Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Генерал Ермолов Татьяна Олеговна Беспалова
        Всемирная история в романах
        Летом 1817 года на реке Сундже был построен редут Назрановский, прикрывавший дорогу из Моздока в Грузию. Тогда же прибывший на Кавказ генерал Ермолов приказал строить укрепление Преградный Стан. Чеченцы начали проявлять беспокойство. Их набеги русские войска с успехом отбивали, но предотвратить не могли. В столице Ермолова обвинили в том, что он провоцирует набеги. Оставив гарнизоны в укреплениях и на постах Кавказской линии, Ермолов в мае 1818 года сосредоточил у станицы Червлёной около 5000 человек. 24 мая войска переправились через Терек и вошли в чеченские земли. Горцы выслали к Ермолову старейшин всех главных тейпов. Генерал пообещал, что прекратит поход в обмен на заложников. Но среди заложников оказался сын главы одного из влиятельных тейпов...

        Генерал Ермолов

        Если ты обеспокоен, пойди и сядь у реки.
        И текущая вода унесёт твоё беспокойство прочь
    Изречение

        Небо над рекой просветлело. Защебетали в высокой, подсушенной летним зноем траве первые птахи. Фёдор Туроверов и Ванька Рогов — служилые казаки Гребенского полка Терского казачьего войска лежали в засаде на северном берегу Терека, возле брода. За спинами казаков раскинулись угодья, неподалёку от станицы Червлёная. Родная земля, не успевшая остыть короткой ночью, грела их тела. Они дожидались товарищей: Серафима — Симку, Николу-Чёрного да Николу-Кривого. Уже неделя минула с тех пор, как те ушли за реку добывать аманатов.
        Едва солнце показалось над верхушками затеречных холмов, их товарищи вышли на противоположный берег Терека с боевыми конями и двумя женщинами, пленницами. Головы обеих покрывали мешки, руки были крепко связаны и прикручены к телу сзади.
            — Смотри-ка, братишка, на энтот раз баб споймали, — бормотал Ванька. — Эх, не люблю баб чеченских!
        Ванька так воодушевился, что даже пихнул Фёдора локтем в бок.
            — Да отстань ты! Лежи тихо!
            — Да что там!.. — не унимался Ванька. — Такую бабу, когда имаешь — словно сухое мясо конское жуёшь. Тьфу, дрянь! Ты-то не пробовал, а?
        Дородное Ванькино тело облекала черкеска удивительного красно-бурого цвета. Хорошо хоть белую папаху шалопут заменил на потрёпанную отцовскую фуражку, пробитую пулями и чиненую-перечиненую.
            — Довольно о бабах трепаться. Женисся — утихнет в тебе дурная силушка, шалапут бестолковый, — шёпотом, беззлобно бранился Фёдор.
        Между тем на противоположном берегу рачительный Симка уже снял с голов пленниц мешки. Он привязал концы арканных верёвок к ошейникам, сжимавшим стройные девичье шеи, бережно развязал путы, освобождая пленницам руки. Всем им, и людям и коням, предстояла переправа через быструю реку. Тонкие тела юных девушек-подростков скрывались в тени огромного тела Николы-Чёрного, словно молодые орешины в тени утёса-великана. Никола-Чёрный легонько потянул за концы верёвок, заставляя пленниц шагнуть вниз, к реке. Одна из них ухватилась обеими руками за аркан. Восходящее солнце окрасило розовым белую кожу её узких запястий. Другая стояла недвижимо, опустив голову. Даже рук не развела, словно они всё ещё были связаны злой верёвкой.
        Симка взял наизготовку ружьё. Никола-Кривой аккуратно скрутил верёвки в тугие жгуты и спрятал их в седельные сумки.
            — Ишь, целица мастак! Одноглазый чёртушко, а стреляет так, словно херувим Божий, его пули прямо к цели несёт на своих крылах...
            — Утихни ты, сверчок! — прервал товарища Фёдор. — Может, нам пониже переползти? Их ведь вода ниже но течению снесёт...
            — Да погодь ты суетиться! Как сносить начнёт, так и переползём, — возразил упрямый Ванька.
        Они уже зашли по колено в воду. Коля-Кривой вёл в поводу коней, Коля-Чёрный тащил пленниц, намотав арканы на мощные предплечья.
        Камень вылетел стремительно, словно прибрежные скалы выплюнули его, метко целясь в бедовую головушку Симки-Серафима, покрытую потрёпанной папахой. Симка рухнул лицом вниз, поднимая в воздух фонтаны алых брызг. Никола-Кривой отпустил поводья коней, и уже обернулся к берегу, хватаясь за рукоять пистолета. Стрела ударила его в шею, пронзив её насквозь. Фёдор ясно видел окровавленный наконечник прямо под затылком весёлого товарища детских игр. Никола-Кривой упал в воду. Его единственный глаз в последний раз узрел синеву утреннего неба.
        Никола-Чёрный рванулся вперёд, натягивая арканы. Пленницы не отставали. Одна из них уже пустилась вплавь и быстро настигла бредущего по грудь в воде Николая. Она, выбросив лёгкое тело из воды, перехвалила обеими руками ослабевший аркан и накинула его на шею пленителя. Девушка душила Николу-Чёрного верёвкой, вгрызалась в его тело с последней злобой обречённого на верную смерть существа. Казак, грозно рыча, схватился обеими руками за тугую петлю аркана, пытаясь оторвать его от горла. Быстрое течение уже начало сносить их, когда вторая пленница добралась до места схватки. Она ловко взобралась на тело Николы, как ящерица взбирается вверх по стволу дуба. Вцепилась тонкими как иглы пальцами в его седеющие кудри, повисла. Она кусала его как дикий зверь. По лицу Николы струились алые ручейки. Кровь была и на губах пленницы. Фёдор заметил, как что-то блеснула в руке казака. Наверное, Николе-Чёрному всё-таки удалось выхватить кинжал из ножен, прежде чем все трое ушли под воду.
            — Лежи тихо, Ванька, — твердил Фёдор, для верности удерживая товарища за полы черкески. — Лежи тихо, за рекой стрелок... Эх, что ж ты, лихоимец, в красной одёже на дело попёр? Модник станичный! Нету тута девок, для завлечения пригодных...
            — Дурень ты, Федя! — почти в полный голос ответствовал Ванька. — На красном кровушка не явно видна. Я ж о тебе заботюся, чтоб ты вида братской крови не успугалси и порток не обмарал...

* * *

        Она вышла из-за груды серых валунов. Фёдор ясно видел кольца рыжей косы, обвивавшие её шею, причудливые татуировки на кистях рук, сжимавших древко пики, изгиб лука за спиной. Голову женщины покрывали складки тёмного платка, повязанного на азиатский манер, наподобие чалмы. Всё её одеяние, цветов притеречных скал и высушенного жгучим солнцем ковыля, делало её похожей на ожившую плоть земли, рождённую дикой природой этих мест для кровавых подвигов и мести.
            — Матерь Божия, Пресвятая Богородица... — выдохнул Фёдор.
            — Баба это, Федя, просто баба басурманская, — пробормотал Ванька.
        Он заелозил, заряжая ружьё. Сухая трава зашуршала под его грузным телом. Клацнул замок затвора.
            — Да тише ты! Спугнёшь! — зашептал Фёдор.
        Терек катил мимо них бурые воды, шелестя донной галькой. Звонко шуршал сухой ковыль, скрывавший их тела от глаз грозной воительницы. Иван прицелился.
        Вдруг Фёдору почудилось, что женщина стоит не на противоположном берегу, а рядом с ним, лицом к лицу. Что синий взгляд её жжёт ему кожу леденящим жаром и обливает иссушающим холодом.
        Она исчезла прежде, чем свинцовое тело пули расплющилось о серый валун на противоположном берегу.
            — Ты зачем, гадёныш, меня под руку ударил? — взревел Ванька. — Али баб сильно жалеешь? Так то ж чеченская ведьма! Ты ж сам видел, что они с нашими хлопцами сотворили!
            — Прости меня, Ваня, сам не знаю, какая блажь на меня нашла, — только и смог вымолвить Фёдор.

        ЧАСТЬ 1

        «..Удостой меня быть орудием мира твоего...»
        СЛОВА МОЛИТВЫ

        К весне 1817 года на Сунже существовали два небольших укрепления. Генерал Дельпоццо[1 - Дельпоццо Иван Петрович (1739 —1821) - один из генералов - покорителей Кавказа, деятель доермоловской эпохи.] поставил в этом месте Назрановский редут для прикрытия Военно-Грузинской дороги, проходившей тогда от Моздока к Владикавказу через землю ингушей. До этого, в 1817 году, Алексей Петрович Ермолов, уезжая в Персию, приказал поставить и другое укрепление, Преградный Стан, в пятидесяти вёрстах от селения Назрань. Новый редут был занят ротой Владикавказского гарнизонного полка с двумя орудиями и сотней казаков. Русские солдаты принялись рубить лес за рекой Сунжа, что сильно обеспокоило чеченцев. Но чеченцы ещё надеялись на неприступность своих аулов, закрытых густыми лесами и топкими болотами. Проявлять покорность было не в их характере. Их выбор был между обороной, в случае продвижения русских за Сунжу, и нападением. На строительство Преградного Стана они ответили рядом опустошительных набегов на затеречные станицы. По примеру прежних лет они надеялись вынудить тем Ермолова заключить соглашение на выгодных
для них условиях. Фигура Ермолова вызывала у них ужас, но они всё ещё не верили его угрозам, и даже сбор войск на Тереке мало беспокоил чеченцев, привыкших к мимолётным вторжениям русских. Чеченцы предполагали, что, сделав два-три перехода, войска вернутся назад, и всё останется по-прежнему. Только мирные чеченцы, обитавшие между Сунжой и Тереком, могли до некоторой степени оценивать значение совершавшихся событий.
        Но чем беспокойнее и злее становились чеченцы, тем скорее должно было наступить возмездие, тем больше было поводов Ермолову перейти от угроз к решительному действию, и с ранней весны 1817 года на Тереке начал сосредоточиваться сильный отряд. К двум батальонам шестнадцатого полка, стоявшим здесь зимою, прибыл из Крыма восьмой егерский полк, пришёл из Кубы[2 - Кубинское ханство в XIX веке располагалось в юго-восточной прикаспийской части современного Дагестана.] батальон Троицкого полка и был передвинут из Грузии батальон кабардинцев. В станице Червленной в то же время сосредоточено шестнадцать орудий и до тысячи донских и линейных казаков. Вскоре на линию прибыл и сам Ермолов, чтобы лично руководить военными действиями. Он выехал из Тифлиса в апреле, когда дорога через горы ещё была завалена глубокими снегами, и большую часть пути делал пешком. Объехав затем весь правый фланг Кавказской линии и Кабарду, он прибыл наконец в станицы Терского казачьего войска и восемнадцатого мая остановился г Червленной, откуда должно было начаться движение за Терек, в земли чеченцев. В мае 1817 года части регулярной
русской армии под командованием губернатора Кавказа, генерала Алексея Петровича Ермолова перешли Терек.

* * *

            — Вот в чём змызл обозной жисти, знаешь ли, паря? — спросил старый казак Захарий-Слива Громов у Фёдора.
        Фёдор искоса посмотрел в его багровое лицо. Всё как обычно: нос сливой, обвислые седые усищи, пожелтевшие от табака. Папаха надвинута на самые брови.
            — Ну в чём? — нехотя переспросил Фёдор.
            — В движении, паря! В том, чтоб достичь и постичь! — старый казак ткнул в небеса кривым пальцем. — Вот ты, паря, всю жисть в бою да в разведке, в разведке да в бою. А теперь и твоя жисть переменица. Как выстроит батюшка Лексей Петрович крепость, так поставит в бастиёнах её пушки, так и достигнем мы мира. Сделаемся замлепашцы. А как загонит батюшка Лексей Петрович чечена в хладные горы, в дремучи дебри, как зачнут чечены от голодухи там сохнуть, так стануть пожиром жрать друг дружку, так и постигнут разом силищу нашу.
            — Так крепость-то ещё построить надо!
            — И тут ты прав, паря! Ой надо, ой надо. Крепости они сами по себе не строяца. Придётся попотеть нам с тобой, паря. Ой, попотеть!
        Третий день они тащились к Сунже. Обоз и пушки, бабы и детишки. То грязюка непролазная, то каменюки да пыль. И только лес, дремучие дебри кругом. Время от времени Фёдор сбегал в дозор. И ноги коню размять и самому проветриться. Когда же настанет конец этому пути? Эх, зачем не пошёл вперёд с авангардом, зачем не послушал Ваньку?!
        На ночь вставали лагерем, выставляли посты, отправляли во все стороны разведку. Разведчики неизменно доносили одно и тож: всякий блудливый и преступный люд сбивается в шайки и крутится вокруг обоза. Да Фёдор и сам их видел. Только вчера последний раз сдуру чуть не налетел на шайку лезгин. Одного треснул шашкой по башке, уже в вечеру в лагерь приволок. Лезгин ни жив ни мёртв, но злобен, тварь. Однако рассказал, что в Черкесии снова чума, и потому они, лезгины, туда ни ногой. А здесь — грабь на здоровье! Вольному воля!
        Порой эта сволочь так близко к обозу подходит, что слышно, как перекликаются шакалы. Но нападать боятся. Ярмул войско ведёт. Случись чего — нещадно покарает.
        Сам Алексей Петрович виден войскам каждый день. На марше вместе со всеми пыль глотает или в грязюке вязнет — это уж как придётся. И генерал Вельяминов вместе с ним. Наверное, уж порешили, где крепость поставят. Для вольного казачества и солдатиков служивых станет дела: лес вали, пни корчуй да рвы рой.
        В один из дней проходили через городишко. Село не село, аул не аул — басурманское племя кто разберёт? Застали на улице двух женщин, не русских, но красивых. Иудейской веры. И ничего, не тронули. Так отпустили, с миром. В одном из домишек обнаружился священник католической конфессии, отец-иезуит. О находке незамедлительно донесли Алексею Петровичу. Генерал в нелицеприятных выражениях велел святого отца сопроводить за Терек, до самого Моздока. Вот и всё веселье обозной жизни. Скучно Федьке Туроверову обоз охранять. Ой, скучно!

* * *

        Так и шнырял гребенской казак взад и вперёд вдоль растянувшейся на пару вёрст вереницы повозок, конных и пеших отрядов, пока не привлёк его внимание чудной дядька. Впрочем, не очень-то и чудной, а просто любопытный.
            — Так ты, значит, Георгиевкий кавалер? — спросил дядька для начала разговора.
            — Так точно, — коротко рапортовал Фёдор.
            — Да-а-а-а-а, — протянул дядька, закуривая короткую трубочку. — Вы, как я думаю, все тут герои-пограничники. Экий ты бравый молодец! А конь-то у тебя, видать, из самого Карабаха. На таком и князю не стыдно в бой идти. Так ли?
            — Так точно, — подтвердил Фёдор.
            — Экий ты немногословный, сынок. Сам — бравый воин на знатном жеребце гарцуешь. При шашке, при ружже, при ордене, а слова из тебя не вытянешь. Не офицер ли? На первый взгляд вас, казаков, не разберёшь... Коли пики нет — значит, офицер.
            — Не-а... — улыбнулся Фёдор.
            — Оно и видно. Шашка-то у тебя простая, не офицерская... Экая ж у тебя красивая коробка! С царским гербом!
        Фёдор вздохнул. Лядунницу[3 - Лядунница - деревянная коробка с гнездами на 40 патронов, обтянутая юфтью. С внешней стороны лядунницы прибивался во всю величину медный лист с государственным гербом (двуглавый орёл). Лядунницу носили на широком юфтевом ремне через левое плечо, около правого бедра.] он получил в наследство от Пашки Темлякова, убиенного казака Хопёрского полка. Эх, как попали они тогда в засаду в чащобах чеченского леса. Ввязались сдуру в бой, заманил их нехристь к лесному завалу: спереди толстые брёвна навалены так, что коню не перепрыгнуть. Сзади — ураганный огонь. Фёдор уж не чаял выжить, но всё ж сумел прорваться, повезло. Пашаткин конь надёжным оказался, вынес всадника из боя, но злая пуля чечена нагнала его. Похоронили. Пашаткин штуцер тогда Ванюша забрал себе на память, а лядунница с гербом Фёдору досталась.
            — Да ты сам-то кто таков? — отвечал Фёдор рассеянно.
        Казак держал оружие наготове. Короткий, шестилинейный штуцер был заряжен и лежал поперёк седла. Щегольское нагалище[4 - Нагалище - чехол для ружья.] из барсучьего меха, выделанное шерстью наружу, казак прибрал в торока. Его Соколик осторожно ступал по каменистой дороге рядом с повозкой, которой правил любопытный дядька. Они ехали в середине колонны русских войск. Пара ухоженных волов, потряхивая рогатыми головами, тянула повозку. Громыхал нехитрый домашний скарб. Ветви деревьев отбрасывали колеблющиеся тени на широкие спины волов.
        Казак всматривался в заросли терновника по сторонам дороги. Войско медленно двигалось между скалистых холмов, поросших густыми рощами орешника и ольхи.
        Места эти густо заселяла непуганая дичь. Пыль и грохот войскового обоза не смущали лесных обитателей. В высокой траве вдоль дороги мельтешили фазаны. Опытный глаз Фёдора замечал в ежевичных дебрях рыжий бок косули, а ночами волчий вой смущал покой усталых воинов.
            — Орден и коня я получил за битву при Хан-Кале, дядя. Под командой генерала Булгакова[5 - Сергей Алексеевич Булгаков (? —1824) - генерал от инфантерии. Один из выдающихся деятелей Кавказской войны.] наш полк тогда сражался, — продолжил Фёдор. — И сейчас, как обычно, в разведке служу. Вот, Соколику роздых дать решил...
            — Сколько ж годов тебе было тогда, при Хан-Кале-то?
            — Восемнадцатый шёл, — Фёдор вздохнул. — Двух старших братьев потерял я в проклятой дыре, дядя. И вот опять судьба меня влекёт к этому Богом забытому месту.
        Дядька покуривал трубочку да время от времени встряхивал вожжами, давая понять волам, что не заснул, дескать, их возница. Дядька — русский мужичок лет пятидесяти, курносый и лысоватый, с водянистыми внимательными глазами и босым лицом. Говорил он голосом тихим и внятным. Одет был, как и всё кавказское воинство, не по форме. Под, хорошего сукна, но изрядно поношенным, офицерским мундиром, была надета крестьянская льняная рубаха. Плешивую его голову покрывала обычная егерская фуражка. Он сидел в неудобной позе, подобрав под себя ноги, обутые в хорошие козловые сапоги. Спиной старый солдат упирался в столешницу красного дерева. Фёдор с любопытством рассматривал ножки столика изящной работы. Они имели форму извивающихся змей. В основании каждой ноги помещалась змеиная голова с разинутой пастью и высунутым языком. Тут же рядом со столиком громоздились несколько добротных, окованных железом сундуков и огромный медный самовар с прокопчённой трубой. Некоторые из сундуков были заперты увесистыми замками, другие же — просто перепоясаны верёвками.
            — Меня Кириллом Максимовичем зовут. Софронов моя фамилия. Будем знакомы, герой, — проговорил дядька.
            — Я не герой, — хмуро ответил Фёдор. — Я просто Федька Туроверов. Разведчик я. Батька мой кузницу держит в станице Чевленой... И сейчас там мамка моя, да жена, да сеструха, да детки...
        Обоз медленно тянулся по поросшей густым лесом долине. Иногда мимо них на тяжёлом кряжистом жеребце проносился с громовым топотом егерь. А бывало, что и генеральский адъютант в бурке, при сабле в изукрашенных ножнах следовал мимо.
            — Кто ж твой командир, парень? — заново принялся расспрашивать дядька.
            — Командир? — набычился Фёдор. — Мы одного лишь командира признаем! Алексей Петрович Ермолов — вот наш отец и командир, а остальная шантрапа нам так, по боку...
        Дядька лукаво усмехнулся.
            — Какие-то там приказания Петька Фенев отдаёт... есаул... — вздохнул Фёдор.
        Казак сказал, казак пустил коня с места и галоп. Так и пропал Фёдор Туроверов с глаз Кирилла Максимовича, денщика грозного Ярмула — генерала Алексея Петровича Ермолова.
            — Партизанщина... — хмыкнул вослед ему Кирилл Максимович.

