промолвил Корецкий, - этот инстинкт себя полностью оправдывает.
        - Ну у кого ты спрашиваешь? - Пани Рип ткнула Келлер локтем. - Эта старая лиса всегда скажет что-нибудь замысловатое. Давайте лучше спросим у господина поручика.
        И дамы, предвкушая услышать нечто забавное, обратили свои взоры к молодому человеку у камина.
        Поручик Борковский был тут впервые, его привел сюда приятель Добжомский, который нисколько не позаботился помочь товарищу освоиться в новой обстановке. Правда, у того была уважительная причина: страстная Юзефа буквально не выпускала подпоручика из своих цепких рук.
        - Мне кажется, этот инстинкт проявляется у полек и без войны, - ответил прямо поручик.
        Дамы в восторге захлопали в ладоши, а Рехт спросил:
        - Извините, вы, случайно, не состоите в родстве с покойным графом Борковским?
        - Не исключено, - усмехнулся поручик, - если вы говорите о том Борковском, что жил при Петре Первом.
        - Нет-нет, - уточнил Рехт, - речь, конечно, идет о нашем галицийском аристократе Александре Борковском[148 - Дунин-Борковский Александр Лешек - галицийский аристократ, публицист, депутат краевого сейма Галиции. В 1894 году, во время визита императора Франца-Иосифа во Львов, не явился на торжественный обед по случаю тезоименитства (именин) русского императора, на котором присутствовала вся польская знать. В тот же день в знак признательности получил двести пятьдесят визиток от патриотов.]. Я обратил внимание не только на вашу фамилию, но и на удивительное сходство - такой же характерный нос и особенный взгляд. А кстати, коль уж мы заговорили о польских дамах, то следует упомянуть о еще одном примечательном феномене.
        - Что ты имеешь в виду, Зигмунд? - придвинулась к нему пани Рип.
        - Да, признавайся, какие еще достоинства ты открыл? - с нетерпением поторопила его пани Келлер.
        - Я обратил внимание, что в браках русских дворян со знатными польскими фамилиями рождаются одаренные личности, которые оставляют яркий след в истории.
        Лица дам выразили разочарование. Но Рехт продолжал:
        - Даже если не углубляться в прошлое, давайте взглянем на тех, кто сейчас творит историю войны: генерал Брусилов, потомок старой польской шляхты, сокрушает австрийское воинство. Не удивляйся, - отреагировал он на вопросительный взгляд Корецкого. - Командующий Восьмой армией - из семьи Брусиловских из Радомского повета. Его мать - из Нестоемских, которые состоят в родстве с польскими шляхетскими родами Сулима-Тшебинских, Лелива-Рохозинских и Лабендз-Пжишичовских. Далее, венгерский город Мезо-Лаборч берет командир «Железной бригады» генерал Деникин, который, - вновь повернувшись к ротмистру, продолжил Рехт, - исправно пишет письма в Варшаву своей семидесятилетней матери, урожденной Кржесинской. Полковник Енджиевский со своим Сибирским полком заставляет Еинденбурга отойти от Варшавы.
        «Откуда такая осведомленность у этого отставника из Могилева?» - удивился Корецкий. Он познакомился с Рехтом в этом доме, за карточным столом. Ему было известно, что тот ушел в отставку из-за хромоты, оставшейся после случайного ранения на учениях, отчего и не расставался с палкой. Во Львов, к родственникам жены, Рехт приехал еще до войны.
        Всегда подтянутый, гладко выбритый и уверенный в себе, Vrai home du monde[149 - Истинно светский человек (фр).], Рехт производил приятное впечатление, и Корецкому нравилось щекотать свое самолюбие, соревнуясь с ним остротой ума и сообразительностью.
        - Янушкевич, Кондзеровский, Клембовский, Шимановский… - развивал свою мысль Рехт, называя яркие фамилии в Ставке российского главнокомандующего.
        - У львовского губернатора не меньше таких фамилий, однако все они представляют собой довольно посредственных личностей, - отстраненно заметила Клаузнер.
        Было заметно, что дамам эта тема уже наскучила, и они с удовольствием повернулись к подпоручику Добжомскому и Юзефе, которые вдруг запели дуэтом простенькую песню Szla dzieweczka do laseczka[150 - «Шла девчонка по лесу» (пол.).].
        Речь Рехта вызвала у Корецкого противоречивые чувства. С одной стороны, она тешила его тщеславие, ведь в нем тоже текла польская кровь по материнской линии, с другой стороны - создавала некоторую неловкость: в офицерской среде было не принято обсуждать эту тему публично.
        Вообще, в последнее время при этом отставном капитане у Корецкого все чаще появлялось ощущение какой-то тревоги и беспокойства. Началось это после того, как однажды он сильно проигрался, что случалось с ним довольно редко. Под рукой не оказалось достаточной суммы для расчета, и капитан неожиданно предложил расплатиться с ним услугой. Речь шла о том, чтобы получить разрешение на проезд его родственника в район Прикарпатья.
        - Все равно придется давать взятку полицейским, - обосновывал свое предложение Рехт, - в виде «пожертвования» на Красный Крест или постройку кладбищенской ограды где-нибудь в Подволочиске.
        Ротмистр согласился. А вскоре это повторилось - после очередного проигрыша он взялся походатайствовать о должности уже для другого родственника Рехта в управлении Галицийской железной дороги.
        Однако все сомнения в отношении Рехта у Корецкого быстро рассеивались, когда он брал ключи от его квартиры на втором этаже дома на Панской[151 - Теперь улица Ивана Франко в районе Соборной площади.], девять, для своих Des escapades amoureuses[152 - Любовные шалости (фр.).] с женой переводчика Войцеха.
        Между тем в гостиной Эмилии Клаузнер появились новые гости: присяжный поверенный канцелярии губернаторства господин Чернявский и заядлый картежник поручик-пенсионер Фредерик Роус.
        Мужчины стали усаживаться за карточный стол.
        Глава 43
        Встреча с архивистом
        О тайком вынесенной во время обыска в резиденции Шептицкого находке Новосад рассказал только Белинскому. Причину своего поступка объяснил просто: боялся, что старинный свиток не будет внесен в число изымаемых материалов, ведь он не имел ничего общего с политическими материалами главного фигуранта. Белинский попенял младшему товарищу за самоволие и посоветовал безотлагательно поставить в известность Ширмо-Щербинского, а добытый документ приобщить к делу на Лангерта. Это дело с номером 749, начавшееся со шпионажа, все больше наполнялось материалами мифического характера.
        Чтобы разобраться с загадочным пергаментом, Новосад уже на следующий день понес свиток в букинистический магазин на Батория, надеясь, что букинист Йозеф Тулей разъяснит смысл нанесенных на него загадочных знаков, символов и букв на пергаменте.
        Но на этот раз антиквар оказался не столь общителен и разговорчив, как при их первой встрече. Настороженно, едва ли не враждебно, он косился на молодого человека, который, он хорошо помнил, посещал квартиру профессора Савроня накануне его гибели и наверняка мог быть наводчиком или участником ограбления. Сославшись на занятость, Тулей отказался даже взглянуть на реликвию.
        Тогда было решено обратиться к работнику Львовского архива Антони Бальтановичу, которого букинист рекомендовал как ученого в области истории Червонной Руси.
        Выяснилось, что австрийцы не вывезли архивные фонды, хранившиеся с 1784 года в Бернардинском монастыре. Туда, в архив, даже наведывались российские офицеры - кто из любопытства, а кто в поисках своих генеалогических корней.
        Через агента, бывшего чиновника краевого отдела, удалось навести справки об ученом-историке Бальтановиче, который характеризовался как весьма педантичный чиновник. О его патриотических настроениях свидетельствовал не убранный из его кабинета бюст Франца-Иосифа и недвусмысленное уклонение чиновника от встречи с посетившими архив членами Российской академии наук - председателем Императорского Русского исторического общества господином Шмурло и присутствующим членом Государственного совета Трубниковым.
        С учетом такой характеристики обращаться к Бальтановичу официально не имело смысла. Было решено выйти на архивиста «под чужим флагом».
        В феврале 1914 года во Львов зачастили военные делегации союзников, и их поездки по Галиции сопровождали офицеры контрразведки. Французы во главе с генералом По ознакомились с частями генерала Деникина; японцы во главе с генералом Оба встретились с японскими офицерами, состоящими при штабе Восьмой армии. Английская миссия во главе с генерал-адъютантом Артуром Педжетом выезжала наблюдать за стрельбой тяжелой артиллерии по укреплениям Перемышльской крепости. Посещение Львова союзниками не являлось секретом для населения города. Уже упомянутый агент из краевого отдела доверительно шепнул архивисту Бальтановичу, что с ним желает встретиться приватно некто из французской военной делегации, и тот, заинтригованный, согласился, предложив для рандеву уединенный уголок в Иезуитском парке. Роль военного переводчика французской миссии взял на себя Белинский.
        - Ян Кольчинский, переводчик миссии генерального штаба Франции, - приподнял он шляпу, когда в условленное время к нему подошел седой человек в черном пальто с высоко поднятым воротником.
        - Антони Бальтанович, - представился архивист, окинув капитана изучающим взглядом.
        Белинский предложил присесть на скамейку и начал разговор с того, что объяснил свое желание встретиться с историком архива исключительно интересом к его научным трудам. Он просил видеть в нем сейчас не члена военной делегации, а представителя многотысячной французской Полонии[153 - Полония, или Польская диаспора - поляки, проживающие за пределами Польши.].
        - Я, откровенно говоря, приятно удивлен, что вы выбрали для нашей встречи это памятное место, - повел он рукой. - Насколько мне известно, по этим аллеям в свое время прогуливался наш Костюшко, когда гостил во Львове у своего единомышленника князя Чарторыйского.
        - Да, этот парк по своей истории и красоте уникальный, - согласился архивист, - но здесь гулял не только Костюшко, - вдруг улыбнулся он, - в здешней корчме также наслаждался знаменитым Львовским пивом итальянский ловелас Джакомо Казанова[154 - Казанова Джакомо Джироламо (1725 -1798) - известный итальянский авантюрист, путешественник и писатель.].
        - Что вы говорите? - удивился «переводчик». - Вообще, должен искренне признаться, красота Львовских природных парков меня просто поражает. Их во Львове, пожалуй, больше, чем в Риме.
        - Но этот парк исключительный, - заметил архивист, - и в течение веков он постоянно менял свой облик. Некогда здесь городские ланы[155 - Ланы - городские земли; 1 дан - 25 га.] превратились в прекрасный парк на итальянский манер, затем на французский. На его аллеях, украшенных фонтанами и ажурными беседками, устраивались выставки, пышные забавы, пикники с фейерверками и искусственными огнями. В одно время монахи-иезуиты построили тут пивоварню и кирпичный завод, выращивали овощи. Позже здесь появился популярный среди львовян летний театр и корчма, а в нижней части парка - шикарное казино Гехта. Сейчас всего этого нет, - грустно покачал головой Бальтанович. - Но дух прошлого присутствует по-прежнему здесь.
        - Да-да, его нельзя не ощутить, - согласился «переводчик». - Должен признаться, Львов не перестает меня восхищать. А эти многочисленные возвышенности, которые дают возможность обозревать сказочные башни и купола в окружении буйной зелени! Должен заметить, что в этом отношении Львов намного выигрывает у своего галицийского собрата Кракова.
        - Вы правы, но боюсь, что скоро живописные виды с холмов могут остаться только в наших воспоминаниях, - мрачно заметил архивист.
        - Неужели? Отчего же?
        - К сожалению, наших городских чиновников больше волнуют не чарующие пейзажи, а доходы в казну. Возьмите хотя бы склон горы от школы кадетов до улицы Коперника[156 - Теперь улица Гвардейская.], с которого открывается чудесная панорама города. Здесь можно было создать что-то наподобие известной флорентийской Ville dei colli[157 - Длинная извилистая улица в городе Сан-Миниато (провинция Флоренция), с которой открывается огромная панорама города и его окрестностей с оливковыми рощами и кипарисами.]. Но городские власти поспешили распродать эту землю, причем неприлично дешево - всего по сто тысяч крон за участок, и теперь вместо грамотно выстроенного квартала с прекрасно спланированным, доминирующим над городом серпантином будут построены банальные дома. Я уже не говорю о трех уникальных холмах в центре города, которые так бездумно отданы под военный городок[158 - Так называемая Цитадель.].
        - Но я надеюсь, этому холму, - указал Белинский на расположенную рядом Святоюрскую гору, - не угрожает подобная застройка?
        - От наших городских управителей можно всего ожидать, - вздохнул Бальтанович. - Если они смогли разрушить гармонию Волошской церкви, выстроив напротив это бесформенное, со шпилями здание товарищества «Днестр»…
        - Но здесь же, если не ошибаюсь, владение грекокатолической метрополии! - усомнился «переводчик». - Ну нет! Они не могут поднять руку на землю, где покоятся мощи князя Василько! Кстати, сохранился ли тот пещерный монастырь, где князь провел свои последние дни?
        - Ну что вы! Его замуровали еще в 1765 году по приказу епископа Льва Первого. А что касается святого князя-инока Василько, то, по одной из версий, он бежал от монголов на Волынь, где и мирно закончил свои дни. Да… эти места прямо дышат историей! А сколько крови здесь было пролито! Первую выстроенную на горе церковь сжег Казимир Великий. Вновь отстроенный храм в 1627 году разрушили турки, позже тут хозяйничали татарские орды, казаки Богдана Хмельницкого, полки шведского короля Карла Двенадцатого… Так что застроить это место было бы просто культурной катастрофой для нашего Львова.
        - Однако мне интересно, - искренне удивился представитель Полонии, - почему обитатели Святоюрской горы, имея такое фантастическое оружие - кажется, оно называлось Мэлхий, - не смогли защитить себя от всех этих нашествий?
        Лицо Бальтановича приняло серьезный вид. С минуту поразмышляв, он задал встречный вопрос:
        - Могу я узнать, откуда вы узнали об этой истории?
        - Все-таки история, не легенда? - переспросил Белинский.
        - Возможно, это и была когда-то легенда, но со временем она обросла уже настоящей историей - весьма загадочной и местами печальной. И все же, откуда вы знаете о ней?
        - Господин Бальтанович, могу я надеяться на конфиденциальный характер нашего разговора? - в свою очередь спросил переводчик Кольчинский, с подозрением покосившись на сторожа парка Корека, убиравшего поблизости снег.
        - Безусловно, - приосанился историк.
        - Видите ли, мы, поляки, выехали во Францию не за хлебом, а чтобы продолжить борьбу за единую Польшу. Наша молодежь полна энтузиазма ринуться в бой, как только поражение Тройственного союза станет очевидным. И если эта загадочная история хоть в какой-то степени соответствует действительности, если есть вероятность, что это страшное оружие может попасть в руки противнику… Одним словом, вы догадываетесь, чего мы от вас ожидаем?.. - И, помедлив, добавил: - Как от истинного патриота.
        - Но я не могу сказать вам ничего определенного! - воскликнул архивист, опешивший от неожиданной ответственности, и вместе с «переводчиком» проводил глазами проходившую мимо служанку с пинчером. - Мои знания ограничены отдельными архивными документам и, которые чудом сохранились после изъятия всех архивов австрийским правительством еще полвека назад, - почти шепотом закончил он.
        - И все же, господин Бальтанович, - достал блокнот капитан, - мы будем вам очень признательны, если вы прольете хоть какой-то свет на эту загадочную историю и тем самым внесете свой вклад в наше общее святое дело.
        - Право, не знаю, насколько все это действительно вам поможет… - в растерянности пожал плечами ученый, но все же решился продолжить: - Что касается описаний этого, возможно, неземного предмета, то в документах они носят довольно противоречивый характер.
        Желающих обладать этим чудодейственным оружием, способным будто бы сокрушать любого врага, было немало. Первым был монгольский хан Телебуга, который в поисках своего утерянного оружия уничтожил монашеские кельи на горе. Позже за разгадкой Святоюрской тайны во Львов наезжали уже эмиссары из Европы. В одном из документов упоминается, что в XIV веке с этой целью, но под видом обмена опытом по изготовлению философского камня во Львов наведывались авторитетные по тому времени алхимик Лернард из австрийского Маурперга и священник Варфоломей из Праги.
        Вокруг этого предмета случалось немало и загадочных историй, как, например, в 1743 году при сооружении новой церкви Святого Юра. Работами руководил известный тогда архитектор Бернард Меритин[159 - Меритин (Меретин) Бернард - выдающийся архитектор эпохи позднего барокко, придворный архитектор польского короля Августа III.]. В ходе строительства архитектор скоропостижно умирает при весьма загадочных обстоятельствах. Молва связывала его смерть с неким открытием при рытье огромного котлована.
        Церковью Юра интересовался и сам император Иосиф Второй, который с явным пристрастием осматривал ее при своем посещении Львова.
        - А разве кесарю не могли поведать эту тайну хозяева Святоюрской горы - иерархи греко-католической церкви? - задал резонный вопрос «переводчик».
        - Очевидно, нет. Если бы им было что-то известно - знали бы в Ватикане. Судя по всему, тайну хранили исключительно отшельники - монахи-василиане, которые до сих пор живут по правилам, составленным святым Василием Кесарийским в 362 году. Этот иезуитский орден восточного обряда и в наше время независим от епископов, в епархиях которых находятся его монастыри. Его отношения с Ватиканом не всегда были гладкими, несмотря на то что многие монахи прошли обучение в иезуитских школах.
        И уж совсем не все ладно в их отношениях с нынешним главой униатской церкви архиепископом Шептицким, который пытается ограничить их монопольное положение в монашеской среде Галиции. Для этого он основал близ Львова в Скнилове новый грекокатолический монастырь для монахов-студитов, а также пригласил бельгийских монахов-редемптористов создавать свои ветви в Галиции.
        Я думаю, если эта дьявольская штука и существует, а не является чем-либо из шаманской практики монголов, связанной с первобытной магией, то она должна быть спрятана где-то глубоко в подземельях Львова вместе с другими свидетельствами давней жизни этих мест. Ведь Львов - это одно большое кладбище. Здесь, где ни копнешь, обязательно наткнешься на какое-нибудь копье, пушечное ядро, татарскую подкову, но чаще всего - на человеческие кости. Даже собственную реку, которая несла свои мутные воды по главным улицам, здесь закопали под землю. Старые учебники географии писали, что Львов лежит над Полтвой, а сейчас следует писать: Полтва лежит под Львовом. Вы знаете, во Львове попадаются самые невероятные находки, - все больше увлекался историк, - вот, например, когда копали землю под отель Bellevue на улице Кароля Людвига, двадцать семь, то нашли - вы не поверите - скелет коня вместе с наездником. На скелете еще были остатки обуви, а рядом лежал кувшин, наполненный боратынками[160 - Борат ынки - медные монеты Речи Посполитой в 1659 -1668 годах, которые чеканили монетные дворы Польши и Великого княжества
Литовского.].
        И таких историй множество. Но самое знаменательное событие подземного города - это «путешествие» скелетов львовских поколений за городскую черту в 1787 году, когда австрийские власти по санитарным соображениям запретили хоронить горожан в черте города, и огромное количество останков при городских костелах и церквях были перемещены в безымянном смешении на новые кладбища за городом.
        Не миновало это и «Вестминстер» Львовского патриархата в кафедральном соборе, не говоря уже о прахе армян при монастыре Святой Анны и русинов вокруг церкви Богоявления на Фредра. Только из костела Бернардинов было вывезено сто семьдесят три фуры праха. Даже из прекрасной каплицы Боимов вынули останки ее основателей.
        - Да, поразительная история, - согласился «переводчик», не скрывая своего нетерпения вернуться к интересующей его теме. - Так вы считаете, что тайной князя Василиска владеют монахи?
        - Не исключено, - подтвердил архивист, - однако думаю, что выведать у них что-либо невозможно. Эти схимники - особая порода. Наряду с тремя традиционными монашескими обетами: бедности, целомудрия и послушания - они еще дают обещание не стремиться к высшим иерархическим степеням, должностям… Одним словом, деньги, блага, политические амбиции - все это для них пустое.
        Как видите, ничего существенного я вам не сказал, - закончил архивист, - но, если вы намерены продолжить поиски, я бы советовал вам найти в городе журналиста по фамилии Яворский. Он изучал подземный Львов - все эти переходы между костелами, крепостные ходы и укрытия в случае нападения неприятеля, подвалы с многочисленными ответвлениями… Я допускаю, что он раздобыл старые планы средневековых рурмайстеров[161 - Рурмайстер - специалист, обслуживающий городской водопровод в средневековом Львове. Рурмастер давал присягу перед городской управой держать в строжайшей тайне схемы всех подземных переходов, каналов, водопроводов и колодцев.]. Помню, буквально перед войной он объявил, что обнаружил подземный переход от Высокого Замка к Святоюрской горе.
        - Очень интересно, - удовлетворенно закивал «переводчик». - Все, что вы сообщили, господин Бальтанович, представляет для нас большой интерес. Но могу я узнать ваше профессиональное мнение еще в отношении этого? - И Белинский достал из портфеля и развернул свиток.
        Архивист вытащил очки, взял кусок пожелтевшей кожи с мелкими разрывами, зашитыми тонкими льняными нитками, бережно прощупал его, посмотрел на свет и почти уткнулся носом в его письмена.
        - В это трудно поверить, - изумленно изрек он через минуту. - Судя по написанию старославянских букв и составу восковой печати, это не старше XIV века. То, что это расположение подземных ходов, не вызывает сомнений, и, с учетом нашего разговора, мне нетрудно догадаться, куда они ведут. Где и как вам удалось это раздобыть? - тихо добавил он заговорщицким тоном.
        - Сейчас это не важно, - ответил Белинский. - Важно ваше профессиональное мнение. Что, на ваш взгляд, могут означать эти знаки и оттиск на печати?
        Ученый снова надел очки.
        - Я бы с уверенностью сказал, что это эмблема ордена иезуитов - те же черные расходящиеся из центра волнистые лучи. Но, как видите, из-за этих сколов и трещин внутри печати не видна остальная атрибутика ордена: крест, три гвоздя и анаграмма IHS - аббревиатура трех слов In hoc signo - «Под этим знаком ты победишь». Буквы на пергаменте тоже порядочно стерты, к тому же наполовину съедены рваными краями свитка. Без специального исследования тут не обойтись. Вот этот крест, в центре, я полагаю, обозначает Святоюрский храм. Четыре маленьких кружочка с точками посередине, возможно, обозначают входы в подземелье. На планах таким образом отмечали городские колодцы, которые во Львове нередко имели боковые отходы. Например, в 1885 году такой колодец откопали на территории монастыря Сестер милосердия. Ну а что обозначает этот знак, в виде лягушки, соединенный линиями с кружками, вы, очевидно, догадываетесь? - многозначительно посмотрел он на Белинского.
        - Да, доктор, догадываемся. Скажите, можно ли сейчас по этой карте определить место расположения этой лягушки?
        - Сомневаюсь, для этого надо знать хотя бы две привязанные к местности точки. А все эти скрытые под условными знаками постройки, дороги, пруды с ручьями уже давно не существуют, и на месте колодцев стоят дома и улицы современного города.
        - А не хранятся ли в архиве старые карты с обозначением городских колодцев?
        - В феодальные времена колодцы, как и водопровод, были засекречены и редко наносились на карты, ведь они могли попасть в руки врага. Потом, колодцы постоянно засыпались, выкапывались новые. Только в 1864 году инженер Рихард открыл во Львове двадцать подземных источников с пресной водой. Хотя… - Историк неожиданно умолк, снова взялся за очки и с минуту внимательно изучал пергамент. Наконец, что-то вспомнив, ткнул пальцем: - Примерно вот здесь, в районе этого кружка-колодца, с юго-западной стороны горы, где сейчас Святоюрская улица, была пещера, которую в XVIII веке епископ Лев Шептицкий велел замуровать и установить на ее месте кузницу. Имеется запись, что рядом с кузницей был студенец[162 - Студенец - колодец.], откуда воду вытаскивали колесом. Если я не ошибаюсь, эта кузница точно обозначена на одной из карт, имеющихся в наших фондах. Очевидно, зная расстояние между кузницей и церковью, можно было бы определить положение остальных трех колодцев.
        - Можем ли мы надеяться получить эту карту?
        - Я постараюсь, - закивал историк, - я постараюсь найти карту, хотя знаете, честно говоря, у меня большие сомнения в отношении смысла всего этого предприятия. Из лекций в Политехническом обществе доктора Помяновского я знаю, что уровень грунтовых вод в районе улицы Шептицких[163 - Теперь улица Ю. Федьковича.] не более полуметра от поверхности. И по его оценке, стены старых канализационных каналов и подземных переходов здесь уже давно треснули и пропускают воду, так что все ходы, возможно, уже давно превратились в каналы.
        - И все же, господин Бальтанович, когда мы можем ожидать от вас, я надеюсь, положительный ответ по поводу упомянутой вами карты?
        - Будьте любезны позвонить мне через неделю, а лучше - через две, - уточнил архивист.
        Они стали прощаться. Переводчик Ян Кольчинский с благодарностью крепко пожал руку ученому и пожелал ему успехов в его исторических изысканиях.
        Глава 44
        Клятка
        Слегка хмельная и изрядно уставшая от ночной работы Эльза, проститутка по кличке Клятка, ковыляла домой, в крохотный флигелек во дворе углового дома на Словацкого, когда заметила на скамейке в конце аллеи молодого пана. Она машинально свернула в его сторону, чтобы предложить свои услуги.
        Клятка принадлежала к местной «общественной изнанке», как называл промышлявших в парке воров и проституток комиссар районного полицейского участка Алойзи Палюх. Главным в этой криминальной компании был шестикратно судимый вор Юрек, строго следивший за поступлением доходов и кадровым составом своего племени. Что касается доходов, то война внесла свои коррективы - первое место по прибыльности теперь занимал сбыт самогонки, которую варили и доставляли с Верхней Лычаковки и Подзамче. На это занятие пришлось переквалифицировать часть воров. Остальные по-прежнему умыкали сумочки и портфели у потерявших бдительность посетителей парка, расслабившихся в тишине, среди ароматов пышных цветочных клумб или задремавших на травке после посещения паркового ресторана. Среди этой братии выделялся умелец по кличке Wdkarz[164 - Удильщик, рыбак (пол.).], ловко орудующий из-за кустов длинной палкой с насаженным крючком.
        Случалось, некоторые из воров, что помоложе, не могли устоять перед соблазном ограбить рискнувшего пройти через парк в позднее время, предложив ему «купить кирпич». Но подобные действия общество осуждало, ведь за ними, как правило, следовали крайне неприятные профилактические меры со стороны властей. И в таких случаях Юрек, чтобы избежать неприятностей, просто сдавал зарвавшегося громилу полиции. Впрочем, так же он поступал и с другими неудобными ему подопечными.
        Клятка работала с тремя подельницами - толстой Крыськой, которую клиенты называли Циклопом, Франькой с бельмом на глазу, по прозвищу Нельсон, и кривоногой крепышкой Вандой по кличке Орангутанг.
        В отличие от Клятки они не были вхожи в парковый ресторан по эстетическим причинам, за что относились к ней с враждебной завистью и использовали любой подходящий случай, чтобы скомпрометировать ее перед Юреком. Та отвечала взаимностью и докладывала шефу об их скрытых гешефтах со спиртным.
        Во Львов Клятка приехала из Калуша, где после смерти родителей жила у тетки. Та и отправила ее ухаживать за больным дедом - бывшим охранником женской тюрьмы. Но дед вскоре умер. Возвращаться в Калуш ей не хотелось. Бывший приятель деда помог ей перебраться с казенной квартиры в небольшой флигелек в том же дворе и устроил посудомойкой в парковый ресторан. Молодая смазливая девчонка недолго оставалась незамеченной в таком злачном месте. Старая сутенерша Мытка сразу сообщила патрону Юреку, что появился новый товар для офицеров пехотного полка с соседней Цитадели.
        Девушка не смогла устоять, боясь потерять то немногое, что было отпущено ей, сироте, судьбой, да и теткино воспитание не отличалось богатым моральным и религиозным содержанием. Но вскоре она признала некоторые преимущества своего нового положения: внимание и деньги, которыми одаривали ее некоторые состоятельные smakoszy cielesnych uciech[165 - Любители телесных утех (пол.).], перевешивали постоянный страх перед венерическими болезнями.
        С началом войны многое изменилось, и не в лучшую сторону. Теперь ей приходилось перебиваться случайными клиентами и постоянно оглядываться по сторонам, боясь увидеть приближающийся военный патруль.
        Госпиталь в школе Сенкевича был переполнен военными с венерическими болезнями, поэтому власти активно отлавливали проституток и вывозили их из города. В эти дни на улицах Львова можно было наблюдать забавные сцены, когда разодетые и размалеванные жрицы любви под эскортом вооруженных солдат в серых шинелях шествовали на городской вокзал.
        Клятка все больше жалела, что не послушала альфонса Марека и не уехала с ним в Краков, где, несомненно, имела бы wiekszy fart w polowaniu[166 - Большая удача в охоте (пол.).].
        - Pan si nudzi?[167 - - Пан скучает? (пол.)] - услышал Белинский, еще сидевший на скамейке и размышлявший над итогами своей встречи. Он поднял голову и несколько секунд непонимающе смотрел на молодую женщину. Неожиданно в его глазах промелькнула некая заинтересованность, и он ответил:
        - Czy nie siadzie tu pani na chwilk??[168 - - Не присядет ли пани на минутку? (пол.)]
        Рассиживаться здесь и болтать с каким-то непонятным типом на виду у сторожа Корека не входило в планы Клятки: ведь этот старый кретин непременно сообщит Юреку, а тот подобные контакты принимал всегда однозначно.
        Но, поколебавшись, она все же присела на край лавки, продолжая открыто разглядывать необычного клиента. Теперь он казался моложе и мог сойти за преподавателя, правда, они уже не появлялись в парке после закрытия русскими университета и Политехники.
        - Я хотел бы вам кое-что предложить, - начал капитан, не в состоянии скрыть улыбку, вызванную видом девушки: размазанная помада, сбившаяся набок шляпка и при этом полные вызова и кокетства глаза.
        - Может, мы поговорим об этом в другом месте? - Она бросила нервный взгляд в сторону сторожа. - Я живу недалеко, - показала она в сторону памятника Голуховскому.
        «Почему бы и нет? Дело серьезное», - подумал капитан, молча кивая ей в знак согласия.
        Глава 45
        В тюрьме на Казимировской
        Домовладелец и хозяин самого крупного во Львове суконного магазина Сами Шпигель стоял лицом к стенке в тюремном коридоре, пока охранник возился со связкой ключей, чтобы открыть камеру в бывшем монастыре Святой Бригиды, переделанном под тюрьму еще в XVIII веке и с тех пор прозванном Бригидками. В сознании домовладельца еще никак не укладывался в полной мере весь тот ужас, который случился с ним сегодня, и он продолжал тупо, безропотно, иногда даже с каким-то веселым надрывным удивлением воспринимать всю эту череду фантастических и невероятных событий: обыск у него в магазине на Казимировской, четыре и в доме по Зибликевича[169 - Теперь часть улица И. Франко от площади Соборной.], сорок три, доставку в полицейский участок рядом с тюрьмой на Казимировской и, наконец, чудовищное заявление пристава Волжинского:
        - Нам стало известно, Шпигель, что вы получили из Вены телеграмму, где говорится, что ввиду скорого наступления германцев на Львов вам следует изготовить флаги империи.
        На это Шпигель в крайне деликатной форме попытался привести разумные доводы и объяснить господину полицейскому, что даже не представляет себе, каким образом в настоящее время можно получить телеграмму, тем более из Вены. К тому же он с русскими ведет дела, и заниматься политикой ему совсем невыгодно, а отрезы зеленого и красного цвета[170 - Цвета австро-венгерского флага.] всегда были в ассортименте магазина.
        Но объяснения оказались напрасными. Пристав не стал задавать больше вопросов, а равнодушным жестом показал полицейскому, что арестованного можно увести.
        Дверь камеры со скрипом открылась, и под легкий толчок охранника домовладелец вошел в «ад». Его глаза еще не привыкли к темно-серому свету, едва проникающему через крохотное, затянутое плотной сеткой окно под потолком, как по его ногам нахально пробежала жирная крыса. Почувствовался холод каменного пола и сырость осклизлых стен. В углу что-то зашевелилось, и он невольно отпрянул, увидев изъеденную коростой вожделенно улыбающуюся рожу сокамерника.
        А в это время за толстой стеной соседней камеры горько всхлипывал другой узник - содержатель гостиницы и молочной лавки на Казимировской Абрам Хельман, который уже отчаялся дождаться, когда кто-то из близких доставит в тюрьму оговоренную сумму денег за его освобождение. Накануне он был арестован за то, что его швейцар, вопреки распоряжению полиции, зажег у гостиницы фонарь.
        После непродолжительных переговоров через посредника, в роли которого выступил пребывающий в особых отношениях с полицией владелец гостиницы «Сплендит» на Жезницкой[171 - Теперь улица С. Наливайко.] Габер, Хельман оказался перед выбором: заплатить три тысячи рублей за освобождение или быть обвиненным в «шпионстве». В конце концов «свободу» сговорились оценить в две с половиной тысячи рублей.
        Домовладелец Шпигель между тем стал прощаться с жизнью, будучи уверенным, что не выдержит и пары часов в этом ужасном месте. И тут в камеру впустили его домоправительницу Фейгу Мунк, которая принесла ему обед. Утирая слезы, она рассказала, что в дом пришел мальчик и передал, что надо принести еду в полицейский участок. Когда она туда пришла, пристав по-отечески похлопал ее по плечу и успокаивающе сказал: «Не надо плакать, пусть ко мне придет Вальдман, владелец галантерейного магазина на Ягеллонской[172 - Теперь улица В. Гнатюка.], и все будет в порядке».
        Забыв про обед, которым уже занялся сокамерник, оказавшийся к тому же глухонемым, Шпигель буквально вытолкал домоправительницу из камеры, велев бежать за спасителем Вальдманом.
        Через пару часов ее снова впустили в камеру, и она прошептала на ухо хозяину, что за освобождение просят пять тысяч рублей. Домовладелец в отчаянии схватился за голову и жалобно завыл, но зловонное дыхание не отходящего от него ни на шаг глухонемого мгновенно вернуло ему благоразумие, и он отправил Мунк за деньгами.
        Подобные эпизоды в Бригидках повторялись с неизменным постоянством. Налаженный механизм освобождения за выкуп действовал исправно. За пополнением камер «нужными» арестантами следили пристав полицейского участка Волжинский и его помощник Еремик, которые раз в неделю, привлекая надзирателей, проводили «ревизию» городских кафе, где собирались преимущественно евреи-коммерсанты. Арестованные без малейшего повода состоятельные лица после переговоров через посредников освобождались за указанную плату. Штат переговорщиков был довольно пестрым - учитывая гражданство, национальность и состоятельность арестованных. Помимо вышеупомянутых Вальдмана и Габера, полиции охотно помогали управляющий Casino de Paris доктор Вейс, студент, работник Красного Креста Супрун, мещанин Ицко Гершзон и помощник коменданта станции Львов прапорщик Колоколов.
        Но выкупы за освобождение были только частью деловой атмосферы, царившей в тюрьме; солидные барыши администрация тюрьмы получала за предоставление арестантам разнообразных товаров и услуг. Например, обитатели камер могли улучшить свой интерьер - к топчану с парашей добавить столик или даже кресло с мягкими подлокотниками; не дожидаясь истечения месяца, сходить в баню; вместо баланды со скользкими картофелинами и пшенной каши заказать латку щей с говядиной и свежим ломтем хлеба, а то и обед из соседнего ресторана. Как и во всех российских тюрьмах, здесь можно было через охранников достать табак, водку, передать записку родным, встретиться с женщиной.