* * *

        Фёдор пытался догнать авангард, но сбился с пути. Весь день мотало и кружило его по рощам вблизи аула Кули-Юрт. Дело шло к вечеру, когда казак и его конь взобрались по крутому отрогу на вершину невысокой горы. Прямо под ними, к лысому склону прилепился Кули-Юрт, окружённый с трёх сторон возделанными полями. Ниже селения, на дне ущелья темнела дубовая роща. Над аулом тут и там поднимались дымы пожарищ. Пламени видно не было. Огонь уже пожрал всё, что годилось ему в пищу. Соколик тревожно вдыхал пахнущий дымком воздух. Фёдор соскочил с седла на землю, присмотрелся, пытаясь разглядеть людей на улицах селения. Но зоркий глаз разведчика не находил среди каменных строений ни человека, ни козы. Даже кота приблудного не удалось узреть Фёдору среди обожжённых руин.
        Ночь провели под звёздами, на голой вершине горы. Оба, и конь и всадник, не сомкнули глаз. Фёдор всё всматривался в чёрный провал долины, туда, где мёртвым сном спал Кули-Юрт. Ничего не смог разглядеть разведчик в темноте. Только огоньки волчьих глаз, мелькали в ночи. Ничего не расслышал он, только заунывный вой голодной стаи тревожил Соколика до самого рассвета.
        Солнце уже поднялось над вершинами восточных холмов, когда они вошли в Кули-Юрт. Дыхание занималось от невыносимой вони начавших разлагаться трупов и горелого человеческого мяса. Всадник и его конь видели убитых мужчин и женщин, детей и стариков. Жители аула умерли по-разному И самой лёгкой из смертей, которую мог принять житель Кули-Юрт в тот страшный день, была смерть от сабельного удара. Конь и его всадник блуждали по искривлённым улочкам словно одурманенные, забыв про осторожность. Фёдор разрядил оба пистолета, пытаясь разогнать пернатых и клыкастых падальщиков.
        Наконец судьба вывела их на поляну в центре аула. Там на добротной виселице раскачивались тела троих мужчин. Их седые бороды почернели от засохшей крови, обнажённые тела несли следы жестоких пыток. У одного из старцев были переломаны обе руки. Острые обломки костей розовели в лучах утреннего светила. Голова другого являла собой сплошную рану, покрытую запёкшейся кровью. Распоротый сабельным ударом живот третьего закрывало грязное тряпьё. Этого третьего вздёрнули на виселицу живым. Его старческое лицо было так же обезображено удушьем, как и лица первых двух. Обезножили все трое уже после смерти — в ночи волки съели ступни мертвецов. Соколик дрожал и хрипел от злобы и страха, готовый то ли ринуться в бой, то ли пуститься наутёк, подальше от жутких руин. Но рука всадника, по-прежнему твёрдая, сдерживала его.
        Никому не ведомо сколько времени мог простоять казак Фёдор Туроверов в немом оцепенении, сдерживая отважного коня, на залитой кровью площади чеченского аула. Три стрелы, пущенные метким стрелком, перебили виселичные верёвки. Мёртвые тела бесшумно рухнули в примятую траву. Соколик стремительно прянул вбок, пытаясь унести всадника прочь с площади, подальше от открытого места, под стены каменных строений. Фёдор успел заметить быструю тень, мелькнувшую на противоположной стороне поляны.
            — Стой, братишка, стой, родимый, — приговаривал Фёдор, спешиваясь и извлекая шашку из ножен. — А теперь беги! Встретимся скоро, коли Господу будет угодно. Храни тебя Святой Никола-чудотворец.
        И Фёдор отпустил коня. Конь и его всадник, опытные разведчики, давно бы сгинули в чеченских дебрях, если б не звериное чутьё, связывавшее их неразрывными узами. Много раз смешивалась их кровь, пролитая в отчаянных схватках. Много одиноких ночёвок пережили они, не разжигая огня, согревая друг друга теплом тел. Много раз выносил конь своего всадника из-под свинцового ливня. Много раз спасал из ледяной воды бешеного Терека. Они верили друг другу нерушимой верой вечного братства, рождённого трудной жизнью между Русью и Нерусью.
        Фёдор полз и крался среди выгоревших строений и разбросанных повсюду мертвецов. Он видел изуродованные тела и лица, искажённые смертной мукой. Фёдор стал частью этой жуткой картины. Он то превращался в камень, выпавший из стенной кладки, то в груду убогого обгорелого скарба, выброшенного из сакли на улицу, в тщетной попытке спастись от полного разорения. Фёдор искал следы убийц, надеясь найти по ним неизвестного мстителя.
        Наконец чутьё разведчика вывело его к самому большому строению Кули-Юрта — мечети. На шпиле минарета трепетал знакомый штандарт восьмого егерского полка, пробитый во многих местах, но не отданный врагу. На пороге мусульманского храма неподвижно лежало ещё одно мёртвое тело.
        «Ребёнок, — помыслил Фёдор, подбираясь поближе. — Нет, не ребёнок!»
        Тело, облечённое красной черкеской, покоилось на побуревших ступенях мечети. Вот оно, то место на груди, где матушка Ивана вышила серебряными нитками лик Николы-чудотворца. В прошедшем году шальная чеченская пуля пробила Ванюшину грудь навылет. Как на собаке зажила тогда на нём страшная рана, а вот черкеска оказалась испорченной. Но Матрёна Никифоровна закрыла дыру хорошим лоскутом и вышила образ, чтобы он защитил грудь сына от новых ран.
        Кровь на красном сукне и вправду была видна не явно. Само тело Ванюши оказалось маленьким, как тельце ребёнка-пятилетки.
        Внезапно Фёдор ослеп. Слёзы нестерпимо жгли глаза. Влага потоком лилась по запылённому лицу, оставляя на нём грязные борозды. Тяжкое рыдание рвало грудь на части.
            — Ванюшка... как же ты, братишка, не уберёг себя... кто ж так люто поступил с тобой?! Ах, Ваня, Ваня....
        Ни рук, ни ног, ни головы боевого товарища-побратима не нашёл Фёдор рядом с телом. Только белую папаху, на удивление чистую: ни бурого пятнышка, ни дырки от пули. Судорожно сунув папаху за пазуху, гонимый злобой, горечью и страхом, Фёдор пополз к дверям мечети. Нет, не забыл он о страшном лучнике, снявшем мертвецов с виселицы. Потому и не стал заходить внутрь строения, опасаясь попасть в западню. Лишь заглянул, чтобы удостовериться.
        Внутри стены мечети были испещрены следами выстрелов. Пол почти сплошь покрывали мёртвые, изуродованные тела русских солдат и их врагов. Здесь приняла последний бой первая рота восьмого егерского полка, составлявшая авангард русской армии. В нос Фёдора ударило отвратительное зловоние, разлагающихся тел и испражнений. Но ни шороха, и ни стона не услышал казак.
        Фёдор с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, он прошёл в дальний угол помещения. Там были свалены в кучу части тел павших русских воинов: руки, ноги, головы. С трудом преодолевая дурноту, уже в полуобморочном состоянии он перебирал окровавленные останки.
        Ванюшина голова нашлась быстро. Помогли Святые угодники. Лицо товарища оказалось на удивление чистым, глаза распахнуты. Нет, никогда при жизни не видел Фёдор на этом лице такого смиренного, благостного выражения. Понемногу успокаиваясь, казак понёс драгоценную находку к выходу. Один лишь раз он не устоял, поскользнулся на залитом кровью полу. Сверзился прямо на тело мёртвого врага. Тот лежал навзничь, широко раскинув по сторонам руки. Каждая сжимала по огромному изогнутому клинку с узорной насечкой. Лицо врага покрывала корка засохшей крови, сделавшая черты лица неразличимыми.
        «Ах вот оно что! Лезгины!» — помыслил казак.
        Фёдор отнёс Ванюшины останки под дубок, росший на опушке леса.
            — Тут я и схороню тебя, братишка. Вот только штандарт сниму. Ты уж потерпи, ладно?
        Фёдор направился обратно к мечети, размышляя о том, как сшибить знамя со шпиля минарета. Внезапно ему послышались тихие шаги в редком подлеске за спиной.
            — Ты пришёл ко мне, мой Соколик, верный дружочек, — прошептал Фёдор, оборачиваясь.
        Зоркий глаз разведчика разглядел среди ветвей белую звезду на лбу и карие, с поволокой глаза. Соколик осмотрительно прятался. Он ждал, когда его всадник завершит скорбные дела.
        Фёдор зарядил оба пистолета и изготовился к стрельбе. Он надеялся перебить шпиль купола пулями, сбить штандарт на землю. Разведчик поднял глаза в синеву небес туда, где на ветерке трепетало пробитое пулями полотнище. Маленькая фигурка карабкалась по крутому скату купола минарета: тоненькие ручки и ножки, как у паучка, рыжие кольца косы обвиты вокруг шеи, изгиб лука за спиной. Она почти достигла цели — шпиля с полумесяцем и трепещущим штандартом под ним. Подавляя крик, Фёдор рухнул ничком. Он замер, прижимаясь лбом к горячей земле.
        «Только один выстрел есть у меня, только один выстрел, — билась и гремела у него в голове самая главная в жизни мысль. — И пусть Херувим Божий отнесёт мою пулю на своих крылах прямо к заветной цели».
        Когда он снова решился посмотреть на купол минарета, женщина уже добралась до цели. Она протянула руку, чтобы снять штандарт. Грянул выстрел. Женщина сорвалась. Она съезжала вниз по куполу, отчаянно цепляясь за чешуи черепичной кровли.
            — Эх, промазал! — Фёдор в сердцах сплюнул.
        Между тем женщине удалось остановить своё падение. Снизу Фёдору чудилось, что её тело срослось с крутым скатом купола минарета.
        Фёдор не стал смотреть, как она спускается с крыши мечети, искусно пользуясь выступами и впадинами неровной кладки. Разведчик побежал в заросли к Соколику, за арканом.
        Она не успела коснуться земли, когда петля аркана сжала её шею, путаясь с рыжими кольцами косы. Женщина вскрикнула. Фёдор вязал её умело. Кисти рук плотно примотал к телу за спиной, ноги согнул в коленях, щиколотки привязал к кистям. Пленница яростно сопротивлялась. Матерь Божия, а сильная-то какая! Словно не женщину поймал, а волчью самку. Пару раз ей всё же удалось его укусить. Наконец, тяжело дыша, Фёдор впервые посмотрел в её лицо.
            — Не смотри на меня, христианин. Иначе вытекут твои бесстыжие глаза, — прошипела она.
        Синий взгляд хлестнул его словно плеть. Фёдор снова едва не потерял сознание.
            — Зачем тебе боевое знамя, тварь?
            — Пойду к Ярмулу и обменяю его на жизнь моих братьев.
            — Дура!
        Он отшвырнул её прочь, в тень стены. Она извивалась и билась там, плевалась и шипела. Ругалась на непонятном наречии, пока Фёдор изучал её вооружение. Лук, колчан со стрелами, праща, короткая пика. Древко пики покрывали чудные, выжженные по дереву узоры и бурые пятна запёкшейся крови. Наконечники стрел и пики вырезаны из камня.
            — Адские исчадия... — шептал Фёдор. — Бесовское семя...
        Фёдор попытался через колено переломить древко пики — тщетно. Тогда он взялся за лук.
            — Погоди, послушай... меня зовут Аймани, я воин из рода Акка. С этим оружием охотились мои прадеды. Оно зачаровано и не знает промаха.
        Фёдор глянул на пленницу. Она не билась, не шипела и плеваться перестала. Смотрела печально, смертная тоска исказила черты её тонкого лица.
            — Что ты мелешь, дочь нехристя? Держи при себе свои колдовские тайны...
            — Я собью ваше знамя одной стрелой, если ты позволишь мне... только не ломай лук. И стрелы оставь себе, а меня убей... Я пряталась на минарете, когда ты пришёл в мечеть. Я могла бы убить тебя, но не убила...
            — Почему?
            — Не смогла!
            — Почему?!
        Она уткнула лицо в окровавленную пыль у подножия мечети. Рыдания сотрясали её тело.
            — Я должна умереть, — едва расслышал Фёдор.

* * *

        Он похоронил Ванюшу под дубом, завалил могильный холмик камнями. Не спуская глаз с пленницы, прочитал заупокойную молитву. Аймани сидела, прижимаясь спиной к шершавой коре дубка, обнимая дерево связанными руками.
        Штандарт восьмого егерского полка Фёдор спрятал в седельную сумку. Вооружение Аймани приторочил к седлу.
            — Почему ты отпускаешь меня, казак? — просто спросила она.
            — Не научился баб убивать, — устало ответил Фёдор.
            — Я не ваша баба. Я — воин, — прошипела Аймани. — И убью тебя как врага, если придётся.
            — Убей. Всё равно не умею... А баб я не боюсь... Вот не боюсь всё равно! Будь ты хоть воин, хоть нехристь, а всё одно — баба.
        Сплюнув с досады, Фёдор вскочил на Соколика и дал ему шпоры. Они неслись по темнеющему лесу навстречу своим. Фёдор не видел перед собой дороги, доверив выбор пути Соколику. Через пелену горячих слёз, через мучительную боль, терзающую сердце он видел лишь синеву глаз и кольца рыжей косы проклятой Аймани.

* * *

        Через неделю войско достигло реки Сунджа и встало на ней лагерем.
        По пути миновали злополучный Кули-Юрт. Отдали последний долг погибшим товарищам. Потом двое суток чистились и мылись, пытаясь избавиться от привязчивого запаха тления. Окуривали скарб, всерьёз опасаясь чумы.

* * *

        Догорающие уголья бросали яркие отсветы на лица казаков.
            — Ну что, парень, отошёл хоть немного? — спросил Фёдора черноглазый и черноусый Петька-Плывунец со станицы Шелковской.
            — Да молчить он всё, ни слова не молвит. Всё по Ванюхе горюить, — вздохнул десятник Захарий-Слива. — Всё в чащу убегаить, видать — муторно ему среди людей. Так ли, Федя?
            — Тишины хочу, просто тишины, — вздохнул Фёдор. — Я к Мадатову буду проситься. Только звук битвы мил моему уху. Не хочу слушать, как мужичье и солдатня стонут тут, землю роя.
            — Дык, среди русських солдат и поэты случаютца, — усмехнулся Захарий-Слива. — Это те, что из дворян к нам вышли, ссыльные. Ты к ним ступай, Федя. Они коли и стонут, то поэтицески, прямо как ты...
        А в русском лагере, который теперь именовался Грозной крепостью, тишины не было слышно даже по ночам. Дозорные день и ночь жгли костры и перекликались, фыркали и переступали кони, сновали вестовые с донесениями.
        Пробуждался лагерь на рассвете. Всё воинство разделили на команды. Одни — валили и корчевали лес, другие — строили жилища, третьи — копали рвы и строили фортификационные сооружения. Меньшая часть войска использовалась по прямому назначению: охрана лесорубов от набегов лесных разбойников, разведка.
        Татарская конница под командой генерала Валериана Григорьевича Мадатова совершала упредительные рейды по окрестным аулам.
            — Терпи, Федя, — не умолкал словоохотливый Слива. — Скоро звуки боя развеють твою печаль. Как прискачеть вестовой, как дасть команду Лексей Петрович...
            — Не-е-е, не так всё будё, — возразил Петька-Плывунец. — Приползёт из леса злой мулла и примет тебя, Слива, в мусульмане... гы, гы...
            — От ты нехристь! Старших не уважаешь? — буркнул Слива, замахиваясь на обидчика плетью.
        Однако в тот вечер товарищам не суждено было поссориться. Из темноты, из лагерной сумятицы вороной карабахский скакун вынес к их костерку бравого всадника в белой черкеске и папахе, в вызолоченной портупее, с орденом Святого Владимира на груди.
            — Здорово, братцы, — рявкнул всадник, осаживая чудесного скакуна.
            — Здравия желаем, ваше сиятельство, — пророкотал Слива, поднимаясь. Он непослушными пальцами застегнул ворот рубахи, оправился.
            — Становись, братва! Перед вами граф Николай Петрович Самойлов.
            — Чего?! — подхватился Петька-Плывунец. Ружьё он всегда держал под рукой и первым схватил его. Шашка же никак не давалась в руки, спряталась, стерва, где-то возле костра. Вот начальство прискакало, а рапортовать честь по чести нет никакой возможности.
            — Чего-чего, — передразнил кто-то. — Генеральский адъютант энто. Алексея Петровича, то ись.
            — Рад, братцы, что помните меня! — граф Самойлов был преувеличенно бодр. Он широко улыбался, не заботясь о том, что в темноте казаки не смогли б разглядеть его лица. Лишь уголья бросали алые отсветы на золото галунов и аксельбантов его щегольской белой черкески.
            — Как же забыть, когда все золотом блещете, ваше сиятельство, — отвечал десятник Захарий.
            — Который из вас Фёдор Туроверов?
            — От он. Сам не свой сидить. Даже ваше сиятельство не заметил.
        Фёдор поднялся, оправил портупею.
            — Фёдор Туроверов, разведчик первого эскадрона. — Фёдор старался рапортовать бодро, но язык плохо слушался его.
            — Ты не ранен, братец?
            — Цел я, ваше сиятельство.
            — Тогда, вот — получи пропуск. Алексей Петрович наслышан о твоём геройском поступке — спасении штандарта восьмого егерского. Зовёт в свой шатёр.
        Самойлов протянул Фёдору сложенный вдвое листок плотной бумаги.
            — Приходи завтра, — прокричал адъютант, пуская скакуна в галоп. — И не ранее восьми часов пополудни!