        К градоначальнику Скалону постоянно поступали анонимки и жалобы на «чинимые в тюрьме безобразия». Но он воспринимал ситуацию как само собой разумеющееся. Ведь даже император Иосиф Второй остался недоволен Львовскими тюрьмами. Вернувшись в Вену, кесарь послал во Львов барона Бургуньона, чтобы тот изучил обстановку для обсуждения этого вопроса на пленарном заседании Верховного суда Австрии в 1781 году.
        Скалой тоже однажды направил в тюрьму комиссию во главе с заведующим сыскным отделением Сычевым. Но сделано это было лишь с целью выявления истинного размера утаиваемых от него начальником тюрьмы Барановым доходов.
        Комиссия выявила «небрежность записей» и «неправильное подведение итогов сумм в денежной книге» и постановила препроводить книгу для подробной проверки градоначальнику.
        Чтобы приструнить зарвавшихся подчиненных, Скалой дал команду проверить рабочее место помощника пристава Еремика. Предлогом послужило заявление австрийского подданного Иосифа Рознера о том, что последний взял у него пять тысяч рублей за освобождение отца, которому якобы угрожала смертная казнь и конфискация имущества за шпионаж.
        В сейфе полицейского лежала сумма в два раза больше предполагаемой взятки. Но Еремик умудрился дать правдоподобное объяснение этому факту: деньги были даны ему в качестве приданого вдовы австрийского офицера, на которой он после войны собирался жениться.
        - Сегодня из тюрьмы на Донского привезут арестанта контрразведки Восьмой армии, - сообщил начальник тюрьмы своему помощнику. - Посадишь его в общую с Темахом.
        Это был барышник из Сокаля, арестованный за то, что, продавая скотину на базаре, отказался принимать российские деньги. Чтобы скостить себе тюремный срок, Темах рьяно сотрудничал с администрацией.
        - Но это еще не все, - добавил Баранов. - Организуешь ему встречу с проституткой. Как обычно. У них имеется своя.
        Помощник не задавал вопросов, прекрасно понимая, о чем идет речь. Во время работы в харьковской тюрьме он не раз проделывал такие трюки с заключенными для выявления их сообщников и связей на воле.
        Глава 46
        Подстава Клятки
        Неглупая Клятка быстро сообразила, чего хочет от нее этот странный человек: обслужить клиента в тюрьме в надежде, что тот через нее передаст что-то на волю. Конечно, раньше она и слушать бы не стала о чем-то подобном, но в нынешние нелегкие времена, когда она скатывалась все ниже и ниже и уже дошла до уличного промысла, было бы глупо отказаться от гарантированного заработка. Тем более этот вежливый господин вполне внушал доверие и сразу расположил к себе, когда выложил на стол пять крон только за то, чтобы она выслушала его предложение.
        «Но все же как бы не вляпаться, как Стаська, которую поймали по дороге из Станиславова во Львов с фальшивыми девизами в мешке с горохом, о которых та и понятия не имела, - рассуждала она, - или Маруська, которую уговорили взять во Львов из Мостиски бидон с молоком, а на самом деле там был спирт».
        Чтобы принять окончательное решение, она отправилась к гадалке на Шпитальную, одиннадцать, которая за тридцать копеек делала предсказания женщинам низшего сословия.
        Та не усмотрела в ее будущем никакой угрозы, правда, и больших денег, и Клятка решила согласиться.
        Тем временем «школьного инспектора» Юзефа Оршуля перевезли из тюрьмы на Донского на Казимировскую. Там его поместили в камеру с контингентом, ожидавшим этапа в дальние губернии России. Режим в камере был послабленный; на прогулку по тюремному двору вместо положенных шестерых выводили все двенадцать человек, днем можно было валяться на нарах, курить и даже играть в карты.
        Расчет контрразведчиков состоял в том, что в новой обстановке инспектор все-таки расслабится, станет менее подозрительным и, боясь бесследно исчезнуть в бескрайней Сибири, попытается передать на волю весточку о себе. «Помочь» ему в этом должен заранее подсаженный в камеру тюремный агент Тема, который как бы ненароком проговорится, что через тюремную проститутку получает от своих дружков деньги.
        «Инспектор» клюнул на наживку; на утренней прогулке он подошел к охраннику и намекнул, что готов щедро заплатить за «свидание». Он не блефовал. Накануне ночью он умудрился стащить у одного из картежников весь его шулерский выигрыш. Дальше все пошло по намеченному плану. Охранник, следуя наставлению начальника тюрьмы, получив деньги от арестанта, проводил его в пустующую камеру, где уже ждала Клятка. Она сыграла свою роль: сначала категорически отвергла предложение передать за деньги что-либо за стены тюрьмы, «ведь это может стоить неплохого места». Однако затем, уточнив размер вознаграждения, заколебалась, засомневалась и, немного поломавшись, согласилась все-таки сходить на Вульку[173 - Теперь улица Сахарова.], десять и передать «родственникам» устно, что их Юзеф жив, здоров и на днях «отправится» в Россию.
        Дом на Вульке сразу был взят под наблюдение. По данным адресного бюро, там проживал с женой некий Ян Владислав Гадах, подрядчик по постройке домов. В оперативных сводках он не упоминался.
        На звонок Клятки появился полный мужчина и, взяв на цепь захлебывающегося лаем пса, подошел к калитке забора.
        Выслушав незнакомку, он коротко ответил:
        - Рani si pomylia[174 - - Пани ошиблась (пол.).], - и, бросив настороженный взгляд по сторонам, удалился в дом.
        Снова Гадах вышел из дома только на вторые сутки. Филеры проследовали за ним на почту, где он взял письмо до востребования и купил несколько марок, затем зашел в магазин Стырка по улице Карла Людовика и пошел в сторону своего дома. Но, проходя по Коперника, неожиданно исчез в браме дома десять. Агенты проверили двор - он оказался непроходным - и стали ждать объект. Тот вскоре появился и снова пошел в сторону Вульки. Когда подрядчик проходил мимо жандармского управления, его задержали и сразу же приступили к допросу.
        Перепуганный Гадах изо всех сил старался доказать panu ledczemu[175 - Господину следователю (пол.).], что не замешан ни в какие противоправные дела. Объяснил, что по причине отсутствия всякого строительства в городе «лишен средств существования» и вынужден подрабатывать курьером - разносить почтовые отправления и всякие бумаги по указанным адресам. Визит некой девицы с вестью о каком-то арестанте посчитал недоразумением. В поведении и ответах Гадаха чувствовалось лукавство и неискренность, но у контрразведчиков складывалось впечатление, что если он и использовался Лангертом, то не более как курьер. Когда Гадах стал описывать человека, которому он относил письмо на Коперника, офицеры напряглись - похоже, появилась реальная возможность схватить Лангерта. Все приметы совпадали.
        Об этом поспешили доложить в штаб, откуда получили строгое указание: в квартиру заходить только после плотного оцепления всего дома с привлечением сил комендатуры или полиции. Лангерта было приказано брать только живым.
        Появление на узкой улице военных и городовых моментально привлекло внимание прохожих, поползли слухи, толпа зевак пополнилась зрителями, вышедшими из кинотеатра «Коперник». В этой обстановке было решено действовать решительно, и без всяких стуков и звонков дверь квартиры была взломана. И все же опоздали - в одной из комнат, в задней стенке распахнутого гардероба виднелся узкий проем, через который можно было попасть на черную лестницу смежного дома. Полицейские бросились проверять крыши и дворы соседних домов, но ни там, ни в соседних кварталах настичь Лангерта не удалось. Приступили к осмотру квартиры. Еще дымящаяся сигарета и недопитый чай свидетельствовали о том, что хозяин покинул ее только что. Среди разложенных в рабочем порядке документов на столе лежали карта археолога Шнайдера, датированная 1885 годом, с загадочными ходами из подвалов монастыря Сестер милосердия, схемы канализаций города и расположения открытых доктором Рихардом в 1864 году двадцати подземных источников во Львове, план подземных подкопов, сделанных еще турками при осаде города в 1672 году, и статья профессора
Яворского[176 - Яворский Францишек (1873 -1914) - польский историк, журналист и коллекционер, основатель Общества любителей истории Львова.] об открытии им двухметровой подземной галереи от Высокого Замка к Святоюрской горе.
        Неудача с поимкой Лангерта в этот день дополнилась еще одним неприятным происшествием: при перевозке Юзефа Оршуля назад в тюрьму на Донского тот предпринял отчаянную попытку побега. Вывалившись на перекрестке из автомобиля, он пытался бежать прямо в наручниках. Сопровождающий его конвойный унтер-офицер Чебатырев успел выстрелить в беглеца из револьвера. Тяжело раненного в живот «инспектора» доставили в госпиталь, но спасти его не удалось.
        Глава 47
        Поездка в Олесько
        Белинский направлялся в командировку с заданием проверить сообщение агента - бывшего австрийского жандармского вахмистра Чесницкого - о том, что в районе местечка Олесько якобы имеется многокилометровый подземный ход, который противник может использовать при наступлении.
        Скорый поезд Львов - Броды, выходящий в пять пополудни, не останавливался на нужной капитану станции Ожидов, поэтому он решил добраться товарным составом, к которому прицепили несколько вагонов-теплушек.
        В вагоне, вокруг печки с грудой угля, на лавках сидело с десятка два офицеров, которые решили воспользоваться возможностью выехать из Львова пораньше и не дожидаться полуденного поезда. Пожилой священник плотнее придвинулся к соседу, освободив капитану место.
        Состав резко дернулся и, поскрипывая осями, медленно пополз мимо окраинных улиц Львова.
        Настроение у всех было приподнятое - ехали с фронта, и, конечно, все были расположены к общению. Разговор начал подполковник, возвращавшийся в Киев после какой-то инспекторской проверки в войсках. Он был потрясен инцидентом, случившимся с ним на вокзале, и спешил освободиться от переполнявших его отрицательных эмоций:
        - Эти праздно разгуливающие без надзора пленные австрийские офицеры на вокзале не только не приветствовали меня установленным порядком, но и позволили себе самым вызывающим и недопустимым образом проигнорировать мое появление!
        - А в чьем ведении они находились? - сочувственно поинтересовался чиновник, как позже выяснилось, из управления завоеванных областей. - Ведь их присутствие на станционных путях и службах такого узла, как Львов, может грозить большой опасностью!
        - Безусловно! Безусловно! - выпускал пар подполковник. - Начальника этой колонны - сукина сына подъесаула с трудом отыскали в вокзальном буфете в стельку пьяным.
        - Я слышал, австрийские военнопленные, эвакуируемые в Россию, располагают большими суммами денег, - высказался подпоручик с сиплым голосом.
        - Это недопустимо, - возмутился чиновник, - они могут использовать эти деньги для пропаганды или еще хуже - для восстания, ведь они могут закупить оружие!
        Белинский решил воспользоваться случаем и поговорить с соседом - узнать его мнение по униатской проблеме.
        - А, не спрашивайте, - безнадежно махнул рукой священник, - душа болит. Зря мы все это затеяли…
        - Вы имеете в виду обрядовые формальности? - уточнил капитан.
        - Ну а что же еще? Я служил в униатских храмах, - нехотя продолжил он, - мужчины и женщины подходили ко мне под благословение, принимали на всенощной помазание елеем, целовали руку. Они не делают различий между нашими и их священниками. А мы всенародно тычем им, что они чужие.
        Состав замер на первой остановке, и кто-то прочитал станционную вывеску - Красне. Священник попросил открыть двери, чтобы из теплушки вытянуло табачный дым. Тут же появилась гурьба русинской детворы с протянутыми ручонками: «Копiйку… копiйку». Подпоручик полез в саквояж, чтобы бросить им буханку хлеба.
        Рядом на путях пыхтел под парами паровоз.
        - Это австрийский - семьдесят третий, - тоном знатока пояснил офицер с железнодорожным значком - скрещенными топором и якорем. - Мы уже несколько таких локомотивов перешили на наши тысячапятьсотдвадцатичетырехмиллиметровые. А вон тот - тоже австрийский - двести десятый, у него довольно редкая колесная формула два-шесть-четыре.
        - А верно, что лошадь может перевезти в семь раз больший груз по рельсам, чем по грунтовой дороге? - поинтересовался у него простуженный подпоручик.
        В другом конце вагона все еще кипятился подполковник:
        - Я лично отвел подъесаула к коменданту для наложения взыскания.
        - Да-с, да-с, такое отношение к службе непозволительно, - поддакивал чиновник.
        - Конвоиры жалуются: идет открытый дневной грабеж вагонов по пути от Бродов до конечных магазинов, - продолжал делиться новостями железнодорожный офицер. - И вы не поверите - грабят ратники, которые охраняют дорогу! Во время хода поезда крючками стаскивают мешки с маслом, салом и сахаром. Был случай, когда вместо мешка с вагона стащили конвоира.
        - Я настоял, чтобы всех военнопленных немедленно отправили по этапу в отдаленные районы России, - не успокаивался подполковник.
        - А не кажется ли вам, что офицеры в последнее время стали говорить с подчиненными в товарищеском тоне? - спросил военный чиновник, прищурив глаза.
        - К сожалению, вы правы, - покачал головой тот, - эта трагическая ошибка может нам дорого обойтись. Эти так называемые демократические принципы до добра не доведут.
        - Мортира Круппа на железнодорожной платформе не может ехать быстрее пяти верст в час, - теперь уже спорил с кем-то офицер военных сообщений. - И потом, к ней же еще прицеплен вагон для прислуги и вагон с керосиновым мотором для насосов и динамо.
        - А верно, что когда немцы пробовали эту мортиру в Кельне - все кролики на сотни метров сдохли от выстрела? - снова слышался сиплый голос подпоручика.
        - Я могу вам дать хороший совет, как вылечиться от простуды, - обратился к нему сидящий рядом подхорунжий. - Перед сном пол-литра красного вина прокипятить с корицей, перцем и сахаром, а на грудь припарку с салом - как рукой снимет.
        Поезд замедлил ход и остановился на небольшой станции с табличкой Oydw. Попрощавшись с попутчиками, капитан вылез из вагона. Вместо местного урядника возле коляски его ждал совсем молодой корнет. Семь верст от станции до местечка Олесько капитану скрасили занимательные рассказы о местных замках, в одном из которых, как он узнал, родился знаменитый польский король Ян Собеский[177 - Собеский Ян (1629 -1696) - король Речи Посполитой с 1674-го, полководец. В 1683-м разгромил турецкую армию, осаждавшую Вену. В 1686-м заключил «вечный мир» с Россией.]. Корнет был чрезвычайно рад встретить в этом захолустье интеллигентного офицера из штаба. Стараясь произвести на него впечатление, он иногда вставлял французские словечки. При этом не преминул пожаловаться, что прозябанию в этой «глуши» обязан своему родному папеньке, занимающему ответственную должность в ведомстве генерала Маврина[178 - Маврин Алексей Алексеевич - генерал-лейтенант, член Военного совета, главный начальник снабжения армий Юго-Западного фронта.] и не желающему слышать об отправке сына на фронт. Сообщение о таинственном подземном ходе
явилось для молодого офицера важным событием, сулившим увлекательное приключение. Передавая донесение о подземном ходе, бывший вахмистр поделился предположением, что там могут быть спрятаны сокровища некогда стоявшего здесь города Плеснеска[179 - Плеснеск - древнерусский город в верховьях Западного Буга, южнее села Подгорцы Бродовского района Львовской области. В XII -XIII веках был самым крупным городом Волынского, позже Галицко-Волынского княжества.], полностью уничтоженного полчищами хана Батыя.
        Бывший жандармский вахмистр, удивительно толстый тип в темной мягкой шляпе, с закрученными кверху густыми пшеничными усами, уже ждал офицеров в условленном месте в небольшом прилеске перед Олесько.
        - Ваш покорный слуга Михаил Антонович Чесницкий, бывший вахмистр жандармерии и настоящий сыщик штаба Восьмой русской армии, - торжественно представился он.
        - Капитан Белинский. Прибыл специально по вашему сообщению. Не будете ли вы так добры подробно рассказать о том, что вы изложили в своем донесении касательно подземного хода?
        - Да, конечно, ваше высокоблагородие, - с трудом выговорил толстяк длинное русское слово и перешел на польский: - Я родился двадцать первого ноября 1862 года в Заболотцах Бродовского уезда…
        - Господин Чесницкий, можно без биографии, - прервал его корнет, - давайте сразу о подземном ходе.
        - Так вот я и говорю, когда мне было четырнадцать лет, мой покойный отец отдал меня в науку церковному пению в Плеснеск, это три версты южнее Подгорцев, и тогдашний игумен Скобельский мне рассказывал, что будто бы от монастыря к замку в Олесько есть подземный переход в исключительно хорошем состоянии.
        - И он показывал вам вход в это подземелье? - уточнил капитан.
        - А как же - прямо под монастырем.
        - Скажите, уважаемый Михаил Антонович, вы можете показать нам это место?
        Вахмистр испуганно уставился на капитана.
        - Я имею в виду, конечно, вечером, - сообразил Белинский, - когда стемнеет, и мы наденем на вас, скажем, какой-нибудь плащ с капюшоном.
        - Это исключено, господин капитан, - категорически заявил корнет и уже по-французски добавил: - Се sanglier ici selon Failure est appris par n’importe quel chien[180 - - Этого кабана здесь узнает каждая собака по походке (фр).].
        - Ну что ж, - согласился Белинский, - тогда давайте бумагу и карандаш, будем чертить схему.
        В тот же день офицеры отправились в указанный вахмистром Василианский монастырь. Местный настоятель встретил их больше с удивлением, чем с испугом, но послушно показал все подвальные помещения. Ни о каком подземном ходе он, естественно, ничего не знал.
        Офицеры приблизительно определили место, соответствующее чертежу вахмистра, и направились на ночлег в Олесько, чтобы уже там подробно обсудить план земляных работ.
        Но в Олесько Белинского ждал вестовой из Золочева - капитана срочно отзывали во Львов.
        Глава 48
        Скверная история в Бродах
        Уже на следующий день Белинский был во Львове. Зайдя в кабинет начальника отделения, капитан сразу почувствовал что-то неладное. Подполковник Кирьянов и Ширмо-Щербинский курили у окна и лишь слегка кивнули ему на его приветствие.
        Генерал-квартирмейстер штаба армии Никитин сидел за столом и что-то читал.
        - Присаживайтесь, штабс-капитан, - мрачно взглянул он на него поверх пенсне и, отложив документ, стал молча прохаживаться по кабинету. - Господин капитан, - остановился он перед Белинским, - дорогой, голубчик Павел Андреевич, а ведь вы, похоже, попали в прескверную историю. Как же это вас угораздило? Опытного следователя, еще недавно имевшего честь и доверие состоять в важной государственной комиссии…
        Белинский с недоумением перевел взгляд с генерала на офицеров, не зная, как понимать эти слова - всерьез или в шутку? Но в поведении офицеров не было ничего наигранного. Скорее всего, речь шла о каком-то недоразумении.
        - Вы, капитан, конечно, помните ваши задушевные разговоры в Бродах в компании офицеров во время следования во Львов? - насупил брови Никитин. - Как выяснилось, вы остались абсолютно равнодушны к откровенно провокационным речам офицеров, следовавших на излечение в Киев. По свидетельствам очевидцев, вы не дали должный отпор и даже не выразили возмущения провокаторам, оскорбившим священную особу и военно-начальствующих лиц, что можно истолковывать как ваше согласие с этими возмутительными речами.
        Не отрывая сурового взгляда от Белинского, Никитин присел на край стола. Кирьянов и Ширмо-Щербинский внимательно следили за реакцией капитана.
        - Я все понял, ваше превосходительство, - промолвил Белинский, наконец догадавшись, о чем идет речь. - Я готов держать ответ за свое поведение.
        - Вы далеко не все поняли, капитан, - оторвался от стола генерал, - вы даже не можете себе представить насколько. Там, - ткнул он пальцем вверх, - еще не знают о распитии коньяка в ресторанах со всякой шпионской сволочью. Как можно сейчас, когда наступил самый решающий момент на фронтах и моральный дух офицеров и солдат становится главным вопросом, быть равнодушным к публичному провозглашению антигосударственных суждений среди воинских чинов! - Он снова остановился перед капитаном. - Вы как думаете - войска, одурманенные слухами о том, что у них не хватает оружия, снарядов, пищи и ими командуют бездарные генералы, пойдут в бой, окрыленные мыслью о победе? Недаром командование дало указание принимать крайние меры в отношении капитулянтов, невзирая на чины и заслуги. И заметьте - это строго выполняется. Только за последние дни по армии расстреляны пять человек, у которых были обнаружены вражеские прокламации. Причем один - всего лишь за немецкую открытку с изображением раздачи хлеба пятнадцати тысячам русских военнопленных в Августове.
        Резкий, инквизиторский тон генерала обескуражил капитана. Все еще не осознавая в полной мере, какое отношение имеют эти преступления к нему, он никак не мог собраться с мыслями и найти правильный ответ.
        Но Никитин не ждал ответа. Он взглянул на часы и сказал:
        - Так вот, мне необходимо получить от вас объяснения по существу. Прошу грамотно и убедительно изложить это в рапорте до моего отъезда. Не хочу вас заранее огорчать, но ваш арест вполне вероятен.
        - Я готов это сделать сейчас же, - твердым голосом ответил Белинский.
        - Напрасно горячитесь, капитан, - бросил на него негодующий взгляд генерал, - речь идет о вашей дальнейшей судьбе. У вас есть время сделать это продуманно и исчерпывающе, не оставив места для сомнений. Я думаю, это вам под силу с вашей юридической практикой. - И, взявшись за шинель, кинул Кирьянову: - Дождитесь меня, Леонид Апполинариевич, я к губернатору!
        После ухода генерала офицеры еще с минуту неловко молчали. Наконец Ширмо-Щербинский спросил у Кирьянова:
        - Я думаю, генерал прибыл во Львов не ради того, чтобы лично разобраться с капитаном?
        Тот скривился:
        - Скорее для сопровождения генерала Маннергейма[181 - Маннергейм Карл Густав Эмиль (1867 -1951) - финский военный и государственный деятель, генерал-лейтенант российской императорской армии, маршал и президент Финляндии с 1944 по 1946 год.] в Самбор. Генерал назначен временно исполняющим обязанности командира двенадцатой кавалерийской дивизии вместо выбывшего по ранению Каледина и проездом остановился у помощника губернатора барона фон Кнорринга.
        - Маннергейм?! - повторил Ширмо-Щербинский. - Я помню этого финского барона по коронации. На торжественной церемонии в Москве он вместе с корнетом фон Кноррингом шествовал впереди государя. Два красавца-великана… Вы можете писать рапорт здесь, у меня, - увидел он, что Белинский собирается покинуть кабинет, - здесь вам никто не помешает. Корецкий пригласил нас на обед в кафе Вассермана.

* * *
        Капитан сел за стол и задумался: какой еще жестокий подарок преподнесла ему судьба? Есть ли смысл в этих объяснениях и оправданиях?
        Как юрист, он, безусловно, знал статью двести сорок шестую, согласно которой «виновные в умышленном распространении слухов, заведомо могущих вызвать робость или беспорядок в войсках, подвергались лишению всех прав и смертной казни или ссылке в каторжные работы от четырех до двадцати лет или без срока». А если еще всплывет письмо к Анне?..
        Его взгляд упал на документ в раскрытой папке, оставленной Никитиным на столе: «При сем препровождается копия выписки из задержанного военной цензурой письма некоего вольнонаемного Калмыкова из действующей армии к Людмиле Маевской в Москву, в коем автор сообщает о том, что будучи проездом в Бродах…»
        - Так вот кто источник… - дошло до капитана.
        Из других бумаг следовало, что злосчастное письмо Калмыкова приводилось в качестве примера упаднических и панических настроений в войсках в отчете цензурного отделения штабу командующего фронтом, где немедленно распорядились учредить расследование и отдать виновных под трибунал.
        «Роста выше среднего, худой, брюнет, с небольшими усами, двадцать пять - тридцать лет, на груди знак Императорской Военной академии…» - приводились его приметы в показаниях другого участника бродовской встречи подполковника Девятой армии Ширшова, который, между прочим, доносил, что решительно остановил крамольные разговоры, которые вел капитан с земским представителем во время езды экипажем из Бродов в Золочев.

* * *
        - Не спешите с рапортом, - бросил с порога Кирьянов, когда они с Ширмо-Щербинским вернулись с обеда, - ваш Корецкий, как всегда, подает интересные идеи. Как вы смотрите, капитан, если вас отправят задним числом в длительную командировку?
        - Я не собираюсь скрываться и затягивать этот абсурд, - решительно заявил Белинский.
        - Спокойно, капитан, здесь нет никакого абсурда. Даже если допустить, что вы не солидарны с теми речами в гостинице, согласитесь, что вам не следовало оставаться безучастным к возмутительной болтовне в вашем присутствии. Речь идет не только о вас, и не столько о вас, сколько о чести армии. Нынешние отношения Брусилова с командующим фронтом сейчас далеко не лучшие. Взять хотя бы разногласия по поводу кампании в Карпатах… В Киеве не упустят любую возможность обвинить офицера нашего штаба в измене. И потом, я не понимаю, что общего у вас с этим Грудским, членом комитета по оказанию помощи евреям, пострадавшим от войны? Ведь этот комитет практически руководит всем еврейским революционным движением в России, а по существу, старается создать невыгодные условия ведения войны нашим войскам. И свои директивы, якобы для оказания помощи евреям, они дают именно через таких уполномоченных, как этот ваш знакомый. - Кирьянов замолчал и, немного остыв, уже спокойным тоном продолжил: - Послушайте, капитан, у нас имеется запрос из штаба Осадной армии. Там готовятся к решающему штурму, и генерал Селиванов просит
прислать опытного разведчика для отправки в крепость. Уж оттуда вас никто не затребует, а там… вы знаете, на фронте обстановка меняется очень быстро и часто кардинально.
        - Если сочтете это целесообразным… - помедлив, произнес Белинский.
        - Вот и чудесно, - воодушевился подполковник, - я уверен, генерал согласится, что это самый разумный выход из создавшегося положения.
        - В Перемышль?! - не веря своим ушам, воскликнул Корецкий, когда Белинский молча приводил в порядок документы у себя на столе. - Ты понимаешь, на что идешь? - взорвался он. - Ведь оттуда не вернулся ни один агент. Я же им советовал отправить тебя в Хыров! Там нашли какие-то следы шпионской организации и как раз просят командировать опытного офицера, способного разобраться с документами на польском и немецком языках.
        - Ротмистр прав, - подошел Дашевский и положил перед капитаном какой-то листок. - Взгляни, все эти были отправлены туда только в этом году: Вильгельм Климеш, Немцевича[182 - Теперь улица С. Голубовича.], двадцать четыре; Казимир Домбровский, Рынок, двадцать девять; Иосиф Серанский, Петра Скарги[183 - Теперь улица Е. Озаркевича.], десять; Людовик Малавски, Королевы Ядвиги[184 - Теперь улица Марко Вовчок.], девятнадцать. Ни от одного из них ни слуху ни духу.
        Мельком взглянув на список, капитан ответил:
        - Нет смысла это обсуждать - в штабе уже принято решение и Селиванову отправлена телеграмма.
        - Павел Андреевич, - заговорил Новосад, - скажите, пожалуйста, а почему вы не выбрали объяснение, что ваше молчание там, в Бродах, было, например, вызвано осторожностью: вы подозревали возможную провокацию со стороны этих подозрительных попутчиков. Потом, вы ведь могли настаивать, что задремали и были не в состоянии уследить за всеми этими антигосударственными речами?
        - Почему не выбрал это объяснение? - на секунду задумался Белинский. - Наверное, оттого, Стасик, что нравственный выбор в конечном счете является самым прагматичным.
        - Ты уверен? - удивился Корецкий. - Меня жизнь всякий раз убеждала в обратном.
        - Ну вот, вроде бы все. - Капитан положил на стол ключи от сейфа. - На шестьсот двадцать первый самборский в десять сорок шесть я не успеваю. Выеду утром с фельдъегерским автомобилем через Городок. Желаю вам и далее здравствовать и надеюсь на скорую встречу. А у меня еще кое-какие дела в городе.
        Крепко обняв всех на прощание, капитан покинул отделение. Он спешил на Кохановского узнать напоследок, не пришла ли почта от Анны.
        Глава 49
        Поездка в Перемышль
        Львовские предместья остались позади. Леса перемежались с еще заснеженными полями, на которых кое-где уже пробивалась из сырой земли первая зелень. Стоял поздний февраль, и в воздухе чувствовалась весна, но холодный ветер все же заставил Белинского поднять воротник шинели и натянуть до бровей фуражку. Он задумчиво смотрел в окно автомобиля, несущегося по шоссе. По обочинам мелькали окопы с разбросанными пустыми консервными банками, гильзами, коробками от папирос, и повсюду кресты, кресты… Встречавшиеся по дороге села с халупами, крытыми соломой, и забитыми досками окнами вызывали тоску. На шум мотора из домов выбегала оборванная детвора. Крестьяне в обтрепанной одежде при виде автомобиля кланялись в пояс.
        «Насколько изменчива и непредсказуема судьба человеческая», - думал капитан. Счастье, везение неожиданно сменяется горькими потерями, неудачами и разочарованием. Наверное, это война мстит ему за отвращение к ней. За эти месяцы она еще больше ему опротивела. А может, он заблуждается и эта кровавая бойня имеет какой-то прагматичный и жестокий смысл? Ведь ее выбирают не только политики ради своих честолюбивых планов в стремлении к власти. Военные тоже получают шанс оправдать свое существование. Промышленники сказочно наживаются на нуждах армии. Чиновники беззастенчиво воруют. Мужчины находят славу, проявляя дремавший героизм, а их жены и матери - скорбь и упование на воздаяние, важнейшие составляющие их бытия. Наконец, всякие поборники «человечности и справедливости» самодовольно раздуваются от гордости от своей «значимости». Но куда же девался разумный, цивилизованный, гуманный человек? Может, недалек от истины Ницше, утверждая, что человек - всего лишь «вожделение и алчность, сдерживаемые страхом да неразумным тщеславием?»
        Поездка в Перемышль и сопряженная с ней смертельная опасность давали возможность избежать не только унизительного разбирательства, но и отвлечься от ощущения бессмысленности своего участия в происходящем. Кроме того, капитан надеялся, что это поможет ему избавиться и от невыносимой душевной тоски - он так и не получил письмо от Анны.
        Автомобиль замедлил ход - солдаты гнали стадо коров. Невольно усмехнувшись, Белинский снова вспомнил Ницше: «Речь не о том, чтобы идти впереди - этим путем можно в лучшем случае стать пастухом, то есть верховной и настоятельной потребностью стада, а о возможности идти самому, возможности быть иным…»
        Вскоре показались одиноко торчащие заводские трубы Городка, стала слышна пушечная стрельба - начиналась полоса блокады Перемышльской крепости.
        Австрийцы решили построить крепость на восточной границе империи - на подступах к проходу в Венгрию через Карпаты - в связи с разногласиями с Россией на Балканах в начале XIX века. Строительство продолжалось вплоть до начала войны, и по своей мощи крепость стала третьей среди двухсот других, сооруженных к этому времени в Европе. Кольцо длиной сорок пять километров состояло из пятнадцати фортов с орудиями крупного калибра, оборудованными лифтовыми подъемниками. Между ними располагались двадцать пять бронированных опорных пунктов для пехоты со скорострельными орудиями и пулеметами. Для достижения идеального обзора территория вокруг крепости на удалении пятнадцати километров была зачищена от сел и лесов, и там нападающих ждали рвы глубиной до пяти метров с каменными эскарпами, заграждения из колючей проволоки под напряжением, управляемые из фортов минные поля, многочисленные ловушки и волчьи ямы, непроходимые болота. Мощные прожекторы исключали возможность неожиданной ночной атаки.
        Перед подходом русских гарнизон крепости был значительно пополнен разрозненными отступающими частями и насчитывал около ста пятидесяти тысяч военных - австрийцев, венгров, поляков, чехов и русинов.
        Расположенный в центре фортификационных сооружений город Перемышль с населением пятьдесят тысяч человек находился в относительной безопасности.
        Попытка русских с ходу взять крепость во время осеннего наступления окончилась неудачей и потерей двадцати тысяч человек. Специально созданная Осадная армия под командованием генерала Селиванова получила задание взять неприятеля измором.
        Вначале это представлялось трудновыполнимой задачей: защитники крепости имели значительное количественное преимущество и располагали более мощной артиллерией. Калибр же русских орудий, уже порядком поизношенных в боях, не превышал шести дюймов, что исключало возможность разрушения главных фортов крепости и ведения наступательных действий. К тому же Осадная армия была скомплектована в основном из слабо обученных, нерегулярных добровольческих дружин.
        Если бы в этот период комендант крепости генерал Кусманек фон Бургнойштэдтен решился провести широкомасштабную вылазку, чтобы соединиться со своими армиями, наступающими со стороны Карпат, Силезии и Польши, русские войска в Галиции с большой вероятностью могли быть отрезаны и окружены, и Галицийская битва имела бы другой исход. Но генерал не решился оставить крепость, надеясь до последнего момента на помощь, которая, однако, к нему так и не пришла: пробиться к Перемышлю австрийцам не удалось. Время было упущено: русские укрепили свои позиции, значительно сузив кольцо окружения, а к весне к Перемышлю уже были переброшены из-под Кронштадта береговые мортиры; обстрелы одиннадцатидюймовыми снарядами не только крепостных укреплений, но и города подорвали боевой дух ее защитников, и в крепости уже мало кто верил в благоприятный исход обороны.
        В штабе Осадной армии Белинского приняли исполняющий делами генерал-квартирмейстера полковник Пневский и начальник разведки подполковник Иванов.
        С нескрываемым интересом они рассматривали капитана. Прибытие на столь опасное задание офицера в чине капитана, да еще со значком академии, привело их в некоторое замешательство. До сих пор штабы армии направляли в стан противника военных не выше звания унтер-офицера. В большинстве же случаев это были платные агенты из числа гражданских чиновников и маркитантов, а также прочие торгаши, возницы, пастухи, контрабандисты и просто нищие.
        Полковник начал вводить Белинского в курс дела:
        - Мы успели позаботиться о найме достаточного числа агентов в Перемышле до подхода к крепости. Этому в значительной степени способствовали действия австрийцев в отношении местного населения. В первый месяц войны на улицах города солдатами были зарублены сорок четыре человека, подозреваемые в симпатиях к нашей армии. За этим последовали расстрелы неблагонадежных горожан. Вот, взгляните. - Полковник протянул Белинскому фотографии повешенных в Перемышле русофилов. - С помощью наших агентов мы провели большую работу на железной дороге: порча механизмов на поворотных кругах, взрывы водокачек, сход с рельсов локомотивов с помощью экразивных патронов. Но вот разведывательный механизм наладить не удалось. Способ доставки донесений до настоящего времени отсутствует.
        Австрийцы приказали уничтожить в городе всех почтовых голубей. Один из наших агентов - сторож пожарной каланчи был застрелен ландштурмистами[185 - Ландштурм (нем. Landsturm) - резерв вооруженных сил, который созывается только на время войны, имеет вспомогательное значение.] при попытке передать нам ночью световые сигналы. Не получилось установить связь и с нашей агентурой из числа беженцев, которые влачат там жалкое существование в приютах, получая паек в пять копеек на день.
        Воздушная разведка, к сожалению, дает данные лишь о состоянии оборонных сооружений, которые и так хорошо были изучены нашим Генеральным штабом еще до войны. Пленные нижние чины и рекрутированные возники-форшпаны[186 - Форшпан - грузовая повозка (нем.).] дают разноречивые показания в виде слухов, циркулирующих в гарнизоне.
        Сейчас же, накануне решающего штурма, крайне важно знать истинные намерения их командования - решатся ли они обороняться до последнего, пойдут на прорыв или сдадутся. Вот, кстати, их последний сто пятьдесят третий номер газеты, найденный в сбитом нами аэроплане. Здесь обращение Франца-Иосифа к защитникам крепости: стоять до конца. В целом показания пленных склоняют к мысли, что они все-таки решат сдаваться: моральный дух в крепости упал до крайности, солдаты подавлены и апатичны и думают только о том, как бы скорее избавиться от холода и голода. В этой связи нам важно знать, каковы пищевые запасы в крепости - действительно ли они кончаются? Перебежчики говорят, что у населения реквизируется скот, зерно и картофель.
        Как вы понимаете, капитан, добыть такие важные сведения мы можем поручить только опытному офицеру. Инструкция нашей тайной военной разведки допускает использование в военное время в качестве агентов офицеров, если для этого требуются особые военные знания и, конечно, если они заявляют о своем добровольном согласии. Выполнение таких поручений, - со значением добавил полковник, - особо ценится и награждается как доблестные подвиги.
        Итак, если у вас нет сомнений и вы решительно готовы, вам предстоит в короткий срок пройти вместе с двумя другими кандидатами надлежащую подготовку. Организовать ее поручено штабс-капитану Отдельного корпуса жандармов Кайданову. Кто из вас будет более подготовлен, тот и будет заброшен в город.
        С порядками в гарнизоне крепости и тамошней городской обстановкой вас подробно ознакомит перебежчик-венгр. - С легкой усмешкой полковник добавил: - Он полностью перешел на нашу сторону, когда получил заверения, что мы не посягнем на независимость Венгрии, а намерены уничтожить только Австрию. Только не нахватайтесь у него социал-демократический идей, которыми он пропитан до мозга костей.
        В тот же день Белинского доставили в назначенный пункт подготовки в районе населенного пункта Рябково, где его ожидал штабс-капитан Кайданов.
        - Вам следует подготовиться к любому из возможных способов заброски в Перемышль, - сразу приступил к делу капитан. - К сожалению, выбор у нас небогатый. Самый незамысловатый, но и рискованный: это вместе с нашими армейскими разведчиками попытаться преодолеть все заграждения и минные поля, а дальше уже самостоятельно - военно-жандармские кордоны. Другой - одеть их солдатскую форму и смешаться с оборонцами во время их очередной вылазки. Правда, для этого следует знать место и время их планируемой атаки. Безусловно, безопаснее проникнуть в город под землей, но у нас уже нет времени на длинные подкопы. Разве что наши инженеры найдут способ, как добраться до подземного хода, который, по агентурным данным, идет от форта V к городскому кафедральному собору. Имеется еще один способ: преодолеть оборонное кольцо на воздушном шаре. Лично мне это кажется маловероятным. Мало того что ночной полет неопытного авиатора непредсказуем, австрийцы, обнаружив на рассвете шар, наверняка выставят непроходимые кордоны на подходе к городу.
        - А вот и ваши соперники, - показал в окно штабс-капитан.
        У входа в казарму двое военных в измазанных маскировочных халатах ножами счищали с сапог толстые комья глины. Солдат принес ведро с водой, и те стали умываться.
        - К грязи и мокрому снегу быстро привыкаешь, - наблюдал за ними Кайданов. - А вот вши!.. Эта сволочь серьезно одолевает нашего брата. Солдаты шпарят одежду кипятком, бьют о камни, закапывают в снег, дерут лошадиной щеткой - и ничто ее не берет, проклятую… - Унтер-офицер из вольноопределяющихся граф Сумаров, - представил одного из них Кайданов, когда офицеры вошли в казарму.
        Тот с извиняющейся улыбкой развел мокрые руки. На вид ему было не более двадцати пяти лет. Невысокий, худощавый, с веселыми огоньками в больших светлых глазах, он более походил на ученика гимназии, чем на армейского разведчика. Как поведал позже Кайданов, Сумаров прибыл из гусарского Ингерманландского полка, где служил при штабе переводчиком с чешского языка.
        - Зауряд-прапорщик Михаил Баюш, - сам представился другой, смахивая капли с черных усов. Он был постарше, тоже невысокий, но крепкого телосложения, с мощной шеей и большими жилистыми руками. На груди красовалась медаль «За храбрость». Получил он ее за то, что притащил на себе из тыла противника австрийского полковника. Знание мадьярского языка добавляло ему очков как разведчику.
        В тот же день Белинский приступил к подготовке; ему предстояло многое наверстать, чтобы догнать Сумарова и Баюша в умении проходить заграждения и минные поля, незаметно ползать по перепаханной снарядами нейтральной полосе, подавать световые сигналы, сходиться в рукопашном бою, умело работать финкой и ловко выхватывать из кармана наган. Разведчики усиленно тренировались, а рядом шла напряженная подготовка к штурму: солдаты, невзирая на погоду, днем и ночью долбили мерзлую землю, прокладывая в каменистом грунте ходы сообщения, устраивали новые землянки и укрытия, набивали землей мешки для укрепления брустверов, готовили штурмовые лестницы и специальные приспособления.
        Главным источником информации о крепости для разведчиков был перебежчик унтер-офицер Бела Борши, бывший начальник полевого караула гарнизона. До войны он работал учителем в народной школе и хорошо знал немецкий язык. В плен к русским он привел с собой тридцать солдат в полном походном снаряжении. Свой поступок объяснил тем, что не счел вправе рисковать жизнью семейных людей «ради интересов господствующих в Австрии евреев». По его словам, положение в крепости выглядело довольно мрачным. Голод и холод, цинга и тиф косили ежедневно сотни людей. Возмущение военных бессмысленной обороной было на грани настоящего бунта, к чему и призывали появившиеся прокламации. Помимо этого, участились жестокие столкновения солдат разных национальностей.
        Чтобы сохранить порядок, командование прибегало к крайним мерам. За упаднические настроения однажды ночью были расстреляны десять чехов. Все чаще стали применяться дисциплинарные наказания для солдат, так называемые szpange и slupka - подвешивание на столбах за запястья или с закованными в кандалы конечностями.
        Многие из солдат такой палочной дисциплине предпочитали плен.
        Очередной перебежчик - батальонный трубач - сообщил о готовящейся ночной вылазке частей дивизии генерала Тамаши в районе Медыки. В штабе решили использовать это для заброски разведчика.
        Выбор пал на унтер-офицера Баюша, так как дивизия Тамаши была укомплектована в основном венгерцами. Накануне атаки ему надлежало в форме гонведа[187 - Гонвед - название венгерской пехоты.]пробраться на нейтральную полосу и, замаскировавшись, ожидать там появления венгров. При отражении атаки отступить с неприятелем за стены крепости. На всякий случай разведчика снабдили пузырьком с бычьей кровью, а на шее произвели имитацию входного и выходного огнестрельных отверстий, наложив чью-то разорванную кожу.
        Однако дело закончилось прескверно. Когда Баюш вместе с двумя саперами пытался на месте оборудовать маскировочную позицию, его заметили австрийские наблюдатели. Последовал пулеметный и артиллерийский обстрел, и все трое были тяжело ранены.
        Глава 50
        В болоте
        Очередной план заброски созрел в голове полковника Пневского, когда ему представили донесение поручика, сопровождавшего солдат в баню в городок Сосновичи. Тот слышал, как истопник бани хвастался между своими, что может свободно пройти в крепость через болото.
        Истопник был срочно доставлен в штаб. Им оказался крестьянин сожженной австрийцами деревни в районе Заболоце. Он признался, что и в самом деле хорошо знаком с болотистой долиной, примыкавшей к восточной полосе укреплений крепости, и за обещанные ему сто целковых дал согласие провести разведчика в район между фортами XIII и XIV.
        Идея проникнуть в крепость, не встретив мин, проволочных сетей и «волчьих ям», казалась настолько привлекательной, что никто не придал особого значения тому факту, что река Сан в тот год необычно широко разлилась по окрестностям и могла затопить природные ориентиры для проводника.
        Настала очередь Белинского. Четыре версты предстояло идти при лунном свете, без фонарей и факелов через считавшуюся непроходимой топь, где каждый неверный шаг граничил с жуткой смертью.
        Поздним вечером, вооруженные длинными шестами, двое вошли в студеную воду. Едва видимые островки камьттттей и одиноко торчащие из воды сухие стволы вскоре скрылись в густой пелене сырого тумана. Ветер последний раз встряхнул полузатопленные кусты и улегся в них вместе с мелкими пичужками до рассвета. Болотные звуки смолкли. Только стебли камыша шуршали о полы комбинезонов да трясина недовольно чавкала под ногами. Через час изнурительной ходьбы устроили короткий отдых: от постоянной борьбы с вязким дном ныли мышцы ног.
        Но дальше стало еще труднее - вода поднялась до уровня груди. Проводник Иван начал сомневаться в правильности выбранного направления, решил вернуться и попробовать взять немного левее. Но там вода оказалась еще выше. Снова вернулись и взяли уже вправо, но и там было слишком глубоко.
        Белинский осознал, что у них уже не остается времени; даже если они сейчас все-таки найдут выход из этой чертовой низины - до рассвета не успеть. Следовало возвращаться. Однако и это оказалось непросто: проводник решительно не знал, в каком направлении следует идти.
        После мучительных усилий найти выход из болотного лабиринта они наконец ступили из воды на тонкий ковер растительности. Но и здесь их ожидало разочарование - на десятки метров кругом под ногами все опасно колыхалось. Крестьянин застыл в нерешительности. Затем повернулся к Белинскому и сказал, чтобы тот оставался на месте, а сам, перекрестившись, начал медленно продвигаться вперед и вскоре скрылся в темноте.
        Капитан достал флягу и сделал несколько жадных глотков. Раньше ему уже приходилось выбираться из болота, когда он охотился с отцом в Полесье. Но это было днем, и ноги не коченели от ледяной воды. Ему вспомнилось, когда они благополучно вышли на твердую землю, отец весело сказал: «Болото забирает только плохих и жадных людей».
        Неожиданно мерное хлюпанье проводника прервалось, донесся шумный всплеск и приглушенный крик.
        - Иван! - негромко крикнул капитан в темноту. - Я сейчас, погоди.
        «Наверняка угодил в яму», - подумал он и, не успев сделать и пару шагов, сам провалился одной ногой в трясину. Быстро выставив перед собой шест, он попытался ее вытащить. Но чем больше старался, тем глубже увязала вторая нога.
        Из темноты донесся страшный вопль обреченного и громкие всплески. Скоро все затихло.
        Тут же недалеко в небо взметнулись ракеты - очевидно, крик тонущего долетел до стен крепости.
        «Не паниковать!» - приказал себе капитан. Надо собраться и прекратить сучить ногами, это лишь ускорит погружение в трясину. Он замер на несколько секунд, стараясь восстановить дыхание, затем, перегнувшись в поясе и уложив удобнее перед собой шест, снова принялся подтаскивать ноги. Мешал рюкзак; намокшие лямки врезались в плечи и не давали его сбросить. Между тем ноги все глубже погружались в трясину. Дотянувшись до ножа, капитан разрезал лямки рюкзака и бросил его перед собой. Затем лег на грудь, стараясь придать туловищу горизонтальное положение, и, вцепившись в шест, снова начал подтягивать ноги. Стало получаться. Медленно, очень медленно он подтягивал ноги одну за другой и, наконец освободив их, перекатился в сторону на твердую поверхность.
        Несколько минут он обессиленный лежал на спине, глядя в едва озаряемое невидимым солнцем небо.
        «Болоту не удалось взять меня в свои чертовы объятия, - думал он, - но скоро светает, и меня могут увидеть из крепости. Надо подниматься и идти». Доставать из трясины рюкзак, где лежала форма австрийского офицера, он уже не стал, решил сберечь силы.
        При свете ракет Белинский успел заметить в стороне темное пятно - заросли какого-то кустарника. Туда он и отправился, осторожно прощупывая дно шестом, пока не оказался на упругих кочках багульника. Здесь уже можно было немного расслабиться и собраться с мыслями. Очертания крепости проступали в предутренней мгле. Еще немного, и его могут увидеть со стен фортов. Ничего не оставалось, как маскироваться среди кустов и ожидать следующих сумерек. Но долго ли простоишь в холодной воде?
        «Судьба опять забавляется со мной, - подумал он, - только что дала шанс выжить и тут же снова забирает, издевательски предлагая на выбор: умереть от пуль или замерзнуть в болоте». Он переминался с ноги на ногу - единственное, что можно было сделать, чтобы хоть как-то отогреть закоченевшие конечности. Он продолжал стоять, и постепенно тревога сменилась тупой отрешенностью и безмолвным оцепенением. Неожиданно перед ним возникла огромная жаба. С презрительно-злобным выражением она моргала ему черными бусинками своих глаз. Пошевелив жирными складками на шее, она стала выпускать изо рта черный дым, который широко стелился по болоту, поднимался выше и наконец скрыл силуэты крепости.
        - Черт! - Капитан стряхнул сонное видение, поднял голову и увидел, что солнце так и не показалось, а ветер нагнал на небо свинцовые облака. Вскоре мелкий дождь зашумел по болотной глади, покрыв ее мыльными пузырями. Водяная мгла закрыла горизонт.
        «Нет, все-таки судьба неутомима в своих забавах, она решила не делать меня добычей для чаек и всякой болотной твари», - подумал капитан, крепко хватаясь за шест. Он снова шагнул в болотную жижу, чтобы не упустить очередной шанс на спасение.
        Силы были на исходе, когда он вышел на твердую землю. Его обнаружили офицеры инженерно-разведывательного дозора. Перед тем как рухнуть в беспамятный сон, он попросил сообщить о себе в штаб армии.
        Очнулся Белинский почти через сутки в большой теплой землянке, стены которой были обложены досками. Он лежал на покрытых шерстяной попоной нарах. Рядом весело потрескивала печка - большая железная бочка с выведенной через стенку трубой. Солдат подбрасывал дрова и следил, чтобы искры не вылетали наружу - хороший ориентир для австрийских артиллеристов. За столом поодаль офицеры обсуждали неудачу осеннего штурма крепости. Судя по мелькавшим словам «контрэскарпы», «бронекупольные установки», «пулеметные капониры», они были из инженерной команды.
        - Мы неграмотно использовали наши тяжелые орудия, - говорил поручик в необычной фуражке с темно-зеленой тульей, - ни четкого плана, ни согласования с пехотой. Вот австрийцы - молодцы: никаких шаблонов, инициатива, прекрасная артиллерийская разведка, стреляют быстро и прицельно, с явным стремлением к огневому превосходству.
        - Вы забываете, что они стреляли с твердых позиций, а мы - с мягкого грунта, когда от нагревания орудий меняется дальность полета, - не соглашался с ним капитан, на кителе которого красовался серебряный мальтийский крест с вензелем Николая Первого в центре[188 - Знак отличия выпускников Николаевского военно-инженерного училища.]. - И следует учесть, что они не нуждались в пополнении расхода снарядов. К тому же мы и не рассчитывали уничтожать их фланговую оборону только артиллерией - для этого готовились подрывные команды с зарядами пироксилина в пятьдесят килограммов.
        - Как вы себя чувствуете, капитан? - подошел к Белинскому подполковник, заметив, что тот открыл глаза. - Я командир пешей дружины подполковник Галинский. Выпейте, - он протянул флягу, - это горячий чай с ромом. Приведет в порядок нервы и сердце.
        Капитан откинул шинель, тяжело поднялся и взял флягу.
        - Благодарю, - сказал он хриплым голосом и только тут увидел, что у него забинтовано плечо.
        - Что это? - спросил он.
        - Ничего серьезного, но вот крови, очевидно, вы потеряли прилично - вся одежда в ней.
        Белинский вспомнил, что там, на болоте, разрезая лямки рюкзака, неосторожно задел ножом плечо. Крови он не чувствовал - все на нем и так было мокрым. Наверное, от потери крови и потерял сознание, когда уже выбрался.
        Подполковник подал знак денщику, что-то мудрившему у дымящегося котелка. Тот спохватился и принес капитану миску каши с большим куском конины.
        Офицеры за столом, прервав разговор, смотрели на капитана с нескрываемым любопытством, но задавать вопросы офицеру разведки не решались.
        Подкрепившись, капитан сам подошел к ним.
        - Позволите? - кивнул он на портсигар с сигаретами.
        Молодой кондуктор[189 - Кондуктор - унтер-офицер в инженерных войсках.] поднес ему лампу, чтобы прикурить.
        - Извините, господа, - затянувшись, обратился к инженерам Белинский, - могу ли я задать вам один вопрос?
        - Пожалуйста, - ответил капитан со знаком отличия.
        - Не известны ли вам из военной истории случаи преодоления крепостных стен при помощи неких устройств, способных производить нечто наподобие черного облака, тумана или густого дыма, одним словом, превращающего все кругом в кромешный мрак?
        - Вы, очевидно, имеете в виду «свечи Санникова», или дымовые установки?[190 - «Свечи Санникова» - дымовые шашки, применяемые русской армией в Первую мировую войну.] - уточнил инженер. - Они и в самом деле могут скрыть маневры войск. Но следует учесть, что дым может снизить эффективность собственного артиллерийского и ружейно-пулеметного огня. Например, под Ватерлоо пороховой дым, окружавший французские войска, ввел в заблуждение резервы, пришедшие на помощь Наполеону, и помог Блюхеру незаметно приблизиться к французским позициям.
        - Да, к тому же от черного дыма давно отказались, ведь он плохо маскирует. Дымы уже давно осветляют, - добавил поручик в необычной фуражке мирного времени. Мода на такие фуражки только появилась у артиллеристов и в инженерных войсках.
        - Нет, я имею в виду более ранние времена, например период монголо-татарских нашествий, - уточнил Белинский.
        Капитан скептически покачал головой:
        - Я думаю, дым все равно мешал бы монголам прицельно стрелять из своих камнеметов и стрелометов - их основного оружия для разрушения стен. Ведь они метали стокилограммовые камни на двести метров, а тяжелые стрелы даже на пятьсот.
        - А не могла бы такая черная завеса быть деморализующим фактором? - продолжал рассуждать Белинский. - Лишить противника ориентировки, связи с миром, ощущения действительности, ввергнуть в панику и вынудить бежать?
        Инженеры недоуменно смотрели на офицера со столь необычными фантазиями.
        - Позвольте полюбопытствовать, - спросил с легкой иронией стоящий рядом подполковник, - именно этим сейчас занимается наша армейская разведка?
        - Нет, нет, господа, - улыбнулся ему в ответ Белинский, - извините, просто ваша беседа напомнила мне одну довольно невероятную историю, которую мне поведал один местный ученый - историк.
        Более подробно поговорить об этой истории не получилось - снаружи донесся шум подъехавшего к казарме мотоцикла. Вместо развозившего по частям и тыловым учреждениям пакеты фельдъегеря, в землянке появился штабс-капитан Кайданов. Окинув всех беспокойным взглядом, он быстро подошел к Белинскому.
        - Прекрасно, Павел Андреевич, вы на ногах, но что это? - нахмурившись, дотронулся он до перебинтованного плеча.
        - Ерунда, небольшой порез. Вы забираете меня на расправу в штаб?
        - Надо срочно ехать, - уклончиво ответил тот. - Рана и в самом деле несерьезна? - снова обеспокоенно посмотрел он на плечо.
        - Да нет же, смотрите, я вполне могу резать колючую проволоку и кидать гранату, - поднял руку капитан.
        - Тогда, будьте добры, собирайтесь, я все объясню по дороге. У нас очень мало времени.
        Глава 51
        Перелет на воздушном шаре
        Полицейский наблюдатель Панченко получил сообщение, что в восьми верстах от Новоград-Волынска планирует воздушный шар. Он тут же поспешил донести об этом начальнику полиции Рафальскому.
        Исправник[191 - Исправник - начальник полиции в уезде Российской империи, подчинялся губернатору.] вместе с надзирателем и личным составом конной полицейской стражи немедленно помчался за город. В это время волостной старшина Лукашин, волостной писарь Гаврилюк с присоединившимися к ним крестьянами, шедшими на мельницу, окружили лежащий в поле воздушный шар, который, судя по надписи Z-I Наша, являлся вражеским. Подойти ближе к нему они не решались.
        Вскоре на место прибыл исправник с командой. Первыми к корзине приблизились полицейские стражники Никита Кропивницкий и Фома Филипчук, они взяли ружья на прицел и громко скомандовали «Руки вверх!». Из корзины никто не отозвался. Тогда они осторожно подошли и заглянули внутрь - на дне лежали тела двух австрийских офицеров, очевидно скончавшихся от увечий во время падения. При беглом осмотре вещей и содержанию обнаруженных писем был сделан вывод, что воздушное средство прилетело из Перемышльской крепости.
        Шар с телами был доставлен на трех подводах в Новоград-Волынский, уездный город на западе Житомирской губернии.
        Сообщение о «заблудившемся» шаре противника сразу поступило в штаб Блокадной армии, и там приняли оригинальное решение: отправить его с телами погибших обратно в крепость, но уже вместе с разведчиками - Белинским и Сумаровым.
        По плану им предстояло ночью подняться на относительно небольшую высоту и, перелетев линию крепостных укреплений, приземлиться в лесной зоне северо-западнее Липовиц. Предполагалось, что потерпевший катастрофу шар выглядел бы для австрийцев вполне естественным происшествием и разведчики могли бы пройти оставшиеся пять - семь верст до города, не опасаясь преследования и засад.
        В городе они должны были разойтись по разным адресам агентуры, чтобы к ночи встретиться и в условленное время передать с одного из высотных городских строений световые сигналы в направлении специально поднятого для этого аэростата в районе села Дыбавки.
        С учетом направления ветра местом старта выбрали район южнее Малковице, где располагался артиллерийский дивизион, прикрывающий дорогу на Жешув. Там Белинского встретил Сумаров вместе с присланным для их подготовки офицер Брест-Литовского авиаотряда.
        - Управление воздушным шаром с первого взгляда кажется простым, но на самом деле требует особых навыков, - начал с азов авиатор. - У шара нет мотора, нет крыльев, и управляться он может двумя главными приборами: для подъема - горелкой, для снижения - клапаном. Направление и сила ветра на разных высотах разная, поэтому, меняя высоту, можно менять направление полета. Но многое зависит и от погоды. Особенно здесь, в предгорьях Карпат. Дни, казалось бы, ясные, но неожиданные туманы весьма опасны для спусков. Например, в ноябре мы отправили на разведку двух летчиков. Так один из-за тумана спустился в Снятине, а второй - аж в Румынии.
        Практические занятия велись на лебедочном аэростате, предназначенном для корректировки артиллерийского огня. На нем разведчики совершили несколько подъемов в компании офицера роты наблюдения. Вскоре прибыл обоз со злополучным шаром и его «пассажирами», из штаба доставили форму и документы на имя обер-лейтенанта Вляйхера и лейтенанта Прохазку. Подъем был назначен на час ночи.
        Но к вечеру погода испортилась, заморосил дождь, и вылет пришлось отложить. Погоду ждали в крестьянской избе, скрытой от противника пологим косогором.
        Белинский с Сумароковым в австрийской форме офицеров-пехотинцев сидели вместе с офицерами-артиллеристами у самовара и потягивали чай на березовых почках. Все слушали боевые рассказы поручика из авиаотряда.
        - Мне приходилось под обстрелом картечью сбрасывать двухпудовые бомбы с высоты две тысячи метров, - довольствовался возможностью прихвастнуть авиатор, - и я отчетливо видел, как внизу начинались пожары. Им же мы не даем вести даже разведку: только появятся над нашими позициями - мы тут же загоняем их обратно.
        Кайданов сидел поодаль и с любопытством просматривал письма, найденные в вещах погибших австрийцев, - маленькие клочки бумаги, запачканные грязью и кровью.
        - «Мой единственный ненаглядный Фридрих! Если бы ты видел нашего маленького Ганса, ты бы пришел в восторг. Он уже бегает. Не правда ли, как скоро? О, как бы я хотела превратиться в птицу, перелететь через крепостные стены и хоть одним глазком взглянуть на тебя. Я читаю обо всех ваших победах, а маленький Ганс хлопает в ладоши»… «Ах, Карл, Карл! Я обо всем догадываюсь. Я знаю истинное положение дел… Пусть твое геройство не переходит в безумие. Твоя жизнь нужна твоей семье…»
        Из сеней послышались слова печальной песни, которая родилась здесь же, в окопах.
        Брала русская бригада
        Галицийские поля,
        И достались мне в награду
        Два кленовых костыля.
        Пел солдат, подыгрывая себе на балалайке. Его хрипловатый голос невольно привлек внимание офицеров. Они молча слушали эту грустную мелодию со словами, исполненными обреченности:
        Из села мы трое вышли,
        Трое первых на селе,
        И остались в Перемышле
        Двое гнить в сырой земле.
        Буду жить один на свете,
        Всем не нужен, всем ничей.
        Вы скажите, кто ответит
        За погибших трех людей?..
        «Сколько молодых русских мужиков полегло здесь, у стен чужого города! - думал капитан. - Может, уже завтра и мне суждено быть среди них. Будет ли это смерть за Родину? Лучше так, ведь бесцельно умирать, наверное, глупо».
        Он вспомнил, как был свидетелем последних минут жизни смертельно раненного сапера, подорвавшегося на фугасе. С экзальтированным восторгом в глазах тот произнес: «Передайте поклон батюшке-царю и скажите ему, что я счастлив умереть за Родину!»
        - Дождь закончился. Можно собираться, - объявил с порога начальник бивака, - я приказал солдатам вытащить шар на луг.
        Растянутый на земле в направлении ветра купол соединили со сплетенной из лозы корзиной. Включили горелку и стали вентилятором нагнетать в оболочку горячий воздух. Корзина оторвалась от земли, ее удерживал трос от пушечного лафета.
        - При этом ветре лететь не более двадцати минут, - давал последние указания поручик-авиатор, - через десять минут дергайте клапан и снижайтесь. Крепко держитесь за канаты при посадке…
        На дно из толстой фанеры уложили тела австрийцев, разместили их вещи. Но когда в корзину влезли разведчики, трос ослаб: стало очевидно, что воздушное судно не рассчитано на четверых. Кому-то из двоих следовало остаться. Кайданов бросился связываться со штабом и, вскоре вернувшись, объявил, что полетит Белинский.
        - С Богом! - крикнул Кайданов, когда, освободившись от каната, шар начал уверенно подниматься в небо.
        Последнее, что запомнилось Белинскому, - это по-детски обиженное лицо Сумарокова…
        Глава 52
        Новосад
        В то время как упорная, изнурительная осада Перемышльской крепости подходила к своему завершению, союзники вступили в жестокую битву с турками: англичане и французы пытались овладеть проливами Дарданеллы и Босфор, взять Стамбул и тем самым принудить Турцию выйти из войны и опередить Россию в захвате стратегически важных проливов. На Западном фронте русское военное командование поставило перед войсками задачу занять территорию Восточной Пруссии - разворачивалась Праснышская операция. На галицийском фронте шли ожесточенные бои в районе Тухли.
        Между тем во Львове жизнь текла своим чередом. Власти запретили продажу мужской обуви, чтобы пресечь воровство обуви в войсках. Позволили сдавать экзамены выпускникам университета и Политехники, не успевшим их сдать до закрытия этих учебных заведений. В Петроград на Высшие женские естественнонаучные курсы Лохвицкой-Скалон были направлены сто первых галичан - учителей и студентов. На торжественном открытии занятий в столице присутствовали митрополит Петербургский Владимир, военный министр Сухомлинов, министр народного просвещения граф Игнатьев и градоначальник Оболенский. Позже галичан, заботу о которых взяли на себя Галицко-Русское и Славянское общества, принял сам государь.
        Брат царя Михаил вновь приехал во Львов, чтобы повидаться с женой. Здесь его застало известие о представлении его Брусиловым к высшему и самому почетному российскому ордену Святого Георгия.
        Штат контрразведывательного отделения Восьмой армии пополнился двумя новыми сотрудниками - бывшими приставом и надзирателем из города Луцка. А шофер отделения Снигирев «покорнейше просил» у начальства разрешения о вступлении в первый законный брак с девицею - сестрой милосердия Пензенского госпиталя Красного Креста Марией Ивановной Звездаковой.
        О Белинском никаких сведений не поступало, и офицеры терялись в догадках, как сложилась его судьба, да и жив ли он вообще? Слухи о событиях в Перемышле среди горожан становились все мрачнее. Поговаривали о целых русских армиях, пожираемых стенами крепости, о каких-то сверхъестественных методах обороны, о страшной эпидемии холеры, о явлении на свет «Матки Боски»[192 - Матка Воска - Божья Матерь (пол.).], якобы ставшей на защиту крепостного гарнизона. Слухи негативно влияли на проходящие через Львов воинские пополнения, что заставило командование принять решение пропускать полки через город только ночью.
        Поиски загадочного подземного хранилища в Святоюрской горе зашли в тупик после известия о трагической смерти архивиста Бальтановича. От занимавшихся расследованием судебных работников магистрата удалось узнать, что ученый был задушен на своем рабочем месте.
        Его личные вещи остались нетронутыми, а вот из архивного дела на его столе была изъята старинная карта. Казалось, что единственная нить, которая вела к разгадке истории со страшным оружием монголов, оборвалась.
        Внимание контрразведчиков переключилось на митрополита Шептицкого. Наличие в его личных вещах свитка с планом подземелья свидетельствовало о его полной осведомленности.
        Вскоре представилась возможность это проверить. Ближайший соратник и духовник владыки Йосиф Боцян возбудил ходатайство, прося разрешить ему к Пасхе навестить находящегося в изгнании в Курске митрополита и исповедовать его. Ему разрешили при условии, что свидание пройдет в присутствии жандармского офицера. Курскому же губернатору было направлено специальное предписание по порядку предполагаемой встречи: для свидания подобрать помещение, позволяющее прослушивать разговоры извне. Во время встречи церковников жандармскому офицеру под благовидным предлогом надлежало на некоторое время покинуть помещение. Расчет состоял в том, что Боцян в разговоре с владыкой непременно затронет тему обыска на Юра и сообщит об обнаружении свитка.
        - Вербовка агентуры, братец, требует многолетней и нелегкой практики, - поучал Новосада Корецкий. - Я, бывало, не раз испытывал разочарования от провалов и неудач в этой тонкой науке.
        Этот разговор возник после крепкого нагоняя, полученного прапорщиком от начальства за то, что тот без соответствующей санкции пытался завербовать бывшего видного депутата Львовского сейма. Предложение офицера русской «секретной полиции» явилось причиной серьезного сердечного заболевания пожилого депутата, и об этом с пристрастием шептались в стенах магистрата.
        - В бытность службы в Варшавском охранном ведомстве мне представилась возможность отличиться одной весьма неординарной вербовкой, - перешел к примерам ротмистр. - Я склонил к сотрудничеству жену одного из деятелей Второго интернационала. Она приехала из Парижа к своей сестре, жене банкира. Не то француженка, не то венгерка, впрочем, может, даже еврейка, но была очень хороша собой…
        От возникшего в памяти яркого образа лицо ротмистра приняло сладострастное выражение.
        - Конечно, мне, молодому поручику, уже мерещились ордена, чины, благодарности за мою chanceux[193 - Удачливость (фр).] - шутка ли, вскрыть каналы переправки из Европы в Россию революционных прокламаций, а то и предупредить правительство о планах террористов… Но все оказалось до пошлости банальным. - Умиление стерлось с лица ротмистра. - Как выяснилось, она сама имела задание вступить в отношения с чинами нашего департамента с целью выведывания сведений о его работе. И надо сказать, преуспела - во время наших свиданий на конспиративной квартире и в номерах гостиниц эта дрянь переписывала мои служебные заметки из записной книжки, которую я, по своей ранней неопытности, всегда носил с собой. Это была моя первая L’echec serieux[194 - Серьезная неудача (фр).] с агентурой, - подытожил он.
        Однако Новосад не особо прислушивался к наставлениям старшего товарища. Его не огорчило случившееся - он уже привык терпеть неудачи на пути к достижению своих честолюбивых целей. В случае с вербовкой депутата он хотел доказать свою оперативную зрелость и способность самостоятельно принимать ответственные решения.
        Задания и поручения, которые доставались ему в отделе, казались малозначимыми, и вся работа по ним сводилась к формальному реагированию и отпискам на по большей части глупые и абсурдные письма.
        Ну что серьезного может дать вот это - из жандармского управления Винницы, в котором уведомлялось, что какой-то беженец из Галиции сообщил о пересылке во Львов из Германии миллиона марок для «организации восстания евреями и другими наиболее преданными Австрии лицами» под руководством некоего комитета в Замарстынове?
        Или вот эта анонимка, в которой доносилось, что во Львове в учительской кухне на Мохнацкого[195 - Теперь улица М. Драгоманова.], тридцать два якобы орудует шпионская германско-еврейско-австрийско-мазепинская шайка в составе Романа Козара, Болеслава Вишневского, «жида выкреста» Юлиуша Энгландера и «правдоподобных переодевшихся австрийских подофицеров», которыми руководит «управляющая кухней госпожа Шмондак».
        Перед Новосадом стоял пример Дашевского, который недавно удостоился благодарности от командования за разоблачение и арест настоящего, живого австрийского шпиона - типографского наборщика из Черткова Давида Шпильберга, взятого прямо с шифровальными записками и фотографическими снимками воинских объектов.
        Прапорщику тоже хотелось отличиться и если не раскрыть шпионскую сеть, то хотя бы заполучить какой-нибудь ценный источник, а то и изловить важного государственного преступника. Например, Пилсудского[196 - Пилсудский Юзеф (1867 -1935) - польский государственный деятель, первый глава возрожденного польского государства. Во время Первой мировой войны создал отдельный Легион польской армии, сражавшийся на стороне Австро-Венгрии.], о важности ареста которого и о доставке под строгим конвоем в Петроград указывал в письме сам замминистра внутренних дел генерал Джунковский.
        Новосад уже кое-что предпринял в этом направлении, разыскав оставшихся во Львове членов Этнографического общества, в котором до войны работал Пилсудский. Теперь осталось определиться с вербовкой одного из них. Не забыл он вызвать и переговорить в полицейском отделении и дворника дома по Кадетской[197 - Теперь улица Гвардейская.], двенадцать, где до самой войны проживал вместе с женой этот один из самых разыскиваемых террористов в России. Его боевая организация провела более шестисот покушений на государственных чиновников, в том числе на Александра Третьего, и около пятисот нападений на банки, поезда и почтовые дилижансы.
        Дворник показался ему вполне искренним, когда давал обещание тотчас же донести, безусловно за вознаграждение, если случайно что-нибудь узнает или, пуще того, заметит прежнего жильца.
        В надежде найти еще перебежчиков из России, скрывавшихся от тюрем и ссылок в Сибирь, - ведь для них Галиция всегда была оазисом свободы - Новосад решил отыскать связи другого известного государственного преступника Ивана Каляева[198 - Иван Каляев, российский революционер, террорист, 4 февраля 1905 года в Москве, на территории Кремля, бомбой убил великого князя Сергея Александровича, дядю императора Николая II, бывшего московского генерал-губернатора.], который именно во Львове окончательно утвердился в своих террористических убеждениях. На всякий случай прапорщик включил в свои планы и розыск связей известной писательницы Этель Войнич[199 - Войнич Этель Лилиан (1864 -1960) - английская писательница, дочь видного английского ученого и профессора математики Джорджа Буля.], которая, по сведениям российской охранки, проживала до войны во Львове на Галицкой, семь и занималась переправкой в Россию революционной литературы.
        Приобщив революционную тематику в область своих оперативных изысканий, Новосад столкнулся с неожиданным.
        Все началось с сообщения агента, который доносил, что во время празднования одной из побед на фронте заведующий отделением Полтавского госпиталя врач Ковалев, при провозглашении здравицы за государя императора (что надлежало бы сделать ему, как старшему из присутствующих), вышел из столовой и вернулся лишь тогда, когда крики «ура» смолкли. У присутствующих сложилось впечатление, что поступок врача носил характер умышленного нежелания разделить провозглашенные тосты.
        С учетом уже имевшихся сведений о связях врача с мазепинцами и лицами революционных убеждений, его откомандирование как неблагонадежного элемента было вопросом времени.