* * *

        Землянку командующего армией со всех сторон окружали бивуачные посты. Фёдор брёл между ними по направлению, ведя Соколика в поводу. Вокруг вершилась вечерняя лагерная жизнь: солдатики чинили у костров нехитрую свою аммуницию, варили еду, обихаживали лошадей.
            — Ты к кому, казак? — спросил Фёдора пропылённый сержант. Остриё штыка коснулось ремня портупеи на груди казака.
        Фёдор протянул сложенный вдвое листок. Сержант долго вертел записку, поворачивая её так и эдак, шевелил губами.
        «Не тронь его. Ермолов» — гласила надпись на ещё не успевшем истрепаться пропуске.
            — Проходи, казак... — вздохнул усталый воин.
        Казак тронул Соколика. Прямо перед ним, подсвеченный колеблющимися огнями костров темнел шатёр.
            — Не засни, служивый, — весело сказал Фёдор, садясь в седло. — Лезгины кругом.

* * *

        Перед входом в генеральскую землянку Фёдор лицом к лицу столкнулся с бравым воякой в черкеске и папахе, с шашкой на ремённой портупее. Огни бивуачных костров блеснули на офицерских аксельбантах.
        — Кто таков?
            — Разведчик Гребенского казачьего полка Фёдор Туроверов явился по вызову его высокопревосходительства...
            — Проходи, — коротко ответил офицер, откидывая дощатую дверь.
        Сумрак и тишина заполняли пространство комнаты. Столик красного дерева, тот самый, что Фёдор приметил в повозке Кирилла Максимовича, стоял под высоким окошком. Огонёк лучины порхал над узким горлом бронзового кувшина, освещая кипы бумаг и письменный прибор. Двое мужчин склонились над столом. Первый — огромного роста и богатырского сложения, в цвете лет, с копной седых волос над загорелым лбом. Огромные усы и бакенбарды придавали его лицу львиное выражение. Весь он был огромен: и тело, и каждая черта лица, и звук его голоса даже в шёпоте, переливающийся громовыми раскатами. Ботфорты, офицерские штаны с лампасами, свободного кроя солдатская рубаха не могли скрыть неукротимой мощи и энергии его тела. Тёмно-серые глаза его даже в полумраке шатра источали сияние незаурядного ума, несокрушимой воли, жизнелюбия и веры.
        «Ермолов», — подумал Фёдор, замирая на пороге.
        Второй — сидел на раскладном походном стуле, зябко кутаясь в шёлковый архалук. Худощавый человечек, рыжий, с тонкими чертами лица. Тёмный взор его блистал необычайной глубиной, выдавая незаурядный ум и энергию. Этот, второй, говорил медленно и тихо, но фразы его были остры. В звуках его голоса звенели отточенными гранями лёд и металл.
        «А это, видать, Вельяминов», — размышлял Фёдор, прикидывая удобный момент, чтобы обнародовать своё появление.
            — Завтра ждём визита старейшин, — сказал Ермолов. — Послушаем ещё раз байки этих подлецов...
            — Вешать всех, Алёша. Что толку слушать домыслы лгунов и предателей?
            — Нет, брат. Сначала пуганём. Быть может, моя зверская рожа, да огромная фигура да широкая глотка подействуют на азиатов отрезвляюще.
            — Ты, Алёша, гуманист, человеколюбец, снисходительный и добрый, — холодно заметил Вельяминов.
            — Снисхождение в глазах азиатов — знак слабости, Алёша. Я прямо из человеколюбия намерен быть строг до неумолимости. Пусть сначала дадут аманатов — а там увидим.
            — Ты что стал в дверях, казак? — Ермолов внезапно обернулся. — Подходи ближе! Для дела зван, а не шпорами пол скрести.
            — Разведчик первого эскадрона Гребенского полка Фёдор Туроверов явился по приказу... — рапортовал Фёдор.
            — Вольно, казак, — засмеялся Ермолов.
            — Разведчик, — усмехнулся Вельяминов. — Мы не на смотру. У нас приватная беседа. Доверительная, понимаешь?
            — Подойди-ка ближе, разведчик. Разглядеть тебя хочу, — сказал Ермолов.
        Фёдор подошёл ближе к столу, на свет.
            — Экий ты бравый парень. Прав, Кирилла Максимович. Он хороших вояк сразу отличает. Значит, места здешние хорошо знаешь?
            — Как не знать...
            — Райский уголок, не правда ли? — Ермолов улыбался.
            — Да, — неохотно согласился Фёдор. — Обильно нашей кровью политы эти чудные места.
            — А вот мы их ещё более приукрасим, — подмигнул Ермолов. Улыбка красила чрезвычайно черты его сурового лица. — Есть у нас намерение воздвигнуть на сиих живописных берегах, и речных, и морских, ряд крепостных укреплений. Но сейчас главное не в этом. Я намерен оставить тебя при своей персоне, казак. Для личных поручений и связи. Согласен ли?
            — Мы люди служивые и приказы не обсуждаем, ваше высокопревосходительство. — Фёдор выпрямился и звякнул шпорами.
            — Ещё как обсуждаете, — холодно заметил Вельяминов. — Трудненько приживаются в казачьем войске простые правила повиновения начальству.
        Фёдор ещё раз изумился хрупкости сложения военачальника, известного в войске сурового гонителя лесных шаек и ревнителя воинской дисциплины. Алексей Александрович был не стар ещё, почти ровесник Фёдора, но уже седоват, узок в плечах. В полумраке шатра, рядом с внушительной фигурой Ермолова он казался мальчиком-подростком.
            — Вы, казаки-порубежники, такие же бандиты, как ваши визави, чечены и лезгины. Одно лишь обнадёживает — крещёный народ, а так...
            — Но именно этим свойством своей натуры и ценен для нас Фёдор Туроверов, — заметил Ермолов.
            — А вот это — тебе решать, Алексей Петрович. — Вельяминов отошёл в сторону, вглубь шатра, туда, где господствовал сумрак, словно обиделся или не хотел мешать беседе.
            — Присядь, казак. — Ермолов без лишних церемоний придвинул раскладной стул. Сам уселся, широко расставив обутые в ботфорты ноги. — Чего стоишь? Или оробел, герой?
        Фёдор уселся, опираясь на рукоять шашки.
            — Шашка у тебя чеченской работы, местной?
            — Не-а, ваше высокопревосходительство, моей дед по матери кузнецом был. Митрофания — его работа.
            — Митрофания, говоришь... — Ермолов задумчиво посмотрел на изукрашенные сложным узором ножны. — Заботиться об оружии умеешь? Любишь оружие?
            — Как не любить. — Фёдор смутился. Грозный военачальник с ходу угадал главнейшую из его, Фёдора, страстей. Болтаясь по горам и тайком, в разведке, и в открытую сшибаясь с коварным и жестоким противником, казак Туроверов научился ценить в оружии надёжность и относиться к нему с трепетной любовью. Оба пистолета нахчийской[6 - Нахчи — самоназвание чеченцев.] работы казак добыл в кровавой стычке. Они были простыми, орнамент украшал лишь рукояти из рога тура, но били метко и при заботливом уходе не давали осечек. А вот ружьё Фёдор купил у самого мастера Дуски из аула Дарго. Отдал за него неплохого рабочего коня. Кинжалы на наборном поясе чудесной Сирийской работы снял с мёртвого черкашина. Эх, пришиб тогда мерзавца, таскавшего их с Ванькой по горным склонам две недели к ряду.
            — Называй меня Алексеем Петровичем, герой, — продолжал Ермолов.
            — Так точно, Алексей Петрович.
            — Ты, Фёдор, грамоте обучен?
            — Так точно. В нашей семье все читать и писать умеют. Мой дед по отцу дьяконом служил.
            — Да ты, парень, так же как мы с Алексеем Александровичем, старого рода, — засмеялся Ермолов.
        Закурили. Фёдор обратил внимание на генеральскую трубочку.
        «Точно такая же, как у почтенного Кирилла Максимовича», — подумалось ему.
            — Хоть и поган местный табак, а что делать? — Ермолов выпустил дым из широких ноздрей.
            — В поганых местах — поганый табак произрастает, — заметил из темноты Вельяминов.
        Он тоже курил. Табачный дым живописными облаками поднимался к бревенчатому потолку.
            — Хан Мустафа Ширванский[7 - В 1805 году хан Мустафа Ширванский подписал трактат о вступлении Ширванского ханства в подданство Российской империи, о чём дал присягу на Коране. В 1820 году хан Мустафа изменит данной им клятве и сбежит в Персию.], старая каналья, коварный умысел против нас вынашивает. — Ермолов говорил медленно, в промежутках между затяжками.
        Генерал смотрел на Фёдора в упор, лицо снова стало жёстким и сосредоточенным. Генерал говорил о деле.
            — Так вроде ж замирился хан с Расеей, — пробормотал Фёдор.
            — Слушай старших, казак, — ударил из темноты голос Вельяминова. — Привыкай к дисциплине.
            — Он привыкнет, Алёша, привыкнет, — Ермолов снова улыбнулся и продолжил: — Хан Мустафа чрезвычайно богат, а ещё более хитёр и подл. Сей неверный и злоумышляющий подданный государя нашего тайно собирает войско. Планы его темны, но угадываемы. Опасаясь подлых вылазок с его стороны, я посылаю в Тифлис Алексея Александровича с частью войска. С ними идёт и твой эскадрон, казак.
            — ...мы к походам завсегда готовы. Лоб перекрестим, ногу в стремя и....
            — ...а тебя, Фёдор Туроверов, я оставляю при себе, связником. Случись чего — поскачешь в Тифлис или в Ширвань, или куда Бог приведёт. А пока, суть да дело, будешь о моём оружии заботиться. Я, парень, при моей походной жизни целым арсеналом обзавёлся. Храню его здесь в землянке. Так что милости просим, Фёдор Туроверов — гребенской казак.
            — Так точно, ваше высокопревосходительство, — рапортовал Фёдор, вскакивая. Нарядные ножны Митрофании ударились о лесину, подпирающую купол. Разведчик смотрел не на главнокомандующего, а в сумрак землянки, туда, где предположительно мог находиться генерал Вельяминов.
        Ермолов смеялся долго и заразительно. Его могучее тело сотрясалось, складывалось пополам. В уголках глаз блестела влага. На шум прибежал адъютант, Николай Самойлов — Николаша…
            — Ты посмотри на этого проныру, граф, — хохотал Ермолов, обращаясь к нему. — Вот кто наши райские кущи вдоль и поперёк знает. Только крепче держи его за полы черкески, иначе растворится под пологом здешнего поганого леса, как утренний туман.
            — Снова вы меня, Алексей Петрович, титулуете, — смутился Самойлов. — Мы же договаривались!
            — Как же мне тебя не титуловать, коли ты потомственный аристократ? Когда меня, орловскую деревенщину, графским титулом обезобразят, тогда мы будем друг дружку титуловать обоюдно. А пока неси, брат, свой крест в одиночестве.

* * *

        В то памятное утро Фёдора вызвали в землянку командующего чуть ли не на рассвете. Казак застал генерала уже одетым, как обычно для марша: полотняная рубаха, мундир, ботфорты. Ермолов сидел за столом над бумагами.
            — Явился, парень?
            — Так точно, Алексей Петрович!
            — Для дела звал. Садись. Полагаю я, парень — разумеешь ты многие из местных наречий. Так ли?
            — Так, Алексей Петрович.
            — Языки нахчи понимаешь?
            — Как не понимать, понимаю. Только трепаться с ними на их наречии — не христианское дело, не стану. Вот гардой[8 - Гарда - чеченская шашка.] по башке басурманской саданёшь пару раз — он сам русскую речь понимает очень ясно и все исправно исполняет. Только для начала надо разоружить, иначе собака...
            — Ты — хороший солдат, Фёдор и разведчик отменный, — засмеялся Ермолов. — Говорить тебе с ними не придётся. Ты, парень, стань в сторонке и внимательно слушай, что мы с господами генералитетом им вещать станем и что они нам будут отвечать. Слушай внимательно, казак!
            — Так точно, ваше высокопревосходительство!
            — И помолись за меня, парень, чтобы моё превосходительство превзошло их блудливые умишки, чтоб удалось вернуть их в разум. Помолишься?
            — Буду молиться, Алексей Петрович!
        Дверь отворилась.
            — Посланцы прибыли, Алексей Петрович. И господа офицеры в сборе. Его сиятельство меня за вами отправили. Ждут, — доложил Кирилл Максимович.
        Кирилл Максимович отодвинул полог в сторону, впуская в шатёр сероватый утренний свет.
            — Сколько их явилось, Кирилл Максимович? — спросил Ермолов.
            — Ровным счётом трое... трое с половиною, Алексей Петрович. Алексей Александрович уже беседуют с ими. Да только беседа без вас не клеится.
            — А что, Максимович, неужто Алексей Александрович уже одного из них ополовинил? — засмеялся Ермолов. — И когда только успел!