        Однако для прапорщика, как уже профессионального контрразведчика, важнее была вербовка объекта, а не его наказание. Он решил включить врача в свой агентурный список, на что и получил благословение Ширмо-Щербинского. Оказавшись перед выбором возвратиться на родину под надзор полиции или стать тайным сотрудником контрразведки, Ковалев выбрал последнее. Как и все агенты во Львове, новоиспеченный источник, в числе прочего, был ориентирован на поиск орудующей во Львове «банды военных». После очередного случая нападения бандитов в форме армейских казаков Ковалев сообщил, что накануне в госпиталь поступили и вскоре скончались от ран два унтер-офицера казачьих войск. Их имущество - черные бурки, черкески и кинжалы - исчезло. Получив важный сигнал, Новосад плотно занялся заведующим хозяйственной частью госпиталя и был чрезвычайно озадачен, когда среди связей заведующего неожиданно обнаружил поручика Чухно.
        Анализируя свое открытие, прапорщик сразу вспомнил массивный золотой перстень в виде черепа в сейфе Чухно, когда по указанию начальника вскрывал сейф в отсутствие поручика. Перстень был удивительно похож на тот, что он видел на пальце покойного Савроня. Но тогда он отбросил свои подозрения, сочтя их абсурдными.
        Сейчас же он решил поделиться своими домыслами с рассудительным Корецким. Тот воспринял все крайне серьезно и посчитал благоразумным до полной ясности ничего не предпринимать и начальству не докладывать.
        Глава 53
        В Перемышле
        Юго-западный ветер подхватил лениво оторвавшийся от земли шар и понес в сторону города. Через некоторое время парение в безмолвной тишине нарушили дождевые капли, громко застучавшие по оболочке шара. Намокнув и остыв, шар начал резко спускаться. Белинский напряженно смотрел вниз сквозь рваные облака, страшась увидеть стремительно приближающиеся крепостные форты. Мелькнула мысль избавиться от «балласта», но дождь утих так же внезапно, как и начался, и полет продолжался. Наконец внизу показалась широкая полоса леса. Капитан открыл клапан; опускаясь, шар врезался в крону большого дерева. Стропы запутались в ветках, и корзина, не достигнув земли, повисла в воздухе. Это совсем не походило на картину катастрофы с трагическим исходом для пассажиров. Но Белинский посчитал делом бесперспективным распутывать стропы и, не тратя драгоценного времени, отправился в путь.
        Уже светало, когда он, минуя неухоженный лес и мокрые перелески, вышел к дороге, ведущей к внутренним крепостным укреплениям. Отмыв в придорожной канаве хромовые сапоги, капитан вышел на шоссе. В сторону города двигалась повозка, доверху груженная деревянными ящиками. Капитан дал знак крестьянину-обознику, или, как их здесь называли, форшпану, остановиться.
        Без особых объяснений залез и уселся рядом с ним на козлы и велел ехать дальше.
        - Вье-о-о! - прикрикнул крестьянин на лошадей и потянул вожжи.
        Белинский оглянулся: по надписям на ящиках можно было понять, что там находится артиллерийская оптика.
        Чтобы выяснить, куда и зачем груз и отчего в такую рань на дороге столько транспорта, капитан угостил крестьянина сигаретой и по-простецки завел общий разговор. Но развязать ему язык в нужном направлении не получилось. Тот не выходил за тему своей нелегкой доли: уже месяц, как вместо лошадиного мяса выдают банку консервов и четверть фунта хлеба, и домой, в родное село Филипковец Борщевского уезда, придется возвращаться без подводы и коней. Получить за них от военных обещанную компенсацию тоже нечего надеяться.
        При въезде в город обозный поток застопорился, скрип колесных осей смолк. Белинский соскочил на землю и пошел дальше пешком, мельком осматривая повозки. Все они были гружены военным скарбом: палатки, полевые телефоны, велосипеды, шанцевые инструменты, запчасти к пулеметам…
        Вскоре он увидал причину затора: поперек дороги стояла огромная фура со сломанной осью. Обозник стаскивал с нее тяжелые мешки со скобами.
        Подъехавший «мерседес» попытался было объехать повозку по обочине и застрял. Шофер отчаянно нажимал на газ, но колеса упрямо вращались на месте, скользя по жирной грязи и все больше соскальзывая к канаве.
        - Leutnant, - окликнул Белинского из окна автомобиля полковник, - helfen Sie uns[200 - - Лейтенант, помогите нам (нем.).].
        Вместе с подоспевшим обозником капитан стал выталкивать автомобиль на дорогу.
        - Danke[201 - - Спасибо (нем.).], - поблагодарил полковник.
        - Macht nichts[202 - - Пустяки (нем.).], - ответил капитан.
        - Wenn Sie sich in die Stadt - setzen[203 - - Если вы в город - садитесь (нем.).], - предложил австриец.
        Белинский открыл дверь и уселся рядом с шофером.
        Полковник был не один: рядом с ним сидел какой-то военный чиновник. Не обращая внимания на капитана, они продолжили эмоциональный спор по поводу того, где и как лучше проложить узкоколейную дорогу в городе к реке. Это избавило Белинского от лишних вопросов.
        Вскоре впереди показалась караульная застава. Службу несли два офицера и солдат. Капитан весь подобрался. Ему была неведома действующая система пропусков, и он намерен был действовать по обстановке. Автомобиль остановился, и к ним подошел лейтенант. Разглядев в окне полковника, он отдал честь и дал отмашку солдату поднять шлагбаум.
        Вскоре за заставой открылась панорама лежащего в долине Перемышля.
        Еще совсем недавно в этом симпатичном уездном городке текла спокойная мирная жизнь. Его жители - поляки, евреи и русины - торговали лесом и льном, мололи зерно и выпекали хлеб. Здесь действовал нефтеперегонный завод и процветал народный промысел: умельцы искусно вырезали курительные трубки.
        Треть населения Перемышля, как и Львова, в первые дни войны покинула город, однако вскоре он стал значительно пополняться беженцами с востока.
        Офицеры гарнизона даже в первые месяцы осады не отказывали себе в удовольствии посещать рестораны, кафе и полковые собрания. В безупречно подогнанных мундирах, в перчатках без единой морщинки и начищенной до зеркального блеска обуви, они наслаждались беседами за чашкой кофе, играли в шахматы и карты, обсуждали победы и поражения на военном и любовном фронтах.
        Связь с внешним миром поддерживалась посредством телеграфа и аэропланов. Солдаты - ежемесячно четыре человека от взвода - могли посылать родным открытки. Местная типография Кноллера по-прежнему печатала газеты на немецком, польском и венгерском языках. Помимо статей из столичной прессы, публиковались повести и рассказы офицеров гарнизона, убивающих скуку литературными упражнениями. Не прекращал работу городской театр, устраивались концерты, а на площадях оркестры играли модные мелодии Оффенбаха. Одним словом, в городе царила атмосфера полной уверенности в неприступности твердыни империи.
        Но вот аэропланы стали прилетать реже - русские сбивали их. Не пришла на выручку «венгерская колонна», на которую возлагали большие надежды, неудачами закончилась пара вылазок. Дух защитников крепости стал падать.
        Однажды русские артиллеристы сбили самолет, вылетевший в Вену, и он упал внутри оборонного кольца. Подоспевшие к месту катастрофы солдаты-чехи нашли среди обломков секретный доклад генерала Кусманека с изложением истинной ситуации. Весть о критическом положении крепости быстро распространилась среди военных. Чехов повесили, но дисциплина среди защитников крепости дала трещину - увеличилось число перебежчиков к русским, солдаты все чаще игнорировали издаваемые десятками приказы. Офицеры уже не чувствовали себя привилегированным сословием; вместо кафе и ресторанов теперь их чаще можно было видеть на площадях города, выменивающих у солдат паек. А с продуктами становилось все туже, толпа голодных горожан, выпрашивающих еду возле казарм, росла. Большая часть лошадей уже была перебита, мясо выдавалось только частям на передовых позициях, из расчета одна восьмая фунта в день на человека. Госпитали были забиты больными: тиф, цинга, дизентерия ежедневно косили сотни людей. Чтобы скрыть этот ужас, хоронить позволялось только ночью.
        Автомобиль спустился к реке Сан, отделявшей район Засанья от старого города, и остановился на набережной, застроенной красивыми двух - и трехэтажными домами. Белинский поблагодарил полковника и быстро направился к мосту через быструю реку, которая в том году не замерзала даже в январе.
        «Ну что ж, начало вполне успешное: я в городе, - подумал он. - Следующий шаг - встретиться с агентурой».
        Полковник Пневский предупреждал, что из всех агентов, которыми располагала армейская разведка в Перемышле, наиболее важные сведения мог дать шрайбер[204 - Шрайбер - писарь (нем.).] - старший полковой писарь Ян Шерауц. В самом начале войны он попал в плен наступающей армии Рузского. Его тут же завербовали и перебросили снова к австрийцам, в части армии Данкля, отступающие к Перемышлю.
        Отыскать шрайбера предполагалось с помощью двух довоенных агентов - инженера коммунальной службы Якоба Воронецкого и доктора Морица Пфайфера. Кроме них капитан держал в памяти имена еще нескольких агентов из числа беженцев. Однако расчет на этих бедолаг был слабый, ведь большинство из них влачили жалкое существование на постной похлебке и куске черствого хлеба в специальных приютах, устроенных комитетами бездомных.
        Легче всего представлялось найти инженера коммунальной службы, проживавшего в собственном доме на улице Гродской. Былые заслуги этого агента сводились к добытой им схеме местной полевой железной дороги в тридцать верст, на самом деле не представлявшей оперативного интереса.
        Белинского предупредили, что с инженером следовало вести себя крайне осторожно: посланный к нему связник не вернулся.
        Центральная улица Мицкевича красовалась новыми домами, магазинами и ресторанами. Резким контрастом этому были кучи конского навоза на дороге и облезший пес, гонявшийся за воробьями, прилетевшими позавтракать.
        «Продутовые запасы в городе еще не исчерпаны», - усмехнулся Белинский, вспомнив слова крестьянина-обозника о том, что солдаты-мадьяры охотно покупают у населения собак и кошек по десять и пять гульденов соответственно.
        Шедшим навстречу офицерам капитан старался отдавать честь по всей форме, чтобы, не приведи господь, не угодить в комендатуру для наложения взыскания от какого-нибудь ретивого полковника.
        Чтобы не обгонять идущий впереди военный патруль, он задержался у большой цукерни и заглянул через витрину, - большой зал, сверкающий серебром, бильярд, миловидная пани говорила по телефону. Увидев капитана, она кокетливо улыбнулась.
        - Hundert zwanzig Haller[205 - - Сто двадцать геллеров (нем.).], - послышалось рядом.
        Усатый старик в конфедератке с пачкой газет в руках протягивал ему старый номер венской Reichpost, но капитан выбрал местную Kriegsnachrichte.
        Из-за поворота вышла колонна военных в серо-синих мундирах и направилась в сторону гарнизонной церкви Яна Крестителя.
        - Renen und gliederrecht![206 - - Равняй ряды и шеренги! (нем.)] - покрикивал идущий сзади капрал, но солдаты его не слушали, шли не в ногу, медленно и вяло.
        - Zum Gebet[207 - - На молитву (нем.).], - проводил их сочувственным взглядом старик, а Белинский подумал: «Не особое ли это богослужение перед последним решающим боем?»
        Пройдя Францисканскую, он попал в район еврейского гетто - убогий, с кривыми, запутанными переулками квартал. Двери и низкие окна домов внутри были защищены тяжелыми деревянными ставнями. Грязные ребятишки на заборе, завидев его, наперебой начали попрошайничать. Когда он проходил мимо корчмы, оттуда выскочил долговязый еврей с короткими пейсами и стал предлагать купить «почти задаром» офицерский парадный мундир. Наконец он нашел Гродскую и дом инженера. Прошел пару раз мимо. Розовые кальсоны из солдатской ткани, развешанные во дворе вместе с шелковым трико, насторожили. Он решил не спешить заходить в дом, а понаблюдать немного издалека. Отойдя к тумбе с афишами городского театра, капитан раскрыл газету и стал читать воспоминания какого-то капитана о «зверствах дикарей казаков» во время пребывания в российском плену.
        Вскоре к дому подъехала доверху нагруженная мешками и коробками бричка. Из нее быстро выскочил ротмистр и нетерпеливо застучал в дверь:
        - Амелия, открой скорей!
        На пороге появилась молодая женщина с плиткой шоколада в руках. Офицер стал поспешно заносить в дом поклажу. После чего бричка уехала, но уже без ротмистра.
        Заходить в дом при таких обстоятельствах капитан посчитал неоправданным риском. Это осложняло его миссию, ведь именно на инженера коммунальных служб возлагалась надежда подобрать высотный объект в районе Татарского кургана или Винной горы, с которого можно было бы осуществлять передачу световых сигналов.
        Теперь эта непростая задача ложилась на него.
        Но сначала все же надо получить сведения от Шерауца. Найти его можно было через второго агента - доктора. Но как найти его? Ходить по госпиталям? Город небольшой, можно привлечь внимание патруля военной жандармерии. Слава богу, до сих пор ему удавалось избежать с ним встречи. А что, если задействовать монахиню? Тем более ее монастырь совсем рядом - в центре, возле кафедрального собора.
        Монахиней была сестра милосердия Францисканского монастыря, принявшая в постриге имя Флора. Ее брат, лейтенант девятого пехотного полка, был схвачен казаками под Галичем с пачкой листовок, что по условиям военного времени означало расстрел. Тем более что листовки содержали крайне вредоносную дезинформацию - в них говорилось, что государь император якобы высочайше повелел объявить, что «по случаю начавшихся мирных переговоров военному начальству приказать уволить всех семейных нижних чинов и немедленно приступить к их отправке в сборные пункты в Варшаву, Вильно и Киев. Если же начальство задержит и не отправит, как приказано, - чинам надлежало следовать пешком самостоятельно до указанных сборных пунктов». Но лейтенант не был казнен: он клятвенно обещал, что его сестра в Перемышле ради его спасения выполнит любое задание русских. Его письмо сестре переправили в Перемышль с беженцами, и теперь капитану предстояло проверить, насколько эта милость к пленному австрийцу была оправданна.
        Он довольно быстро нашел монастырь. Встретив монашку, катившую тележку с углем, попросил позвать сестру Флору. Вскоре к нему вышла молодая женщина в темном одеянии с белым поясом. Ее лицо в белом головном уборе с черным покрывалом невольно напомнило капитану Анну, какой он видел ее последний раз в госпитале. Монашка слегка поклонилась и в напряженном ожидании смотрела на незнакомого офицера.
        - Я пришел вам сообщить, что ваш брат жив и здоров, - сказал парольную фразу Белинский.
        В ее глазах мелькнула искра, но не радости, а скорее беспокойства и даже страха. Опустив глаза, она тихим голосом проговорила:
        - Я боюсь, вы напрасно возлагаете на меня какие-то надежды.
        - Я хочу, чтобы вы поняли, - как можно мягче начал капитан, - дело сейчас касается не только вашего брата, но и жизни многих тысяч людей.
        Он стал объяснять, что положение крепости безнадежно и главное сейчас - предотвратить бессмысленное кровопролитие в угоду безбожной упрямой позиции военного начальства в Вене.
        Монахиня молчала, и лишь по тому, как она нервно перебирала привязанные к поясу четки, можно было судить о ее глубоком волнении. Наконец она подняла голову и спросила:
        - Что вы хотите, чтобы я сделала?
        - Мне надо найти доктора по имени Пфайфер.
        - Мориц Пфайфер работал в госпитале, который размещался в школе на улице Третьего Мая. Там лежали больные с холерой. Два месяца назад школу сожгли - все больные умерли. Пфайфер умер тоже, - сухо сообщила она.
        Капитан молчал. Он раздумывал, стоит ли ему теперь называть имя основного агента. Но интуиция подсказывала, что она не выдаст.
        - Тогда сможете ли вы помочь мне встретиться с одним штабным офицером?
        - Это невозможно, - медленно покачала она головой.
        Они с минуту молча смотрели друг на друга.
        - Ну что ж, весьма прискорбно. Прощайте, - произнес он и уже повернулся, чтобы уйти, но она остановила его:
        - Назовите его имя.
        Белинский пристально посмотрел в полные смятения глаза Флоры.
        - Ян Шерауц.
        - Подождите меня здесь, - бросила она и скрылась за дверями.
        Прошло полчаса, а монахини все не было.
        «Все-таки глупо, - корил себя капитан, - доверить себя и ценного агента какой-то монашке…» При этом в глубине души не переставал чувствовать расположение к этой милой затворнице.
        Он закурил и только сейчас обратил внимание на расположенную рядом высокую колокольню кафедрального собора. «Метров семьдесят, не меньше, - прикинул он. - Во всяком случае, похоже, выше этой башни в городе ничего нет. А что, если попробовать пробраться туда? Вот только что передать своим? Что форшпаны свозят со складов военное имущество, скорее всего для уничтожения? Или что солдат сгоняют в костелы и церкви, чтобы они в последний раз попросили Господа и Его угодников о ниспослании милости?»
        Но вот наконец показалась монахиня.
        - Вице-фельдфебель Шерауц работает в главном штабе. Это рядом с телеграфом и почтой на Мицкевича. Вот номер телефона дежурного, - протянула она листок бумаги.
        - Как вам это удалось? - спросил он, не в силах скрыть недоверчивого выражения.
        - Моя настоятельница в хороших отношениях с военным комиссаром Бложовским. Я сказала, что ваш Шерауц что-то знает о судьбе моего брата.
        - Благодарю вас. Трудно оценить то, что вы сейчас сделали. Вот еще, скажите, мог бы я до вечера оставить у вас вот это? - протянул капитан свою немецкую сумку.
        - Я положу ее в каморку сторожа, - сказала она, взяв сумку. - Его уже нет, он лежал в той же школе, что и доктор. Ключ от двери найдете под ступенькой.
        Глава 54
        Капитуляция крепости
        Старший писарь Ян Шерауц вместе с другими офицерами штаба готовил рассылку приказа по частям гарнизона о «минировании всех броневых артиллерийских установок, промежуточных капониров, фланирующих построек и пороховых погребов» крепости, когда его позвали к телефону. Незнакомый голос проговорил:
        - Я получил письмо от Эммы, где она сообщает, что ваш дедушка Фабиан выздоровел и просил передать вам свое благословение.
        От неожиданности Шерауц забыл произнести положенный отзыв. Он нервно оглянулся по сторонам, все офицеры были заняты делом и не обращали на него внимания.
        - Я слушаю, - наконец обрел он дар речи и, спохватившись, добавил: - Прошу передать Эмме мою благодарность за заботу о дедушке.
        - В письме он шлет вам молитву. Если хотите ее получить, можете застать меня в костеле Святой Троицы.
        - Хорошо, я буду через час.
        Белинский допил кофе, который теперь подавался без сахара, поблагодарил хозяйку цукерни за возможность воспользоваться телефоном и отправился в Засанье. У мостов солдаты разгружали подводы с тротиловыми зарядами, укладывали шпалы узкоколейной железной дороги к реке. Неожиданно прогремели два мощных взрыва в районе нефтеперегонного завода, а затем совсем близко - у военных магазинов возле вокзала. Из ближайшего дома раздался пронзительный женский крик.
        Венгр рассказывал, что из-за частых артобстрелов госпитали города полны умалишенных и душевнобольных.
        Костел Святой Троицы был заполнен серой массой мундиров. Одни преклонили колени, другие стояли - покорно, смиренно, некоторые со слезами на глазах.
        Белинский прошел и сел на скамью и, как условлено, положил перед собой листок бумаги.
        - …Вас ждет тяжелое испытание. Обратите же сердца ваши к Богу, - доносились проникновенные слова с амвона, - никто из вас не знает, что будет с ним завтра…
        Капитан закрыл глаза - страшная усталость давала о себе знать.
        - Dominus vobiscum[208 - - Благословение Господне на вас (лат.).], - сказал кто-то рядом.
        Он открыл глаза и увидел рядом офицера - круглое лицо, рыжие усы, очки… Приметы совпадали.
        - Я знал, что русские в конце концов подкопаются под Перемышль, - почти смеялся Шерауц.
        - Я думаю, ваше воодушевление сейчас не к месту, - не стал уточнять способ своего проникновения в город капитан.
        - Вы думаете, у них другое настроение? - все так же улыбаясь, кивнул на молящихся военных писарь. - Все они тоже предчувствуют конец своим мучениям. Хотя многим уже давно все равно - будут они убиты или взяты в плен. Впрочем, вас сейчас интересует не их настроение, а их главного мучителя - коменданта. К тому же у меня мало времени. Я отлучился ненадолго, пока все заняты получением пайка. Перед генеральной вылазкой комендант приказал выдать всем паек на пять дней.
        - Когда и где запланирована вылазка? - спросил капитан, не отрывая взгляда от ксендза, который тянул высоким голосом:
        - Et cum spiritu tuo…[209 - - И с духом твоим… (лат.)]
        - Сегодня ночью. Точное место мне неизвестно, но скорее всего в сторону южнее Львова, чтобы соединиться с армией Карла фон Пфлянцера-Балтина.
        - Какими силами?
        - Во главе пойдут венгры: двадцать третья дивизия гонведа при поддержке бригады ландвера и полка гусар.
        Шерауц вытащил из кармана листок бумаги:
        - Вот обращение Кусманека к войскам гарнизона, которое мы только что разослали по фортам.
        Белинский пробежал глазами текст, задержавшись на последних строчках: «Солдаты! Мы разделили последние наши запасы. Честь нашей страны и каждого из нас не позволяет нам после тяжелой, славной, победоносной борьбы попасть беспомощной толпой во власть неприятеля. Герои солдаты! Нам нужно пробиться, и мы пробьемся!»
        - Еще вот… - вспомнил писарь. - Есть счастливчики, которым не надо пробиваться, генерал штаба и тридцать старших офицеров сегодня вылетят на трех цеппелинах и семи аэропланах в Венгрию.
        Он взглянул на часы:
        - Мне пора. Я уже должен быть в команде по уничтожению документации штабов и саперных отделов. Больше увидеться мы не сможем. Да, пожалуй, ничего важного я вам уже не сообщу.
        Белинский не спешил покидать костел - скоротать время до вечера здесь было намного безопаснее. Он прикрыл лицо рукой, расслабился и долго так сидел, пока не обнаружил, что костел пуст. Закончив службу, пресвитер с дьяконом скрылись за алтарем. Министрант[210 - Министрант - мирянин, прислуживающий священнику во время богослужений.] тушил свечи, бросая на него выразительные взгляды. Капитан вышел из храма и направился к колокольне кафедрального собора. Как назло, небо снова заволокло облаками, накрапывал мелкий дождь. При такой видимости вероятность того, что его сигналы заметят с воздушного шара, не очень велика.
        Удивляли пустые улицы. Белинский не мог знать, что, согласно последнему приказу по гарнизону, все офицеры к этому времени должны были находиться при своих частях. Комендант Кусманек также отменил свою обычную «ритуальную» поездку по городу в открытом экипаже.
        На дверях колокольни висел большой замок, что не особенно смутило Белинского. Для подобного случая в его сумке, оставленной в монастырской сторожке, имелся специальный патрон. Правда, даже негромкий хлопок в эту пору весьма нежелателен. Белинский прикинул расстояние до окна на первом ярусе колокольни. Высоко. К тому же решетка.
        - Что мы здесь делаем, лейтенант? - неожиданно раздалось сзади.
        Обернувшись, он увидел патруль - офицера и двух солдат с винтовками.
        С трудом сохранив самообладание, Белинский кивнул на портал колокольни и произнес:
        - Необычный барельеф для барокко. Не правда ли? Вы не знаете, кто изображен рядом с Христом? - И, не дожидаясь ответа, небрежно бросил, не поворачивая головы: - Я из группы Вольфа. Выполняю приказ полковника.
        - Могу я взглянуть на ваши документы? - с характерным венгерским акцентом попросил офицер. На вид ему было около тридцати; невысокий, худощавый брюнет в круглых очках, он больше походил на сельского учителя, чем на офицера полевой жандармерии.
        - Безусловно. - Белинский полез в карман кителя, где для подобного случая у него лежало удостоверение лейтенанта специальной кадровой службы Ригеля. Перебежчик Бела Борши уверял, что офицеры гарнизона старались избегать встреч с сотрудниками этого особого подразделения, занимавшегося проверкой благонадежности личного состава.
        Но «группа Вольфа», судя по всему, не произвела должного впечатления на офицера. Повернув удостоверение к свету уличного фонаря, он принялся внимательно его изучать.
        Краем глаза Белинский отметил, что вокруг - ни души. Выхватить из кармана наган и уложить всех троих на месте не представляло труда (время на тренировки было потрачено не зря), но это ставило под вопрос выполнение задания.
        Офицер, не отрывая взгляда от удостоверения, снова задал вопрос:
        - Вам известен приказ коменданта?
        - Какой из них, подпоручик? - переспросил Белинский.
        Офицер изучающе взглянул Белинскому в лицо и как бы невзначай окинул взглядом стоящих сзади солдат. Те не спеша отступили на пару шагов и стянули с плеч карабины.
        Шансы сторон сравнялись. Теперь все зависело, кто окажется более быстрым и ловким.
        Офицер по-прежнему держал удостоверение в руках, лихорадочно просчитывая варианты развития событий. От его верного хода в этот решающий момент зависела не только жизнь его собственная и солдат, но, быть может, и судьба гарнизона. Как и все старшие ночных патрулей, он был предупрежден о русском шпионе, заброшенном в крепость на воздушном шаре. Белое пятно купола шара было замечено днем с одного из наблюдательных пунктов, а один из опрошенных форшпанов описал внешность странного офицера, которого он подобрал по дороге в город.
        Несомненно, он вооружен, хитер и коварен, размышлял венгр, поэтому банальные «Вы арестованы!» или «Руки вверх!» здесь не сработают. Надо чем-то отвлечь его внимание, ослабить бдительность. Вернуть удостоверение? Пожалуй, даже извиниться. Попросить сигарету? Нет, слишком просто. Он, кажется, спрашивал, кто изображен рядом с Христом? Вот и отлично. Надо показать ему святых Станислава и Йозефа. И как только он повернет голову - вытащить из кобуры револьвер и дать солдатам возможность взять его на мушку.
        Однако Белинскому первому представилась возможность прибегнуть к отвлекающему маневру. В конце улицы за спиной патруля послышался шум проезжавшего автомобиля.
        - Это за мной, - уверенно произнес он, качнув подбородком в ту сторону.
        Солдаты машинально глянули назад, и этого мгновения капитану хватило, чтобы приставить наган к груди подпоручика.
        - Винтовки на землю! - жестко скомандовал Белинский.
        Солдаты замерли в замешательстве. Наконец, переглянувшись, они нехотя подчинились, положив карабины на брусчатку, но в эту секунду подпоручик резко отбросил руку Белинского и схватился за кобуру. Но оказался недостаточно быстр, отчего и получил сильный удар по шее рукояткой нагана, упал на колени и, потеряв сознание, рухнул на тротуар. Один из солдат успел подхватить с земли карабин, сделал резкий выпад и достал штыком плечо капитана. Но Белинский успел спустить курок. Солдат упал. Второй испуганно попятился, резко повернулся и побежал.
        Зажав рану рукой, капитан бросился прочь в ближайший переулок. Укол штыка был неглубокий, но пришелся прямо в рану, полученную еще на болоте. Кровь просочилась сквозь одежду и капала на мостовую. Резко закружилась голова, стало подташнивать.
        «Так не уйти далеко», - осознал он. Белинский остановился и прижался к стене. Осмотрелся. По силуэтам домов догадался, что находится с тыльной стороны все того же Францисканского монастыря. Собрав последние силы, он полез через каменную ограду.
        Настоятельница женского монастыря госпожа Стояновская уже заканчивала вечернюю молитву, когда за окном хлопнул выстрел. Перекрестившись, аббатиса с минуту прислушивалась, а потом произнесла заключительные слова:
        - Panie Boe, dzikuj Ci, e doprowadzi do koca ten dzie[211 - - Спасибо Тебе, Господи, за этот день (пол.).].
        Но день, похоже, еще не закончился. Вскоре в дверь постучала одна из ее восемнадцати послушниц и испуганно сообщила, что у стены на грядке с лекарственными растениями лежит без сознания раненый офицер.
        Накинув широкий черный плащ, Стоянове кая поспешила во двор. Бегло осмотрев раненого, она распорядилась перенести его в привратницкую и послала за врачом.
        Монастырский врачеватель, давний друг аббатисы Роберт Памперль жил недалеко и вскоре явился. Больничная[212 - Больничная - монахиня, в обязанности которой входит уход и присмотр за больными в монастыре.] помогла ему снять с раненого лейтенанта китель и обработать рану. Затем он начал накладывать швы.
        Резкая боль привела «лейтенанта» в чувство.
        - Где я? - вырвалось у Белинского по-русски, когда он приоткрыл веки.
        Русская фраза вызвала замешательство. Доктор вопросительно взглянул в широко раскрытые глаза настоятельницы и, не проронив ни слова, продолжил зашивать рану.
        - Ничего серьезного. Если не будет заражения, быстро заживет, - констатировал Памперль, укладывая инструменты в сумку. Бросив на Белинского еще раз острый взгляд, он вместе с настоятельницей вышел из привратницкой.
        - Роберт, ты, конечно, сделаешь все, что положено? - спросила его аббатиса, провожая по коридору.
        Доктор ответил, только когда они вышли на крыльцо:
        - Ты знаешь? Мне в голову пришла странная мысль: не само ли провидение послало сюда этого русского? Не сегодня завтра они будут здесь. И может, именно он спасет твой монастырь от бесчинств казаков? - Памперль криво улыбнулся и добавил: - А может, и меня от путешествия в Сибирь.
        Взглянув на прояснившееся небо, он не стал открывать зонт и как бы про себя заметил:
        - Следы, наверное, дождь смыл. Но я бы все же послал кого-нибудь на рассвете проверить.
        Уже сойдя со ступенек, он еще раз обернулся к застывшей у двери настоятельнице:
        - В любом случае наша совесть чиста - он уже не сможет сделать ничего дурного войскам кайзера.
        Настоятельница вернулась к себе, дав указание больничной принести раненому большую чашку козьего молока.
        У нее абсолютно не было никакого желания принимать какие-либо решения. Утром она обо всем сообщит епископу.
        Оставшись один, Белинский задумался. Как долго он может здесь оставаться в безопасности? Хватит ли ему сил выполнить задание, да и как его теперь выполнить? А что, если попробовать передать сигналы отсюда, сверху Францисканского костела? Его две башни не так высоки, как колокольня, но все же с них наверняка просматривается уходящее на юго-запад русло Сана, откуда совсем скоро будут ждать его сигналов.
        Но как попасть в костел? Флора!!
        Дверь неожиданно открылась, и вошла больничная с кружкой молока на подносе. Молча его поставив, она направилась к двери. Белинский окликнул ее и, поблагодарив за молоко, спросил: не могла бы она позвать к нему сестру Флору?
        Необычная просьба смутила ее.
        - Для этого нужно позволение настоятельницы, - кротко ответила монахиня, - но она уже почивает, и беспокоить ее я не вправе.
        - Тогда прошу передать сестре Флоре, что я здесь.
        Та не ответила и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
        Капитан ждал. Горячее молоко придало силы. Он с трудом поднялся, набросил китель.
        «Что еще можно предпринять в этой почти безнадежной ситуации?» - судорожно соображал он. До подъема аэростата оставалось совсем мало времени. О нем, скорее всего, настоятельница или этот доктор уже сообщили военным. Еще полчаса - и, если Флора не придет, надо пробовать пробраться в костел самостоятельно.
        Он продолжал лихорадочно искать выход, но мысли путались. Сознание все больше обволакивал туман, который не позволял мыслить ясно. Он снова упал на широкую лавку и незаметно для себя уснул.
        Капитан проснулся от легкого прикосновения чьей-то руки - рядом стояла Флора.
        Никем не замеченные, они прошли в костел, окруженный строительными лесами. Внутри везде валялись груды кирпича, доски, бочки с краской. Полвека назад костел сильно пострадал от пожара, и только накануне войны здесь приступили к серьезным ремонтным работам. Монахиня принесла его сумку, простилась и закрыла за собой тяжелые церковные двери. Дальше, уже наверх, Белинский пробирался сам. Каждый неверный шаг при свете фонаря по разрушенной лестнице и недостроенным подмосткам грозил падением вниз. Когда он наконец достиг звонницы, силы были на исходе. Он тяжело опустился на пол и несколько минут лежал неподвижно. Холодный, пронизывающий ветер из проемов в стене немного взбодрил. Капитан взглянул на часы - аэростат уже должен быть в воздухе. Собрав последние силы, он поднялся и принялся собирать сигнальное устройство.
        Из подкладки сумки извлек асбестовый лист и свернул из него трубу. Вложил туда несколько пиротехнических палочек, спрятанных в револьверных гильзах.
        Трубу установил в глубине звонницы и по компасу выверил, чтобы она смотрела в стенной проем в строго заданном направлении. Он всматривался через бинокль в горизонт, пока не заметил отблески ракет - сигнал о готовности приема. Зажег термит, и морзянкой, медленно закрывая и открывая отверстие трубы, стал посылать сообщение о готовящейся вылазке австрийцев.
        Закончив передачу, капитан с трудом спустился вниз и укрылся в исповедальне бокового нефа.
        Если бы это было днем, он увидел бы перед собой настенную фреску, изображавшую гибель монахов-францисканцев в Перемышле от рук солдат молдавского короля Стефана Третьего Великого в 1498 году, и, наверное, подумал бы, что века проходят, а в мире ничего не меняется: кровавая битва за галицко-волынское наследство Червонной Руси продолжается и поныне.
        Но он сидел в кромешной тьме, напряженно вслушиваясь в ночную тишину. Его мучили сомнения: не использовали ли его австрийцы для передачи ложной информации? Волнение нарастало с каждой минутой, пока вдруг со стороны Татарского кургана не послышался орудийный грохот. За ним последовала пулеметная стрельба. Это тысячи австрийских солдат цепью ринулись на русские позиции. Они уже сломили первые линии обороны, но встречный ураганный огонь остановил атаку. Австрийцы в панике бросились назад. Прорыв не удался.
        Первые вернувшиеся в крепость были безжалостно расстреляны кордонами военной жандармерии.
        Девять генералов и девяносто три штаб-офицера молча, со слезами на глазах выслушали объявление коменданта Кусманека о сдаче крепости.
        Началось методичное уничтожение всего, что в руках русских могло иметь хоть какое-то практическое применение.
        Загорелись склады. В воду сбрасывались с тележек протянутой к реке узкоколейной дороги тысячи мешков с крупами и другими продуктами из неприкосновенного запаса. Солдаты строем несли к реке винтовки и пулеметы, разбивали их о камни и бросали в воду. Автомобили и трактора, оборудование и механизмы, повозки и сбруя, амуниция, документация - все это спешно ломалось, сжигалось, рубилось, резалось, затапливалось или закапывалось в землю.
        Не щадили и лошадей. Бойня не справлялась, и тысячи животных убивали сразу за городом. Огромное поле было уже усеяно их трупами с резаными ранами под мордой, оскаленными зубами и застывшими от ужаса глазами, а со всех сторон все гнали новых лошадей.
        Почуяв кровь, лошади всхрапывали, покрывались потом и, дрожа всем телом, бешено ржали. Некоторые срывались в галоп, другие люто грызли друг друга. Дикое ржание, предсмертный хрип, выстрелы, оглушительное карканье круживших над полем туч ворон сливалось в леденящую душу какофонию.
        Последним приказом Кусманека было расстрелять весь имеющийся боезапас, взорвать форты и мосты. Венгры, принявшие активное участие в обороне Перемышльской крепости, решили не отдавать противнику свои полковые знамена и разрубили их саблями на мелкие куски, разделив последние между офицерами.
        Целых четыре дня Белинскому пришлось провести в костеле, наблюдая из башни за происходящим вокруг и фиксируя места захоронений оружия, пока наконец передовые русские отряды не вошли на территорию полностью разрушенной крепости.
        Все это время, ночами, с огромным риском для себя, Флора приносила ему еду и перебинтовывала рану.

* * *
        Девятого марта[213 - 22 марта по новому стилю.] в штабе Осадной армии состоялось подписание акта о капитуляции.
        Радостную весть о падении Перемышля сразу сообщили царю. На русских фронтах новость была встречена с восторгом, воздух сотрясали громкое «ура!» и приветственные залпы винтовок и орудий. На улицы Петрограда и Москвы вышли толпы народу с флагами и портретами императора. В газетах заговорили о переломе в Великой мировой войне.
        В Вене в этот день также собралась двухтысячная толпа у военного министерства. Кричали «Хватит войны!».
        Белинский явился в штаб в австрийской униформе, но на это никто не обращал внимания - все были очень заняты и чрезвычайно взволнованны. Бегали с поручениями офицеры, стучали машинки, трещали телефоны…
        - Петроград. Главное управление Генерального штаба, - диктовал кто-то телеграмму, - учет оружия затрудняется отсутствием людей и перевозочных средств. Обнаружено пятьсот вагонов, четыре паровоза, двести пятьдесят пудов угля. В сохранности свайный и железнодорожный мосты через Виар и виадук на Львовском шоссе. Все казарменные и казенные здания в исправности, окна выбиты и изломаны печи.
        - Срочно присылайте двух приставов, семь околоточных надзирателей и двадцать городовых! - кричал по налаженной связи со Львовом помощник коменданта. - Еще нужны торговцы, мыло, белье, сушеные овощи и соленья…
        - Первыми отправлять венгерские части, - давал указания начальник эвакуационной комиссии, - за ними немецкие, потом итальянские и румынские. Поляков, чехов и русинов оставлять до конца эвакуации. Не более двух конвойных на сто человек…
        - Австрийских винтовок двадцать пять тысяч, из них годных около половины, - подбивали нарастающий итог офицеры этапно-хозяйственного отдела, - патронов винтовочных свыше шести миллионов, велосипедов семьдесят, брезентов тысяча…
        - Возвратного тифа, холеры нет, - составляли сводку начальнику санитарной части фронта, - при больных оставлен весь врачебный персонал.
        Капитан наконец нашел начальника разведки подполковника Иванова и его офицеров, которые встретили его как героя.
        - На доклад к Пневскому пойдем позже, - сообщил Иванов, - ему сейчас не до этого. У нас большие неприятности.
        И рассказал, насколько шокирующей оказалась для командования армии цифра плененных австрийцев - сто тридцать тысяч вместо предполагаемых пятидесяти. Ставка наверняка не решилась бы двинуть армии вперед, зная, что в тылу у нее такая мощная группировка противника, сдерживаемая лишь семьюдесятью тысячами плохо вооруженных ополченцев, растянутых тонкой ниткой на семьдесят верст. Теперь генерал-квартирмейстеру, главному ответчику за столь искаженное информирование, оставалось только надеяться, что за торжествами и благодарственными молебнами по случаю великой победы не последуют строгие выводы и наказания со стороны главнокомандующего.
        - Страшно представить последствия, если бы австрийцы прорвали осадную линию и вышли к нам в тыл, захватили все наши склады и ударили по нашим армиям у Карпат! - ужасался Иванов. - Вы совершили настоящий подвиг, капитан. Вы своевременно уведомили об их плане - это заслуживает высшей награды, и я не сомневаюсь, что ходатайство о вашем награждении будет удовлетворено.
        - Выдайте нам секрет, - почти серьезно спросил Белинского Кайданов, - чем вы так расположили к себе своего ангела-хранителя, что он так заботливо оберегает вас от всех бед?
        - Пожалуй, мне известна только одна разумная причина, - отшучивался Белинский, - я никогда не плюю через левое плечо и тем самым не порчу отношений с нечистой силой. Ведь там, кажется, стоит дьявол.
        Сумаров же попросил капитана честно высказать свое мнение: смог бы он выполнить задание, если бы вместо капитана в крепость послали его?
        - Безусловно, может, даже лучше меня, - с самым серьезным видом отвечал капитан, - но, видно, у вашего ангела-хранителя были причины не пускать вас в крепость.
        Не дожидаясь своих вещей и не переодеваясь, Белинский поспешил показать офицерам разведывательных групп места хранения австрийского оружия и имущества. Выходя из штаба, он неожиданно столкнулся с ротмистром Сушковым.
        С трудом узнав «Лангерта» в новом одеянии - помятой и пыльной форме лейтенанта австрийской пехоты, Сучков воскликнул:
        - Белинский?! Я думаю, ваша капитанская форма к концу войны так и останется неношеной.
        - Я надеюсь, ротмистр, это не сарказм, а вы просто мне завидуете, - ответил капитан.
        - А знаете, для зависти есть основания, - серьезно заметил Сушков, - ведь, в отличие от всех нас, у вас будет богатый материал для будущих рассказов о своих приключениях.
        - Соглашусь, если, конечно, мое самое последнее приключение закончится так же успешно. А какими судьбами вы здесь?
        - Командирован в распоряжение генерал-квартирмейстера Одиннадцатой армии. Слушайте, капитан, коль случай позволил встретиться с вами - окажите услугу: дайте дельный совет. - Он взял Белинского за локоть и отвел в сторону. - Я здесь с особым поручением, в штабе об этом в курсе только полковник Пневский. Скажу вам доверительно, это касается высочайшего приезда в Перемышль. Мне надлежит подобрать в городе временную резиденцию для государя и Верховного. Я сделал ошибку - предложил местный епископский дворец, вы сами понимаете - в этом католическом дупле… Еще большей глупостью с моей стороны был выбор самого богатого дома в центре старого города, хозяин которого сбежал, - оказалось, что владелец дома еврей! Что бы вы мне посоветовали? Вы же все здесь уже знаете.
        - Я думаю, с учетом нынешнего времени, будет благоразумно разместить его где-нибудь в более скромном жилище.
        - Но у него же свита тридцать человек! - поднял брови Сучков.
        - Ну, тогда лучше комендантского дома вы не найдете, а трапезную для свиты устройте в гарнизонном клубе.
        - Неплохая идея, - задумался ротмистр.
        Город оживал на глазах. В воздухе еще стоял запах дыма и гари от догорающих складов и изредка кое-где еще рвались фугасы, а по балкам и доскам налаженного саперами пешеходного сообщения по железнодорожному мосту уже ринулись беженцы с узлами. Со стороны «лошадиного кладбища» доносились выстрелы - это казаки отпугивали желающих поживиться уже несвежей кониной. Заработали некоторые магазины. Представители Всероссийского Земского союза и Красного Креста расставили на улицах котлы, в которых варилась каша для населения. Все дороги и шоссе вокруг города казались синими от австрийских мундиров. Пленных наспех разделяли по национальности и, досмотрев их рюкзаки и карманы, под конвоем казаков отправляли в Радымно. Офицерам было разрешено пока оставаться в черте города и даже иметь при себе сабли. С беспечным видом они прогуливались по улицам города и сидели в кофейнях. Внешне они не проявляли никаких признаков огорчения по поводу своей судьбы. Некоторые из них даже охотно заговаривали и дружелюбно беседовали с русскими военными. Жители также радушно встречали победителей и с готовностью оказывали им
услуги.
        Через два дня Белинский получил приказ возвратиться во Львов. Железная дорога во Львов уже была восстановлена. Накануне отъезда капитана принял полковник Пневский.
        - А ведь вам очень повезло, капитан, - объявил он, - наш бывший агент - инженер коммунальной службы Якоб Воронецкий оказался провокатором. Мы только что получили свидетельства того, что именно он сдал австрийцам посланного нами связника, которого затем повесили на центральном плацу. Мы сейчас усиленно ищем его в городе и непременно вздернем на том же месте.
        Поблагодарив капитана за службу и пожелав всего доброго, полковник попросил выполнить последнее поручение:
        - Я посчитал своим долгом удовлетворение личных просьб трех пленных офицеров австрийского штаба за их особо полезную помощь в эти два дня. Речь идет об их встрече с родными на вокзале во время проезда через Львов. Соизвольте проследить, чтобы офицеры конвойной службы предоставили им такую возможность. С Бобринским этот вопрос согласован. Это капитан Мишкевич, проживающий во Львове на Лычаковской, пятьдесят семь, майор Патер с улицы Пястов, три и капитан Кубик с улицы Бема, двенадцать.
        Белинский со своей стороны заметил, что не мешало каким-то образом отблагодарить за «полезную помощь» и монахиню Францисканского монастыря Флору.
        - Безусловно, - согласился полковник, - вместе с настоятельницей женского монастыря госпожой Стояновской и доктором Робертом Памперлем представим это в виде благодарности за внимательное отношение к нашим раненым.
        - А что с нашим шрайбером? - полюбопытствовал Белинский.
        - О, наш вице-фельдфебель Шерауц жив и здоров, - оживился Пневский, - он «надежно укрылся» где-то в городе и готовится в скором времени снова «пробиваться» к своим.
        Глава 55
        Львов после падения крепости
        Ошеломляющую новость о падении Перемышля жители Львова восприняли с недоверием - уж слишком велика была убежденность в незыблемость крепости. И лишь развешанные по городу российские флаги убедили в правдивости этого печального известия. Для многих это было серьезным потрясением, крушением надежд, причиной глубокой депрессии. Ходили слухи о самоубийствах. Часто можно было видеть, как кто-то срывался и начинал публично поносить последними словами коменданта Кусманека за его несостоятельность, неспособность правильно распределить жизненные ресурсы и сохранить дисциплину в крепости. Военное мастерство и настойчивость русских в расчет не брались.
        Власти вяло реагировали на подобные проявления враждебности.
        - «Спешить нечего, - сказала лисица, ухватившись за заднюю ногу зайца», - выразился по этому поводу начальник Львовского жандармского управления полковник Мезенцев. - У нас будет время с ними разобраться.
        Конечно, антипатию к русским испытывало далеко не все население города, толпа русофилов после победного известия долго оглашала площадь у здания губернатора приветственными криками и принимала активное участие в официальном праздновании - шествии по улицам военных со штандартами и портретами царя и великого князя Николая Николаевича в сопровождении полицейских и жандармов.
        Наступившая Пасха отвлекла внимание горожан от темы Перемышля, а последующие вести с фронта: «русские на подступах к Кракову, армия Радко-Дмитриева[214 - Радко-Дмитриев - русский и болгарский генерал, герой Балканской войны.] заняла главный хребет Карпат - Бескиды, армия Брусилова успешно спустилась с перевала…» - заставляли постепенно свыкаться с мыслью о том, что русские пришли всерьез и надолго и теперь следует задумываться о собственной судьбе. Как следствие, многие начали изучать русский язык, и те, кто когда-то учился в российских гимназиях и университетах, получили возможность хорошего заработка. Но частных курсов не хватало, и власти объявили набор на трехмесячные курсы учителей.

* * *
        Канцелярия генерал-губернатора была завалена потоком прошений на въезд во Львов от охваченных патриотическим порывом деятелей общественных и научно-культурных слоев российского общества. Они жаждали внести свою лепту в приобщение населения «вновь отвоеванного края» к многовековой культуре Российской империи.
        Модные литераторы стремились открыть для российского читателя историю Червонной Руси и города Льва. Корреспонденты главных газет и журналов требовали дать им возможность вести «Галицийские дневники» непременно с места событий. От них не отставали иностранные журналисты из нейтральных стран - швейцарцы, голландцы, датчане, испанцы и шведы. Прибывшая во Львов географическая комиссия поспешила заявить, что в ближайшее время будет издана брошюра с новыми названиями населенных пунктов Галиции, которые будут внесены в главнейшие русские и австрийские карты.
        Министр народного просвещения рекомендовал Бобринскому позволить преподавателю Пажеского его императорского величества корпуса капитану Чижову прочесть во Львове ряд лекций по географии России. Посетили Львов и высокие духовные особы, которые с удовлетворением засвидетельствовали, что победа в Перемышле склонила к переходу в православие еще десять униатских приходов, причем пять из них - со своими прежними настоятелями. Не ведали несчастные пастыри о том, что уже через два месяца Галиция снова окажется во власти Франца-Иосифа и этих пастырей повесят одними из первых как изменников короны.
        Самыми многочисленными среди устремившихся во Львов с художественными и благотворительными целями были артисты различных театральных предприятий. Бобринский старался не отказать никому в выполнении столь важной, государственного значения задачи.
        Ну как же можно было отказать Московскому театру оперетты, зарекомендовавшему себя игрой перед его величеством обожаемым монархом, или сомневаться в благонадежности его руководительницы - супруги гвардии капитана Евгении Мартюшевой, на сцене Потопчиной, которая в ходатайстве предлагала передать половину чистого сбора от выступлений графине Бобринской в пользу ее лазарета для раненых военных.
        Как можно лишить львовскую публику шанса увидеть на своей сцене Талию Саданьеву и Михаила Бочарова из Оперного театра С.И. Зимина, Анатолия Миньева из императорского Большого театра, Анну Лукашевич из Тифлисского казенного театра, участника Товарищества московских драматических артистов Мильтиада Афанасьевича Кунелаки, православного вероисповедания.
        При этом Бобринский даже позволил себе снисходительно отнестись к некоторым отступлениям от установленных норм, в частности удовлетворил прошение «для разнообразия программы и в виде исключения» включить в состав труппы Оперного театра «выдающегося скрипача, имеющего повсеместное право жительства, еврея Самуила Красиловского».
        Театральная жизнь Львова была перенасыщена, и губернатора ничуть не смущали чувствительные расходы, связанные с приемом отдельных трупп. Чего стоил, например, приезд труппы императорского Александрийского театра со всей прислугой, декорациями, нарядами и съемным освещением, требующего соответствующего класса вагонов и «приличных» гостиничных номеров.
        Но вся эта феерия померкла в свете неожиданного известия из столицы - император Николай Второй пожелал лично посетить Львов и Перемышль.
        Глава 56
        Возвращение во Львов
        Во Львове Белинского встречал Новосад. Он не смог подъехать на автомобиле к самому вокзалу: вся привокзальная площадь была заполнена пленными австрийскими офицерами, которым раздавали обед из полевых кухонь. По периметру площади стояли полиция и казаки. Они с трудом сдерживали огромную толпу горожан, которые пришли сюда увидеть среди пленных родных и близких и по возможности передать им хоть что-то в дальнюю дорогу.
        Выполнив поручение полковника Пневского и проследив, чтобы к трем пленным офицерам были допущены их родственники, капитан поехал с Новосадом в отделение.
        Прапорщик сгорал от нетерпения поскорее узнать, что приключилось с капитаном в Перемышле, но все же расспросы оставил на вечер - на ужин в заведении Вассермана, где решено было отметить его возвращение.
        Проезжая мимо магазина с дорогими марками сигарет, Белинский не удержался и попросил остановиться - трудно было отказать себе в удовольствии после стольких дней не затянуться настоящим «Кэмел». Выйдя из магазина, он заметил, что его пристально разглядывает некий господин в черном котелке.
        И лишь когда тот с заискивающей улыбкой, оскалив желтые зубы, приподнял тростью котелок, капитан узнал в нем старого знакомого - агента Особого отделения губернаторского штаба Равского.
        - На этот раз я на автомобиле, - развел руками капитан. - Разве что у нас есть свободное место…
        Агент кисло улыбнулся и промямлил:
        - А усы вам были больше к лицу, капитан.
        - Что за тип? - спросил Новосад, трогая с места.
        - Вот с этого типа и началась вся история моей разработки штабистами губернатора как шпиона. Хотя, пожалуй, она началась с моего неожиданного решения побриться вон в той цирюльне, - указал он на заведение Цвибельфиша, которое они как раз проезжали и на котором теперь красовалась еще одна вывеска на русском.
        - Так это и есть тот уникальный Равский, «важными» сообщениями которого нас заваливает Особое отделение губернаторского штаба? - удивился Новосад. - Очень разносторонний агент. В последнем сообщении он доносил о некоем Суляке из Самбора, который перед уходом австрийцев успел купить несколько тысяч бутылок шампанского всего по одной кроне.
        В отделении Белинского ждала теплая встреча товарищей, уже прослышавших о его геройском поступке. Позже, уютно устроившись в отдельном кабинете кафе Вассермана, офицеры поднимали тосты за отвагу и мужество - самую надежную защиту чести и достоинства русского офицера.
        Новосад поднял дежурный тост за победу русской армии в Галиции, что неожиданно вызвало необычную реакцию Корецкого.
        - Пиррова победа, - вяло буркнул он.
        В этот вечер он был изрядно пьян, вместо вина, которое он обычно предпочитал, пил ром, причем довольно много.
        - Что, господа? - вяло ответил он на изумленные взгляды офицеров. - А вы подумали, что несет отечеству присоединение этого чуждого для россиян края?
        - Что вы говорите? - воскликнул прапорщик. - Ведь мы освободили землю с исконно русским народом!
        - Этот край, Стасик, давно потерял с нами всякую живую связь, - уныло ответил Корецкий. - За ничтожную горсть русских по духу галичан мы вливаем в империю массу поляков и евреев, не говоря уже о крайне опасных униатах, которые непременно увеличат число сторонников малороссийского сепаратизма.
        - Не надо об этом, ротмистр, - не выдержал Дашевский, - в конце концов, мы здесь защищаем отечество.
        - Нет, ошибаетесь, дорогой Владимир Михайлович. Мы здесь ради идеи национального сентиментализма, - с трудом выговорил Корецкий пьяным языком последние слова.
        «Что с ним произошло? - думал Белинский. - Откуда столько пессимизма и мрачной безнадежности? И внешне он изменился: похудел, осунулся, исчез легкий юмор. Может, это следствие очередной истории с женщиной?» По дороге Новосад, перечисляя новости в отделении, упоминал о рапорте какого-то проезжего полковника, возмущенного тем, что Корецкий, будучи в ресторане в нетрезвом виде, «гнусностью своего предложения» оскорбил женщину. Но подобные истории с ним случались и раньше и вроде никогда его особенно не волновали. А сейчас вид у него был и в самом деле подавленный. Белинский вспомнил, как ротмистр как-то поучал Новосада казаться скорее скучным, чем грустным. «Грустный вид невыгоден. Он говорит о том, что ты неудачник, - объяснял он ему, - тебе чего-то недостает, ты в чем-то не добился успеха. Скучающий же человек, наоборот, своим видом показывает, что окружающие ему неинтересны и он ставит их ниже себя».
        В этот раз за столом с ними был и Чухно. Но он, как обычно, много не говорил. Все его внимание сосредоточилось на столе. С увлеченным видом он то и дело подкладывал себе в тарелку, не пропуская ни одного блюда, и от этой старательности на его узком лбу выступили капельки пота.
        - А каково мнение нашего поручика? - не без издевки спросил его Дашевский.
        Тот глупо замер с нанизанной на вилку шпротиной, но все же нашелся с ответом:
        - А мое мнение: наш внешний враг - это австрияк и германец, а внутренний - жид и скубент[215 - Скубент - студент (просторечн.).].
        Офицеры весело засмеялись. Затем Новосад поспешил завладеть вниманием, чтобы не забыть очередной анекдот из «Инвалида»:
        - «Лейтенант, почему ты так долго торговался с портным, ведь все равно не заплатишь ни гроша?» - «Да, но большая разница: не заплатить пятьдесят рублей или не заплатить сто рублей».
        Было за полночь, когда веселая компания двинулась пешком по ночному городу к офицерской гостинице. Корецкий, невнятно объяснив причину, возвратился в отделение.
        Глава 57
        Корецкий
        Наблюдательный агент Кульматыцкий, который находился в заднем крыле здания отделения и в чьи обязанности входило запирать входную браму после ухода всех сотрудников, уже дважды осторожно заглядывал в кабинет Корецкого. Ротмистр все так же сидел за столом, обхватив голову руками. Боясь его потревожить, агент осторожно прикрыл дверь.
        Ротмистр встряхнулся и перевел стеклянный взгляд на лежащую перед ним колоду карт.
        - Неужели это все со мной?.. - горько усмехнулся он. - Цвет офицерства жандармского корпуса, родовой дворянин…
        Ведь он почувствовал что-то неладное еще тогда, у Эмилии, когда случились эти необычные для него крупные проигрыши, причем не только в покер, но и во французский вист, в котором ему не было равных среди офицеров.
        Подозревать отставного капитана Рехта в шулерстве было глупо, у них сложились особые, приятельские отношения. Да и к своим выигрышам тот относился абсолютно равнодушно, предлагая Корецкому вместо проигранных денег выполнить нехлопотные для ротмистра просьбы. Безусловно, раньше ротмистр не позволил бы себе подобные унизительные сделки. Но война, особенно на территории оккупированной страны, размывала границы приличий.
        Сразу после их знакомства и сближения в салоне Клаузнер ротмистр, по своему обыкновению, запросил «возможно точные сведения» о капитане в жандармском управлении Могилева, по месту его прежней службы. Подобной проверке он подвергал все свои новые знакомства и связи. Помимо этого, на всякий случай выписал задание на установку квартиры Рехта, которую тот благосклонно предоставлял Корецкому для любовных свиданий.
        Не веря в мистику и всякие бредни о карточном фатуме, ротмистр стал проверять на шулерские приемы своих партнеров. Он внимательно следил за каждым движением Рехта, присяжного поверенного Чернявского и военного пенсионера Роуса, чтобы распознать известные ему из богатой практики способы скрытой передачи информации путем проявления естественных эмоций, жестов и необычной мимики. Однако ничего подобного заметить не удалось.
        Тщеславие опытного игрока не позволяло ему открыто заявить о своих подозрениях. Наоборот, некоторое время это даже его забавляло. Желая потешить свое самолюбие разоблачением партнеров в недобросовестной игре, он продолжал искать скрытые хитрости: следил, как они держали карты, каким движением клали их во взятку на стол, менял место за столом, чтобы в зеркале на стене отслеживать их подозрительные движения ног под столом. И лишь когда ему удалось незаметно вынести из салона нераспечатанную колоду, одну из тех, которыми снабжала их Эмилия, открылась банальная правда. Карты оказались краплеными. Заметить это было весьма мудрено - крап производился в типографских условиях, путем неравномерной резки стоп отпечатанных листов.
        К этому времени пришел ответ из Могилева. Он был вполне благопристойным: «Капитан Рехт за время службы ни в чем предосудительном замечен не был, поведения и нравственных качеств хороших, под судом и следствием не состоял, и сведений о его политической неблагонадежности не поступало. После тяжелого увечья на учениях был эвакуирован в госпиталь Киевского дворянства».
        А вот установка по квартире Рехта заставила ротмистра задуматься. Один из источников сообщал, что неоднократно замечал, как военный инвалид совершенно свободно, без помощи палки, поднимался на свой этаж.
        Тогда Корецкий поспешил запросить копию выписки о болезни Рехта из киевского госпиталя и был обескуражен ответом: «Отставной капитан Рехт, будучи на излечении в госпитале, скончался вследствие полученных травм».
        Ротмистру сразу вспомнились все услуги, которые он в счет карточных долгов так легкомысленно оказывал самозванцу, и смысл его проигрышей стал очевидным.
        Корецкий перестал посещать салон Клаузнер, он лихорадочно размышлял, как ему поступить. Объявлять начальству о случившемся посчитал неразумным. Ведь это было намного серьезнее, чем нарушение приказа: «Офицерам и чиновникам не водить знакомств с публичными и другими местными женщинами». Его вполне могли обвинить в косвенном пособничестве шпионам. В этом случае на кону оказалась бы уже не только карьера…
        В крайнем смятении Корецкий перебирал все возможные варианты, но ничего подходящего на ум не приходило. Им все больше стало овладевать отчаяние, которое он безуспешно пытался заглушить спиртным.
        Выход нашелся неожиданно, когда Новосад поделился с ним потрясающей новостью о причастности Чухно к «банде военных». А почему бы Рехту не уготовить судьбу очередной жертвы этих бандитов и тем самым обрубить все концы?
        Используя свой авторитет и влияние, Корецкий убедил молодого прапорщика не спешить поднимать шум и не рассказывать никому о своем открытии. Сам же принялся за составление ложной информации для Чухно о якобы «огромных ценностях», спрятанных в квартире Рехта на Панской, девять.
        А тем временем от «отставного капитана» неожиданно последовал телефонный звонок. Рехт приглашал встретиться по «весьма важному делу» в кнайпе Шнайдера. Корецкий обещал быть.
        Рехт встретил ротмистра как ни в чем не бывало и сразу коснулся его продолжительного отсутствия в салоне.
        - Я разделяю вашу точку зрения, уважаемый Борис Зенонович, нам следует быть более осторожными и не встречаться более при посторонних. Было бы крайне опрометчиво рисковать нашим плодотворным сотрудничеством.
        Корецкий не ответил. Его хмурый, усталый, лишенный эмоций взгляд не содержал никаких вопросов.
        А «недавний приятель» между тем стал подводить итоги их «плодотворного сотрудничества». Он припомнил удачную атаку австрийцев в районе прикарпатского села Гуменного, где была окружена часть дивизии генерала Корнилова:
        - А ведь если бы вы не помогли отправить в этот район нашего человека, все могло закончиться иначе, - с легкой улыбкой говорил он.
        Корецкий помнил, как организовал пропуск в прифронтовую зону Прикарпатья для некоего сотника Вислоцкого, которому, согласно объяснениям Рехта, было необходимо вывезти из пансионата своих больных родителей, оставленных там еще до войны в надежде, что фронт не дойдет до тех мест. Чтобы не было препятствий в проезде, Корецкий обозначил в пропуске цель поездки: «отправка лесных материалов на постройку нар для войска».
        - Вспомним трагическое столкновение двух воинских эшелонов на станции Левандовка пятого января, - продолжал Рехт, - незадолго до которого нам опять же с вами удалось выхлопотать место на железной дороге моему родственнику, который по «случайному» стечению обстоятельств оказался в диспетчерской службе на этой станции. Я думаю, будет лишним упоминать имена австрийских подданных, которым вы позволили, минуя проверки, покинуть генерал-губернаторство?
        Корецкий слушал стиснув зубы и не проявляя ни малейших признаков гнева, удивления или страха. Он по-прежнему молчал, не пытаясь угрожать, просить и тем более спорить или торговаться… Ум, жизненный и профессиональный опыт научили его держаться в сложных ситуациях хладнокровно и расчетливо, но, когда перед глазами всплыла картина перевозки ночью на Лычаковское кладбище более двух сотен трупов солдат, погибших при столкновении воинского эшелона с санитарным составом, лицо его смертельно побледнело.
        Вспомнился ему и эпизод в Прикарпатье - неожиданное для Корнилова окружение, повлекшее потери в две тысячи солдат, батареи горных орудий с зарядными ящиками, обозом…

* * *
        - Разумеется, за карточный стол мы с вами больше не сядем, - слышал он притворно вежливый голос, - но от очередной услуги, как мне кажется, вам уже просто неудобно отказаться.
        Рехт задержался на суровом, выжидающем взгляде ротмистра, покрутил немного трость и в той же манере продолжил:
        - Я думаю, это не доставит вам особых хлопот - мне нужен всего лишь билет на торжественное богослужение по случаю приезда во Львов Николая Второго. Нельзя же лишить себя уникальной возможности помолиться вместе с императором-победителем, тем более на освобожденной вотчине древних русских князей…
        «Цареубийство! Они планируют убить государя в воинской церкви, в храме-манеже!» Корецкий чуть было не схватился за наган, но, сделав над собой огромное усилие, сдержался. Помолчав, он сухо выдавил:
        - Извольте позвонить через три дня.
        Расчет был, что за это время он успеет осуществить свой план с Чухно.
        - Э нет, мой любезный друг, у нас с вами очень мало времени, - нагло улыбнулся Рехт, - я надеюсь получить билет завтра же. Положите его в конверт и в пять часов пополудни прогуляйтесь по пассажу Миколяша. Там такая толпа всегда… Конверт положите в правый карман.
        Не дожидаясь ответа, он встал и молча откланялся.
        Стрелки часов пробили полночь. Корецкий взял стакан и выплеснул в рот остатки спирта. До сегодняшнего вечера еще была надежда все уладить. План с Чухно ему казался не таким уж плохим. Полная безвыходность положения открылась ему с беспощадной очевидностью, когда сегодняшним вечером Дашевский доверительно поведал ему, что генерал Новогребельский распорядился взять ротмистра и его гражданские связи во Львове в тщательную проверку.
        Ротмистр чувствовал, как на всех парах летит к краю пропасти, и бороться с этим уже не было сил.
        Он взял ручку, задумался, написал несколько слов на листке бумаги и откинулся в кресле. Рука коснулась гладкой кожи кобуры.
        Глава 58
        Подготовка к приезду царя
        Местом захоронения погибших в боях русских воинов во Львове был выбран пустырь за Лычаковским парком. Здесь же хоронили умерших от ран и болезней во львовских госпиталях. Когда количество могил превысило несколько тысяч, на деньги русофильской общественности там установили памятник - четырехметровый крест из белого камня на гранитном постаменте. На его открытии архиепископ Евлогий впервые назвал это место Холмом Славы.
        Именно здесь должны были похоронить Корецкого, но приехавшая во Львов жена ротмистра не пожелала, чтобы его прах «навечно почил в тоскливых равнинах Галиции», и забрала останки на родину - в Тульскую губернию.
        Комиссия, расследовавшая обстоятельства смерти офицера, констатировала, что самоубийство произошло «по причине непереносимости тягот и лишений военного времени». В штабе же Новогребельского считали, что дело запутанное и без женщины здесь, скорее всего, не обошлось.
        «Нравственный выбор в конечном счете - самый прагматичный» было начертано в предсмертной записке ротмистра, но это нисколько не проливало свет на мотивы гибельного решения. Только Белинскому было известно, откуда эти слова. Тогда в споре Корецкий усомнился в их справедливости.
        «Что заставило его их переосмыслить и свести счеты с жизнью?!»
        Офицеры отделения помянули товарища. Говорили только хорошее. Ведь русские по натуре мистики: о покойниках или никак, или хорошо.
        Тема самоубийства штабного офицера быстро отошла на второй план после сообщения о приезде во Львов Николая Второго. Многие находили эту поездку крайне опасной, а главное несвоевременной, ведь Галиция еще не была полностью отвоевана и закреплена за империей.
        - Поездка государя в Галицию предвещает катастрофу, - полагал суеверный генерал Брусилов, который считал, что царя преследуют неудачи, «к чему бы он ни приложил свою руку».
        Более всех был встревожен визитом государя генерал-губернатор, не успевший даже заготовить парадной формы для такого случая.
        - Это безумие! - сетовал он в узком кругу своих помощников. - О какой безопасности и благополучии монарха можно говорить, когда город наводнен враждебным контингентом!
        Еще в большем нервном расстройстве пребывал градоначальник Скалой. Слишком свежо было в памяти убийство Столыпина в бытность его службы в Киеве.
        Поэтому оба с облегчением вздохнули, получив телеграмму из Петрограда: во Львов «по вопросам службы охраны» командирован начальник дворцовой охранной агентуры, опытный жандарм полковник Спиридович.
        Не дожидаясь его приезда, губернатор начал отдавать приказы городской жандармерии, полиции и гарнизонным частям.
        Было велено выслать непрерывные казачьи разъезды на пути следования его величества и убрать с дороги всех пленных австрийцев, германцев и гурты скота. Строжайше воспрещено появляться на улицах города «австрийским врачам и санитарам из лечебных заведений». Для подстраховки и случая «крайней надобности» у главнокомандующего были запрошены две сотни «понюхавших боевого пороха» солдат Оренбургского полка, квартировавших в Хырове.
        Всем офицерам гарнизона и чинам гражданской администрации граф повелел быть с семьями на торжественном богослужении в честь приезда императора в огромном солдатском храме Пресвятой Богородицы «Утоли моя печали», причем «каждое из поименованных лиц должно иметь при себе билет».
        Прибывший специальным поездом с группой чинов охраны полковник Спиридович продолжил подготовку в профессиональном плане. Он провел тщательный инструктаж офицеров жандармерии и полиции, внес существенные коррективы в маршрут проезда свиты по городу и затребовал у коменданта пятьсот унтер-офицеров для расстановки их на самых ответственных местах, их подготовкой занялся лично.
        Кроме военной стороны дела существовала и церковная. Синод направил во Львов архиепископа Волынского и Житомирского Евлогия, которому следовало выступить с приветственным словом к царю.
        Этот выбор серьезно встревожил главнокомандующего, который, зная владыку как страстного борца за православие на Холмщине, очень боялся, что тот наговорит лишнего. Чтобы охладить патриотические чувства Евлогия, великий князь через прибывшего во Львов протоиерея армии и флота Георгия Шавельского попытался как можно деликатнее разъяснить архиепископу, что царь едет в Галицию исключительно для встречи с войсками: ободрить их, поднять боевой дух, а также осмотреть взятую крепость. А вот встреча с населением, которое, кстати, еще не стало его подданными, в его планы ни в коей мере не входит.
        В свою очередь губернатор, разобидевшись, что не ему выпала честь выступить перед государем с приветственной речью, был с архиепископом прям:
        - Никакие манифестации патриотического или политического характера недопустимы, и в вашем приветственном слове даже намеков на эти мотивы не должно быть.
        Контрразведывательное отделение Восьмой армии, как и все дислоцирующие в городе части и подразделения, также участвовало в обеспечении безопасности монарха. Офицеры отделения были распределены по различным участкам маршрута его передвижения. Поручик Чухно состоял в специальной группе, которая проверяла трассу Золочев - Львов, выявляя все подозрительные овраги и канавы на расстоянии ста сажен от пути следования царского кортежа, инспектировала мосты, по которым должен пройти четырехтонный царский автомобиль, а также определяла порядок охраны высочайших особ в местах остановок.
        Вернувшись во Львов, Чухно ждал сюрприз. В своей почте он нашел агентурное сообщение. Речь шла о некоем Рехте, который в результате преступного сговора с неизвестными чинами полиции «похитил и хранил у себя дома в тайнике золотые экспонаты Львовского музея древностей».
        С подобными сигналами поручик не затягивал и тут же поспешил встретиться с помощником коменданта города Люфтовым. Вскоре в районе дома военного пенсионера Рехта появились уже гулявшие на свободе Ян Сорочинский и Базилий Чепила.
        Им предстояло разузнать, что представляет собой этот Рехт, с кем живет, кто соседи, когда бывает дома и как сподручнее «наведаться к нему в гости».
        На этот раз Чухно решил принять личное участие в деле - уж больно заманчив куш, «золотые экспонаты Музея древностей» завораживали воображение. Да и верхом легкомыслия было бы оставлять здесь без контроля этих двоих, в отношении которых у поручика давно зародились подозрения в том, что они утаивают немалую часть добычи.
        В условленное время все трое встретились в кнайпе «Кручени Слупы» на углу Панской и Кохановского. Оговорив еще раз все детали, Сорочинский и Чепила в форме унтер-офицеров полевого жандармского эскадрона отправились по адресу Рехта. Чухно остался ждать в кнайпе.
        Увидев в глазок темно-синие околыши фуражек, дворник сразу открыл браму. Обходы домов центральных улиц города жандармами за два дня до приезда русского царя были обычным явлением. Затем он сопроводил офицеров на второй этаж и постучал в квартиру Рехта. Уже позже он мог только вспомнить, что его грубо втолкнули в открывшуюся дверь и оглушили чем-то тяжелым по голове.
        С Рехтом поступили деликатнее: Чепила свалил военного пенсионера ударом в живот на пол и пнул несколько раз по ребрам. И только после такого вступления начал задавать вопросы.
        Такая тактика сразу делает человека сговорчивей, был уверен бандит, за плечами которого имелась богатая практика.