* * *

        Их действительно было четверо. Один сухопарый, высокий старик в огромной лохматой папахе, заросший до глаз пожелтевшей от табачного дыма седой бородой. Длинные полы его бурки покрывали сверкающую всеми оттенками голубого кольчугу. Чёрный мех лохматой папахи перехватывала белая повязка.
        «Имам. Ишь ты!» — подумал Фёдор.
        Второй делегат, обычный с виду малый, в черкеске и бараньей шапке, всё шарил по сторонам колючими прозрачными глазами. Завидев Ермолова, он обнажил огненно-рыжую голову.
        Третий был самой заметной фигурой из всех. Этот был облачен в сверкающий нагрудник, наплечники, наколенники и бутурлуки[9 - Бутурлуки - доспехи, защищающие ноги.]. Голову его венчал островерхий шлем. Всё это, стариной работы, великолепие несло на себе следы вражеских ударов. Доспех местами потемнел, словно беспечный хозяин не удосужился очистить его от запёкшейся крови поверженного противника.
        Тут же рядом примостился и маленький человечишка. Тот самый, которого Максимович поименовал «половиною». Фёдор поначалу принял его за ребёнка. Серый мужицкий зипунишко, стоптанные сапоги. Суконный верх невероятной заячьей шапчонки, покрывавшей его бритую голову, едва бы достиг середины Фёдоровой груди. И стоял-то человечишка немного позади, словно прячась за спиной латника. И молчал. Ермолов же именно в него вперил взгляд своих пронзительно-серых глаз.
            — Ты кто таков, а? Да, да, вот ты! А ну, три шага вперёд!
        Человечек незамедлительно сделал три требуемых шага, но не вперёд, а почему-то в бок.
            — Шапку долой! Отвечай, кто таков, с тобой говорит командующий русской армией! — рявкнул Николаша Самойлов.
            — Лорс это, — тихо проговорил рыжий нахчи.
            — Меня называй Умалат, это Йовта, — Умалат указал рукой на величественного носителя лат. — А имя этого человека мы не произносим вслух. Он просто нахчи и всё.
        Седобородый имам гордо распрямился.
            — Почему же сам Лорс не отвечает мне? — спросил Ермолов.
        Командующий уже уселся в походное кресло, поданное Кириллом Максимовичем. У левого его плеча расположились адъютанты: Николай Самойлов, при шашке на расшитой цветным нухским шёлком перевязи, с кипой бумаги, пером и чернильницей в руках. Рядом с ним Бебутов в обычной капитанской фуражке и мундире, но тоже при сабле в узорчатых ножнах. Генералы Вельяминов и Сысоев расположились рядом с командующим, в таких же походных креслах. Фёдор стоял чуть позади, в сторонке, за спинами штабных офицеров, столпившихся у входа в шатёр Ермолова. Митрофанию казак предусмотрительно вынул из ножен. Нет, не внушали ему доверия эти странные парламентёры, старейшины или как их там. Перевидал казак этой шатии-братии на своём веку. Коварен народ басурманской веры, не ясны русскому человеку установления их жизни. Не ясны и чужды. Они, конечно, безоружны сейчас, но опасны. Всё одно опасны!
        Фёдор всё посматривал на Йовту-латника. Тот время от времени запускал правую руку под рубаху на спине и неизменно извлекал оттуда нечто, интересовавшее его до чрезвычайности. Горный рыцарь разминал и давил это пальцами. Фёдор не сдержался и сплюнул от омерзения.
        Между тем переговоры шли полным ходом.
            — Боится тебя старенький Лорс, — кротко заметил Умалат. — Говорили нам про тебя, Ярмул, что человек ты гордый, своенравный и пришёл в наши земли с войной.
            — Зверь, одним словом, — усмехнулся Ермолов.
            — Вот и боимся мы сильно тебя. Мира хотим. Пахать и сеять хотим. Стада спокойно пасти. Русский солдат наши селения грабит, наших женщин и скот уводит, посевы топчет...
        Так бормотал Умалат, возведя очи горе, словно боясь глянуть в лицо «свирепого Ярмула — волка, видевшего дождь».
            — Эк ты стрекочешь, Умалат, как скворец щебечешь. И кроток ты и спокоен. А кто, скажи мне, Умалат, из вас ответит за разграбление обоза возле Андреевской деревни? Кто под Шелковской станицей в мае месяце резню устроил? Кто пытался на команду моих лесорубов на прошедшей неделе напасть? Вот, Василий Алексеевич, — Ермолов указал на Сысоева, — лично две ночи кряду гонял по лесам банду гулящего сброда. Препохабная история случилась. Десяток моих казаков сгинул в ваших райских кущах. И, наконец, кто положил наш авангард в Кули-Юрте? Чьих рук дело?
        Голос Ермолова гремел набатом над головами парламентёров. Командующий вскочил, зашагал взад и вперёд по вытоптанной траве площадки перед входом в землянку. Казалось, генеральские ботфорты расколют мятежную землю, разобьют на осколки, чтобы Ярмул потом смог сложить из них крепость.
            — То молодёжь шалит, Ярмул, — Умалат почти шептал, разглядывая ленивые облака, прилипшие к верхушкам высоких холмов. — Дети. Кровь молодая кипит, дел великих требует..
            — Так я вам крови поубавлю! Дела, говоришь, молодёжь ваша хочет? Отдадите их мне — я их к делу приставлю! Так утомятся они от меня, что разбой творить сил не станет. И вот моё первое условие: отдадите мне ... Каждый! По одному своему чаду в аманаты. Получили мы донесения о возобновлении невольничьих торгов в Анапе. Известно нам и то, что на торгах тех видели русских пленных. Были там женщины и дети, уведённые вами из станиц по ту сторону реки. И вот вам моё второе условие: кто из вас банду с пленниками через свои землю пропустит — жгу аул. А самих, собачьих выкормышей, — лес валить или рвы рыть пожизненно, но это, если помилую. А так — в петлю! И аманата — в петлю. Торгаши и прочие мирные путешественники перемещаются по вашим землям не иначе, как под защитой войска. И всё равно ваша бойкая молодёжь ухитряется грабить. Вчера какая-то сволочь свела из команды лесорубов двух рабочих коняг. А потому вот вам моё третье условие: будете платить оброк скотом, зерном, шкурами, дичью. Ведомости у Самойлова.
            — Не оскорбляй нас, Ярмул, — заговорил Безымянный имам. — Вы пришли в нашу землю с пушками. Рубите лес. Строите крепость. Жить хотите бок о бок с нами. Будем добрыми соседями, а не врагами. Возьмите наших сыновей в учение, возьмите наших дочерей в жёны, возьмите наше добро в дар. Слово даём — не воевать с вами.
        Имам говорил. Слава чужой речи вылетали из недр его бороды, как пули из пистолетного дула. Временами смысл произносимых фраз ускользал от Фёдора, настолько облик говорившего не соответствовал сути его речей. Но казак понимал главное — Безымянный имам хочет мира. Умалат переводил:
            — Мы дадим вам наших сыновей и дочерей. Мы отдадим нажитое в труде и боях добро, если вы оставите нас в покое. Но лучше — уходите.
            — Мы стоим на исконно русской земле. Стоим и будем стоять! Я требую от вас замирения и повиновения, без условий, — гремел Ермолов. — Иначе — победоносная русская армия обрушит на вас всю свою мощь. Европу покорили — покорим и вас, не сомневайтесь! Мы не отступим и не уйдём. Вы подпишите условия замирения или живыми вам не быть.
        Умалат перевёл:
            — Ярмул грозит нам смертью, требует дани и аманатов. Не быть нам живыми, если не станем рабами-данниками.
        Фёдор крепче сжал в ладони рукоять Митрофании. Эх, ударить бы сейчас наотмашь! Да так, чтобы рыжая голова подлеца покатилась прямо под ноги Ярмулу, подпрыгивая и оставляя кровавый след. Чтобы хлынула водопадом ядовитая кровушка, смывая дорожную пыль с потрёпанной черкески. Ненависть сдавила горло казака, мешая произнести даже самый тихий звук.
            — Мы согласны. Мы хотим жить, — тихо произнёс Безымянный имам.
        Он медленно снял папаху с белой перевязью, обнажив бритую голову. Сплошь покрытая шрамами от ожогов и сабельных ударов, она напоминала осколок древней скалы, изборождённый небесными стихиями — солнцем, водой и ветром. Чёрные провалы его глаз уставились в лицо русского генерала из-под нависших бровей. Он смотрел только на Ермолова, словно ни единой души больше не было на лужайке перед входом в землянку.
            — Подай бумаги, граф, — обратился командующий к Самойлову, — пусть распишутся. Да поторопись, иначе их вождь в моём мундире взглядом дыру прожжёт.

* * *

        Он остановил Самойлова у входа в землянку.
            — Ваше сиятельство, разрешите обратиться!
            — Чего тебе, казак?
            — Передайте Алексею Петровичу, что толмач, Умалат, неверно переводил. Перевирал, скотина.

* * *

        Проводы войска затянулись на неделю.
        Отправку частей задерживали тревожные донесения, стекавшиеся в штаб русской армии со всех сторон. Ермолов и Вельяминов днями просиживали над донесениями разведчиков, картами, списками. Судили и рядили и так и эдак, засиживались допоздна, пытаясь найти единственно верное решение. Фёдор Туроверов многие часы проводил с ними. Его считали знатоком здешних мест и обычаев их обитателей. Карты были плохи, сведения часто противоречивы и не верны. Генералам требовались советы человека, исходившего и изъездившего эти дикие места вдоль и поперёк. Фёдор с изумлением и гордостью видел безграничное доверие начальствующих к нему, простому солдату, с трудом разбирающему грамоту. Стесняясь показывать генералам заскорузлые пальцы, Фёдор водил по самописным картам остриём Митрофании, припоминая заветные приметы. Склоны, поросшие густым лесом, быстрые речки, тенистые ущелья, тропки и дорожки здешних мест, где он бродил с малолетства с товарищами и старшими братьями.
            — Ты, парень, не порежь мне клинком карты! Писарчуки Алексея Александровича не одну неделю корпели над этими художествами. Не надавливай так шашкой-то, — веселился Ермолов.
        В конце концов порешили следующее: с Вельяминовым уходят два полка — гренадеры второго Грузинского полка, конные егеря Куринского полка, артиллерийский дивизион, три сотни казаков. Маршрут проложили по дороге через Дарьяльское ущелье, а дальше как Бог даст.
        На прощание боевые товарищи устроили подобие званого ужина. Максимович приготовил в походном казане баранье мясо под кислым алычовым соусом. На стол выставили кувшин кахетинского вина.
            — Эх, водки бы, Максимович, — вздыхал Ермолов.
            — Нету нашей водки. Вышла вся. А местную не решаюсь подавать. Дрянь потому что.
        После ужина читали приватную переписку, курили. Слушали рассказы Фёдора о странных нравах местных жителей.
            — Да-а-а-а, парень — вздыхал Ермолов. — Терзаюсь я очень, наблюдая бытие местного люда. Нелепость, злодейство, распутство. Необходимы срочные перемены в управлении здешними местами. Но сначала загоним врага в горы, а тут, возле нас, пусть остаются те, кто способен к мирному труду.
            — Получил ли ты, Алёша, высочайшее одобрение этих планов? — Вельяминов был как обычно не весел и не задумчив, а словно ленив. Смотрел отрешённо, говорил холодно, медленно и тихо.
            — Подобные дела надо совершать решительно, не дожидаясь повелений, — отвечал товарищу Ермолов. — Я сделаю опыт, который и правительству понравится. Победителей не судят, Алёша.
            — Засохли мы с тобой, брат, над бумагами. Завтра расставаться предстоит, а ты всё о делах. На приватную переписку времени не остаётся.
            — Остаётся! — Ермолов вскочил, забегал по шатру. В руках его было очередное послание. Фёдор тоже встал. В сторонке, при свете свечей, вставленных в канделябр, он чистил оружие главнокомандующего.
            — А вот любопытная эпистола. Послушай, Алёша.
        И Ермолов начал читать:
        «Сим доношу до Вашего сведения, многолюбезный Алексей Петрович, что путешествие наше чрез горы Кавказа было превратностей разных преисполнено. И в частности самое неприятное приключение произошло в любезном Вашему сердцу месте, крепости Коби.
        Слухами Кавказская земля полнится, рассказами и преданиями. Среди оных имеются и романтичнейшие истории. Доводилось слышать мне о вашем двухмесячном сидении в снежном заточении в этой самой Коби. Равно как и о неизъяснимых прелестях дочери хозяина замка. Безусловно, встреча с прекрасной Сюйду стоила и пережитых мною треволнений, и страха быть ограбленным бандитскими шайками, коими наводнены эти суровые места».
            — Ну так уж и «наводнены»! — возмутился Вельяминов.
        Алексей Петрович вздохнул:
            — А ты послушай-ка, Алёша, что далее пишет этот первейший из лизоблюдов:
        «Глаза княжны, подобные кускам средиземноморского янтаря, наполнились влагой, когда я помянул о недавней и случайной встрече с вами на военных тропах. Как трогательно её живейшее волнение о Вашем здоровье. С чудеснейшей ревностию расспрашивал она о Вашем быте и прочих подробностях жизни, о том, как выглядите вы, и даже о том, какого сукна был на вас мундир и какого качества рубашка. Я изложил всё как умел и, разумеется, только лишь одну святую правду».
            — Твоему армянскому приятелю не коммерцией заниматься, а романы писать следовало бы... чувствительные, — Вельяминов усмехнулся.
        Вторую неделю служил Фёдор при штабе Ермолова. Почти ежедневно приходилось видеть казаку и главнокомандующего, и начальника его штаба. Но улыбку на лице Алексея Александровича Фёдор видел впервые.
        Сделав пару глотков кахетинского из обычной глиняной кружки, примостившейся на столе среди бумаг, Ермолов продолжил:
        «Не имея намерения вторгаться в Ваши интимности, всё же считаю своим долгом сообщить: вышеозначенный замок оставлен был нами в самом печальном положении, а именно — в осаде. Едва отошли мы с нашими ослами и верблюдами на пять-шесть вёрст от Коби, как догнал нас мальчишка, воспитанник почтеннейшего Абубакара, мальчишка-черкесёнок, имени коего я не запомнил. Сей шустрый отрок прискакал весь в крови, на запалённом скакуне воспитателя. Он принёс нам известие о внезапном нападении лезгин, попытавшихся с ходу штурмовать Коби. Бандитов отбили. Мальчишке же под покровом ночи удалось ускользнуть. Его отправили обитатели замка нам вдогонку, дабы передать весть об их плачевном положении и просить о помощи. Раненого отрока мы оставили в Кайшанурской крепости, на попечении тамошнего эскулапа.
        Далее путешествие наше протекало вполне благополучно до самого Душета.
        По прибытии к границам грузинским, подвергли нас двухнедельному содержанию в карантине. Словно одного окуривания было не достаточно. Переворошили весь груз. Часть товара попорчена, а кое-что и вовсе утрачено. Нет, я не сетую, Алексей Петрович. Я лишь изумляюсь. Будь карантинная служба добросовестной, чумная болезнь не блуждала б непрестанно по горам и предгорьям. А так получается следующая странность: распространению чумы оне не препятствуют, а лишь чинят притеснения мирным негоциантам, портя их ценные грузы. Начальник карантина в Душете, известный Вам полковник N, любезно принял нас, но пойти на уступки и пропустить своевременно через карантин не пожелал. За сим остаюсь преданнейшим вашим слугой».
            — Далее следует подпись, Алёша: «князь Арутюн Гогарац».
        Ермолов вскочил, забегал по шатру взад и вперёд.
            — Враль знатный, твой армяшка. Корыстный враль. Но пишет хорошо, сволочь. Цветисто излагает. Где в этой эпистоле ложь, а где — правда, можно только угадывать...
        Вельяминов встал. На нём был его обычный зелёный шёлковый архалук, генеральские штаны и рубашка тонкого полотна, отделанная изящным кружевом. Фёдор успел приметить, что в отличие от главнокомандующего, начальник штаба относился к выбору туалета очень внимательно.
            — Я прошу тебя, Алексей...
            — Не волнуйся, Алёша, и не проси. Извлеку твою княжну из Коби и доставлю в Тифлис в целости и сохранности. Не рви себе сердце, успокойся. Лучше отдыхай.
        И Вельяминов, коротко кивнув Ермолову и Фёдору, неспешно вышел из шатра.

* * *

        Фёдор, посматривая на командира, делал вид, будто проверяет лезвие генеральской шпаги — ладно ли заточена. Алексей Петрович сидел у рабочего стола, уперев могучие плечи в неудобную спинку походного креслица. Запрокинув голову, он отрешённо всматривался в темноту потолка. Трубочка, зажатая в его руке, давно погасла.
            — Ты о чём-то хотел спросить меня, Федя, — тихо молвил он.
            — Да так я... — Фёдор вложил саблю в ножны. — Всё мыслю: в чём врёт армянский князь? Неужто не был он в Коби, иль не держали его две недели в карантине?
        Ермолов вздохнул.
            — Нет, парень. Побывал Гришка-мздоимец в Коби. Вот только ласточка моя, Сюйду, не могла бы поговорить с ним, не могла она расспрашивать обо мне.
            — Как же так?
            — А так, парень. Не разумеет ласточка ни одного наречия, кроме наречия рода своего. Ни русского языка, ни армянского не понимает она. Эх, парень, голова моя как в чаду. И здесь дел невпроворот, и там — она... Но верую, что не забыла, что ждёт..
            — Да способен ли кто речей ваших не понять или, тем более, забыть?.. — пробормотал смущённый казак.

        ЧАСТЬ 2

        «...Удостой меня, чтобы я возбуждал
        надежду, где мучает отчаяние...»
        Слова молитвы

            — Худо и хлопотно подлинно русському человеку по энтим лесам таскаться. И небо синё, и воздух, аж дух занимаецца, а всё одно погань поганая... тьфу. Эвто вам, казакам, туть раздолье верхами скакать да шашкой махать. Тьфу, разбойное племя! — бубнил солдат.
        От тяжкой работы взмокла рубаха на спине его и под мышками, но узловатые, мозолистые руки потомственного крестьянина крепко сжимали топор. Неотрывно смотрел Фёдор на эти руки, похожие на причудливо изогнутые сучья самшитового дерева, отполированные умелыми руками денщика их войскового атамана, Филимоном Октябриновичем. Солдат поднял загорелое до черноты лицо и уставился на Фёдора ореховым, мутноватым взглядом.
            — Чего смотришь, разбойник? Хучь бы спешился, хучь бы помог чем. Ишь сидить, барин-боярин.
            — Не транди, лапотник, — лениво ответил Фёдор. — Я покой твоего труда охраняю. Высоко сижу — далеко гляжу.
            — Не-е-е-ет, — не унимался солдат. — Не подлинно русськие вы, казаки. Помесь вы с басурманами, потому как с ихними бабами брачуетесь. И конь-то у тебя басурманской породы. Ишь нога-то у него тонка-а-а-а, длинна-а-а-а, морда злая, ишь, ишь, того гляди цапанеть.
        Соколик недобро косил глазом на говорливого воина русской армии. Вторую неделю славное воинство валило лес за Сунжей. Трещали и валились под русскими топорами вековые ели и лиственницы кавказских предгорий. Трудовые коняги и волы таскали тела павших деревьев в строящуюся Грозную крепость.
        А Фёдор заскучал при штабе командующего. Устал он от блеска Самойлова и Бебутова, от невнятного ворчания и вечной озабоченности Кирилла Максимовича. Командующий занят круглосуточно. Оставляя четыре-пять часов на сон, Ермолов остальное время посвящал писанию важных бумаг, чтению донесений и бесконечным переговорам со старшинами и князьями окрестных аулов. Ежедневно лично пешим ходом инспектировал строительство, беседовал с разведчиками и офицерами, осматривал пороховые склады и конюшни. Если для дела требовался толмач, Фёдор присутствовал неизменно. Если требовалась помощь по хозяйственной части, Фёдор носил воду, чистил лошадей и задавал им корм. И так устал казак от штабной службы, так захотелось ему на волю погулять, что спать худо стал. Бессонными ночами зачем-то стала являться рыжеволосая Аймани. Она приходила к нему, садилась рядом, молча смотрела, источая аромат свежей хвои. Молитва не помогала отогнать наваждение. Тогда-то и упросил Фёдор командиров отпустить его в леса погулять с командой, охраняющей лесорубов.
        И вот они с Соколиком здесь, под сенью соснового бора, слушают, как над ними заскорузлый лапотник изгаляется.
            — Пойду-ка я, дядя, гляну, не засел ли где в кустах лезгинец кровавый иль черкашин не подкрался ли. Неровен час, пока ты треплешься, подползёт с тылу и тебя, дурака болтливого, твоим же топором и цапанёт.
        И Фёдор тронул Соколика.
        Лучи полуденного солнца, пробивая кроны лиственного леса, тонули в густом подлеске. Сочная зелень, перечёркнутая тёмными штрихами стволов, источала тишину, нарушаемую лишь шелестом мелких камушков в дорожной колее. Тополя, клёны и липы бросали густые тени под копыта коней. Дорога вилась между деревьями. Изгиб за изгибом, поворот за поворотом она двигалась в гору, убегая выше, туда, где кончается лес, в луга. Иногда из ветвей, оглушительно хлопая крыльями, выпархивала лесная пичуга. Бывало, мелькнёт в подлеске чёрная шкура кабанчика и беззвучно растворится в зелёном мареве свежей листвы.
        Фёдор петлял между кустами терновника и ежевики, стараясь двигаться вдоль дороги, не упуская обоза из вида.

* * *

        Вдоль дороги на примятом подлеске лежали вековые стволы, готовые к отправке в Грозную крепость. За ними, на опушке, подпирали низкое вечернее небо громады живых ещё деревьев. По лесу ползали сумерки, но работа не прекращалась. Из чащи доносился весёлый стук топоров, перемежаемый криками солдат, шумом падающих деревьев и окриками дозорных казаков. Соколик аккуратно ступал по усеянной сломанными ветками дороге. Фёдор направлялся к окраине делянки, туда, где узкая колея терялась в девственной чащобе. Среди зарослей ежевики и терновника попадались им одинокие деревья. Ущербные, словно одинокие старцы, с которых враг сорвал одежду и выставил обнажёнными на посмеяние, они простирали к сереющему небу голые сучья. Привыкшие жить в лесу, среди своих собратьев, и случайно избежавшие гибели, они возвышались тут и там, словно надгробия на могилах павших сородичей.
            — Ох, тоскливо мне, Соколик, ой чует сердце — недоброму быть, — бормотал всадник. А конь его между тем всё прибавлял шагу, стараясь поскорее разлучить хозяина с настигшей того тревогой.
        За поворотом дороги казак и его конь нагнали раздрызганную повозку, запряжённую престарелым лохматым мерином неопределённой масти. Повозкой правил сутулый человек в пыльной сутане и низкой широкополой шляпе отца-иезуита. Его гладко выбритое, костистое, украшенное не по-русски горбатым носом лицо, несло печать крайней усталости и глубокой задумчивости.
            — Здорово, падре, — усмехнулся казак, придерживая Соколика. — Куда ж это вы отправились на ночь-то глядя?
        Иезуит возвёл на Фёдора прозрачные, полные потусторонней печали глаза.
            — Долг проповедника зовёт меня в бескрайние дебри. К пастве своей держу путь, казак.
        Он выговаривал русские слова удивительно чисто, голос его звучал тихо, словно говоривший был сильно утомлён. Узловатые, натруженные ладони служителя чуждой веры крепко держали поводья, понуждая лядащего мерина двигаться вперёд, туда, где дорожная колея вбегала в тёмную чащобу.
            — Опасно в лесу, падре. Вчерась только вечером в штабе толковали о разбойничьих шайках, что сбираются в округе. Совокупно хотят на редут напасть, собаки. Командующий удвоил дозоры. Нынче аж три пушки с собой в лес притащили...
            — Называй меня отцом Энрике, казак. А что ж, ваш командующий собирается по деревьям лесным из пушек палить? — Иезуит улыбнулся. И почудилась Фёдору в улыбке этой, на первый взгляд печальной, ирония или даже ехидство.
            — Командующий без тебя знает, куда и как следует палить, падре...
            — Отец Энрике, сын мой…
            — Я смотрю, ты из миссии сюда прибыл, от самого Моздока тащишься на эдакой кляче? — Соколик, чувствуя злость казака, фыркал, тряс гривой и косил недобро на лохматого мерина и его возницу.
            — Я привык к путешествиям, казак. И к неприятию твоими сородичами веры моей тоже привык...
            — А насчёт пушек, напрасно усмехаешься. Дикий лесной народ одного лишь вида их страшится. Разбегаются в панике, подлые псы, едва лишь канонир ядро в пушечное дуло закатит. А чураемся мы али нет веры твоей — не о том речь. Заночевал бы с нами. За орудийными лафетами, в лагере — оно безопасней. Ты — божий человек, хоть и иноверец. На расправу мы тебя не выдадим. Обороним, не сомневайся.
            — Я — священник. Меня не тронет ни дикий зверь, ни безрассудный человек. Святая Дева Мария охранит меня.
            — Мы на войне, отец Энрике. А на войне не только молитва жизнь сохраняет. Шашка с нагайкой тож очень уместны бывают. Такоже и пушки.
            — Шашка и нагайка — орудия воина. Моё оружие слово Божие и личный пример праведной жизни, казак.
        Фёдор остановил Соколика на краю делянки. Иезуит отец Энрике даже не обернулся. Лишь осенил пространство перед собой крестным знамением, слепив предосудительным манером указательный и средний пальцы.
            — Скажи хоть, куда путь держишь. Где искать, коли братия твоя справляться станет? — обратился Фёдор к его пыльной спине.
            — К Хан-Кале путь держу, — был ответ. — Там проповедь слова Божия изолью в заблудшие души.
            — От дурень сутаноносный, — сплюнул казак.

* * *

        Фёдор не слышал ни стука топоров, ни переклички дозорных. На окрестные обрывистые холмы упал вечер. Птицы умолкли, лишь сверчки пели в невысоком подлеске, да слышался отдалённый вой волков, да глухо топотали по колее копыта Соколика. Наступала ночь. Настороженный взгляд разведчика шарил в зарослях переломанного терновника, пытаясь приметить малейшее движение. Но всё было спокойно. Даже лёгкий ветерок не шевельнул листа, даже беличий хвост не промелькнул ни разу среди густых ветвей.
            — Тихо-то как стало, — сказал всадник своему коню. — Пора и нам, братишка, вечерять-ночевать, пора до своих идти...
        Казак уже видел перед собой кривой ствол одинокой лиственницы, чудом избежавшей сегодня участи своих сестёр солдатского топора. До того места, где капитан Ревунов, начальствующий над командой лесорубов, наметил расположиться лагерем на сегодняшнюю ночь, оставалось совсем немного. Пуля ударила в щербатый ствол, выбив из него острые щепы. Соколик прыгнул вперёд, Фёдор успел выхватить Митрофанию из ножен, успел прижаться щекой к гриве Соколика.
        Они неслись не разбирая дороги к тому месту, где должен был находиться лагерь. Треск выстрелов становился всё чаще и громче. В лесу разгорался бой. Соколик дрогнул на скаку, заслышав пушечный залп. Иногда конь выпрыгивал с дороги, пытаясь пуститься наутёк, спасти своего всадника от возможной гибели. Но твёрдая рука казака возвращала его на прежний путь, в лагерь, к товарищам, вступившим в схватку с противником.

* * *

        Они прятались в густых зарослях. Опытный глаз разведчика безошибочно различал в хаосе заварухи врагов. Ружьё, изготовленное мастером Дуски из аула Дарго, разило без промаха. Так продолжалось до тех пор, пока в лядуннице не иссякли заряды.
        — Ты жди, Соколик, жди тут, пока не позову, — прошептал Фёдор, крепче сжимая рукоять Митрофании.

* * *

        По поляне беспорядочно метались сполохи огня, люди, лошади и их причудливо исковерканные тени. Неумолчный звон, гул, ржание, крики ярости, вопли боли, предсмертные стоны заполняли пространство, навязчиво лезли в уши, оглушали. Клинок Митрофании оставлял в ночном воздухе серебристые росчерки. Шашка разила скоро и расчётливо. Чутьё лесного разведчика, что сродни звериному чутью, помогало отличить своих от чужих. Едва распознаваемые повадки, дыхание, звук шагов — всё подсказывало верные решения. Фёдор видел изрубленные, лишённые голов и конечностей тела своих товарищей и противников. Видел кровь, фонтанами плещущую от открытых ран. Видел искажённые мукой и неутолимой злобой лица. Отделив безмятежное сознание от убийственно-проворного тела, все силы души Фёдор направил на то, чтобы, уничтожив врага, непременно выжить самому.
        Конец стычке положил орудийный залп. Истекающий кровью канонир ухитрился закатить в пушечный ствол ядро и поджечь фитиль. Яркая вспышка и грохот выстрела привели в чувство опьяневших от кровопролития бойцов. Фёдор тоже остановился. Дышалось трудно, глаза застилал кровавый пот. Казак всматривался в подсвеченную пожарищем темноту, пытаясь приметить выживших противников, готовясь к новой схватке.
        Арканная петля выскочила из темноты внезапно, как ядовитая тварь выскакивает из подземной норы, и вцепляется в свою жертву, чтобы утащить её в смертельный плен. Митрофания, выскользнув из руки, упала в ночь. Потухли огни пожарища. Фёдора поглотило вязкое марево беспамятства.

* * *

            — Ишь, башка-то его уже не кровоточит. Глянь, глянь-ко, батюшка. Ишь, яблоки глазов под веками шевёлются. Скоро очнётся, родимец. Ишь, как казака ухондакали. Собаки... — последнее слово надтреснутый тенорок произнёс едва слышно, почти шёпотом.
        Фёдор разлепил чугунные веки. Ему до смерти не хотелось видеть обладателя надтреснутого тенорка. Казак надеялся увидеть над собой низкое синее небо с барашками редких облачков, услышать перестук камушков в Тереке, тихое дыхание верного Соколика. Всё грезилось очутиться на родине. Пусть в голове стоит неумолчный гул, пусть стонет от ран уставшее тело, пусть всё будет так — лишь бы дома, на родимом берегу.
            — Глянь, глянь, глаза открыл, смотрить, бедолага...
        Фёдор и вправду открыл глаза. Но вместо синевы небес увидел он над собой обрешётку дерновой кровли, да веснушчатое, курносое лицо.
            — Здорово, мордва... — губы едва шевелились, язык присох к гортани. Фёдору мучительно хотелось пить.
            — Чегой обзываисси? Я — русський, сам ты мордва.
        Фёдор почувствовал на губах прикосновение шершавого края глиняной посудины, сделал первый сладостно-мучительный глоток, за ним второй и третий. В глазах казака прояснилось, словно светлее стало.
        Через щели дощатой двери, запиравшей их темницу, пробивался дневной свет. Глина, покрывавшая ветхий плетень, местами обвалилась, пропуская в темницу полосы полуденного света. Пол хижины устилала старая солома. Троих узников сковывали по рукам и ногам короткие цепи, концы которых надёжно крепились к толстой лесине, подпиравшей потолок в центре хижины. Цепь не позволяла добраться ни до стены, ни, тем более, до двери. К тому же там, за неплотно пригнанными досками, различалась фигура дозорного в лохматой папахе.
        Утолив жажду, Фёдор первым делом опробовал прочность крепления цепей.
            — Ишь, оклёмываецца, казак-то. От разбойное семя! Ни жив ни мёртв, башка пробита, а туда же!
            — Заткнись, мордва. Не стану я смотреть, как тебя, словно барана, нанизывают на вертел и медленно жарят. Сбегу ранее этого.
            — Меня звать Кузьмою, — обиженно заметил солдат. — И не мордва я. Я подлинно русський христианин.
            — Довольно балаболить, Кузьма. Утекать надо отсюда, пока с живых шкуру не содрали.
        Тут только Фёдор как следует рассмотрел собеседника. Это был всё тот же солдатик, с которым они перемолвились... Когда? Когда состоялся тот разговор? Сколько времени они провели в плену? Неужто более суток провёл он в беспамятстве? Дело случилось ночью, а сейчас ясный день. Выходит так, что половина дня прошла или полтора? Фёдор осматривался по сторонам, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь предмет, пригодный для использования в качестве оружия, и ничего не находил. Наконец взгляд его остановился на третьем пленнике.
        Этот третий расположился тут же, рядом. Он сидел, подперев спиной лесину и распрямив ноги, прикрытые пыльной сутаной. Его Фёдор сразу признал — отец-иезуит Энрике, попал как кур в ощип, дурень.
            — А ведь я тебя предупреждал, падре, — усмехнулся казак. — Выходит прав был, а? Как в воду глядел. И какого ж рожна ты по доброй воле сюды попёрся? Выходит так, что мы в Хан-Кале? Если так, то до Грозной недалеко бежать...
            — Я здесь затем, чтобы призвать местных уроженцев к коренному внутреннему перерождению. Помочь им уничтожить в себе их природное миросозерцание и на его место вкоренить новые воззрения и настроения мистического аскетизма...
            — Дурак, — бросил Фёдор, обращаясь не столько к иезуиту, сколько к солдатику Кузьме.
            — Дык его ж тоже оглоушили, как и тебя, казачок... вот и бредить, бедолага.
        Непослушными пальцами Фёдор ощупывал и потряхивал неподатливую лесину. Но та не поддавалась, надёжно держала её каменистая земля. Глубоко сидело в ней основание ствола мёртвой сосны. Голова казака кружилась, в глазах сновали белые светлячки. Фёдор попытался было подняться на ноги, но короткая цепь, соединявшая ручные кандалы с ножными не позволяла распрямиться во весь рост.
            — А тебя, Кузьма, не оглоушили? Язык поди бодро чешет всякую чушь. — Фёдор постепенно приходил в себя и начинал злиться.
            — Эй ты, папаха, — рявкнул он в сторону дощатой двери. — По нужде желаю иттить. По большой и малой! Выпущай, иначе прямо тут опорожнюсь! Отворяй дверь, сучий потрох, и веди меня до ветру!
        Фёдор шарил в пересушенной соломе, стараясь отыскать какой-нибудь предмет тяжелее яблока, но ничего не нашёл, кроме полупустого щербатого кувшина, из которого Кузьма подал ему напиться.
            — Не пролей воду, казак, — буркнул солдат, угадывая намерения Фёдора. — Могет ещо долго ни питья, ни еды не получим. Сиди тихо!
        Но тихо посидеть им не пришлось. Дощатая дверь отворилась, и в темницу зашёл их тюремщик — совсем юный пацанёнок в лохматой белой папахе и белой же черкеске, отделанной золотым галуном. Узорчатые ножны бились о его жёлтый козловый сапог. В руках паренёк держал простое кремнёвое ружьё турецкой работы.
        — Что кричишь, гяур? Счас придёт Аббас и отведёт тебя на выпас. А пока сиди тихо, не то нагайкой по спине получишь. — Голос паренька то и дело срывался на фальцет. На вид парню было не более тринадцати лет. Розовый румянец пылал на смуглых щеках его, гладких и нежных, как у девушки, но чёрные глаза из-под сросшихся бровей горели опасным огнём неукротимого воинственного духа.
        Ветхое, сплетённое из веток, обмазанное глиной и крытое дёрном узилище являло собой овеществлённую насмешку над каменными казематами крепостей. Фёдор видел их во время походов в Кахетию и Грузию. Довелось посетить казаку каменные мешки подземелий, заглядывать в крошечные оконца, забранные толстыми прутьями решёток, вдыхать зловонный дух заживо гниющих узников. Бывал он и в плену у горцев. Было дело: однажды зимой неделю просидел вот так же, прикованный цепью к стволу векового дуба под ледяным дождём и снегом. И ничего — сбежал, в конце концов. Повезло ему тогда — наткнулся на казачью разведку в зимнем лесу.
        «Сбегу и сейчас, — упрямо мыслил Фёдор. — Как нить дать — сбегу».

* * *

        Еда и питьё узников были скудны. Только хлеб и вода, но есть и не хотелось. День и ночь следил Фёдор воспалёнными от бессонницы глазами, как одна или другая тень в лохматой папахе с ружьём наизготовку, или оба разом бродили вокруг их узилища. Аббас — страшилище и Насрулло — неоперившийся птенец оказались опытными тюремщиками. По ночам казак слушал их тихие беседы: Аллах гневается — охоты нет, добычи нет, конь захромал — заболел, пока не погиб, убьём и съедим. Фёдор понял, что население Хан-Калы бедствует, голодает. Но их, пленников, берегут пуще зеницы ока, кормят, несмотря ни на что — значит, надеются получить выкуп.
        «Бежать... Бежать», — упрямая мысль лишала покоя. Фёдор почти не спал и не испытывал голода. Он не давал покоя товарищам по заточению и тюремщикам, постоянно требуя к себе внимания. За это бывал бит нещадно сердитым Аббасом. Абрек бил казака до крови, но вполсилы. Из этого Фёдор тоже сделал некоторые выводы — не забивает до изнеможения, бережёт, на выкуп надеется. Бесшабашно скандаля, вынося унизительные побои, казак добился кое-каких преимуществ. Их обоих, и его, и Кузьму, стали водить гулять. До ветру. Правда, кандалы при этом не снимали, так и таскались они по Хан-Кале согнутыми в три погибели.
        Отец Энрике денно и нощно молился. Он часами простаивал на коленях, прижимаясь лбом к шершавому стволу мёртвой сосны. Молитвенно складывал ладони и, уперев помутившийся от усталости и страха взор в прелую солому, шептал и шептал он на латыни. Его невнятное бормотание стало привычным сопровождением дружеских перебранок, спонтанно возникавших между Фёдором и Кузьмой-лапотником.
            — Энто он по-латыни бормочет. Бога своего латинского на помощь зовёть и Богородицу ихнюю тож.
            — Христос и Богородица у всех народов одне, дурень. Читал ли ты Евангелие? Там ясно написано: дело было в земле иерусалимской.
            — Да что было-то, ирод?
            — И Ирод тоже там, и дева Мария, и Иисус, и апостолы его. Дубина ты, ой, дубина!
            — Не-е-е, я латинского боженьку на картине видел. Не такой он, как наш, а эдакий. И Мария ихняя баба как баба. А наша-то... Я, Федя, уподобился Казанскую Богоматерь лицезреть. И до сих пор помню чудный лик её...
        Теологические споры казака и крестьянина исторгали из аскетической груди отца Энрике тяжкие стоны. Проповедник на прогулки не ходил и почти совсем ничего не пил и не ел. Добрый Кузьма волновался о нём, всё подсовывал под нос посудину с водой.
            — Ну хучь попей, божий человек, если уж еду душа не принимает. Ну хучь глоток! Иначе кровя в жилах загустеет и остановицца. Так и до смерти не доживёшь!..

* * *

            — Аббас, а Аббас, ты сам-то местного народу или пришлый? — Фёдор плёлся по крутым уличкам Хан-Кале, перешагивая овечий помёт босыми ногами. Кто и когда снял с него отличные, новые почти, яловые сапоги, казак не припоминал. Теперь ноги его были обуты лишь в проржавевшие чугунные кандалы. Медленная прогулка по уличкам горного селения была на руку разведчику. Исподтишка он внимательно смотрел по сторонам. Неустанно крутились в уме его приключения прошедших лет, когда сбегал он из плена, босой и безоружный, как сейчас.
        Аббас-удалец время от времени втыкал рукоять нагайки казаку между лопаток, приговаривая:
            — Шагай, гяур. Пока идёшь — ты жив. А вот придёт Абдаллах — и ты мёртв. Ешь, пей, испражняйся, пока жив, потому что придёт Абдаллах — и ты мёртв.
            — Что ж за зверюга твой Абдаллах? — посмеивался Фёдор. — И откуда это он придёт? А чё так пусто-то у вас в ауле, а? Ни баб, ни детворы не видать. Все от Абдаллаха попрятались?
            — Зря смеёшься, гяур. Абдаллах в набег ушёл. Уже гонец прискакал, что назад воинство идёт. С добычей. Праздник у нас будет. Богатая добыча у Абдаллаха, да и за вас троих выкуп не малый получим.
            — А если не получите? — Фёдор обернулся, глянул в глаза конвоира. Аббас — воин немалого роста, на голову выше Фёдора, богатырского сложения, в сероватой побитой пулями бекеше, надетой поверх кольчуги. Лицо его до самых глаз покрывала невероятно чёрная, кучерявая борода.
        — Тогда все мертвы, казак.