        Придя в себя, Рехт сообразил, что от этих двоих так просто не отделаться, и заявил, что готов сию же минуту выдать ценности. Кряхтя от боли, он попросил подать ему валявшуюся на полу палку. Сорочинский толкнул ногой тяжелую трость, не догадываясь, что в ее рукоятке спрятан револьвер тридцать восьмого калибра. Накануне он был заряжен пятью патронами с отравленными пулями, специально изготовленными на оружейной фабрике в Касселе. Предназначались они для куда более «высокой» особы, чем грабители.
        Чухно вздрогнул, услышав два выстрела со стороны дома Рехта. «Что-то пошло не так, - занервничал он. - Обычно все обходилось без шума…»
        Выждав несколько минут, он двинулся к дому. Брама была не заперта. С наганом в руке он поднялся по лестнице и подошел к двери. Прислушался. Вдруг дверь распахнулась, и он оказался лицом к лицу с Рехтом. Оба замерли, словно боясь спугнуть друг друга резким вдохом или движением. И когда Рехт схватился за рукоятку своей трости, Чухно выстрелил.
        На полу квартиры лежали четверо. Чухно охватила паника: выстрелы могли быть услышаны в соседнем полицейском комиссариате на Зеленой, двадцать пять. Убедившись, что с Чепилой и Сорочинским все кончено, он поспешил вон из квартиры, даже не заглянув в хозяйские ящики и шкафы.
        С мерзким чувством поручик удалялся от дома.
        «Мало того что с пустыми руками, - растравлял он себя, - так еще утрачены два ценных «инструмента» такого присноблагодатного промысла».
        Но больше мучила другая мысль: поверит ли Люфтов его рассказу о том, что в действительности произошло в квартире на Панской, девять?
        Глава 59
        Приезд царя
        Двадцать седьмого марта[216 - 9 апреля по новому стилю.] 1915 года царский поезд пересек старую границу и остановился на станции Броды. Из первого вагона выскочил конвой и быстро занял свои места вдоль голубого состава с монограммами и гербами. Вскоре в дверях четвертого вагона показался Николай Второй. Его встречали Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич и начальник Генерального штаба Янушкевич. После отдыха и завтрака все отправились во Львов на автомобилях.
        По дороге государь дважды останавливался у белых могильных крестов, осматривал «политые русской кровью места». На въезде в город, у Лычаковской заставы, его ожидал с рапортом Бобринский. Затем вереница автомобилей продолжила путь в храм-манеж вдоль выстроенных по улицам Львова частей гарнизона - Оренбургского и Донского казачества, Государственного ополчения, воздухоплавательных, авиационных и маршевых рот.
        Белинскому выпала Бернардинская площадь[217 - Теперь Соборная площадь.].
        По правой стороне следования царского кортежа выстроилась сотня Оренбургского полка. Перед ними прохаживались унтер-офицеры, обученные полковником Спиридовичем не поддаваться «восторженному экстазу» при появлении государя и не отвлекаться на его созерцание, а все внимание сосредоточивать на возможных преступниках, которые могут попытаться прорваться сквозь строй к царскому экипажу.
        Капитан понимал, что с точки зрения безопасности все эти шпалеры войск по пути проезда - лишь красивая декорация. Швырнуть бомбу просто из толпы или из-за какой-то печной трубы с крыши одного из домов на этих узких львовских улицах совсем не представляло труда. Собственно, о чем-то подобном и шла речь в перехваченном накануне немецком документе - неизвестный исполнитель должен «совершить покушение на важную особу взрывчатым составом, после чего скрыться посредством автомобиля».
        О приезде Николая Второго во Львов стало известно лишь из утренних газет и по срочно вывешенным на улицах хоругвям и праздничным гирляндам. Толпа горожан, желавшая лицезреть «желанного и столь долгожданного русского царя», терпеливо ждала уже четвертый час. Стойкие же приверженцы Франца-Иосифа уныло наблюдали из своих комнат за проездом «белого царя» сквозь закрытые окна: нарушить предписания полиции о закрытии всех подвальных, настенных и накрышных окон с двух до восьми часов никто не решался.
        Белинский заметил, как из боковой улицы к площади подъехал автомобиль. Дорогу ему перегородил полицейский кордон. Из кабины вышел пожилой господин и, переговорив о чем-то с полицейским офицером, не спеша направился к толпе. Его лицо показалось знакомым. Капитан подошел ближе и, к своему удивлению, узнал в нем дядю Анны - профессора Роберта Фибиха. Возобновлять знакомство у капитана не было желания. Хорошо помнилась встреча в ресторане.
        «Но, может, он что-то знает об Анне?» - подумал он. После возвращения из Перемышля он наведывался на Кохановского, но служанка ничего нового не сообщила. Он все же решил подойти к профессору и, когда стал пробираться к нему сквозь толпу, неожиданная мысль остановила его: «А случайно ли профессор оказался тогда там, в ресторане?!» Раньше Белинский как-то не задумывался об этом, но его сегодняшнее появление здесь настораживало. Между тем толпа оживилась, послышались приветственные возгласы - в начале площади показался автомобиль с Бобринским, Половцевым и Скалоном. За ними в своем любимом семиместном «делоне-бельвиле» с открытым верхом ехал Николай Второй. За рулем сидел его неизменный шофер француз Кегресс. Белинский перевел взгляд на профессора и увидел, как тот быстро сунул руку в карман пальто, пытаясь что-то достать. Расталкивая зевак, капитан бросился к нему и крепко схватил за руку. Кавалькада с царем, военачальниками, великими князьями, министрами и дворцовой камарильей пронеслась мимо. Триумфальный въезд императора состоялся без эксцессов.
        Профессор оторопело уставился на Белинского. Наконец, сообразив, в чем дело, и узнав капитана, с улыбкой сказал:
        - Это очки, мой друг.
        И когда капитан ослабил хватку, в самом деле вынул из кармана очки в золотой оправе.
        Огромный храм-манеж, окруженный царскими лейб-казаками, был переполнен. В центре торжественно колыхалась вереница священнослужителей в золотистых облачениях во главе с архиепископом Евлогием.
        При появлении царского автомобиля оркестр заиграл Преображенский марш. Когда «делоне-бельвиль» остановился, зазвучал гимн империи «Боже, царя храни».
        Государь легко соскочил с подножки автомобиля, на ходу выбросив недокуренную сигарету, чем испортил ключевой момент киносъемки - «вступление его величества на землю древней галицийской столицы». Увидев при входе в храм своих сестер Ксению и Ольгу, царь направился к ним, коротко обнял. Затем повернулся к архиепископу, приступившему к приветственной речи.
        На лицах великого князя и губернатора появилось выражение тревожного ожидания и беспокойства. Они напряженно вслушивались в слова Евлогия. Волновались не напрасно. В порыве душевного подъема, забыв обо всех предостережениях, владыка все-таки заговорил о «вступлении его императорского величества на древнюю русскую землю» и о «вотчине русских князей Романа и Даниила», закончив пафосной метафорой о двуглавом российском орле, «сокрушившем в своем неудержимом стремлении вражеские твердыни и свившем гнездо на вершине снежных Карпат».
        Главнокомандующий досадливо крутил ус и кусал губы. Губернатор с неудовольствием качал головой. Однако же многих присутствующих слова Евлогия взяли за сердце. Кое у кого на глазах даже блеснули слезы. Государь, казалось, не услышал в пылких словах архиепископа никакой политики. Он спокойно поблагодарил за приветствие и с благодарностью принял поднесенную ему Почаевскую икону Божией Матери.
        После молебна и марша почетного караула царь направился осматривать госпиталь своих сестер, находившийся в помещении гимназии на Сапеги. Он обошел палаты с ранеными и многих наградил крестами и медалями. После этого отправился в отведенные ему покои в губернаторском дворце.
        Вечером во дворце состоялся торжественный обед, во время которого государь пожаловал генерал-губернатора графа Бобринского званием генерал-адъютанта. На графа тут же надели царские аксельбанты и вензеля.
        Услышав за окном «Боже, царя храни!», Николай Второй вышел на балкон. На площади перед дворцом с крестами и хоругвями стояла толпа православных галичан.
        Царь сказал им несколько сердечных слов, смысл которых местные поляки потом передавали так: «Niema adnej Galicji, jest tylko jedna a do Karpat sigajca wielka Rosja[218 - «Нет никакой Галиции, есть только одна распростершаяся до самых Карпат великая Россия» (пол.).]».
        Присутствующий при этом столичный газетчик отметил в своем блокноте, что «народ ревел от восторга и сквозь слезы кричал «ура!».
        На следующий день государь в необычном для него малом австрийском вагоне выехал в Перемышль для осмотра крепости.
        По пути он задержался в Самборе, чтобы пожаловать званием генерал-адъютанта командующего Восьмой армией Брусилова.
        Принимая погоны, растроганный генерал поцеловал государю руку.
        Глава 60
        Во дворце губернатора
        Мрачное предвидение генерала Брусилова сбывалось. Последней крупной победой России в этой войне было взятие Перемышля. Вскоре после отъезда Николая Второго из Галиции наступил переломный день войны - началось великое отступление российской армии.
        Перебросив с французского фронта свои лучшие части и достигнув двукратного превосходства в пехоте и пятикратного в артиллерии, второго мая[219 - 19 апреля по старому стилю.] 1915 года немцы нанесли сильнейший удар между Вислой и Карпатами у городка Горлице, стремясь окружить в Варшавском выступе основные силы русских войск. В то же время прорыв позволял отрезать путь к отступлению русской группировки в Карпатах.
        Части Третьей русской армии под командованием генерала Радко-Дмитриева дрогнули под сильнейшим натиском противника и начали сдавать позиции.
        Первые сообщения о прорыве немцами фронта просочились во Львов, как обычно, через железнодорожников. То, что с российской армией не все ладно, уже чувствовалось. Поговаривали, что нехватку снарядов, винтовок, патронов российское командование пытается компенсировать «пушечным мясом». Об этом ясно свидетельствовали следовавшие через Львов один за другим эшелоны не с пушками, а с солдатами.
        Слухи о «колоссальных потерях» русской армии и «стремительном наступлении» немцев росли, и вскоре неизбежность сдачи города уже ни у кого не вызывала сомнений.
        Стали закрываться российские учреждения, поспешно распродавались по бросовым ценам продукты и имущество со складов и магазинов военных кооперативов. Народ мешками разбирал муку, сахар, вяленую рыбу, консервы, табак. На львовском ипподроме, куда завезли более трехсот лошадей с Волыни, можно было за несколько целковых купить приличную лошадь или слегка поврежденную повозку.
        Освобождались реквизированные и снятые квартиры, при этом недавние «освободители» не считали зазорным прихватить с собой мебель и другие предметы обстановки. На загруженных доверху фурах, двигающихся к вокзалу, колыхались кое-как упакованные паркетины, белье, унитазы и даже содранные со стен шелковые обои.
        Большинство населения города восприняло весть об уходе русских с воодушевлением. На улицах и в кнайпах оживленно обсуждали скорое возвращение к прежней жизни, а в униатских церквях в конце службы уже открыто пели «Ще не вмерла Украша…».
        Однако немало коренных галичан пребывали в растерянности. Справедливо опасаясь возмездия за свое лояльное отношение к оккупантам, они толпами осаждали канцелярии губернаторов, градоначальников и местных властей в надежде получить пропуск на выезд в Россию. Количество выданных пропусков быстро перевалило за десять тысяч. Теперь их уже выдавали всем желающим без надлежащих проверок благонадежности. Поток беженцев нарастал. Дороги на восток превращались в живое человеческое море. Не ведая, чем кончится этот исход, крестьяне целыми селами спасались от репрессий, прихватив с собой весь домашний скарб, коров и лошадей.
        Командование фронта старалось придать отступлению из Галиции организованный характер и свести к минимуму потери завоеваний в зимне-осенней кампании.
        Начальник снабжения фронта Маврин издал приказ приступить к вывозу из Галиции «в спокойной обстановке всего, что годно для войск». Эти меры должны были осуществляться «под присмотром ответственных лиц с составлением описей и списков вывозимого имущества».
        Помимо промышленного оборудования, хлеба, фуража, меди, лошадей, скота и другой живности, вывозу подлежали и предметы «исторического и артистического» значения.
        Возле резиденции военного генерал-губернатора Галиции стояли десятки загруженных подвод с мебелью и другими предметами интерьера из дворца. Приемная же канцелярии и прилегающие к ней коридоры были забиты разношерстным народом. Одни пришли сюда, чтобы истребовать компенсацию за изъятое имущество, другие надеялись получить обещанные деньги за квартиры и другие услуги, немало было просителей за сидящих в тюрьмах близких и родственников. Российский люд, уже начавший было пускать здесь деловые корни, явился за помощью в ликвидации своих интересов.
        В приемной губернатора публика была посолиднее. Здесь мало что напоминало о надвигающейся катастрофе. Молодой гусар был окружен товарищами, вид которых разительно отличался от офицеров в помятых мундирах с заросшими лицами, понуро шагающих в колоннах через город. Он рассказывал на французском забавную историю своего знакомства в Ницце с польской графиней. Его воспоминания время от времени прерывались восклицаниями, смехом и шутками.
        Священник с интеллигентным лицом, в черной ситцевой сутане с массивным крестом на серебряной цепи, беседовал с полковником, вся грудь которого была увешана наградами. Святой отец беспокоился о православных священниках, которые по тем или иным причинам не могли покинуть свои парафин[220 - Церковный округ.] в Галиции. Он высказывал надежду, что их безопасность будет гарантирована заложниками, вывоз которых из Галиции российское правительство возложило на губернатора. Собственно, он и прибыл сюда, чтобы дать разъяснение, кого из местных иерархов католической церкви следует включить в список.
        Чуть в стороне о чем-то тихо дискутировал с коллегой лидер лояльной к российским властям польской партии народных демократов господин Грабский[221 - Грабский Владислав Доминик (1874 -1938) - польский политик, экономист, историк, министр финансов и дважды премьер II Речи Посполитой.]. Эта партия связывала будущую независимость Польши с Россией. В своей докладной командованию Ширмо-Щербинский охарактеризовал ее как «проводящую русофильскую агитацию и популяризирующую воззвания Верховного главнокомандующего среди поляков в еще незанятых войсками районах Западной Галиции».
        Грабский чувствовал себя здесь привычно, ведь он появлялся у Бобринского или его помощника генерала Половцева почти еженедельно. Губернатор питал к нему определенную симпатию, и его просьбы, которые в основном касались «незаконных реквизиций» культурных заведений и «беспочвенных подозрений и арестов», как правило, удовлетворялись. При нем граф позволял себе даже некоторые откровения в отношении своих чиновников: «Петроградские министерства присылают каналий, с которыми невозможно справиться. Они ломают всю политическую линию».
        Цель сегодняшнего визита Грабского была упросить губернатора включить в список заложников десяток своих соотечественников однопартийцев и тем самым спасти оставляемую ими во Львове недвижимость от реквизиции австрийцами. Для себя Грабский избрал более надежный способ. Он нотариально оформил свой дом и землю в многолетнюю аренду своей знакомой госпоже d’Abancourt, указав в договоре якобы полученную по предоплате всю сумму сразу.
        Забегая вперед, следует сказать, что Бобринский в большей части выполнил его просьбу. Списки заложников были опубликованы в последних выпусках газет и расклеены на афишных тумбах в городе.
        За всем происходящим в приемной молча наблюдали два молодых человека в серых сюртуках и бриджах - наряде путешествующих англичан. Это были американские журналисты Бодман Робинсон и будущий автор известной книги об Октябрьской революции «Десять дней, которые потрясли мир» Джон Рид. Они уже побывали на Западном фронте и теперь приехали собирать материал для Metropolitan Magazine в «суровую, заманчивую и необъятную Россию». Их путь во Львов лежал через Буковину и русскую Бессарабию. Прихваченный с собой солидный запас коньяка помог им благополучно миновать без надлежащих пропусков Черновцы и Тарнополь. Во дворец губернатора они явились за разрешением осмотреть Перемышльскую крепость, еще не зная, что именно в этот день, в восемь утра, крепость была сдана неприятелю. Австрийцы опоздали на три дня сделать подарок русскому царю на день его рождения.
        Собственно, по этому случаю и было созвано у губернатора экстренное совещание офицеров штаба и командования частями гарнизона.
        Принимали окончательный план обороны города. То, что неизбежно придется защищаться от наступающих со стороны Перемышля австрийских и немецких частей, уже ни у кого не вызывало сомнения. Оставался вопрос, как долго их подход смогут удерживать окопавшиеся у Городка несколько русских батальонов.
        В последние дни штаб губернатора располагал довольно туманной информацией о приближающемся фронте. Это создавало нервозную атмосферу. Не ясно, когда приступать к окончательной эвакуации города и ликвидации стратегических объектов, когда и какие взрывать форты.
        Чтобы наладить связь с ближайшими ко Львову армиями, в их штабы были направлены штабс-капитан Гмелин и прапорщик Воронцов-Вельяминов.
        Отсутствие ясной картины о положении на фронте усугублялось противоречивыми указаниями в отношении вывода населения.
        «Прошу спешного, энергичного распоряжения о немедленной высылке всего населения до реки Буга, до Буска и далее…» - телеграфировал Бобринскому генерал Брусилов.
        «Принудительное выселение отменяется. Беженцев, добровольно следующих из Галиции, направлять в Волынскую и Подольскую губернии», - приказывали из Ставки.
        В отношении еврейского населения были особые распоряжения:
        «Галицийских евреев не пропускать в наши пределы… Тщательно обыскать становища евреев вдоль нашей границы, ранее выселенных из войсковых районов Галиции. Принять энергичные меры вплоть до употребления оружия, чтобы протолкнуть их в сторону противника».
        - Ну что ж, я думаю, наш план можно утвердить. - Бобринский бросил карандаш на карту Львовского укрепрайона, с обозначением четырех главных участков обороны и расписанными на них пешими частями вятских и тамбовских дружин.
        - Я надеюсь, все работы по засекам и заграждениям закончены? - уточнил губернатор, взглянув в скуластое, с раскосыми глазами лицо своего помощника генерал-майора Половцева.
        - Да, ваше сиятельство, - отрапортовал тот, - осталось только доустановить кое-где телефонные станции.
        - Быстрее заканчивайте, - отрезал граф, - и не забудьте про укрепление позиций в районе Бжуховиц.
        - Мы уже отдали приказ разместить там лагерем в крестьянских избах и брошенных домах дополнительно девятый саперный батальон, - подсказал другой помощник губернатора генерал Сухомлин.
        После военных дел приступили к ситуации в городе.
        - Тюрьмы переполнены, - докладывал начальник жандармского управления Мезенцев. - Помимо Бригидок, тюрем на Батория и Казимировской, арестованными забиты здание суда и градоначальника. Мы можем не успеть переработать эту массу заключенных.
        - Основное пополнение арестованных сейчас идет за счет задержанных в районах наших позиций и нарушителей режима в городе, - уточнил начальник штаба Новогребельский. - Я полагаю, у нас сейчас нет другого выхода, как просто удерживать их всех до конечного момента.
        - Я согласен, - заключил губернатор, - и усильте патрулирование на улицах за счет донских казачьих сотен.
        Когда все вопросы были рассмотрены и участники совещания стали расходиться, к Бобринскому подошел его адъютант князь Трубецкой:
        - Георгий Александрович, в приемной эти два американца. Что с ними делать?
        - Только их сейчас не хватало, - вздохнул Бобринский. - Голубчик, объясните им, что Перемышль уже сдан, а в расположение армий частным лицам мы пропуска не выдаем. Скажите, что я вынужден отказывать даже нашим корреспондентам. Я имею в виду Немировича-Данченко. Кстати, ему помогли доехать до Бродов?
        - Да, ваша светлость, - кивнул адъютант, - отправили вместе с родственниками погибшего князя[222 - Речь шла об убитом под Перемышлем командире роты князе Багратионе-Мухранском.].
        - И еще, князь, - остановил губернатор уже направившегося к выходу Трубецкого, - выдайте американцам пропуск в Петроград или в ставку Юго-Западного фронта в Холм. Как они пожелают. А по поводу Перемышля объясните им, что эвакуация крепости явилась необходимым маневром нашего командования, цель которого всегда уничтожение живой силы противника, а не удержание любой ценой отдельных объектов, даже имеющих моральное значение. Одним словом, когда они в ближайшие дни доберутся до телеграфа, желательно, чтобы это событие было освещено таким образом: при настоящих условиях Перемышль не давал нам никаких выгод, но требовал слишком больших жертв, немцы хотели устроить нам в крепости ловушку, а мы разгадали их замысел.
        Глава 61
        Трофеи Скалона
        Казначей Львовского градоначальства Пургасов корпел над отчетом финансовой службы. В свете сложившегося особого положения губернатор требовал в кратчайший срок «обревизовать все денежные дела контролем и сдать остатки кредитов и экстраординарных сумм».
        Одна из смет касалась расходов из полученных полицией штрафов на двадцать шесть тысяч четыреста тридцать девять рублей. Восемнадцать тысяч восемьсот восемьдесят восемь рублей двадцать семь копеек из нее ушло на содержание тюрьмы Батория. За приведение в исполнение смертных приговоров - сто семьдесят семь рублей. По двести рублей выдано за усердную службу городовому Прокопенко и надзирателю Павлову. Двадцать пять рублей - на кормовое довольствие тюремному священнику Мочаку. Оставшиеся шесть тысяч девятьсот сорок восемь рублей семьдесят три копейки были потрачены на вывоз из Львова вещественных доказательств, проходивших по различным уголовным делам и хранившихся до этого во внутреннем дворе градоначальства.
        На самом деле в огромных баулах с бирками «Вещественные доказательства» находилась личная собственность градоначальника и четырех его самых доверенных городских приставов. А еще точнее - имущество, конфискованное в магазинах и у прочих торговцев города. Кроме этого, в повозки были загружены шесть бочек с бензином, два медных котла, один автомобильный мотор и несколько ящиков съестных припасов, уже серьезно попорченных крысами.
        Конечным пунктом следования транспорта было Лукьяновское отделение полиции Киева, пристав которого был обязан бывшему полицмейстеру города Скалону не только своим постом.
        Что касается особо ценного имущества градоначальника - музейных экспонатов и вещей, добытых куда более сомнительным путем, то оно уже было благополучно эвакуировано в Киев по железной дороге при надлежащих бумагах в сопровождении городового Картыша.
        Таким образом, когда поступил приказ губернатора эвакуировать в течение трех дней семьи военнослужащих, Скалой, не в пример другим, провожал свою жену на последний уходящий из Львова пассажирский поезд только с одним чемоданом.
        Власть градоначальника подходила к концу. Несмотря на охватившую город эвакуационную лихорадку, на душе Скалона было спокойно и благостно, даже как-то торжественно, как у художника, который долго и кропотливо создавал свое полотно, и теперь оставалось сделать пару мазков. Последние мазки - это львовские евреи, с которых он задумал взять выкуп в обмен на гарантию не подвергнуться погромам и не быть взятыми в заложники. Соответствующую почву он уже подготовил, сообщив главному раввину Брауду о своем недовольстве поведением его соплеменников в последнее время и присовокупив, что в его власти повесить «каждого десятого, каждого пятого еврея».
        Но при всей своей опытности и прозорливости, а точнее сказать, хитрости Скалой все же допустил досадные ошибки.
        Одной из них была недооценка личных качеств одного из своих помощников, «тяжело ранимого малейшей несправедливостью». Посчитав себя обделенным при дележе «трофейного имущества», он решил отомстить, то есть «подложить свинью» своему начальнику. В результате в канцелярию губернатора поступило анонимное письмо, в котором сообщалось о движении транспорта с незаконно присвоенным имуществом в районе Радзивилова.
        Бобринский тут же распорядился послать на место титулярного советника Мукалова с заданием «разыскать, обнаружить, задержать и произвести опись». Караван из двух ландо, четырех фаэтонов, двух брэков[223 - Брэк - современный тип кузова комби.] и одной брички был остановлен уже в Ровно. Чины львовской полиции Постовский и Гродзский, сопровождавшие груз на двух лошадях в английской упряжке, указали принадлежность груза. Губернатор, откровенно недолюбливавший Скалона, велел создать для расследования комиссию под председательством полковника Аддерберга в составе двух офицеров и чина военно-судебного ведомства.
        Вторая ошибка Скалона была куда более досадной, и уж ее-то опытный полицейский никак не должен был допустить.
        Присматривать за вывезенным в Киев добром было поручено снискавшему за многие годы особое доверие Скалона Антону Костюкевичу, должность которого значилась как «исполняющий делами журналиста градоначальства»[224 - В современных реалиях соответствует должности спичрайтера.].
        Но генерал не учел, что сожительница журналиста - некая Мария Вальковская - являлась подданной Австрии. И когда та вместе с Костюкевичем явилась в местную полицейскую канцелярию Киева за пропиской, пристав Булла, согласно предписаниям, немедленно установил за ней наблюдение.
        Вскоре дворник[225 - В царской России дворники были самыми надежными информаторами полиции.] донес, что на снятую ею квартиру в Предместной Слободке доставлены на подводах какие-то чемоданы и сундуки, коих он насчитал сорок девять штук.
        Полиция нагрянула с обыском и оторопела от количества старинных картин, часов, оружия, столового серебра и сервизов с монограммами.
        Несмотря на несвязные и путаные объяснения журналиста и его сожительницы, полиции быстро удалось выяснить, куда ведет след.
        Следователями Киевского военно-окружного суда на театре военных действий было заведено дело в отношении градоначальника города Львова.
        Скалона ждали нелегкие времена.
        Глава 62
        Предложение Лангерта
        Фронт стремительно откатывался на восток, приближаясь ко Львову. Слабые надежды на то, что ситуация изменится к лучшему после вступления в войну Италии на стороне Антанты, не оправдались. Итальянцам не удалось реализовать задуманное мощное наступление в глубь территории Австрии с захватом ее важнейших городов.
        Перед контрразведчиками Восьмой армии стояла задача в кратчайший срок подготовить агентуру к работе в тылу противника. Офицеры разъехались по городам - Залещики, Черновцы, Чертков, Сокаль… Надо было спешить. В Делятине Дашевский инструктировал агента по наблюдению за перевальными дорогами из Карпат уже при входящих в город австрийцах. В Бучаче Белинский встречался с резидентом ночью, на вокзале, в густом водочно-табачном чаду, среди лежащих вповалку на грязном полу солдат.
        В начале июня из отделения в штаб армии был отправлен список оставляемой в важных стратегических пунктах агентуры и резидентов:
        …Рава-Русская - Танкевич (возле ратуши), Сокаль - Бережницкий (улица Костюшко), село Горбкув - Ян Суровицкий, Горохов - Клабан (склад земледельческих орудий), село Алексеевка, (бывшая Вильгельмувка) - Пушниченко, Езерцы - Галынский, село Романовское (бывшее Свинюхи) - Новак (колбасник)…
        Улицы Львова уже в который раз были запружены отступающими частями. Госпитали, учебные заведения и монастыри забиты ранеными. Трамваи использовались только для их транспортировки. В магазинах уже не было продуктов. Гостиницы опустели. Объявления призывали все мужское население в возрасте от восемнадцати до пятидесяти пяти лет, кроме евреев, выехать в Волынскую губернию, чтобы избежать австрийской мобилизации. Оговорка в отношении евреев вызвала толки о готовящихся погромах. Ходили слухи, что город перед сдачей на три дня отдадут казакам на разграбление.
        Белинский возвращался в отделение из тюрьмы на Донского, где помогал двум ценным агентам «обосноваться» в камере с политическими. Это должно уберечь их от возможных доносов о сотрудничестве с оккупационными властями после прихода австрийцев.
        Когда капитан спускался по Крашевского, его обогнал закрытый фиакр со знаком Красного Креста. Проехав несколько метров, он остановился, и оттуда выскочил человек.
        - Мое почтение, капитан!
        Перед ним стоял Лангерт. Руку он держал в кармане.
        - Думаю, нет смысла представляться. Искренне сожалею, что приходится знакомиться в столь неподходящем месте. Но Бог свидетель, не моя вина, что наше знакомство не состоялось тогда в ресторане.
        Белинского поразила не столько дерзость Лангерта, разгуливающего средь бела дня в центре города, сколько его удивительное сходство с ним - глаза, нос, цвет волос… Он как будто видел свое отражение.
        Это же, очевидно, бросилось в глаза и Лангерту. Внимательно рассматривая капитана, он иронически заметил:
        - Вот причина столь успешного перевоплощения в мой образ…
        Капитан осмотрелся: в окне кареты заметил человека, за спиной поодаль стоял еще один. Этот, скорее всего, следовал за ним.
        - Господин капитан может не беспокоиться о своей безопасности, - правильно истолковал его движение Лангерт, - если, конечно, проявит благоразумие. Речь идет всего лишь о небольшом разговоре. Наверное, там нам будет удобнее, - кивнул он в сторону Иезуитского парка.
        «Отчаянно! - подумал Белинский, взглянув на палаточный лагерь солдат, разбитый в глубине парка. - Ну что ж, придется послушать», - решил он, медленно сворачивая на аллею.
        - У меня к вам предложение, - начал Лангерт, - на мой взгляд, весьма приемлемое, если не сказать заманчивое.
        Капитан остановился, выбрав позицию, при которой Лангерт заслонял собой окно кареты.
        - Мне известно о ваших попытках проникнуть в тайну Святоюрской горы. Знаю, что вы добыли схему ее подземных лабиринтов, и вам необходимо совсем немного, всего лишь какую-то карту… но дни вашего пребывания во Львове сочтены, обидно… - Лангерт помедлил, но, не дождавшись на лице капитана никакой реакции, продолжил: - У меня есть то, что вы ищете, и я предлагаю вам сделку. Заметьте, вам, а не вашей контрразведке, не вашим славным генералам и тем более не вашему правительству. Предлагаю нам обоим стать обладателями трофейного обоза Наполеона.
        - Наполеона? - с удивлением переспросил капитан.
        - Именно. Все то, что Бонапарт награбил в Москве и был вынужден бросить по дороге в Париж, спасаясь от преследующей его армии Кутузова.
        - Откровенно говоря, мне знакома другая история с этим обозом, - скептически заметил Белинский, - к тому же, насколько известно, остатки армии Наполеона отступали через Великое Варшавское герцогство, а не через Галицию.
        - Я не буду касаться того, каким образом эти трофеи оказались здесь, во Львове. Это отдельная история, и не время ее рассказывать, - уклончиво ответил Лангерт. - Что же касается наверняка известной вам легенды о магическом оружии монголов - то это всего лишь примитивная выдумка для того, чтобы отвадить желающих порыскать в недрах Святоюрской горы в поисках кладов… Я предлагаю вам половину. Согласитесь, весьма щедрое предложение в вашей ситуации. Мы можем приступить немедленно, после того как русские войска оставят Львов.
        Он умолк, не зная, как понимать отсутствующий взгляд Белинского. Он вспоминал симпатичного, увлеченного до глубины души в свое дело и влюбленного в свой город архивиста Бальтановича.
        - Капитан, вы меня слушаете?
        Белинский собрался с мыслями:
        - Лангерт, а вы учли, что мне могут быть не чужды такие понятия, как честь русского дворянина, верность родине, присяге, наконец…
        - Послушайте, капитан, - Лангерт раздраженно покосился на орден Святого Георгия на груди Белинского, - либо вы остаетесь на бобах со своими моральными ценностями, либо…
        - Продолжайте.
        - Либо станете обладателем материальных ценностей, которые, если пожелаете успокоить свою совесть, вернете любимой родине. Я не буду возражать, чтобы в вашей половине оказались иконы Кремля в золотых окладах и крест Ивана Великого.
        - И в самом деле, заманчиво! Скажите, Лангерт, откуда у вас сведения о том, что мы ищем?
        - Я понимаю, как вам хочется это знать. Позволю себе начать с того момента, когда вы вселились под моим именем в квартиру моей покойной тетушки. Люди, которые ждали меня во Львове, были крайне удивлены, встретив вместо меня другого человека, правда, как я сейчас убедился, очень похожего. Ходившие за вами жандармские филеры окончательно сбили их с толку. Конечно, являться в квартиру ночью за разъяснениями было большой ошибкой с их стороны. Не знаю, что там произошло, но вам удалось схватить их, а потом найти монаха. Пани Раух все рассказала мне. Когда она описала офицера, которому монах шептал что-то перед смертью, я уже не сомневался, что это были вы. Как видите, чтобы узнать его тайну, мне ничего не оставалось, как похитить вас.
        Это было нелегко, ведь за вами по-прежнему ходили агенты. Мы решили взять вас в ресторане «Рома», где у нас был свой человек. Моя выдумка с газетой сработала - вы явились туда. Мы не боялись, что вы придете не один, наш план был безупречный. Но вот эти жандармы и солдаты… Потом вы пытались преследовать меня, и даже могли в этом преуспеть, если бы не наш человек из ресторана. Тогда я думал, что с вами покончено. Но вам опять повезло. Когда вы встретились с архивистом - мои догадки, что монах все же успел вам рассказать, как пробраться в подземелье, укрепились.
        Теперь уже я решил воспользоваться нашим удивительным сходством. Я подстерег Бальтановча поздно вечером на улице. Чтобы он не узнал меня, пришлось говорить с хрипотцой, сославшись на простуду. Он не заметил и сразу заговорил о какой-то карте, которую обещал вам. Мы договорились встретиться, и, когда на следующий день мы заявились к нему в архив, притворяться уже не было надобности. Мы заставили его все рассказать.
        Затем вы устроили настоящую охоту на меня, и, как помните, мне чудом удалось уйти прямо из-под вашего носа. Когда после этого мои фотографические снимки появились во всех полицейских участках города, я вынужден был исчезнуть из города. У вас совсем не осталось времени, мой любезный двойник, - ухмыльнулся Лангерт. - Как видите, я полностью доверился вам, теперь ваша очередь.
        - Вы полагаете, я могу довериться человеку, чьи люди дважды пытались меня убить? Человеку, который безжалостно отправил на тот свет монаха и, как я сейчас понял, невинного ученого?
        - Я вас понимаю. Возможно, будь я на вашем месте, меня бы тоже смущали эти обстоятельства. Правда, истины ради, следует уточнить, что монаха никто не убивал. С ним произошел несчастный случай - человека, который о нем заботился, вы упекли в тюрьму. Что же касается архивиста… его погубила глупая несговорчивость. Ну что ж, я предполагал, что у вас возникнут сомнения, и приготовил кое-что более действенное. Отдайте мне свиток в обмен на ваши письма госпоже Червинской.
        - Мои письма! Какое они имеют отношение к делу?! И откуда они у вас? - удивился Белинский, но тут же вспомнил странное поведение прислуги Червинских. - Ах да, служанка, - бросил он испепеляющий взгляд на Лангерта, - вы и здесь преуспели.
        - Капитан, - со злорадством покачал головой тот, - не забывайте, что это вы позволили себе влюбиться в прелестную даму под моим именем и заодно чуть не присвоить мое законное наследство. Но уверяю вас, ваши письма нисколько не интересны мне, однако могут весьма заинтересовать российского резидента в Бухаресте, коль скоро он обнаружит тайнопись между любовными строками.
        - Что за вздор!
        - Вздор? - нагло усмехнулся Лангерт. - Я бы так не назвал подробный план укреплений Львовского района, адресованный Эвиденцбюро[226 - Эвиденцбюро - военная разведка монархии Габсбургов.].
        Белинский все понял. Волна гнева была готова вырваться наружу, но тут что-то произошло.
        Выражение лица Лангерта резко изменилось, глаза приняли стальной оттенок, застывший взгляд устремился за спину капитана.
        Белинский обернулся: к ним подходили три казака - здоровые мужики в высоких шапках и длинных кафтанах с кинжалами на боку.
        Беззаботно беседуя, они прошли мимо.
        - Приказный![227 - Приказный - звание младшего начальствующего состава в казачьих войсках российской армии.] - резко окликнул их Белинский.
        Один из казаков обернулся, вытянулся во фронт и, приложив руку к шапке, рявкнул:
        - Слушаю-с, ваш благородие!
        Лангерт замер, вперив в Белинского пронзительный взгляд.