* * *

        Воинство вернулось из набега следующей ночью, под утро. Гортанные вопли всадников, топот конских копыт, грохот повозок заполнили площадь в центре аула — место, где располагалась мечеть, эшафот и обмазанная глиной темница.
            — Салам, Аббас!
            — Салам, Абдаллах!
        Фёдору ничего не видел через прореху в стене. Костерок дозорных горел в стороне. Фигуры абреков терялись на фоне тёмной горы. Слова заглушал топот, грохот и конское ржание. Фёдор напрягал все силы, чтобы разобрать смысл чужой речи.
            — Всё трое на месте? Живы?
            — Да...
            — И священник, тоже жив?
            — Жив пока...
            — Цица — торгаш приедет — всех ему сдадим.
            — И этих?
            — Нет, Аббас. Этих Аллах уже призвал. Им — завтра срок.
            — А сейчас?
            — Сейчас их — на цепь. Завтра пир. Потом дело. Цица приедет. Смотри, как следует!

* * *

        Их завали Бакар, Исмаил и Магомай. Все были молоды, голубоглазы, как волчата из одного помёта. Бакара положили в углу хижины. Тюремщики не стали надевать на него кандалы. Бедный Бакар не смог бы сбежать из плена, даже если б захотел. Он потерял обе ступни. Они были отсечены ниже колена. Кровь уже не текла. Кто-то замотал кровоточащие обрубки тряпьём. Юное бледное лицо Бакара могло бы показаться мёртвым, если бы не бисеринки пота, покрывавшие щёки и лоб.
        Исмаил, самый молодой из троих, плакал. Слёзы непрерывным потоком текли по его испачканным кровью щекам. Он был красив свежей девической красотой. Против обычаев этих мест, юноша не сбрил волос на голове. Шелковистые тёмные, опалённые огнём локоны, волнами рассыпались по его спине. Украшенная серебряным шитьём чуха, порезанная и прожжённая, была надета прямо на голое тело. На узорчатом наборном поясе болтались пустые серебряные ножны, украшенные изящным чернением.
            — Бакар, мой бедный Бакар... — бормотал Исмаил, отирая рукавом холодный пот со лба брата.
        «Княжеские сыновья?» — подумал Фёдор.
        Магомая, старшего из троих, привели в темницу скованным. Кандальная цепь, соединявшая ручные кольца с ножными, не давала воину распрямиться. Он шёл короткими шажками, вдвое согнувшись, словно придавленный к земле непомерной ношей. К чугунному обручу, сжимавшему его шею, короткой цепью крепилось пушечное ядро. Магомай старался придерживать его иссечёнными и исцарапанными ладонями. Но, даже в таком печальном положении, фигура Магомая источала мощь и величие. Могучие мускулы бугрились на плечах и спине его. Во взоре ещё не потух азарт боевой схватки. Следом шагал внимательный Насрулло. Дуло его замечательного ружья турецкой работы упиралось Магомаю в поясницу.
            — Не приковывай меня к столбу, — пророкотал Магомай. — Не убегу, мальчишек не оставлю одних вам на растерзание.
            — Абдаллах тебе не верит, Абдаллах тебя боится, — отвечал Насрулло. Тюремщик прикрепил свободный конец кандальной цепи к одному из колец на столбе, запер тяжёлый замок.
            — Живи до вечера, шакалий вожак, а потом...
            — Не скули, щенок. Скажи Абдаллаху: порву и его, и всю его свору, — прорычал Магомай.
        Едва лишь дощатая дверь затворилась, он улёгся на солому рядом со столбом. Оттолкнув Кузьму ногой, как собачонку, Магомай мгновенно заснул. Он прижимал ядро к груди, как прижимает к себе молодая мать новорождённого первенца. Фёдор и Кузьма застыли, растерянно глядя на спящего пленника.
            — Дайте воды, — попросил Исмаил. — Хоть немного воды.
        Фёдор протянул ему полупустой кувшин.
            — Твой брат не проживёт и дня. Так что ты уж пей сам, парень, — проговорил казак.
            — Нам надо жить. Нас не убьют. Отец заплатит выкуп и заберёт нас, — так приговаривал Исмаил, протирая влажной ладонью неподвижное лицо Бакара.
            — Нас не убьют... — снова и снова повторял он.

* * *

        В ту ночь Фёдор не сомкнул глаз. Шум за плетёной стеной не утих и на рассвете. Когда развиднелось, казаку удалось рассмотреть причину ночного стука и грохота. За одну лишь ночь трудолюбивые руки установили на пустом до этого эшафоте дыбу и плаху.
            — Господи, помилуй! — прошептал Кузьма. Солдат сидел на соломе рядом с Фёдором, плечом к плечу и так же, как казак, всматривался в рассветную серь.
            — Не дай нам, господи, видеть это, отведи!
        Ближе к полудню в дверь просунулась лохматая папаха Насрулло. Тюремщик поставил на пол рядом с дверью щербатый кувшин. Рядом положил лепёшку завёрнутую в листья подорожника — одну на всех.
            — До ветру веди, — рявкнул Фёдор.
            — Не ешь ничего, а на улицу всё просишься, — ехидно ответил мальчишка. — Видно, много в казацком теле дерьма накапливается за жизнь...
            — Ты веди, веди, не рассуждай! Иначе я прямо тута... Эй, Аббас! Веди меня, а то пацанчик твой боится.

* * *

        Над крышами курились дымы. Фёдор смотрел, как их сероватые струйки уходят в безоблачное небо. В ауле готовились к празднику. По немноголюдным обычно улицам туда и сюда сновали женщины. Заслышав бряцание кандалов, узрев суровый лик Аббаса, они все без исключения устремляли взгляд в землю. Даже старуха, нечаянно встреченная ими в узком переулке между глинобитными стенами сараюшек, опустила голову, поспешно убирая под тёмный платок белые космы.
        Они вышли на край аула, на выпас. Сюда Аббас поочерёдно водил пленников на прогулку. В тот день здесь тоже царило оживление. По полю носились всадники на лихих скакунах. Загорелые лица, перечёркнутые блеском хищных улыбок, звон конской сбруи, свист нагаек, гортанные вопли, мелькание и блеск клинков разрушили умиротворённый покой горной долины.
            — Джигитуют? Не навоевались разве? — усмехнулся Фёдор.
            — Настоящий абрек всегда на коне, всегда в бою. Кони наши неутомимы, как и наши воины. Война — наше дело, битва — наша жизнь... — вещал Аббас. По временам его речи становились совсем бессвязными, превращаясь в гортанный вой. Всадники в папахах кружили по выпасу, то свешиваясь всем телом с седла, то становясь на него ногами. Многие могли пролезть под брюхом у лошади, не умеряя быстроты её бега. Фёдор смотрел, как джигитуют исконные враги его народа словно сквозь пелену тумана. Вековая ненависть мутила его разум.
        «Соколик, где ты, дружочек?» — думал казак. Грудь его снова сдавила забытая было тоска. Та самая тоска, что неделю назад выгнала его из штаба Ермолова в дозор, на поиски приключений.
        «Избежал ли ты стаи ночных хищников, братишка? Сыт ли? Кто напоит тебя, кто расчешет твою гриву? А может, жадный падальщик уже снимает мясо с твоих мёртвых костей?» — подлые мысли Фёдора нарушила увесистая затрещина.
            — Испражняйся, гяур, поторопись. Мне ещё твоего товарища выводить надо.
            — Ой, ой! Что же ты заставляешь меня делать, Аббас-ага?! Тут славное воинство к празднику готовится и тут же я буду дела житейские творить? К свадьбе, поди, готовятся? С добычей пришли самое время на брачный пир...
            — Свадьба — хороший праздник, радостный, — буркнул Аббас. — Но больший праздник — убийство кровного врага. Славный Абдаллах помимо богатой добычи привёл в аул сыновей Абубакара, кровника. Завтра, когда солнце выйдет из-за горы, предадим их в руки Аллаха.

* * *

        Обратно шли долго. Фёдору страсть как не хотелось возвращаться в темницу. Он тащился по пыльным улицам селения, стараясь заглушить кандальным бряцанием заунывные понукания Аббаса.
        — Переставляй ноги, гяур. Живее, живее... вспомни о товарищах. Они ждут своей очереди. Мучитель ты. Злой, поганый мучитель братьев своих...
        На улицах было по-прежнему многолюдно. Из открытых дверей домов слышался оживлённый говор. Казак украдкой посматривал по сторонам, запоминая и примечая.
        Они шли мимо крошечного домишки, примостившегося на обочине поросшей жиденькой травкой площади. Фёдор глянул украдкой в распахнутую дощатую дверь. Белые стены, покрытая пёстрым ковром скамья, окованный железом сундук. Над ним на стене развешаны хозяйская нагайка, ружьё и пара пистолетов. Стройная тень высокой женщины мелькнула в дверном проёме. Быстрая походка, прямая осанка. Фёдор замер, словно в невидимую преграду упёрся.
            — Ты бы снял хоть с ног обручи, Аббас-ага. Тяжело мне. Ослабел, не убегу. Посмотри, какой я худой стал. Еле ноги волочу...
            — Иди же, гяур! Нет у вашего народа совести. Всех ненавидите — даже своих братьев! Злой ты, как дикий шакал!
        И Аббас вполсилы ударил казака прикладом ружья между лопаток. Фёдор кулём повалился в дорожную пыль. Прижимаясь щекой к земной тверди, кряхтя и причитая, он неотрывно смотрел в пустой дверной проем неказистого домишки: не появится ли снова быстрый силуэт женщины чужого рода. Аббас пытался поднять его, поставить на ноги. Он хватал Фёдора за ворот рубахи, пытался подцепить под мышки. Он пинал пленника, бил по голове и спине прикладом ружья. Тщетно. Фёдор, словно придорожная трава, пустил корни в каменистую почву этих мест.
        Наконец она появилась снова. Встала в дверном проёме лицом к улице. Только на этот раз коса её не была обвита вокруг шеи, а покоилась на левой стороне груди. Огненно-рыжие волосы переплетались с атласной лентой цветов небесной лазури. Она смотрела прямо на Фёдора Туроверова, но так, словно тот обратился в камень, в кусок скалы, брошенный на дорогу беспечной рукой неизвестного силача.
            — Аймани... — прошептал Фёдор еле слышно. — Ты ли это?
            — Вставай, гяур, хитрый шакал! Вставай, собака!
        Фёдор услышал, как щёлкнул ружейный затвор.
        Пуля ударила в пыль рядом с головой, в лицо брызнули мелкие камешки. На шум выстрела прибежали жёлтые козловые сапоги, следом за ними чёрные яловые и, наконец, остроносые чувяки поверх вязаных из козьей шерсти онучей. Били недолго. Сцепив зубы, Фёдор всё смотрел в проем дощатой двери туда, где недвижимо стояла она. Порой казаку приходилось прятать лицо за ладонями, спасая его от ударов. Он сплёвывал кровавую слюну, смешанную с горьковатой пылью. Временами женский силуэт исчезал в мутной пелене болезненного беспамятства. Но он знал, что он всё ещё стоит там и смотрит на него, скорчившегося в окровавленной пыли, под ногами у торжествующих победителей.

* * *

        Аймани и след простыл, когда Фёдора поставили на ноги. Волокли молча, грубо втолкнули внутрь узилища. Фёдор упал лицом в солому, тяжело дыша, почти без сознания.
        Он не слышал, как тюремщики вынесли наружу изуродованное, бездыханное, тело Бакара — младшего из сыновей Абубакара. Не слышал громкой скорби Исмаила и монотонных молений отца Энрике. Не видел звериной ненависти в застывшем взгляде Магомая. Не чувствовал заботливых прикосновений доброго Кузьмы, старавшегося очистить от грязи его раны и ссадины. Огненная коса, синяя лента, лазурный взгляд — вот всё, что видел и чувствовал он той ночью.
        Очнулся Фёдор лишь под утро, понуждаемый ласковыми просьбами Кузьмы.
            — Очнися, братишка, очнися, родимый — иначе быть беде. Дохлый казак — никудышный товар. А коли жив — дык ещё поживёшь, помаисси…
            — Что за ересь ты бормочешь, Кузя? Или ополоумел с голодухи?
            — Мы товар, паря, а за дверью — купец. Цица приехал по наши души, Федя!
            — А как же казнь?
            — Какая казнь? Господь с тобой, парень! Не-е-е-ет, нас не казнять. Продадут. Вот что задумали. Я хотя и не разумею ихнего языка, а всё одно понял, что запродали нас эвтому Цице. Как есть запродали. И тебя, и меня, и иноверца эвтого праведного. Счас придут товар осматривать — цел ли. Так ты уж оживай, братишка. По мне, так быть проданным куда лучшее, нежели вовсе мёртвым...

* * *

        Цица не замедлил явиться. Он пришёл, сопровождаемый молодым Насрулло, на рассвете, когда солнце ещё не показалось над вершинами гор. Одет он был на персидский манер, в длиннополый, покрытый вычурной вышивкой кафтан. Седую голову его украшала алая феска. Оружия Цица-торгаш при себе не носил, но грудь его под кафтаном прикрывала кольчуга — обычное дело для этих мест. Перемещался он как-то бочком, заметно припадая на правую ногу и тяжело опираясь на кованую трость с резным костяным набалдашником. Возраст не оставил печатей на лице его. Оно осталось гладким, юношески-округлым и совершенно неподвижным. Взрослыми были лишь его глаза: прозрачные, внимательные, цепкие.
            — Гяуры здоровы оба, — бодро рапортовал Насрулло. — А вот священник сам не свой. Который уж день не ест и не пьёт.
        Цепкий взгляд Цици неторопливо блуждал по лицам пленников. Пальцы, унизанные самоцветными перстнями, перемещались вверх и вниз по костяной рукояти.
            — Этот славный воин и есть старший сын почтенного Абубакара? — Цица указал на скорчившегося в углу Исмаила. — Красивый юноша. Годится для украшения гарема самого падишаха. Грех убивать такого даже ради кровной мести.
            — Эти двое уже мертвецы, Цица. Мы не продаём кровников даже за великую мзду. — Голос Абдаллаха был подобен грохоту камнепада. Его широкая фигура заслонила собой утренний свет, проникавший в узилище через дверной проем.
            — Мы продаём только гяуров, Цица. Расплатился — забирай товар и уезжай. Или оставайся — у нас нынче праздник, ты знаешь...
            — Я, пожалуй, останусь, — молвил Цица. — Люблю праздники. При нашей кочевой жизни, не часто удаётся попировать за праздничным столом, насладиться дружеской беседой и забавным зрелищем.

* * *

        Едва дощатая дверь закрылась за правителем Кули-Юрта и Цицей-торгашом, Фёдор заставил наболевшее тело переместиться туда, где от сплетённой из ветвей орешины стены отвалилась глина. Он ясно видел мечеть и минарет, эшафот и плаху на нём. Видел казак и мёртвое тело Бакара, болтающееся на дыбе. Сверху, на перекладине дыбы, уже пристроился длинноклювый падальщик. Птица ждала лишь случая, чтобы начать пировать. Время от времени она принималась громко кричать, созывая на пир свой народ. Из лесной чащи на склоне горы хриплыми голосами отзывались её сородичи.
        — Известны ли тебе намерения этих безумцев, сын мой? — тихо проговорил отец Энрике. Фёдор вздрогнул. Во все дни заточения монах-иезуит произносил только слова молитв. Ни к кому из узников он не обратился ни разу, не пытался утешить или проповедовать.
            — Намерения их ясны как начало Божьего дня. Убьют обоих самым зверским образом. Тебя поганый Цица свезёт в Анапу на торги. Там-то, если Бог милостив к тебе, братия иезуитская тебя выкупит. Они ж всюду кишат, как клопы в родимой кузиной избе...
            — Злой ты, Федя! Ой, злой! — вздохнул Кузьма.
            — Потому и жив досель, что злой.
        Фёдор обернулся. Его взгляд скрестился со взглядом молчаливого Магомая, как скрещиваются, рассыпая белые искры, казацкая шашка с чеченской.
            — Ты, Кузя, не ворчи, а лучше решай свою судьбу. Иль со мной в бега иль со святым отцом его судьбу разделишь пока...

* * *

        С первыми лучами солнца на площади перед мечетью начал собираться народ. Верхом за злобных скакунах носились воины в лохматых папахах, все на конях и в полном вооружении. Женщины в длинных чадрах, не отличимые одна от другой, собирались, как пташки, в щебечущие стайки. Седобородые старцы заняли почётные места на скамьях под стенами мечети. Босоногая малышня бесстрашно шныряла между ногами коней, с громким гоготом гоняя тряпичный мячик. Последними прибыли владетель Кули-Юрта Абдаллах и его почётный гость Цица, сменивший алую феску на бирюзовую шёлковую чалму.
        Фёдор неотлучно следил за толпой через прутья стены. Не мелькнёт ли рыжая коса среди лохматых папах и вышитых одежд горянок.
        — Я не хочу умирать. Я буду сражаться, — горячее дыхание Магомая обжигало кожу над ухом.
            — «Не верь врагу» — так говорил мой отец. Может быть, это твой отец убил его и моих старших братьев неподалёку отсюда? — ответил Фёдор, не оборачиваясь.
            — Я из рода безумного Дудара, рождённого с мечом. Это далеко отсюда, за горами, — последовал ответ. — Мой отец не убивал твоего отца. Вдвоём у нас больше шансов. Посмотри: ты избит, ты ранен, ты плохо ел и мало спал в плену, а я ещё полон сил. Да и как ты побежишь в кандалах?
        Фёдор нашёл в себе силы оторваться от толпы на площади и посмотреть наконец на Магомая. Взгляд казака упёрся в поросшую густым курчавым волосом грудь. Могучие мускулы бугрились на ней.
        Воин сидел на корточках рядом с казаком. Даже в таком положении он был на голову выше Фёдора. Ни ошейника с пушечным ядром и наручных кандалов уже не было на теле его.
            — Куда ж ты дел свои украшения, воевода? — изумился казак.
            — Снял. Гяурский снаряд на цепи при себе оставил. Им от погони можно отбиться. — Магомай двумя пальцами ухватился за порыжелую чугунную цепь, легонько приподнял ядро. — Давай и тебя освобожу. Только с условием: выбираться вместе будем.
            — Врёть, Федя, не верь! Эвто предательское племя, — шёпотом встрял Кузьма.
        Отец Энрике молчал, уставив неподвижный взгляд в пространство. Исмаил, напротив, напряжённо прислушивался к задушевной беседе товарищей по несчастью. Княжеский сын сидел в дальнем углу темницы. Чугунные кольца кандалов валялись на соломе рядом с ним.
            — Смотри, гяур? Я снял с Исмаила кандалы. Сниму и с тебя. Там за стеной, — он взмахнул богатырской десницей, — путаница улиц. Все люди сейчас здесь, на празднике. Я знаю, где они держат наших коней, видел!
        Мы с тобой уйдём прямо сквозь стену. Исмаил-бей с нами. Найдём коней — и в лес. Ну как тебе план, казак? Соглашайся...
        Не дожидаясь ответа, неожиданно, он ухватился за шейный обруч. Кандальное кольцо легко разогнулось, словно было не выковано из железа, а вылеплено из теста. Заклёпки посыпались в солому. Ещё через минуту Фёдор жадно растирал освобождённые от оков, саднящие запястья и лодыжки.
        Кузьму и отца Энрике освободить не удалось. Дощатая дверь отлетела в сторону. Аббас и Насрулло ворвались в темницу и остановились на пороге присматриваясь к сумраку. За их спинами топтались в нетерпении ещё трое абреков с ружьями наперевес. В тот же миг тяжёлая кандальная цепь взвилась в воздух, брошенная могучей рукой Магомая. Она летела, вращаясь в воздухе, пока не встретилась с головой бедолаги Насрулло. Мальчишка рухнул, как подкошенный. Из раны на голове хлестала кровь. Истошно вопя, Исмаил-бей ринулся в битву, вооружённый всё той же кандальной цепью. Прогремел первый выстрел, затем второй. Пространство темницы заполнил едкий пороховой дым. Толпа на площади взревела. Исмаил-бей оказался отважным и ловким бойцом. Аббас рухнул замертво первым с переломной шеей. Прочие абреки побросали ружья. Сверкающие лезвия шашек выпорхнули из ножен. Заливисто хохоча, Исмаил-бей молниеносным ударом выбил шашку из рук противника и тут же, на лету, перехватил её за рукоять. На юношеских щеках его пылал горячечный румянец. Совсем недавно испуганный и удручённый, он полностью преобразился. Боевой азарт и
праведный гнев осеняли его юное чело. Посреди убогой хижины стоял закалённый в боях воин, готовый умереть, отстаивая право на жизнь и свободу.
        Кузьма, истошно визжа, пытался освободиться от оков. Он тряс и раскачивал сосновый столб. С потолка на головы сцепившихся врагов сыпалась древесная труха и обломки ветхой кровли.
        Воспользовавшись всеобщим ослеплением, Фёдор отчаянно бросил тело в противоположную от места схватки сторону. Он надеялся с первой попытки, с ходу пробить плетёную стену. Но не в том месте, где рассчитывал Магомай. А там, где обвалилась глина, где сквозь неплотно прилегающие прутья была видна покрытая чахлой травкой площадь, мечеть и эшафот. К сожалению, места для разбега не нашлось, и казак потратил немало сил, вколачивая изболевшееся тело в ореховые прутья стены. Наконец Магомай помог ему. Оба вывалились на площадь, под ноги коней. На пороге темницы кипел бой. Юный Исмаил-бей, вооружённый саблей и кинжалом, танцевал последний, смертный танец в кругу осатаневших от ненависти врагов. Он стал мишенью для выстрелов и ударов, для звериной, грубой ненависти. Но он был всё ещё жив. Враги не желали ему почётной гибели в бою с неравным противником. Исмаил-бею была уготована жалкая участь жертвенного животного.
        — Я остаюсь, казак, — крикнул Магомай, кидаясь на спины окруживших Исмаил-бея врагов.

* * *

        Фёдор бежал по узким улочкам аула, не разбирая дороги. Страх и отчаянная жажда свободы вливали в изнурённое пленом тело новые силы. Инстинкт разведчика вёл его к окраине селения, в лес. Он не слышал свиста пули. Лишь почувствовал тупой удар в левое плечо. Фёдор остановился, опустил голову. Алая пульсирующая струйка сбегала по грязной льняной рубахе. Коже стало тепло, как будто мамка плеснула тёплой воды из бадейки, чтобы сыночек мог умыться с дальней дороги.

* * *

        Знакомый запах свежеиспечённого хлеба и банного дымка. Тёмная, в блестках первой седины коса вокруг головы, ореховые, тёплые глаза на смуглом лице, знакомые с детства агатовые серёжки, добытые дедом в жестоком набеге на прикаспийкие крепости.
            — Проснулся, сынок? А я уж баньку натопила...
            — Мама...
            — Я седло и сбрую пока в сарайке сложила, ты уж сам смотри... Тут Николка на днях забегал, всё о тебе справлялся, когда до дома прибудешь. А что я ему отвечу, коли сама не знаю? Дашенька и Вася уже помощниками стали. И капусту с нами резали и молотить тоже помогали... А так всё по-прежнему, только вот старик Никифорыч на Троицу помер, так он уже старый был ...
        Высокий голос то отдалялся, то приближался. От печи к лавке и дальше, в сени. Там слышался плеск воды. Фёдор прикрыл глаза, вдыхая запахи родного жилья.
            — Может, попить тебе, сынок?
            — Может быть...
        Он ощутил холодное прикосновение к щеке и к губам, почувствовал сладковатый вкус воды во рту. Открыл глаза.
        У другой женщины тоже было смуглое лицо, но с заострёнными, тонкими чертами, а не мягкими, словно размытыми бурным течением Терека, как у матери. Тёмная, мужская бекеша из плотного войлока, рыжая коса, широкими кольцами обвивающая шею, сосредоточенный, острый словно закалённый клинок, внимательный взгляд опытного бойца.
            — Аймани? Зачем ты здесь?
            — Я здесь, чтобы защитить.
            — Маша, Катюша, Дашенька, Вася, Иванко... — она медленно твердила имена его близких, такие чуждые для её языка. И снова:
            — Не волнуйся. Я сумею защитить.

* * *

            — Кровь уж давно не текёть, а всё не в себе казак. Жив ли, а?
            — Должен быть жив.
            — Эй, Федя, слышишь ли меня?
            — Слышу...
            — Слава Всевышнему, Аллаху вашему слава тож. Говорить — значит жив.
            — Ты бы болтал поменьше, солдат. Да не упомянет впредь чистое имя Аллаха грязная пасть неверного! Тьфу, шайтан!
        Глухо застучали копыта, словно конь шагал по мягкой земле. Фёдор не видел ровным счётом ничего. То ли ночь кругом, то ли глаза его ослепли.
            — Где я?
            — Со мной, братишка. Повозка по горам до города Анапа нас везёть. Я — Кузьма Рогожин. Ты — Фёдор Туроверов, герой.
            — Я ранен?
            — Та ранен-то ранен. Но Цица-торгаш уж почти вылечил тебя. Кровь давно не текёть и жар спал. Дрыхнул ты долго, оно и хорошо... Скоро остановимся ночевать — вечерять. И так уж в лесу темным-темно.
        Наконец караван остановился. Постанывая, Фёдор слез с тряской повозки на землю и рухнул на влажную траву. В левом плече неотвязно пульсировала тяжкая боль, молниями разливаясь по руке. Казак знал, что мука скоро прекратится, надо лишь тихо лежать пережидая. Над ним на фоне темнеющего неба колебались причудливо изрезанные листья дуба. Кузя, грохоча кандалами, возился с костерком. Солдат то ли шмыгал носом, то ли всхлипывал.
        «Простыл, бедолага, — медленно размышлял Фёдор, — истомился в плену. И опять все те же кандалы».
        Невдалеке слышались обычные звуки лагеря и чужая гортанная речь. За пленниками никто не наблюдал.
        Да и куда им было деваться ночью, в лесу? За богатым караваном Цици-торгаша следовали не только шакальи стаи. Фёдор разобрал разговоры об отрядах лезгинцев, которые снова появились в этих местах.
        «Наверное, мы недалеко ушли от Хан-Калы, — думал казак. — Бежать, надо скорее бежать!»
            — Ты не шевелися, братишка, — солдат словно угадывал его мысли. — От судьбы, ить, не спасёсся. Ты знай себе терпи да выздоравливай.
            — Не волнуйся, Кузьма. На мне всё само заживает, как на собаке. Ох, не хочу я в Анапу! Всё равно сбегу!
        Кузьма сильно исхудал и будто бы даже постарел. Ссохся как-то. Смртрел исподлобья, затравленно, разговаривал неохотно. Фёдору хотелось расспросить товарища, но рана не давала покоя. Тяжко было не только говорить, но и слушать. А солдатик всё больше помалкивал, чувствуя настроение товарища. Иногда Фёдор примечал предательскую влагу в глазах и на щеках его. Тягостна жизнь в плену, ой тягостна!
        В первые два перехода товарищи почти не разговаривали друг с другом. Фёдор старался не шевелиться, избегая мучительной боли в левом плече. Кузьма сам правил повозкой. Ручные кандалы с него сняли, зато на шею надели стальной ошейник, прикреплённый к длинной цепи. Конец цепи держал суровый и молчаливый всадник, украшенный островерхим шлемом и окладистой курчавой бородой, покоившейся на чеканном нагруднике. Их страж восседал на рослом рыжей масти белогривом жеребце, с огромным мечом у седла. Время от времени их страж затягивал заунывно-печальную песню, похожую на завывание зимнего ветра в вершинах замерзших деревьев. Ни днём ни ночью не снимал он боевого доспеха и, казалось, совсем не испытывал потребности во сне. К концу второго дня перехода Фёдор сообразил, что их страж не понимает слов русского языка.
        Цица приходил каждый день осмотреть рану Фёдора, собственноручно менял повязки, удовлетворённо поцокивая языком.
            — Благодари меня, гяур! Хоть и живуч ты, и молод, и выносливость непомерная в тебе есть, а едва вырвал я тебя из лап смерти. Добить тебя хотел Абдаллах, заморить тебя хотела злая горячка. Благодари, казак, Цицу.
        И Фёдор благодарил торгаша, старательно прикидываясь, что всё ещё тяжко болен и считая в уме пройденные за день версты. Караван тащился медленно. Богатую цицину казну и товар его охраняло небольшое войско. Пара уродливых волов тащило небольшую пушку. Здесь же были и персидские наёмники, бородатые, черноглазые, в сверкающих доспехах и все на хороших карабахских скакунах. В середине каравана, в крытых разноцветным шёлком кибитках путешествовал гарем Цици-торгаша. Пару раз Фёдору довелось увидеть изящную ручку в нарядных браслетах, изукрашенную цветной татуировкой.
        На третий день Фёдор решился заговорить с Кузьмой.
            — Слушай, солдатик, — начал он. — Недоумеваю я — где же отец Энрике?
            — Нету отца Энрике. — Кузьма сидел спиной к Фёдору и лицом к чахлому костерку, по другую сторону которого расположился их бородатый страж.
            — Принял батюшка мученическую кончину. Когда ты, братишка, стену собою проломил и наружу выкатилси — я совсем было духом пал. Молиться начал вместе со священником, к смерти готовяся. А тута, прям под носом бой кипить, буйная сеча! Ох, и задал же мальчишка — княжеский сын — им жару! Человек пятнадцать положил легко, играючи. А уж коды великанище эвтот к нему присовокупился — я уж в чудо поверил, что перережуть они на пару весь проклятый аул. Но не тут-то было! Примчался эвтот Абдаллах, не к ночи будь помянут. Вот уж кто барса горнего свирепее и шакала мерзкого поганей! Сразил обоих ворогов, но не до конца. Живые оба осталися, хоть и израненные сильно. Я уж думал добьють сейчас — и делу конец. Но они поступили по-другому...
        Кузя замолчал. Фёдор видел лишь подрагивающую, сутулую спину его, обтянутую рваным кафтаном.
            — Как же так, Кузьма? Неужто их в живых оставили, чтобы казнить?
            — Угадал, Федя! Ты ж ндравы местные лучшее меня знаешь. Всех на площади собрали. Нас с батюшкой тож вывели и в первый ряд поставили, для устрашения нашего. Тут же покойников своих сложили. Всех в один ряд. У меня со счётом не лады. Я до тридцати досчитал и сбиваться начал. Для начала Исмаила на дыбу вздёрнули, на место трупа брата его. Я так помыслил потом, чтобы лучше видно ему было, как воеводу Магомая станут казнить. А потом уж Магомая самого...
        Кузьма заплакал. Персидский воин молча смотрел с противоположной стороны костра, как рыдает пленный русский солдат. В чёрных зрачках его плясали языки низкого костерка.
            — И не надо, Кузя. И не рассказывай. Я и так знаю — руки ноги ему поотрубали, а потом и голову.
            — Не-е-е, парень... Сначала глаза и язык, потом одну руку, потом в сторону пострадать отбросили и за мальчишку принялись... А тут и тебя бесталанного принесли. Я уж подумал, что мёртвый ты...
            — Не надо, Кузя. Я всё уж понял. Не истязай себя.
            — Я про священника хочу досказать, про отца Энрике. Как они мальчишку резать-пытать принялись, а Абдаллах своими ручищами дело это делал, так отец Энрике вперёд выступил. Самого едва ноги держат, а всё ж говорит, да громко так говорит. Они галдёж свой прекратили. Слушають. Что уж он им говорил — мне неведомо. На их поганом наречии всё говорилось. А только озлился Абдаллах, аж пена с бороды закапала. Бросил мальчику мучить, к священнику подбежал, да как вдарит его шашкой плашмя.
            — Сразу убил?
            — Ах, если бы, Федя! Плашмя ж, говорю, вдарил. Священник, конечно, с ног долой. Лежить у Абдаллаха под ногами, но живой...
        Кузьма пошмыгал носом и, повернувшись к Фёдору лицом, продолжил шёпотом:
            — Тут Цавца эвтот чудной из толпы выскочил и посохом своим ка-а-а-ак оглоушить Абдаллаха! Что тут началося! Сеча, драка, все на коней повскакали. Эвти конвоиры наши, — Кузя зыркнул подслеповатым от слёз глазом в сторону бородатого конвоира, — мечи повынимали, копьями друг в дружку кидають, из ружей палять. Ну, ещё народу басурманского полегло... А я-то, не будь дурак, отца Энрике под мыхи хвать — да в темницу, в шалаш эвтот отволок. Токмо не спас я его, нет, не спас... Уж не знаю как, но свару меж собой они смогли прекратить. Видать, договорилися. Уж под утро пришёл за отцом Энрике имам ихний, в белой чалме, ирод. Забрал он отца Энрике, прям за руку так и увёл от меня. И стал я один решения участи своей дожидаться.
            — А что же Магомай и Исмаил?
            — Да живы ещё были они, когда мы Кули-Юрт покидали. Жили за ноги к дыбе подвешенные оба. Ой, невмочь мне, Федя!
            — И ладно, и не говори. А куда ж, по-твоему, Энрике увели?
            — И его мне узреть довелось, братишка. Но это уж когда меня да тебя, бесчувственного, в повозку эвту погрузили да в путь тронули. Как выехали мы за край аула, на выпас, там-то и был отец Энрике. Посредине выпаса, средь дерьма овечьего, крест, собаки, водрузили. И на нём — батюшка-мученик, гвоздями приколоченный. Тож ещё живой! Ах, Федя, счастливый ты из людей, что не видел эвтого. Я всё сам не свой, сам не свой... Уж лучше в бою пасть!
            — Верно, Кузя. В бою пасть куда как лучше!

* * *

        В ту ночь Фёдор вовсе не смог заснуть. И не то чтобы рана сильно беспокоила его, и не шум лагерный лишал сна. Беспокойство одолело ещё на полуденном привале. Караван довольно далеко уже отошёл от Хан-Калы и вступил в земли, где обитали осетинские племена. С утра пустились в путь по узкой тропе, положенной по склону обрывистого холма. Внизу, в ущелье, шумел Терек. В полдень остановились передохнуть в неширокой поросшей редколесьем долине. Фёдор улёгся под днищем повозки, между колёс, спасаясь от слишком жарких в это время года солнечных лучей. То ли задремал он, то ли взаправду случилось так, что Соколик вдруг подошёл к чеченской повозке. Вот они, его блестящие, острые копытца, стройные бабки в белых чулочках. Почудилось всаднику, будто конь его опустил умную морду, прикоснулся носом к травке возле подбитого железом колеса. Почудилось, будто посмотрел конь на своего всадника ясными глазами, распрямился и ушёл, неслышно переступая по мягкой, утоптанной траве. И дальше во все время пути Фёдор мучительно всматривался в буйную зелень редколесья, надеясь заприметить стройный силуэт милого друга.
        А ночью и пуще того: не только конь грезился ему. Высокая фигура женщины в длинной, до пят и не широкой юбке и в тёмном башлыке, будто бы мелькнула и раза два между широкими стволами вековых лиственниц.
        — Нынче же сбегу, — пообещал Фёдор самому себе.
        Но явился Цица, осмотрел рану и велел бородатому персиянину привязать Фёдора на ночь к повозке цепью.
        И снова лодыжку разведчика охватил чугунный обруч. Свободный конец цепи бородатый страж прикрепил тяжёлым замком к колесу повозки.
        — Видать здоров уж ты, братишка, — тяжко вздохнул добрый Кузя. — Боятся, что убегёшь.

* * *

        Она пришла следующей же ночью. Неслышно проскользнула мимо задремавшего персиянина. Беззвучно отперла тяжёлый замок, не дала зазвенеть кандальной цепи. Вот только заклёпки с ножного кольца не получилось у неё снять. Провела тёплыми пальцами по влажному лбу Фёдора, и тот проснулся. Он не успел заметить быстрой тени, мелькнувшей меж затухающих костров, но сразу понял, что свободен.