        Секунду капитан боролся с искушением отплатить за подлый шантаж и арестовать Лангерта. Но все же овладел собой и не сделал ошибки, которая могла стоить жизни не только ему, но и этим молодым парням, ведь преимущество сейчас было на стороне Лангерта.
        - Почему не приветствуете старшего по званию? - наконец строго спросил он.
        - Виноваты, господин капитан, - ответил казак с белой лычкой на погонах.
        - Идите, - снисходительно скомандовал капитан.
        - Благоразумие - оружие мудреца, - гася ухмылку, произнес Лангерт, когда казаки отдалились. - Надеюсь, вы проявите его и в отношении моих предложений?
        - Я должен подумать, какое из них более приемлемо для меня, - сухо ответил Белинский.
        - К сожалению, капитан, выбирать надо сейчас. Никто не знает, что будет завтра. Злые языки говорят, что немцы прорвались через Раву-Русскую и уже взяли Немиров.
        - В любом случае свиток находится не у меня, так что не раньше завтрашнего дня…
        - Хорошо, завтра в полдень, это последний срок. У «Лювра»[228 - В конце XX - начале XXI века ресторан «Фестивальный», теперь «Пузата хата».] будут стоять одноконные дрожки. Они доставят вас на место, где мы сможем спокойно все обсудить. Надеюсь, вы придете один.
        Глава 63
        Совещание в отделении
        Ширмо-Щербинский и Дашевский были единодушны в своих выводах касательно встречи Белинского с Лангертом.
        Трофеи французов, спрятанные где-то под церковью Святого Юра, - чистейшая выдумка, попытка сыграть на обычной человеческой алчности.
        С письмами дело сложнее. Тайнопись между строчек с планом фортификаций - это уже, как говорится, из другой оперы. Хотя подобные сведения не являются такими уж секретными. Ведь с укреплениями вокруг города ознакомились тысячи львовян на принудительных работах по их возведению. Для пополнения рядов этих цивильных землекопателей специальные казачьи отряды устраивали облавы на рынках и в других общественных местах города.
        - Надо отдать должное этому дьяволу Лангерту, - признавал Дашевский. - Мало того что он трижды ускользал из наших рук, так еще умудрился следить за нами. Интересно, что же за всем этим скрывается? А может, это не блеф? Может, там и в самом деле золото, которое Бонапарт вывез из Кремля?
        - Исключено, - категорически отверг его версию Ширмо-Щербинский. - Насколько мне известно, один из генералов Наполеона признался, что обозы с награбленным были сброшены на дно озера где-то вблизи Вязьмы.
        - Но это могла быть дезинформация, чтобы сбить со следа, - не соглашался Дашевский.
        - Я думаю, спорить об этом бесполезно, - высказал свою точку зрения Белинский. - Единственный непреложный факт: судя по усилиям, которые прилагает Лангерт, где-то тут во Львове и в самом деле спрятано нечто ценное для него или для тех, кто стоит за ним.
        - Это верно, - согласился Ширмо-Щербинский. - Похоже, наш неожиданный приход во Львов застал кое-кого врасплох, и они засуетились, пытаясь быстро вывезти это из Львова. Вот объяснение подготовки площадки для аэроплана. Не исключено, что монахи тоже хотели вывезти это в более надежное место. Помните Войцеховского, который не смог помочь им открыть двери в подземелье?
        - Нам повезло не больше, - заключил Белинский, - мы раздобыли подробный план, которым не знаем как воспользоваться, и, судя по всему, уже никогда не узнаем.
        - Ну-ну, еще не все потеряно, - заметил Ширмо-Щербинский, - не забывайте, у нас важный козырь - митрополит граф Шептицкий, которому, безусловно, все известно. Он сейчас на нашей территории, в Курске, и теперь самое важное - грамотно организовать его разработку.
        - Лично я думаю, здесь мы не преуспеем, - скептически заметил Дашевский. - Граф Шептицкий слишком умен для наших оперативных игр - случай с Боцяном красноречиво об этом свидетельствует.
        В данном случае имелась в виду попытка прослушать разговор митрополита с его духовником, ректором семинарии Боцяном, для чего последнему позволили посетить для исповеди графа в его изгнании в Курске. Когда жандармский офицер вышел из комнаты, оставив их наедине, владыка перешел на латинский. После возвращения Боцяна его с пристрастием допросили в жандармском управлении, но он ничего существенного не сообщил.
        - Между прочим, надо не забыть позаботиться, чтобы этот ректор семинарии тоже не остался во Львове, - продолжал Дашевский. - Вообще, должен сказать, в ходе работы комиссии Лихачева мне представилась возможность очень близко познакомиться с личностью митрополита, и не скрою, его биография произвела на меня сильное впечатление. Это далеко не ординарная и во многом загадочная фигура.
        - Что за комиссия? - спросил Белинский.
        - Когда вы были в Перемышле, губернатор распорядился подготовить доклад для Министерства внутренних дел касательно Шептицкого. Над ним работала комиссия во главе со шталмейстером Лихачевым. Комиссия анализировала изъятые при обыске дневники и переписку митрополита, а мы снабжали ее имеющимися оперативными материалами. Так вот, меня поразила его стремительная духовная и светская карьера. В тридцать четыре года - епископ, через год папа назначает его митрополитом Галицийским. Одновременно он становится сенатором верхней палаты венского парламента и вице-маршалом галицийского национального сейма. Потом его происхождение. Представитель польского аристократического рода, граф, поляк по отцу и матери, крещенный в римско-католическом костеле, породненный со многими знатными польскими родами, неожиданно для всех становится духовным пастырем русинов - по сути дела, отстаивает политические интересы украинских националистов.
        - Я думаю, обвинять его в ренегатстве было бы не совсем верным, - заметил Ширмо-Щербинский. - Насколько мне известно, его предки были галицийскими боярами, получившими владения от самого князя Галицкого.
        - Я слушал его речь еще до войны здесь, во Львове, - начал вспоминать Дашевский, - на юбилее какого-то католического епископа. Он говорил на прекрасном польском языке, так может говорить только поляк, мыслящий и воспитанный в польском духе.
        - А я помню его речь к прихожанам Успенской церкви, - заметил Ширмо-Щербинский, - чистейший русинский диалект.
        - И все же мне непонятно, - недоумевал Дашевский, - что заставило бывшего офицера австрийских уланских полков возглавить украинское движение.
        - Личные амбиции, - предположил Белинский, - стремление первым поставить униатский крест над Днепром и создать миссионерские католические центры на территории России. А может, повеление сверху - удержать в лоне католической церкви русинов.
        - Парадокс, - покачал головой Дашевский, - ведь создаваемая им концепция национальной церкви нисколько не приближает русинов к Ватикану, а даже отдаляет. Это заметно и по реакции польской элиты. Она явно разочаровалась в нем.
        - Я склонен думать, что для него все же главное не Ватикан, а политика Вены и Берлина, - рассуждал Ширмо-Щербинский, - их стремление оторвать Малороссию от России за счет сепаратистского украинского движения. И то, что он препятствует польской ассимиляции украинцев, как раз в духе имперской политики «разделяй и властвуй». Во всяком случае, призвание к духовной жизни у графа Андрея возникло не для того, чтобы охранять нашу черную лягушку в Святоюрской горе.
        - А я бы не удивился, - серьезным тоном проговорил Дашевский, - нынешний мир преподносит нам сюрпризы и похлеще.
        - Ну и что же мы решим с завтрашней встречей? - снова вернулся к Лангерту Белинский.
        - Никаких встреч, - безапелляционно заявил Ширмо-Щербинский, - с Лангертом покончено. У нас для этого нет людей, к тому же в городе мы, скорее всего, больше двух дней не задержимся.
        В тот же день Ширмо-Щербинский вместе с Дашевским отбыли в район Дрогобыча, где спешно уничтожались нефтяные поля Галиции. С этим делом русские запаздывали. За время отступления удалось сжечь только две трети всех нефтяных скважин. Остались нетронутыми трубопроводы, установки нефтепереработки и почти полмиллиона тонн нефти в танках. На Белинского возложили ответственность за ликвидацию эллинга на Левандовке. Огромное помещение для воздушных судов должна была разрушить специально созданная группа из тридцати нижних чинов технического надзора во главе с прапорщиком Сенкевичем после вылета последнего «Муромца»[229 - «Илья Муромец» - четырехмоторный цельнодеревянный биплан, выпускавшийся в России в течение 1913 -1918 годов.]. Новосаду надлежало доставить из госпиталя на вокзал тяжелораненого пленного генерала - инспектора венгерского корпуса жандармов. Чухно был направлен в Яворов для последнего инструктажа местного резидента.
        Глава 64
        Чухно в Яворове
        Доктор Хойзнер убеждал членов Еврейского комитета спасения вернуть в Россию оставшиеся деньги, полученные от еврейских общин Петрограда и Киева для нуждающихся братьев Галиции:
        - Господа, распределять после ухода русских российские деньги среди нуждающихся евреев будет, мягко говоря, не совсем этично, ведь помощь уже начнет поступать от еврейских общин Вены и австрийского правительства. В противном случае мы бросим тень на свою репутацию среди российских соплеменников. Господа, деньги следует вернуть.
        Встреча семи членов комитета, среди которых были и ортодоксы, и сионисты, проходила на квартире главного опекуна фонда комитета банкира Феллера без участия председателя - доктора Якуба Диаманда, который счел за лучшее скрыться в надежном месте в эти тревожные дни. Возврат денег не вызывал большого энтузиазма. Присутствующий на встрече уполномоченный Всероссийского земского союза господин Грудский предложил компромиссный вариант, который и был одобрен: деньги вернуть за вычетом расходов на месячный бюджет комитета и откупные, которые предстояло выплатить градоначальнику Скалону, чтобы избавить членов комитета от участи заложников.
        Акция по взятию заложников из числа видных представителей трех общин города была возложена на градоначальника. Скалой уже получил соответствующие списки от жандармского управления, штаба генерал-губернатора и лично от Бобринского. Всех сто двадцать пять человек надлежало задержать и доставить силами его полицейского ведомства в районный комиссариат на Валовую, тридцать один и в тюрьму на Казимировской.
        Но генерал не спешил. Кто-то из его чиновников совершил «преступную халатность» - допустил утечку информации о кандидатах в заложники, и теперь эти несчастные стояли перед выбором: собрать необходимую сумму откупа (а ее величина исчислялась тысячами) или на неопределенный срок распрощаться со своими близкими, которые, по слухам (распространяемым, скорее всего, полицией), тоже могли быть арестованы, если заложник скроется.
        В конечном счете власти задержали тридцать восемь человек: двенадцать поляков, пятнадцать евреев и десять русинов (одному удалось сбежать при посадке в поезд на станции Подзамче). Среди отправленных в Киев заложников были и те, кто добровольно пожелал покинуть Львов, чтобы избежать непредвиденных последствий своего поведения во время российской оккупации. Были и те, кого не спас от участи заложника уплаченный откуп. Впоследствии их жалобы увеличат число обвинительных статей, предъявленных Скалону за должностные злоупотребления в период его градоначальства. Однако возбужденное в отношении его дело, в силу совершенно понятных россиянам причин, будет благополучно прекращено, и он вместе со своим помощником Бушуевым отделается строгим выговором от генерал-губернатора Галиции. После чего «тактичный, хорошо знающий службу генерал», как его характеризовал перед назначением во Львов минский губернатор, вновь вернется на свое место полицмейстера в Минске.
        Если состоятельные евреи могли откупиться или переждать опасные времена где-нибудь в надежном месте, например затерявшись среди умалишенных в психиатрической лечебнице в Кульпаркове под Львовом, как это сделал уважаемый раввин Хаузнер, то евреи бедные готовились к худшему. Они пекли хлеб, запасались водой и молились, чтобы их жилища миновали казацкие сотни. Зловещие слухи о расправах над евреями подтверждали свидетельства беженцев. Так, рассказывали, что в Снятине на городской рынок согнали четыре тысячи триста пятьдесят два еврея и сразу повесили девятнадцать из них за «измену». В Раве-Русской за «стрельбу в войско» схватили триста человек и всех повесили. В Надворной шестьдесят пять еврейских заложников привязали к лошадям и отправили пешком в Станиславов, в дороге четырнадцать из них умерли. Но больше всего страха, безусловно, нагоняли рассказы о лютости казаков, которые обычно уходили с занимаемых территорий последними. Показательной в этой связи была история о полностью сожженном в ходе военных действий небольшом городке Янове, три четверти населения которого составляли евреи.
        Город Яворов располагался в полусотне километров от Львова. Когда-то это был город немецких колонистов, здесь любил останавливаться король Ян Собеский. При Августе Втором[230 - Август I Саксонский и Август II Польский (1670 -1733) - король польский и великий князь литовский.] тут проходили торжественные королевские церемонии и заключались военные союзы. В 1711 году здесь обручился с будущей императрицей Екатериной Первой русский царь Петр Первый. Город сильно пострадал в начале войны и сейчас вновь оказался на линии интенсивного отступления - теперь уже российских войск. Все улицы были забиты военными колоннами. Бросалось в глаза огромное количество раненых солдат. В грязных бинтах, опираясь на самодельные костыли и плечи товарищей, они угрюмо плелись по обочине. С военными смешались беженцы-крестьяне. Их запряженные в повозки клячи и скот в испуге пятились от шума автомобилей Красного Креста и криков мчавшихся верхом казаков. Лязг железа, ржание избиваемых возницами изможденных лошадей, крики людей заглушались все нарастающим гулом артиллерийской канонады. Враг уже был в десятке километров и
стремительно приближался к городу.
        Поручик Чухно сквозь хмельные глаза смотрел на этот конный и пеший поток. Он сидел у окна в пустом зале кнайпы в компании Юзека Маршицкого, которому и принадлежала идея зайти в эту корчму на Ярославской перед возвращением во Львов. Поручик решил не отказываться от сентиментального предложения выпить на прощание пару стопок контушовки[231 - Контушовка - сладкая анисовая водка.] за «плодотворное партнерство», увенчавшее этот странный союз российского офицера и матерого галицийского бандита. Повод был: час назад им удалось без осложнений ограбить состоятельного горожанина. Правда, итоги этого, очевидно последнего, ограбления в Галиции не особенно радовали поручика. Он надеялся найти у богатого домовладельца нечто большее, то, что, собственно, и заставило его рискнуть приехать сюда в столь критический момент.
        Сообщение агента о том, что в Яворове у богатого домовладельца Соломона Шперлинга хранится сундук золотых монет, отчеканенных королевским монетным двором, который когда-то был в яворовском замке, уже давно лежало у поручика в папке «на исполнение». Последняя возможность реализовать план по изъятию монет появилась только сейчас, когда он был откомандирован с заданием в соседний Немиров.
        В качестве рабочего инструмента Чухно взял с собой Юзека Маршицкого - единственного, кто остался от прежней команды громил. Без предварительной разведки, не тратя времени на переодевание и маскировку, они ввалились в дом Шперлинга и потребовали отдать «королевскую казну». Изрыгающая чудовищные угрозы страшная рожа Маршицкого и два выстрела из револьвера в потолок смертельно напугали супругов, но они отчаянно продолжали уверять, что понятия не имеют ни о каком золоте и монетах…
        Времени для более изощренных методов «дознания» у грабителей не оставалось, их могли застигнуть передовые отряды австрийцев, и они ретировались, довольствуясь содержимым кошелька домовладельца, украшениями его жены и золотой минорой[232 - Минора - семирожковый светильник, религиозный иудейский символ.].
        В дверь кнайпы забарабанили. С кухни выглянул хозяин заведения и с тревогой уставился на Чухно. Тот глянул в окно и буркнул:
        - Открой.
        Вошел ефрейтор, с ног до головы в пыли. В одной руке он держал свернутое вокруг древка знамя, в другой - пустую австрийскую флягу.
        - Что, братец, тяжело пришлось? - как-то равнодушно спросил поручик.
        - Этого нельзя было выдержать, - ответил тот, безумным взглядом следя за тем, как хозяин наливал воду во флягу, - они уничтожили нас снарядами… от батальона осталось несколько человек…
        Зацепив на ремень наполненную флягу, он, выпив залпом огромную кружку воды и махнув на прощание рукой, выбежал на улицу.
        Вскоре толпа солдат стала значительно редеть, а сквозь пушечный грохот уже доносилась пулеметная стрельба.
        - Пора, - нетвердым голосом пробубнил Чухно.
        - Jeszcze ро jednym i wio![233 - - Еще по одной, и вперед! (пол.)] - махнул рукой Маршицкий и громко крикнул: - Мозес!
        Но владелец заведения уже покинул свою корчму и отсиживался где-то в укромном месте. Он прекрасно помнил рассказы своего деда, который в 1809 году жестоко пострадал от бесчинств и грабежей проходящих здесь аналогичным маршем отрядов Наполеона.
        Моршицкий встал и начал шарить по полкам в надежде найти хоть каплю спиртного. Но там было пусто. Внезапно он остановился и уставился бычьим взглядом на поручика, уронившего голову на стол. Покосившись на саквояж у его ног, громила поднял с пола пустую бутылку.
        Вошедший в город патруль ландвера был не особенно удивлен, обнаружив в кнайпе российского офицера в бессознательном состоянии. Случаи с загулявшими в питейных заведениях и публичных домах военными нередко случались с обеих сторон.
        Глава 65
        Новосад в монастыре
        Наступило седьмое июня[234 - 21 июня по старому стилю.] 1915 года - последний день власти русских во Львове. Собственно, власть уже покинула город. Все военные и государственные учреждения эвакуировались. Уже были сняты российские стяги на ратуше, здании наместничества и Копце Унии Люблинской[235 - Теперь Копец Люблинской унии на Замковой горе в парке Высокий Замок.].
        В городе оставался только комендант с несколькими офицерами. Казацкие патрули следили за безопасным проходом через город последних разрозненных отступающих частей. Прекратили работу газовая, электрическая и водонасосная станции, и горожане скапливались возле уличных колонок, чтобы запастись водой. В воздухе стоял едкий запах дыма горевших казарм на Яблоновского[236 - Теперь улица Шота Руставели.]. Оставшееся имущество в казармах на Курковой и на Цитадели, включая окна и двери, растаскивалось мародерами.
        Стихия разбоя и грабежа бурно расцвела в городе после исчезновения с улиц полиции и стражей порядка.
        Вслед за дорогими магазинами и заведениями с винными погребами подверглись опустошению обычные лавки. Жертвами бандитов всех мастей и проходящих солдат стали еврейские кварталы. Здесь уже лилась кровь, слышались стрельба и крики о помощи.
        А между тем противник подходил все ближе. На взгорьях Голоска, Яновском шоссе и в песках Брюховичей его ждали последние позиции русских - вырытые с участием жителей города глубокие рвы, укрытые балками и дерном, и заграждения из колючей проволоки.
        Завтра утром на этой проволоке, с жердями бориславских шахт, будет висеть не один солдат в голубом мундире.
        Военный госпиталь, куда прибыл Новосад за пленным австрийским генералом, находился у подножия Святоюрской горы, на углу Петра Скарги. Здесь лечили российских и пленных австрийских офицеров высокого ранга. До войны же тут размещалась Народная лечебница для убогих, за которыми ухаживали монахи-студиты из соседствующего здания монастыря. Куратором богоугодного заведения являлся митрополит Шептицкий. Сейчас помещения госпиталя стояли пустые. Все медицинское оборудование, медикаменты, койки и белье было вывезено.
        Войдя в госпиталь, Новосада охватило странное чувство, причину которого он вскоре понял: запах карболки. От неожиданной мысли он замер на месте. Именно этот больничный запах наряду со звоном колоколов церкви Святого Юра упоминал Войцеховский. Здесь должен быть один из колодцев. И вместо того чтобы подняться в приемную, он кинулся в подвал. Но то, что там увидел, - разочаровало. Современные коммуникации вентиляции, канализации и водопровода свидетельствовали, что здание построено совсем недавно. Старый медвежатник же вспоминал о мрачном, с затхлым, застоявшимся воздухом подвале.
        Расстроенный, прапорщик поднялся наверх. У носилок с раненым австрийским генералом его уже заждались два санитара и пленный врач. Пришедший в себя после операции генерал встретил молодого русского офицера беспокойным взглядом. Новосад распорядился поместить его в санитарную карету, и они тут же отправились на Центральный вокзал.
        Казимежовская была забита народом, надеявшимся покинуть город в последний момент. Сгорбленные под тяжестью чемоданов и тюков, они спешили в сторону вокзала. У корчмы напротив костела Святой Эльжбеты шел отчаянный бой за остатки винного погреба. Раздавались крики и страшная ругань. Среди разбросанных корзин с соломой и битого стекла валялся упившийся до бесчувствия солдат. Еще один, стоя на карачках, лакал прямо из большой винной лужи. Ближе к вокзалу дорогу закрывали густые клубы дыма - горели товарные запасы угля, дров и провианта. Люди растаскивали с еще нетронутых огнем складов продукты и имущество. Новосад не смог сдержать смех, увидев среди городской бедноты прилично одетых господ, обвешанных валенками, и солидных дам со связками соленой рыбы.
        Вокзал напоминал кипящий котел. Полевые жандармы - казаки с красными повязками уже не в силах были сдерживать толпу. Стоящие на платформе вагоны с надписями 40 Mannoder 6 Pferde[237 - «40 человек или 6 лошадей» (нем.).] были переполнены. Люди с тюками и узлами сидели не только на крышах вагонов, но и на буферах и подножках. Некоторые привязали себя ремнями к ступенькам.
        Неожиданно в небе появился немецкий аэроплан. Началась паника. Завопили женщины в сплющенных в давке шляпках. Народ ринулся назад - в подземные переходы. Кое-кто в испуге бросился на пути под вагоны.
        Аэроплан снизился и дважды медленно облетел вокзал. Сверху полетели листовки. В последние дни город был буквально засыпан вражескими прокламациями, в которых австрийцы объявляли о всеобщей амнистии и призывали население не бежать в Россию.
        Новосад с трудом разыскал коменданта. Выслушав прапорщика, тот молча развел руками. Казалось, он уже не владел ситуацией. Его главной заботой сейчас была подготовка к подрыву вокзала. В конце концов Новосаду удалось разместить пленного генерала в госпитальном вагоне для инфекционных - больных холерой. Там же пристроил своих питомцев - доберманов, бельгийских овчарок и эльдертерьеров - начальник школы военных и санитарных собак статский советник Лебедев.
        Выполнив задание, Новосад поспешил в отделение, где оставался только Белинский. Остальной оперативный состав вместе с имуществом и документами уже успел перебазироваться в Броды по месту новой дислокации штаба армии. Судьба Чухно была неизвестна. Город Немиров, куда он выехал с заданием, был уже в руках противника.
        - Все в порядке? Успели на поезд? - встретил Новосада капитан. - Это что? - указал он на сверток в его руках.
        - Это взрывчатка, Павел Андреевич. Я прошу дать мне свиток.
        - Свиток? Зачем, Станислав? Сейчас не до этого. Объясни, наконец, откуда и зачем эта взрывчатка.
        - Я сейчас все объясню, но сначала я должен убедиться. Прошу вас, дайте мне свиток.
        Белинский смерил Новосада недоверчивым взглядом и нехотя достал свиток, который для пущей сохранности решено было не отправлять с остальной документацией.
        Новосад с минуту напряженно всматривался в пергамент и торжествующе воскликнул:
        - Все сходится! Теперь я знаю, где вход в подземелье.
        - Молодцы! И намека нет на отступление, - пробормотал себе под нос Белинский, рассматривая газету, в которую были завернуты шашки пироксилина. Это был вчерашний номер «Червонной Руси» с забавной рекламой русских театров.
        Отложив газету, он вопросительно посмотрел на Новосада:
        - Вход в подземелье? Интересно. Объясни, пожалуйста.
        Прапорщик в крайнем возбуждении изложил свои умозаключения, возникшие после посещения госпиталя.
        - Трудно представить, что вход в такое, почти сакральное, место может находиться в подвале обычной лечебницы для убогих, - усомнился в его выводах Белинский.
        - Правильно, и я в этом убедился, - согласился прапорщик, - однако по соседству с госпиталем, как мне позже сообщили санитары, находится униатский монастырь, в котором также размещались больничные палаты, так что, скорее всего, именно там находится один из колодцев.
        - Теперь я догадываюсь, зачем эта взрывчатка. Взорвать то, что не поддалось старому медвежатнику? Кстати, где ты ее раздобыл?
        - Позаимствовал у саперов, которые минировали вокзал.
        - Ну что ж… Возможно, ты прав. Но, к сожалению, проверить это у нас уже нет возможности. Как только я вернусь с Левандовки, мы тотчас же выезжаем. Может быть, к этому времени еще появится Чухно.
        - Павел Андреевич, мы не можем вот так просто уехать, даже не попытавшись что-то сделать, - начал взволнованно Новосад, - ведь у нас есть еще время. Я считаю, что, если мы не используем последнюю возможность выяснить, какое опасное оружие для нашей армии и России хранит в себе эта чертова гора, - мы совершим преступление!
        - Станислав, сейчас не время для этого, - решительно остановил его Белинский, - к тому же мы так и не выяснили, насколько вообще все это серьезно…
        - Тогда позвольте мне одному. Я управлюсь до вашего возвращения. Ведь это недалеко - всего минут пятнадцать ходу.
        - Нет, прапорщик, это исключено. В десять часов взорвут форты, и город будет открыт противнику. До этого времени мы должны покинуть Львов. К тому же улицы города уже небезопасны - по нашим военным стреляют с верхних этажей.
        Новосад замолчал. Он откровенно обиделся на старшего товарища, который всегда с таким пониманием относился к его самым отчаянным идеям.
        «В конце концов, Белинский только старше меня по званию и не является непосредственным начальником, - все еще не успокаивался прапорщик, когда капитан покинул отделение, - и сейчас, пожалуй, тот случай, когда можно действовать не по уставу, а по велению сердца, и тем самым выполнить свой долг перед отечеством».
        С этими мыслями он, бросив в сумку взрывчатку, фонарь и веревку, натянул на себя оставленную шофером Снигиревым рабочую куртку и выскочил на улицу.
        От мощных взрывов в домах звенели оконные стекла. На подходе к Словацкого он услышал гул аэроплана, и вслед за этим раздались два взрыва. Целью бомбометания, очевидно, были пожарные повозки у пылающей почтово-телеграфной конторы, которые авиатор принял за военные. За первым аэропланом появился второй. Новосад поспешил укрыться за углом дома и прижался к стене. Рядом на стене висела листовка на польском языке: «Последний день московского господства на польской земле догорает в зареве пожарищ. Преступная солдатня перестала сдерживать свои татарские инстинкты и, не имея возможности нас удержать, хочет истребить. Злобное русское чудовище сеет смерть. Мы, сыны Польши, даем обет отплатить…»
        Третий аэроплан вместо бомб сбросил флешетты[238 - Флешетты - металлические стрелы-дротики - особый тип авиационного оружия, применявшийся во время Первой мировой войны для уничтожения живой силы противника.]. Одна из кассет со свистом рассыпалась недалеко от прапорщика. Он поднял стрелу размером с карандаш, отлетевшую к его ногам. На ней была надпись: Invention francaise, fabrication allemande[239 - «Изобретено во Франции, сделано в Германии» (фр).].
        Когда аэропланы улетели, он миновал безлюдный парк Костюшко, обогнул церковь Святого Юра и спустился по Петра Скарги к небольшому скверу, где еще недавно прогуливались и отдыхали на лавочках раненые и больные офицеры. Потом он прошел в незапертые двери монастыря, осмотрел все помещения; как и в госпитале, здесь было пусто, если не считать иконостаса на втором этаже. После этого спустился в подвал и начал тщательно обследовать все его уголки. Однако никаких проемов, лазов и люков не обнаружил. Он простукивал пол и стены, надеясь услышать неоднородный звук. Внимательно осмотрел трещины, щели и все, что могло скрывать потайные механизмы подъемных устройств. Но все было тщетно. Прошло достаточно времени, наступила пора возвращаться. Свет от фонаря все больше тускнел. С чувством огромного разочарования он направился к выходу. У дверей остановился и последний раз оглянулся. Стойкое ощущение, что вход в подземелье все же находится здесь, не оставляло его.
        Небольшая куча угля в углу подвала, которую он несколько раз проходил мимо, на этот раз привлекла его внимание. Недолго думая он принялся отгребать уголь в сторону и под ним наконец обнаружил то, что искал.
        Холодный, сырой воздух ударил в лицо, когда он с огромным трудом поднял тяжелый металлический люк и прислонил его к угольной куче. Вниз уходила крутая лестница. Он начал спускаться и вскоре оказался в узком проходе, вымощенном базальтовым камнем. Пройдя по нему метров тридцать, Новосад уперся в массивную железную дверь.
        Вот она! - уже не сомневался он.
        Прапорщика охватило необычное волнение. Показалось, даже почувствовалось, что там, за этой тяжелой железной преградой, кто-то уже ждет, ждет с нетерпением, с каким-то неистовым трепетом, когда он наконец откроет эту ненавистную дверь. И этот таинственный кто-то - иной мир, и, возможно, страшный и жестокий…
        Так стоит ли это делать? - задумался он, поглаживая выщербленное ржавчиной холодное железо. А вдруг и в самом деле оттуда, как из ларца Пандоры, на человечество обрушатся невероятные беды и несчастья?
        Фонарь окончательно погас, как бы давая сигнал отбросить все сомнения.
        Уже при свете спички он подвесил к двери все четыре пироксилиновые шашки, перекрестился и поджег бикфордов шнур. Отбежав назад к лестнице, Новосад бросился на пол и закрыл голову руками…
        В чувство прапорщика привела холодная вода, сочившаяся откуда-то сверху. Кругом была кромешная тьма. С трудом он освободил тело от камней и стал нащупывать лестницу. Найдя ее, стал медленно подниматься, и вскоре он с ужасом осознал - взрывной волной захлопнуло крышку люка. Открыть ее у него уже не хватало сил. Прислушиваясь, как снизу журчит и прибывает вода, он с горечью подумал, что для себя ларец Пандоры он, пожалуй, уже открыл.
        Глава 66
        Ранение Новосада
        Уже темнело, когда Белинский после выполнения задания по уничтожению Львовского эллинга возвращался в отделение. На въезде в город автомобиль был обстрелян неизвестными. Пули попали в бензопровод, и бензин вытек. Проехав с квартал, мотор заглох.
        Капитан велел шоферу следовать в комендатуру, где еще оставался с конным казачьим отрядом комендант Шереметьев, а сам бросился в отделение.
        Новосада на месте не оказалось.
        Неужели этот упрямец все-таки отправился в монастырь? Отсутствие взрывчатки и оставленный китель с другими вещами прапорщика были этому подтверждением.
        «Мальчишка! Но это и моя вина; зная его запальчивость, надо было серьезнее отнестись к его затее».
        До подрыва фортов оставалось совсем немного. Что же делать? Ждать, когда он сейчас, может быть, в беде? И Белинский поспешил на поиски прапорщика.
        Улицы города накрыл густой туман. Свет не горел ни в одном окне. Зажигать фонарь было рискованно. Почти ощупью, вдоль стен, вытягивая руки, чтобы не расшибить голову о столбы, Белинский поспешил в сторону Юра.
        Канонада стихла. Стояла мертвая тишина. Только эхом отбивались его шаги по брусчатке. «А может, это не эхо?» Он остановился и прислушался - показалось. Но все же неприятное ощущение, что кто-то следует за ним, не исчезло.
        Госпиталь и монастырь он нашел по разбросанной на улице поломанной больничной мебели и кучам конского навоза. Не теряя времени, капитан, проверил обойму своего револьвера, включил фонарь и вошел в монастырь. Спустившись в подвал, негромко позвал Новосада.
        Не услышав ответа, он прошелся по всем подвальным отсекам, еще раз, уже громко, позвал:
        - Станислав!
        Едва уловимый звук донесся откуда-то из глубины. Он снова стал осматривать все вокруг и, очевидно, так и не увидел бы крышку люка, присыпанную углем, если бы Новосад не постучал по ней изнутри рукояткой нагана.
        Когда Белинский вытащил прапорщика из люка и уложил на пол, на западе раздались мощные раскаты взрывов. Земля содрогнулась. Это взрывались форты. Затем все также внезапно стихло. Времени покинуть Львов оставалось ничтожно мало.
        - Станислав, как ты себя чувствуешь? - спросил Белинский, вглядываясь при свете фонаря в бледное лицо товарища.
        - Скверно, но кости, кажется, целы, - выдавил из себя, виновато улыбаясь, Новосад. - К сожалению, в моих программах не было взрывного дела в шахтах. Похоже, я навсегда завалил этот колодец.
        - Нам надо спешить, - оборвал его капитан, который уже ничего не желал слышать об этой истории.
        Он помог Новосаду подняться, и тот, опершись на его плечо и с трудом переставляя ноги, стал медленно подниматься по высоким ступеням подвальной лестницы. Улица встретила их все той же зловещей тишиной и пустынной безлюдностью. Трудно было поверить, что за черными стенами домов ютится какая-то жизнь. Почти на ощупь они медленно прошли через сквер и стали спускаться по Казимировской. Белинский понял, что контуженый прапорщик далеко уйти не сможет, а перспектива оказаться в захваченном противником городе и, хуже того, попасть в плен по совершенно нелепой причине становилась все реальнее. Обескураженный этой мыслью, капитан с надеждой вслушивался в ночную тишину, стараясь различить шум колес случайной повозки или стук копыт казачьего патруля, задержавшегося в городе, но вместо этого снова уловил позади звук чьих-то шагов.
        Покрепче сжав револьвер, он резко включил фонарь и направил назад. Луч света высветил силуэт человека, и тут же последовали выстрелы. Белинский ответил тремя и увидел, как человек упал.
        Капитан подошел и осветил лицо незнакомца. Он сразу узнал смуглое лицо цыгана, следившего за ним в день его последней встречи с Лангертом. Цыган лежал на спине с застывшим в открытых глазах удивлением - пуля угодила ему прямо в лоб.
        Белинский вернулся к Новосаду. Тот сидел с искаженным от боли лицом, тяжело привалившись к стене. Из-под руки, прижатой к бедру, сочилась кровь. Чтобы остановить кровотечение, капитан вытянул из брюк прапорщика ремень и туго затянул его поверх наложенного на рану платка. Ситуация становилась критической. Ясно, что без помощи врача теперь уже не обойтись. Но где же сейчас его найти? - лихорадочно рассуждал капитан. Шансы покинуть город становились практически нулевыми, и как бы в подтверждение этого печального факта со стороны Вульки Паненской донеслась все нарастающая винтовочная и пулеметная стрельба.
        - Держись, Станислав, - ответил на растерянный взгляд Новосада Белинский, - мы должны достойно выйти из этого испытания.
        - Нет! Это не испытание, а Божье наказание. Видно, Ему не угодно мое неуемное любопытство. А может, это лягушка мстит за попытку наведаться к ней без приглашения? - сквозь боль попытался пошутить Новосад.
        Но капитан уже не слушал. Он вспомнил, что недалеко живет Клятка, у нее можно было бы перевязать рану и спокойно подумать о дальнейшем.
        - Павел Андреевич, - коснулся его руки Новосад, - у вас еще есть время уйти из города, прошу вас, оставьте меня…
        - Не говорите глупостей, прапорщик, - сердито оборвал его Белинский и уже мягче добавил: - Еще не все потеряно, дружище. Как здесь говорят: nigdy nie jest tak le, eby nie mogo by gorzey[240 - Никогда не бывает так плохо, чтобы не могло быть еще хуже (пол.).]. Помоги мне лучше взвалить тебя на плечи. Мы отправляемся в гости к нашей старой знакомой.
        Тащить на себе долговязого Новосада через всю Зигмунтовскую и парк Костюшко оказалось и в самом деле тяжелым испытанием, и, когда они наконец добрались до дворика Клятки, у капитана остались силы лишь постучать в окно.
        Из-за слегка отодвинутой занавески выглянуло испуганное женское лицо.
        - Эльза, мой товарищ ранен, - тихо проговорил капитан, когда она открыла дверь.
        - О raty![241 - О Боже! (пол.)] - воскликнула она, увидев окровавленного прапорщика. - Вот сюда, - указала она на большую железную кровать, - я сейчас вскипячу воду, - и скрылась в небольшой кухне, отделенной от комнаты деревянной перегородкой.
        Уложив Новосада, Белинский зажег еще пару свечей на необычно большой жирандоли, подвешенной к потолку. Этот старый импозантный подсвечник вместе с вычурным, местами протертым до дыр креслом - наследством деда - были единственными украшениями ее интерьера.
        Клятка принесла воду, достала из шкафа кусок полотна и стала разрезать его на полоски бинтов.
        Белинский стащил с прапорщика брюки, на пол из кармана вместе с наганом выпал скрученный пергамент. Он подобрал свиток и чуть не поддался невольному импульсу бросить эту причину всех их тяжких невзгод в печку, но сдержался, и не нашел ничего лучшего, как сунуть его снова в карман шоферской куртки Снигирева.
        Они промыли Новосаду рану водой и залили мутной самогонкой.
        - Надо позвать Пинкаса. Он сможет вытащить пулю, - тихо сказала капитану Клятка.
        - Это доктор? - спросил он.
        - Был когда-то, пока не отобрали лицензию за пьянство. Теперь тайком подлечивает всех наших, а заодно и дезертиров.
        - Хорошо. Расскажи, как его найти.
        - О нет. Это лучше сделать мне. Только надо дождаться рассвета.
        Снова послышалась артиллерийская канонада. Теперь она доносилась с севера. Через несколько часов последние позиции русских в районе Скнилова, Брюховичей, высот Лысая гора и Жесна Польска будут заняты пехотой ландвера.
        «Пожалуй, этот криминальный врачеватель Пинкас сейчас лучшее, что можно придумать для Новосада», - рассуждал капитан. Из-под кровати неожиданно выскочил котенок. Он резко остановился, испуганно уставившись на чужого, но, заметив пробегавшего таракана, бросился за ним.
        - А может, вы не дезертиры, а шпионы? - вдруг прищурила глаза Клятка.
        «Так она посчитала нас дезертирами!» - дошло до капитана. Ну что ж, так лучше, и он отрицательно покачал головой.
        - Хотите есть? - спросила она. - Правда, у меня только картошка. Я думала, война продлится не больше года и запаслась двумя мешками фасоли, мешком муки и огромным куском окорока. Но все это уже давно кончилось.
        - Нет, спасибо, разве что стакан чаю.
        - Чаю и табака у меня вдоволь - ведь это единственное, что всегда есть у военных, кроме нескольких рублей, - простодушно объяснила женщина.
        Крепкий чай успокоил нервы, но ощущение безысходности и вины за произошедшее с Новосадом еще долго не оставляло Белинского, пока он наконец не погрузился в неспокойную дрему, примостившись в старом кресле.
        - Witam gszecznemu panstwu![242 - - Привет честной компании! (пол.)] - разбудил Белинского сиплый мужской голос, принадлежащий немолодому мужчине с помятым лицом и неухоженной бородой. Его тужурка с поднятым воротником была надета прямо на ночную рубаху.
        Капитан догадался, что это и есть доктор Пинкас, за которым успела сбегать Клятка.
        Без лишних вопросов Пинкас осмотрел рану и принялся доставать из сумки медицинские инструменты.
        - Привяжите его к кровати, - распорядился он, когда Клятка сливала ему на руки, - и дайте стакан водки или что там у вас есть.
        Несмотря на вид опустившегося пьяницы, руки Пинкаса уверенными и быстрыми движениями делали свое дело. Он отсосал спринцовкой кровь из раны и долго ковырял костлявым пальцем в раневом канале, нащупывая пулю. Наконец извлек ее пинцетом и кинул в консервную банку. Новосад держался мужественно. Вскрикнув пару раз, он изжевал вложенный ему в зубы карандаш и не отводил взгляда от распятия на стене, пока от болевого шока не погрузился в беспамятство.
        - Не гарантирую, что все обойдется. Большая потеря крови, и не исключено заражение. Все же надо постараться доставить его в госпиталь, - сказал доктор.
        Заталкивая в карман полученные за работу кроны, Пинкас добавил:
        - На Яновской, восемь, можно спросить, сославшись на меня, Герша Флякса. Он отвезет вашего товарища в один из госпиталей, которые, я думаю, не сегодня завтра уже будут развернуты в городе.
        Глава 67
        Возвращение австрийцев
        Утро двадцать второго июня[243 - По новому стилю.] 1914 года во Львове выдалось необычно тихим и спокойным. В ясном небе всходило солнце. Уже не слышны были звуки войны. О драматических событиях накануне напоминал лишь запах гари, все еще стоявший в воздухе.
        С рассветом горожане стали выходить из своих домов.
        Они бесцельно слонялись по улицам, сбивались в кучки, оживленно обменивались впечатлениями, делали прогнозы. Бросалось в глаза большое количество заросших, небритых мужчин в мятых, обтрепанных мундирах - это было бежавшее из русского плена австрийское воинство, которое многие месяцы с риском для жизни прятали и кормили львовские семьи, в преимуществе из бедных слоев.
        Но вот прошел слух, что первые австрийские части должны появиться со стороны Городоцкой рогатки, и уличная масса двинулась туда. Очень быстро на Городоцкой и Яновской собралась толпа в несколько тысяч человек.
        В поношенных сюртуке и черных брюках из гардероба бывшего тюремного охранника - деда Клятки Белинский пробирался сквозь толпу по указанному Пинкасом адресу.
        Дом стоял прямо через дорогу от костела Святой Анны, его фасад и балконы уже были увешаны зеленью, коврами и флагами империи.
        Брама оказалась запертой.
        - Со pan wlamia sie tu? Niema tu zadney ubikacji![244 - - Чего пан ломится сюда? Здесь нет никакой уборной! (пол.)] - услышал капитан рядом сварливый голос старой женщины.
        Белинский вежливо объяснил, что ищет пана Флякса.
        - Nic nie wiem. Nech pan szuka jego tarn[245 - - Ничего не знаю. Пусть пан ищет его там (пол.).]. - Она раздраженно махнула рукой в сторону шинка на углу Яновской и Клепаровской.
        В этот момент появился первый австрийский патруль - два улана и офицер на лошадях. В руках офицера был большой букет цветов. Народ с криками бросился навстречу, всадников стащили с лошадей и под громкие возгласы стали подкидывать вверх.
        Послышались звуки марша военного оркестра - приближалась колонна венских ландверов.
        Из окон и балконов полетели цветы. На глазах женщин выступили слезы. Офицеров подхватили на руки и понесли к ратуше. Солдат щедро одаривали сигаретами, водкой и вином.
        Цирюльник Цвибельфиш стоял возле своего заведения и с воодушевлением взирал на очередную историческую картину. Рядом стоял бывший фабричный инспектор Михальский - агент Равский. Его физиономия была скорее озабоченной, чем радостной. Причиной этого была не предстоящая смена власти и вытекающие из этого последствия его сотрудничества с оккупантами - последнее мало его беспокоило. Он прекрасно осознавал, какую ценность представлял его «талант» - уникальный нюх ищейки - для любой власти. В конце концов, он был не из тех продажных шпионов, которые представляли своим патронам купленные в ближайшем книжном магазине брошюры с приляпанными штемпелями «совершенно секретно» или «строго конфиденциально», нет, он работал на совесть, причем как по контракту - от начала и до конца. Даже когда уже не осталось сомнений, что Львов будет сдан австрийцам, Равский успел сообщить русским о действующей в местечке Болехово «шпионской организации», в состав которой входили домовладелец Шанек, чиновник казенной фабрики Граматка, рабочий Вуйцик, стражник Новак, железнодорожный служащий Шиндлер и приказчик Олейник.
        Сейчас же причиной его озабоченности был человек возле шинка напротив, откуда выкатывали большую бочку с пивом для угощения освободителей. Агент не мог поверить своей удаче - так славно отличиться перед новыми хозяевами: в первый же день поймать российского шпиона. Опытный глаз Михальского не обманула одежда простолюдина. Он сразу узнал русского капитана.
        Австрийские части ушли вперед, и по улице уже маршировала немецкая пехота Райхенбергского полка. Немецкие части подошли к Львову раньше, но, следуя некой куртуазности, предоставили австрийцам право первыми появиться в городе в качестве освободителей. При виде немцев атмосфера среди встречающих несколько остыла. Марширующие колонны уже не забрасывали цветами, и пламенные выкрики: Hoch! Sieg! - раздавались лишь со стороны еврейской общественности. Да и немцы, внешне, не выказывали особой радости по случаю торжества момента. Согнувшись под тяжестью заплечных сумок, с уставшими и безразличными лицами шагали они в оставленные русскими полуразрушенные казармы. Там они проведут несколько дней вместе с также вошедшими в город турецкими и болгарскими частями.
        Белинский слишком поздно заметил, как, энергично работая локтями, к нему приближается жандармский офицер с двумя солдатами в сопровождении агента. Момент нырнуть в толпу и затеряться среди зевак был упущен.
        - Hande hoch! - последовал окрик немецкого лейтенанта. - Wer sind Sie?[246 - - Кто вы такой? (нем.)] - Он пристально оглядывал капитана, направив на него вытащенный из кобуры револьвер.
        Без тени испуга и растерянности Белинский заявил, что является офицером Перемышльского гарнизона, бежал из плена во время следования этапного эшелона через Львов.
        Немец повернулся к Михальскому:
        - Wer noch kann bejahen, dafi er russischer offizier?[247 - - Кто еще может подтвердить, что это русский офицер? (нем.)]
        Тот с беспомощным видом стал оглядываться по сторонам и наконец воскликнул:
        - Герр Цвибельфиш! Он может доказать, что этот человек не мог быть в крепости.
        Тут же привели до смерти напуганного цирюльника, и офицер, указывая на Белинского, спросил, знает ли он этого человека. Большая лысина Шимона Цвибельфиша сразу покрылась испариной. Он, конечно, вспомнил молодого человека, который еще осенью, в элегантном гражданском платье, был у него с необычной просьбой сбрить вполне симпатичные усы и бороду. Вспомнил и то, как за ним последовал тогда Михальский, но цирюльник не имел ни малейшего желания быть втянутым ни в какую историю подобного рода. Обведя взглядом десятки любопытных лиц, с нетерпением ожидавших решающего свидетельства, и с трудом сглотнув, он выдавил из себя, что не помнит этого человека.
        - Ich schwrt, da dieser russischer Offizier![248 - - Я клянусь, что это русский офицер! (нем.)] - сорвавшись, нервно вскричал Михальский.
        На лице немца появилась неуверенность. Ему не нравилась эта сцена среди толпы, все плотнее сжимающей кольцо вокруг них, но отдать команду солдатам отвести «шпиона» в ближайший двор и расстрелять он не решался.
        - Не делайте ошибку, лейтенант, - заметив колебания офицера, сказал Белинский, - я бежал из плена вместе со штабными офицерами капитаном Мишкевичем и майором Патером, которые сейчас находятся в городе и могут засвидетельствовать мои слова.
        У Белинского остались в памяти эти два австрийских офицера, которых он по просьбе полковника Пневского сопровождал во Львов для встречи с родственниками.
        - Gut, Ihr gehen mit wir[249 - - Ладно. Вы пойдете с нами (нем.).], - неохотно скомандовал немец и кивнул своим солдатам, показав глазами на Белинского. - Und dich auch[250 - - И ты тоже (нем.).], - ткнул он дулом револьвера Михальского, и вскоре вся группа слилась с проходящим потоком военных.
        Шагая посредине вражеской колонны под звуки старого егерского марша мимо восторженных горожан Львова и наблюдая, с каким безмерным счастьем славяне встречали своих «истинных освободителей», Белинский все сильнее убеждался в том, что российские стратегические планы панславизма здесь, в Галиции, потерпели полное фиаско.
        Атмосфера большого праздника, подогреваемая сообщениями об успехах блока Центральных держав на Западном и Восточном фронтах, сохранялась во Львове и в последующие дни. Народ искренне радовался и верил, что жизнь наконец вернется в прежнее русло. Состояние крайнего отчаяния, уныния и упадок духа придут чуть позже, когда станет очевидно, что австрийцы не спешат восстанавливать водоснабжение, взорванные электрические станции, газовый завод и устранять катастрофическую нехватку продовольствия. Город охватят ужасные эпидемии тифа и холеры. Скудный городской врачебный персонал будет изъят для нужд армии. Освобожденные от российской оккупации граждане Галиции по-настоящему почувствуют жестокость войны.
        Эту мрачную картину дополнит волна новых репрессий, еще более жестоких, чем те, которые галичане испытали в первые дни войны. Теперь они будут направлены не только против русофилов, но и против всех, чье поведение давало основание подозревать их в сотрудничестве с оккупационной властью.
        А пока горожане восторженно встречали высоких гостей - престолонаследника эрцгерцога Карла Франца Иосифа[251 - Франц Конрад фон Хетцендорф (1852 -1925) - австро-венгерский генерал-фельдмаршал и начальник Генерального штаба войск.], прибывшего на автомобиле из Перемышля на третий день после освобождения города вместе с генералом Колошвары и шведским ученым Свеном Гедином[252 - Гедин Свен Андерс - шведский путешественник, географ, журналист, писатель, сторонник пангерманского движения.]. В тот же день во Львов приехали и остановились в гостинице «Жорж» кайзер Вильгельм, король Баварский, наместник Галиции Корытовский и маршал края Незабитовский. Штаб Вильгельма разместился во дворце Потоцкого на Коперника.
        Вечером с балкона гостиницы Вильгельм вещал восторженной толпе, собравшейся на освещенной свечами и керосиновыми фонарями Мариацкой площади:
        - Честь вам, вернейшие граждане! Я прибыл спасти вас! Я выполнил свое обещание, данное вашим соотечественникам в Вене, что очищу Галицию от русских… никогда больше нога русского солдата не ступит на эту землю…
        Люди простояли на площади всю ночь, а следующим вечером в большом зале магистрата с высокими гостями встречалась польская элита во главе с архиепископом Бильчевским и руководители еврейской общины во главе с раввином доктором Карро. Кайзер обещал полякам, что в ближайшее время, «как только все польские земли будут отвоеваны у России», он воссоздаст единое польское королевство. Евреев кайзер поблагодарил за их «большой патриотизм и преданность Австрии».
        В ту же ночь, сделав пожертвование бедным слоям польского и еврейского населения по десять тысяч марок, Вильгельм вместе с другими гостями отбыл в Перемышль.
        Новый комендант города генерал Летовски вместе с военными чинами посетил тюрьму на Казимировской, камеры которой были переполнены врагами и предателями империи.
        Летовскому открыли камеру, в которой находились пленные российские офицеры, захваченные при взятии города. Один из них был в гражданской одежде.
        - Русский офицер, переодетый шпион, - объяснили генералу.
        - Расстрелять, а остальных немедленно в Терезин, - распорядился он и, еще раз окинув взглядом изможденных пленников, удостоил комментарием своих сопровождающих: - Вот, господа, удел русского офицерства. Все они недотепы, ленивы и неспособны в одиночку без старшего прусского брата противостоять не только японцам, но даже своим славянским скопищам.
        - Забавно, а кто же помог прусскому королю избавиться от психологии наполеоновского вассала? - вдруг послышался голос со стороны пленных.
        Генерал Летовски замер от неожиданного выпада. Затем, поправив пенсне, чтобы разглядеть получше дерзкого российского офицера в гражданском, с пафосом произнес:
        - Это сделали восставшие немецкий и австрийский народы.
        - Безусловно, господин генерал, - не без иронии снова откликнулся русский, - но все же, согласитесь, благодаря победе русских штыков над армией Наполеона.
        Генерал не счел нужным продолжать спор. Бросив негодующий взгляд на Белинского, он покинул камеру. Уже выйдя наружу, нервно теребя перчатки, Летовски распорядился:
        - Отправьте этого русского вместе с остальными в лагерь. Я не хочу, чтобы примитивный расстрел избавил его от горечи признания правоты моих слов.
        Госпиталь был заполнен до отказа военными, месяцами скрывавшимися во Львове, спасаясь от российского плена. Среди них ничем не выделялся раненный в бедро легионер[253 - Легионер - участник польского легиона в составе австро-венгерских войск.]. Тяжелая контузия лишила его памяти и способности коммуникации. Его молодое лицо оживлялось только при виде навещавшей его девушки. Добрая самаритянка привлекала внимание всей палаты своим вызывающе ярким видом, недвусмысленно указывавшим на род ее занятий.
        Конец первой книги
        notes
        Примечания
        1
        Да здравствует наш высший вождь, император и король Франц-Йозеф I (пол.). (Здесь и далее примеч. авт.)
        2
        Арпад (850/855 —907) - вождь венгров, основатель династии Арпадов.
        3
        Теперь улица Городоцкая.
        4
        Брюховичи, Дубляны - поселения возле Львова.
        5
        В настоящее время Крыница-Здруй - курортный городок в Бескидах на юго-востоке Польши.
        6
        Теперь улица Мечникова.
        7
        Польское ругательство.
        8
        - Успокойтесь (пол.).
        9
        Политехнический институт.
        10
        Девиза (фр. devise) - любое денежное средство, выраженное в иностранной валюте.
        11
        - Видишь, все бегут. Большинство богатых панов уже загрузили вещи в автомобили и сбежали с города (укр.).
        12
        - А как же Австрия, с ее вышколенным войском, опытными генералами, могла проиграть войну? С кем? С москалями, которых маленькая Япония порубила как капусту? (укр.)
        13
        - Это все до задницы (пол.).
        14
        - Кто такие? (пол.)
        15
        - Прошу выйти! (пол.)
        16
        - Молчать, сейчас тут мы решаем! Что мне какие-то там стрельцы! (пол.)
        17
        - Вон отсюда, свинья! (нем.)
        18
        Эндеки - лояльная к российским властям польская партия народных демократов.
        19
        По новому стилю.
        20
        Альберт Кюммер, погиб 29.08.14 (нем.).
        21
        Рогатка - так назывался во Львове въезд в город с таможенной заставой.
        22
        Таможня (нем.).
        23
        Вольноопределяющийся - нижний чин российской императорской армии, поступивший на воинскую службу добровольно и пользовавшийся определенными льготами.
        24
        Теперь это улица Сечевых Стрельцов.
        25
        Теперь улица Дорошенко.
        26
        Теперь улица Богдана Хмельницкого.
        27
        Теперь улица В. Винниченко.
        28
        Рынский - местное название австрийского гульдена (флорина) до денежной реформы; один рынский равен двум кронам.
        29
        Сейчас площадь Адама Мицкевича.
        30
        - Что-нибудь купить? (нем.)
        31
        - Что-то приличное? (нем.)
        32
        - Развлечься? (нем.)
        33
        Гмина - наименьшая административная единица Польши.
        34
        Теперь часть улицы Городоцкой до пересечения с улицей Шевченко.
        35
        Теперь улица Т. Шевченко.
        36
        Парикмахерская (пол.).
        37
        Лобак - добытчик нефти ручным примитивным способом в первой половине XIX века.
        38
        Кнайиа - просторечное название питейного заведения (нем.).
        39
        Теперь улица Загородная (на Левандовке).
        40
        Теперь в черте города, станция не существует, осталась улица Клепаровская.
        41
        Парфум - одеколон, туалетная вода и т. д.
        42
        Здание на улице Городоцкой, 40.
        43
        Обозначиться - на профессиональном жаргоне означает «привлечь к себе внимание».
        44
        Теперь улица Огиенко.
        45
        Теперь парк имени Ивана Франко.
        46
        Адвокат по уголовным делам (пол.).
        47
        Поляки Моисеева вероисповедания (пол.).
        48
        Аудиториат - военный суд, который рассматривал уголовные дела воинских чинов.
        49
        Теперь улица Гоголя.
        50
        Завещание Августы Матаховской (пол.).
        51
        Теперь улица С. Крушельницкой.
        52
        Теперь проспект Т. Шевченко.
        53
        Теперь улица Дудаева.
        54
        Конгрессовая Польша - ироническое название поляками царства Польского в составе Российской империи с 1815 по 1917 год.
        55
        Прохибиция - сухой закон.
        56
        «От воздуха, огня, войны и Воскресителя спаси нас, Боже!» (пол.)
        57
        По новому стилю.
        58
        Теперь проспект Свободы.
        59
        Холм Унии - курган на самом высоком холме Львова. Насыпан в 1869 -1900 годах в честь 300-летия Люблинской унии из земли, привезенной со всех памятных мест Польши, а пик кургана - из земли с горы Голгофа.
        60
        Сазонов Николай Дмитриевич (1858 -1913) - российский государственный, общественный деятель, член Государственной думы 3-го созыва.
        61
        Теперь проспект Свободы, нечетные номера домов.
        62
        Бригидки (пол. Brygidki, укр. Бригщки) - старейшая действующая тюрьма во Львове на улице Городоцкой, 24, в здании, перестроенном из старинного римско-католического монастыря женского ордена Святой Бригады.
        63
        Батяр - житель львовских предместий, ухарь, сорвиголова, любитель рискованных выходок.
        64
        Шинквас - прилавок, буфетная стойка.
        65
        Канапка - бутерброд.
        66
        Варьят - сумасшедший.
        67
        Баюра - местная водка.
        68
        - Как дела, Стасик? (пол.)
        69
        Теперь улица Леси Украинки.
        70
        Тост с религиозной окраской.
        71
        Сальтисон - зельц.
        72
        - Или они тебя облапошили? (пол.)
        73
        - А черт бы их взял (пол).
        74
        - О, Иисусе (пол.).
        75
        - Тысяча лет нашему высочайшему вождю, цесарю и королю Францу-Иосифу! (пол.)
        76
        На ваше усмотрение (фр).
        77
        Столыпин Петр Аркадьевич - российский государственный деятель, выдающийся экономист, реформатор и политик. Был застрелен террористом в присутствии императора 1 сентября 1911 года в Киеве, во время посещения Оперы.
        78
        Теперь улица Туган-Барановского.
        79
        Теперь площадь Князя Ярослава Осмомысла.
        80
        Часть улицы Городоцкой от проспекта Свободы до начала улицы Шевченко.
        81
        Охотники - добровольцы, имевшие отсрочку или освобождение от службы и находящиеся на казенном содержании на общих основаниях.
        82
        Сан - город на реке Сан на юго-востоке Польши.
        83
        Успенская церковь на улице Подвальной.
        84
        Поочередная стрельба до первого промаха по чугунным мишеням-силуэтам, которые опускаются и поднимаются после каждого попадания под ускоряющийся метроном.
        85
        Дуэльная стрельба - в стрельбе участвуют двое стрелков.
        86
        Теперь улица Степана Бандеры.
        87
        Весна народов - европейские революции 1848 года.
        88
        Теперь главный корпус Львовского Национального университета имени И. Франко.
        89
        Теперь улица Чайковского.
        90
        - Я! (нем.)
        91
        - Я! (Львовский говор).
        92
        - Это совсем невозможно (пол.).
        93
        Ландо - четырехместный экипаж с поднимающимся верхом.
        94
        Теперь улица Листопадового Чина.
        95
        Вид офицерского довольствия в военное время.
        96
        Гроттгер Артур - польский живописец, представитель романтизма, автор цикла на тему январского восстания 1863 -1864 годов.
        97
        Теперь улица М. Кравчука
        98
        Теперь улица К. Левицкого.
        99
        Теперь улица Братьев Михновских.
        100
        Сокаль - теперь районный центр Львовской области.
        101
        Пасаж Миколяша - до Второй мировой войны роскошный пассаж от первой брамы на улице Коперника до нынешней улицы Вороного. Был разрушен при бомбежке в 1939 году.
        102
        Теперь улица Князя Романа.
        103
        - Негодяи! (фр.)
        104
        Дублины - селение возле Львова, где в XIX веке была создана Земледельческая школа - предшественница теперешней Сельскохозяйственной академии.
        105
        День Святого Сильвестра - католический праздник накануне Нового года.
        106
        Теперь улица Котляревского.
        107
        Теперь улуца Максима Кривоноса.
        108
        Скнилов - прежде селение возле Львова, теперь в городской черте.
        109
        Каменица - каменный дом во Львове.
        110
        - Что тут происходит? Что господа делают в моем доме? (пол.)
        111
        - Мы ничего не знаем. Эту квартиру у нас снимает пан Колинский (пол.).
        112
        - Как пан здесь оказался? Как пана зовут? (пол.)
        113
        Новоалександровск - город на северо-востоке Литвы, теперь называется Зарасай.
        114
        - В самом деле это ужасно. Наш народ так испорчен (нем.)
        115
        - За всеобщую войну, за свободу народов! (пол.) Перефразированная цитата из произведения А. Мицкевича: «О wojne, powszechna, zawolnosc luduw, blagamy Cie, Panie…»
        116
        - Но это ужасно! (фр.)
        117
        - Ах! А вот и наш дорогой друг! (фр.)
        118
        «Соколы» - польская молодежная патриотическая организация.
        119
        Дмовские, Замойские - польские национал-демократы.
        120
        Неофициальный польский гимн.
        121
        Цукерня - кондитерская (Львовский говор).
        122
        Эй, друзья, дайте руку,
        Может, я вас уже не увижу,
        Может, вернусь тяжелораненый
        И получу крест деревянный(пол.).
        123
        Альгомания - половое извращение, при котором для достижения полового возбуждения и удовлетворения необходимо испытывать физическую боль или моральное унижение, причиняемое партнером.
        124
        Лодомерия - официальное название Галиции и Малой Польши после раздела Речи Посполитой в 1772 году.
        125
        Имеется в виду мрачная эпоха полицейских репрессий при австрийском министре иностранных дел, канцлере Клеменсе Меттернихе в 1821 -1848 годах.
        126
        Теперь ул. К. Левицкого.
        127
        Теперь Стрыйский парк.
        128
        Грюнвальдская битва - решающая победа польско-литовских войск во время Великой войны 1409 -1411 годов с Тевтонским орденом.
        129
        Ягайло, Владислав II Ягеелло (1362 -1434) - князь витебский, великий князь литовский и король польский.
        130
        Теперь часть улицы Ивана Франко.
        131
        Здесь: дата 6 января указана по старому стилю, по новому стилю - 19 января.
        132
        Теперь улица Короленко.
        133
        Гинденбург Пауль фон - прусский генерал, фельдмаршал, главнокомандующий Восточным фронтом (1914 -1916).
        134
        - Маленькую чашку черного кофе (пол.).
        135
        В Барановичах находилась Ставка Верховного главнокомандующего.
        136
        Так военные называли подвижной госпиталь номер 422 в школе Сенкевича на Польной (теперь улица Героев УПА), где лечили венерических больных.
        137
        - Но это ужасно (фр).
        138
        Сладости жизни (фр).
        139
        - Это я.
        140
        Залещики - деревня недалеко от Львова.
        141
        Зигмунт-Август, Владислав IV - польские короли XVI -XVII веков.
        142
        «Книга Техническая. Издательство - Антиквариат».
        143
        Теперь Ивано-Франковск.
        144
        Отель «Бристоль», № 19 -21, - до 1939 года, потом отель «Першотравневий», теперь там магазины.
        145
        Юридика - административно независимые части городов и пригородов, которые принадлежали феодалам, церкви или монастырям.
        146
        Главный праздник жандармского корпуса Российской империи.
        147
        Теперь площадь Ивана Пидковы.
        148
        Дунин-Борковский Александр Лешек - галицийский аристократ, публицист, депутат краевого сейма Галиции. В 1894 году, во время визита императора Франца-Иосифа во Львов, не явился на торжественный обед по случаю тезоименитства (именин) русского императора, на котором присутствовала вся польская знать. В тот же день в знак признательности получил двести пятьдесят визиток от патриотов.
        149
        Истинно светский человек (фр).
        150
        «Шла девчонка по лесу» (пол.).
        151
        Теперь улица Ивана Франко в районе Соборной площади.
        152
        Любовные шалости (фр.).
        153
        Полония, или Польская диаспора - поляки, проживающие за пределами Польши.
        154
        Казанова Джакомо Джироламо (1725 -1798) - известный итальянский авантюрист, путешественник и писатель.
        155
        Ланы - городские земли; 1 дан - 25 га.
        156
        Теперь улица Гвардейская.
        157
        Длинная извилистая улица в городе Сан-Миниато (провинция Флоренция), с которой открывается огромная панорама города и его окрестностей с оливковыми рощами и кипарисами.
        158
        Так называемая Цитадель.
        159
        Меритин (Меретин) Бернард - выдающийся архитектор эпохи позднего барокко, придворный архитектор польского короля Августа III.
        160
        Борат ынки - медные монеты Речи Посполитой в 1659 -1668 годах, которые чеканили монетные дворы Польши и Великого княжества Литовского.
        161
        Рурмайстер - специалист, обслуживающий городской водопровод в средневековом Львове. Рурмастер давал присягу перед городской управой держать в строжайшей тайне схемы всех подземных переходов, каналов, водопроводов и колодцев.
        162
        Студенец - колодец.
        163
        Теперь улица Ю. Федьковича.
        164
        Удильщик, рыбак (пол.).
        165
        Любители телесных утех (пол.).
        166
        Большая удача в охоте (пол.).
        167
        - Пан скучает? (пол.)
        168
        - Не присядет ли пани на минутку? (пол.)
        169
        Теперь часть улица И. Франко от площади Соборной.
        170
        Цвета австро-венгерского флага.
        171
        Теперь улица С. Наливайко.
        172
        Теперь улица В. Гнатюка.
        173
        Теперь улица Сахарова.
        174
        - Пани ошиблась (пол.).
        175
        Господину следователю (пол.).
        176
        Яворский Францишек (1873 -1914) - польский историк, журналист и коллекционер, основатель Общества любителей истории Львова.
        177
        Собеский Ян (1629 -1696) - король Речи Посполитой с 1674-го, полководец. В 1683-м разгромил турецкую армию, осаждавшую Вену. В 1686-м заключил «вечный мир» с Россией.
        178
        Маврин Алексей Алексеевич - генерал-лейтенант, член Военного совета, главный начальник снабжения армий Юго-Западного фронта.
        179
        Плеснеск - древнерусский город в верховьях Западного Буга, южнее села Подгорцы Бродовского района Львовской области. В XII -XIII веках был самым крупным городом Волынского, позже Галицко-Волынского княжества.
        180
        - Этого кабана здесь узнает каждая собака по походке (фр).
        181
        Маннергейм Карл Густав Эмиль (1867 -1951) - финский военный и государственный деятель, генерал-лейтенант российской императорской армии, маршал и президент Финляндии с 1944 по 1946 год.
        182
        Теперь улица С. Голубовича.
        183
        Теперь улица Е. Озаркевича.
        184
        Теперь улица Марко Вовчок.
        185
        Ландштурм (нем. Landsturm) - резерв вооруженных сил, который созывается только на время войны, имеет вспомогательное значение.
        186
        Форшпан - грузовая повозка (нем.).
        187
        Гонвед - название венгерской пехоты.
        188
        Знак отличия выпускников Николаевского военно-инженерного училища.
        189
        Кондуктор - унтер-офицер в инженерных войсках.
        190
        «Свечи Санникова» - дымовые шашки, применяемые русской армией в Первую мировую войну.
        191
        Исправник - начальник полиции в уезде Российской империи, подчинялся губернатору.
        192
        Матка Воска - Божья Матерь (пол.).
        193
        Удачливость (фр).
        194
        Серьезная неудача (фр).
        195
        Теперь улица М. Драгоманова.
        196
        Пилсудский Юзеф (1867 -1935) - польский государственный деятель, первый глава возрожденного польского государства. Во время Первой мировой войны создал отдельный Легион польской армии, сражавшийся на стороне Австро-Венгрии.
        197
        Теперь улица Гвардейская.
        198
        Иван Каляев, российский революционер, террорист, 4 февраля 1905 года в Москве, на территории Кремля, бомбой убил великого князя Сергея Александровича, дядю императора Николая II, бывшего московского генерал-губернатора.
        199
        Войнич Этель Лилиан (1864 -1960) - английская писательница, дочь видного английского ученого и профессора математики Джорджа Буля.
        200
        - Лейтенант, помогите нам (нем.).
        201
        - Спасибо (нем.).
        202
        - Пустяки (нем.).
        203
        - Если вы в город - садитесь (нем.).
        204
        Шрайбер - писарь (нем.).
        205
        - Сто двадцать геллеров (нем.).
        206
        - Равняй ряды и шеренги! (нем.)
        207
        - На молитву (нем.).
        208
        - Благословение Господне на вас (лат.).
        209
        - И с духом твоим… (лат.)
        210
        Министрант - мирянин, прислуживающий священнику во время богослужений.
        211
        - Спасибо Тебе, Господи, за этот день (пол.).
        212
        Больничная - монахиня, в обязанности которой входит уход и присмотр за больными в монастыре.
        213
        22 марта по новому стилю.
        214
        Радко-Дмитриев - русский и болгарский генерал, герой Балканской войны.
        215
        Скубент - студент (просторечн.).
        216
        9 апреля по новому стилю.
        217
        Теперь Соборная площадь.
        218
        «Нет никакой Галиции, есть только одна распростершаяся до самых Карпат великая Россия» (пол.).
        219
        19 апреля по старому стилю.
        220
        Церковный округ.
        221
        Грабский Владислав Доминик (1874 -1938) - польский политик, экономист, историк, министр финансов и дважды премьер II Речи Посполитой.
        222
        Речь шла об убитом под Перемышлем командире роты князе Багратионе-Мухранском.
        223
        Брэк - современный тип кузова комби.
        224
        В современных реалиях соответствует должности спичрайтера.
        225
        В царской России дворники были самыми надежными информаторами полиции.
        226
        Эвиденцбюро - военная разведка монархии Габсбургов.
        227
        Приказный - звание младшего начальствующего состава в казачьих войсках российской армии.
        228
        В конце XX - начале XXI века ресторан «Фестивальный», теперь «Пузата хата».
        229
        «Илья Муромец» - четырехмоторный цельнодеревянный биплан, выпускавшийся в России в течение 1913 -1918 годов.
        230
        Август I Саксонский и Август II Польский (1670 -1733) - король польский и великий князь литовский.
        231
        Контушовка - сладкая анисовая водка.
        232
        Минора - семирожковый светильник, религиозный иудейский символ.
        233
        - Еще по одной, и вперед! (пол.)
        234
        21 июня по старому стилю.
        235
        Теперь Копец Люблинской унии на Замковой горе в парке Высокий Замок.
        236
        Теперь улица Шота Руставели.
        237
        «40 человек или 6 лошадей» (нем.).
        238
        Флешетты - металлические стрелы-дротики - особый тип авиационного оружия, применявшийся во время Первой мировой войны для уничтожения живой силы противника.
        239
        «Изобретено во Франции, сделано в Германии» (фр).
        240
        Никогда не бывает так плохо, чтобы не могло быть еще хуже (пол.).
        241
        О Боже! (пол.)
        242
        - Привет честной компании! (пол.)
        243
        По новому стилю.
        244
        - Чего пан ломится сюда? Здесь нет никакой уборной! (пол.)
        245
        - Ничего не знаю. Пусть пан ищет его там (пол.).
        246
        - Кто вы такой? (нем.)
        247
        - Кто еще может подтвердить, что это русский офицер? (нем.)
        248
        - Я клянусь, что это русский офицер! (нем.)
        249
        - Ладно. Вы пойдете с нами (нем.).
        250
        - И ты тоже (нем.).
        251
        Франц Конрад фон Хетцендорф (1852 -1925) - австро-венгерский генерал-фельдмаршал и начальник Генерального штаба войск.
        252
        Гедин Свен Андерс - шведский путешественник, географ, журналист, писатель, сторонник пангерманского движения.
        253
        Легионер - участник польского легиона в составе австро-венгерских войск.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к