* * *

        Фёдор поначалу полз, оберегая раненое плечо, стараясь реже дышать и не озираться по сторонам. Потом брёл потихоньку, придерживая цепь здоровой рукой. Потом, почти до рассвета, просидел на ветвях невысокой пихты, всматриваясь в созвездия над головой. Весь искололся, но направление побега определил верно. Помогло и то, что Цица не держал охотничьей своры. Может быть, и снарядили бы за ним погоню, но как найти торгашу, обременённому ценой поклажей с гаремом в придачу, опытного разведчика в бескрайнем лесу?
        Его нашли охотники. Николаша Самойлов и подъесаул Пашка Нестеров, адъютант Василия Алексеевича Сысоева, в сопровождении полуэскадрона казаков гоняли по лесам кабана. Версту за верстой они прочёсывали чащобу вокруг Грозной. Охота складывалась удачно. Удалось завалить пару упитанных подсвинков, но этого оказалось мало. Чёрный, мохнатый вепрь, коварный и увёртливый, заманил их в непролазный бурелом. Второй час они петляли между поваленными стволами, обдирали бока об острые шипы ежевики и терновника. Тяжёлое тело хитрого зверя изредка мелькало между стволами. Чаще они слышали лишь визгливое урчание, доносившееся то слева, то справа. Порой измученным нескончаемой погоней охотникам казалось, что не вепрь водит их по непролазной чащобе, а сам дьявол. Наконец усталый конь Пашки Нестерова уткнулся мордой прямёхонько в лицо человека. Тот сидел, привалившись спиной к стволу сосны. Он то ли спал, то ли увяз в беспамятстве. Лицо его было бледно, волосы спутаны и покрыты паутиной, одежда изорвана в клочья.
            — Не похож на чечена, — сказал Николаша. Он наклонился с седла, пытаясь получше рассмотреть незнакомца. — Скорее ваш брат, казак.
            — Казак иль не казак — ты ружьё наготове держи, твоё сиятельство. Иначе, неровен час, чеченом всё ж таки окажется, — буркнул Пашка, спешиваясь.
        Он легонько пнул мыском подкованного сапога незнакомца в бок. Тот открыл глаза.
            — Живой...
            — Братцы...
            — Так то ж Федька Туроверов! Ах ты, бедолага! И где ж тебя носило?
            — В плену...
            — Ах, ты! А Валериан-то Григорьевич уж неделю, не меньше, по лесам с татарами мотается всё ищет вас и не находит. А ты тута, под деревом притулился. Из плена убёг? Ну, молодец, что живым дошёл! Да ты, парень, не ранен ли?

* * *

        — Впервые вижу такое дело, — качал седеющей головой Максимович. — Неделя только прошла, как подстрелили... в беспамятстве, говоришь, валялся?
            — Да. Считаю — пару дней точно было...
            — Ну это, наверное, твой Цица постарался. Опоил тебя колдовским персидским зельем, вот ты и обеспамятел. Нет, вы только посмотрите, ваше благородие! Вторая седьмица только истекла, как подстрелили, а рана почти затянулась! Вот сейчас мы тебя попользуем нашим чудодейственным бальзамом, и ты станешь новее нового!
        Фёдор сидел на свежевыструганном табурете посреди комнаты Кирилла Максимовича, который заботливыми и точными движениями смазывал рану на плече казака.
        Николаша Самойлов, как обычно, гладко выбритый, бакенбарды — волосок к волоску, белоснежная черкеска — ни пятнышка, внимательно разглядывал припухшее плечо Фёдора.
            — Скоро совсем заживёт, — подтвердил адъютант. — Ерунда! У меня и не такое бывало! Вот сам припомни, Максимыч, под Прагой, а? Было дело?
            — Да много уж всяких делов бывало, ваше сиятельство. Всех и не упомнишь...
            — Вот то-то же и оно! — и Самойлов удалился из комнаты денщика, позвякивая шпорами по дощатому полу.
            — Кузьму жалко... — вздохнул Фёдор. — Добрый мужик...
            — Отобьём твоего Кузьму. Вон, Валериан Григорьевич лично и с большим отрядом по лесам да горам рыщет... отобьют, не сомневайся.
            — А Соколик? Не живой уж, наверное. Эх, Максимович, не ездить мне больше на таком скакуне...
            — Отчего же не ездить? Вот плечо заживёт — и поезжай. Голодному и босому, раненому по лесу можно ему скитаться, а верхом ездить — нельзя! Не понять тебя, Фёдор!
            — А тебя-то как понять, Кирилла Максимович? Пропал мой конь, а другого не хочу, не могу я...
            — Ну, может, он и пропал теперь, а только с утра, с раннего ранья в стойле он был. А третьего дня Гришку-казачка с себя сбросил. Вредный, задиристый у тебя конь, но умный... Да что ты, парень, или в беспамятство опять впадаешь? Это с голодухи, надо полагать. Мяса бы тебе. Вот спрошу его сиятельство, можно ли для тебя от его кабанчика кусок оттяпать…
            — Подожди, Кирилл Максимович, не о кабанчиках сейчас... Так Соколик мой здесь?
            — Конечно. Али ты не знал? Ну, так радуйся! На третий день, как вы пропали, прибежал. Голодный, злой, но в руки дался сразу. Голод не тётка. Так теперь Гришатка-казачок за ним и ходит. Эх^ покусал он Гриню! Два раза покусал! А третьего дня, говорю же, и вовсе из седла выкинул...
        Фёдор вскочил. Кривясь от боли, накинул на плечи черкеску.
            — Куда заторопился? — Кирилл Максимович ухватил его за полу.
            — ...Соколика повидать, дядя. Шибко соскучился!
            — Вот оно как! Слышал я, дескать, для вас, казаков, конь да шашка милее матери родной...
            — Кирилл Максимович, коли надо чего — я готов любое приказание сей же час исполнить. Да ты, будто смурной. Уж не случилось ли чего?
            — Эх, трудненько приходилось нам без тебя. А был раз, когда настоящая беда случилась... Вот как отбыли Алексей Петрович с их сиятельствами в Андреевскую деревню[10 - Андреевской деревней называли старинное поселение на рубеже горной и равнинной частей Северного Кавказа. До появления на Северном Кавказе А.П. Ермолова жители Андреевской деревни промышляли работорговлей.] делать смотр тамошнему гарнизону, так оно и произошло. Ночью, воровским образом прокрался к нам вражеский лазутчик. Тогда пришлось и мне шашкой орудовать, да всё без толку. Опростоволосился я, Федя! Ой, опростоволосился! И что самое досадное: свой же, наш, русский солдат предателем оказался, перемётной сумой. И зачем только понадобились им письма Алексея Петровича?
            — Да что случилось-то, Максимович? Скажи толком!
            — Вторая неделя истекала с того дня, как ты пропал. Алексей Петрович с их сиятельствами и большим отрядом в Андреевскую деревню отбыли...
        Кирилл Максимович снова умолк, набил трубочку, закурил.
            — Не томи, Максимович! Что за беда приключилась?
            — Свои же и пограбили. Да с затейливым умыслом. Ты знаешь наше имущество: нет у нас завидного богатства. На бумаги Алексея Петровича покушались и не без успеха. Часть писем похитили.
            — А ты?
            — А что я? Подобно тебе, вскочил на коня, шашку из ножен долой... — Кирилл Максимович помолчал, вздохнул горестно, — ...шашку долой и на лету так с коня-то и сверзился. Срамота одна, а не воинская доблесть... А ведь, помнится, в малолетстве и без седла лихо скакал.
            — Карты и донесения покрали, басурмане?
            — Если б басурмане! Свои расстарались. Вольную волю ценой предательства выкупить решили. Эх, Федя! Хоть то благо, что неграмотными воры оказались. Не тот ларец схватили, где военные донесения и важные депеши из столиц, а тот, в котором Алексей Петрович личную переписку хранил. Но всё одно — беда.
            — Злодеев поймали, дядя?
            — Куда там! Скрылись, убегли вместе с ларцом. Помнишь ли чернявого волжанина? Того, которым ваши казаки чеченом обзывали?
            — Как не помнить...
            — Так вот он пропал и ещё двое. Валериан Григорьевич искали, догоняли, но всё попусту. На одно надеемся: предавшие христианскую веру сами преданными окажутся, не минуют воздаяния.

* * *

        Каждый из них был в сверкающем шлеме, кольчуге, с круглым щитом и тонкой пикой в руках. Аслан-хан выделялся среди прочих богатством сбруи и оружия. Орденская звезда Святого Владимира блистала на его груди.
        Всадники затеяли безумную круговерть. Прах земной стоял столбом на лужайке перед землянкой Ермолова. В облаках пыли мелькали стройные ноги курахских коней и арабских рысаков, звучали громкие возгласы, мелькали преисполненные воинственного воодушевления лица.
        Отряд встречали с почётом, не хватало только общего построения и полковой музыки. И Ермолов, и Сысоев вышли на площадь, сопровождаемые адъютантами, штабными офицерами и прочими чинами, служащими при штабе.
        — Его сиятельство князь Мадатов привёл воинство из рейда по чёрным горам, — шептал Максимович в ухо Фёдору. — Глянь-ка, глянь! Вот тот молодой татарин, видишь? Орден Святого Владимира на груди его, как и у старшего брата. Это Гасан-ага, меньшой брат Аслан-хана.
        Фёдор уже и сам приметил молодого воина на белоснежном арабском скакуне, со знаками отличия полковника на сабле, с русским орденом на красно-чёрной ленте.
        На коне одного из воинов, позади седла болтался мужичок, худой, плешивый, заросший неопрятной бородой.
        Пленный? Не похоже. Наконец всадники умерили пыл разгорячённых коней, бешеная карусель сверкающих доспехов, пик и щитов остановилась. Всадники спешивались. Громко переговариваясь, они сбрасывали в пыль седельные сумки. Сверзился на землю и странный мужичонка. Он неподвижно лежал на земле, спрятав лицо в пыльной траве и тяжело дыша. Фёдор встрепенулся:
            — Неужто, Кузьма?
            — Вроде русский... — подтвердил Максимович.
            — Урус солдат, — один из всадников свиты Аслан-хана приблизился к ним. Сверкающий шлем он держал в руке. Длинные, до плеч, волосы его поседели от дорожной пыли. Кольчужная рубаха закрывала его тело до колен, броня покрывала предплечья и голени.
            — Ранен, болен. Кирилл-ага, вода, еда, отдых... — молвил всадник, хищно улыбаясь. Азарт недавнего боя горел в его глазах. Фёдор украдкой рассматривал вождя вражеского племени, и вековая, неутолимая ненависть зашевелилась в его груди. Рука легла на эфес шашки — простого чеченского Волчка, выданного ему взамен оружия, изготовленного руками деда. Максимович извлёк клинок из нутра одного из дорожных сундуков Алексея Петровича, бережно развязал бечёвку, отбросил в стороны полотнища холстины. Клинок блеснул матово. На лезвии, под рукоятью Фёдор увидел клеймо в виде волчьих челюстей.
            — Это Волчок, Федя. Знакомься.
        Фёдор принял Волчка. Клинок ладно пришёлся по руке, хоть и легковат показался.
        «Эх, где же ты, сестрица Митрофания! — подумал Фёдор тоскуя. — Пользует тебя дикий зверь лесной. Употребляет во славу басурманского бога, сшибая христианские головы с плеч!»
        Огромный жеребец бурой масти вылетел из клубов пыли. С его оскаленной морды падали клочья пены, пустые стремена усердно били по бокам. Всадник уже не правил конём. Его смуглое лицо исказила гримаса боли, на шитой золотым галуном черкеске и в чёрных кудрях запеклась кровь, бурые пятна покрывали чепрак и генеральские аксельбанты.
            — Рустэм-ага ранен, — галдели татары.
            — Ранен, что ли, Валериан Григорьевич? — встрепенулся Кирилл Максимович.
            — Настиг меня свинец... — всадник рухнул с седла в руки Самойлова и Бебутова.
            — Несите генерала ко мне! — скомандовал Ермолов. — Григорий! Скачи в лазарет за лекарем. А ты, Кирилл Максимович^;^ что стоишь столбом? Неси всё, что в хозяйстве имеем для помощи раненым героям!
        В поднявшейся суматохе Фёдор не заметил, как оказался наедине с татарским рыцарем.
            — Чего стоишь, урус? — Гасан-ага топтался на пороге дома Ермолова. Кольчужные кольца поскрипывали при каждом движении. Щит и пику он небрежно бросил возле крыльца генеральского дома.
            — Товарищ твой — не воду пил, не лепёшка ел — пыль грыз. Двадцать вёрст скакали мы, догоняя поганого Цицу-торгаша. Шали — сожгли, Герменчук — сожгли, Автуры, Гельдиген, Майртуп — всё сожгли. Поганого Цицу — не поймали. Шли дальше, быстро, быстро. Рустэм-ага впереди. Догнали Цицу, отбили товар, отбили урус аманат...
        Речь татарского рыцаря прервал Николаша Самойлов.
            — Его сиятельство князь Мадатов просил передать тебе, Гасан-ага приказ располагаться на отдых. Завтра на закате его высокопревосходительство генерал Ермолов ждёт твоего высокородного брата Аслан-хана и тебя на товарищеский ужин, — произнёс он, церемонно кланяясь.

* * *

        Когда Фёдор смог наконец добраться до Кузьмы, тот уже и на ноги поднялся и принялся жаловаться:
            — Всего измордовали, изуверы... ой-ёёёё... един раз смирти избегнул, так они вторично подвергнуть хотели... на коне бешеном по лесам дни и дни мотали... всю душу вытрясли, едва лишь удержал её, душу-то, в горсти, тай и горсть-то ослабела... Уж не чаял тебя узреть... Федя, ты ли?
            — Я, Кузьма, я.
        Фёдор поначалу пытался подхватить товарища под мышки, но тот никак не хотел становиться на ноги. Тогда казак изловчился взвалить солдата на закорки. Так и нёс он Кузю через весь лагерь до госпитального шатра, где и свалил мучным кулём на несвежую соломенную подстилку:
            — Отдыхай тута, герой. Часто навещать не обещаю, а потому выздоравливай скорее.

* * *

            — Вы бледны, Валериан Григорьевич. Лекарь доложил мне, что пулю извлёк, но опасается горячки, — Ермолов пристально, исподлобья разглядывал Мадатова. Тот, облачённый в изумрудного бархата шлафрок, полулежал на диване, обложенный со всех сторон подушками. Движения его были скованны, взгляд помутился от боли. Но он старался казаться весёлым, и это ему удавалось:
            — Я бледным не бываю, Алексей Петрович. Вот отведаю вашего вина и закуски — стану совсем здоровым.
        Генеральская горница была скупо обставлена самодельной сосновой мебелью. Из приличной дворянину меблировки присутствовали лишь памятный Фёдору столик красного дерева, да обитое зелёной кожей кресло с высокой спинкой, приобретённое, по словам Максимовича, ещё в польском походе. В нём-то и сидел сам хозяин, одетый в простую холщовую рубаху, генеральские панталоны с красными лампасами и мягкие войлочные сапожки. Прочее офицерство расположилось на походных раскладных стульях и сосновых скамьях. Аслан-хан, суверенный владетель Кураха, и его младший брат Гасан-ага заняли свои места на равных с русскими офицерами. Оба освободились от доспехов и облеклись в обычную для этих мест одежду — черкески, высокие козловые сапоги со шпорами. Мужественный облик Аслан-хана выдавал опытного, закалённого в боях воителя. Седеющая шевелюра, красная борода, борозды на челе — следы глубоких раздумий и суровых сражений, тяжёлый, внимательный взгляд, уверенная неторопливость движений, низкий очаровывающий голос — Фёдор вспомнил его. Ему доводилось встречаться с Аслан-ханом раньше, в бою. Но тогда он был врагом, а не
союзником. Ныне, заняв место низложенного правителя, он пожинал плоды верности престолу русского царя. Поиски новых выгод привели его в Грозную крепость, на военный совет командующего кавказской армией. Фёдор чутко прислушивался к тихим разговорам, которые вели между собой братья. Ах, люди, не ищущие лёгких путей, не находящие удовлетворения в мирных занятиях! Они всюду сумеют найти врага, даже в собственной семье. Фёдор ясно видел, как разгорается недотлевшими угольями взгляд Гасана-аги, как раздуваются в гневе ноздри его тонкого носа, как ищет рука кинжал, отобранный предусмотрительным Бебутовым при входе в генеральский дом. Нет, не было мира между братьями.
            — Смотри-ка, Максимыч, братья-мусульмане вино пьют. И мясо убитого Сысоевым борова едят. Они веры-то какой?
            — Пьют, пьют, Федя! И ещё как пьют! Видать запреты пророка братьям побоку. Сам видел, как Валериан Григорьевич Аслан-хану этому богато изукрашенную Библию дарил. И тот ничего, взял! Да ещё как награду воспринял. Теперь повсюду её с собой возит. Неужто читает?
        Середину горницы занимал стол, уставленный всевозможными закусками и глиняными бутылками с вином. Дичь, и всевозможные сыры, и хлебы, и засахаренные в мёду фрукты на простых глиняных тарелках обильно покрывали столешницу из наскоро оструганных сосновых досок. По счастью, в хозяйстве Кирилла Максимовича нашлась простая льняная скатерть и столовые приборы. Вино из глиняных бутылок разливали в бокалы английского стекла на высоких гранёных ножках.
        Аслан-хан и его меньшой брат отдали честь угощению, не пропуская ни одного тоста. Не побрезговали братья и мясом кабанчика. Впрочем, чему тут удивляться? Солдатская смекалка Кирилла Максимовича помогала даже из мяса престарелого одра приготовить блюдо, достойное генеральского стола.
            — Мы выставили пять тысяч человек конницы, — говорил Аслан-хан. — Прекрасные кони, воины хорошо вооружены. Мы готовы идти в поход, хотим настоящего дела. Валить лес и копать ямы — не хотим.
            — Строить фортификационные сооружения — самая милая из солдатских работ, — возражал ему Сысоев.
            — Я не умею землекопами командовать! Меня Алексей Петрович командовать соединением русской армии назначил!
        Фёдор и Кирилл Максимович стояли плечом к плечу, в сторонке, стараясь присутствием своим правильного течения совета не нарушать. Алексей Петрович наказал Максимовичу за наполнением стаканов следить, а Фёдору смотреть в оба и к инородной речи особенно чутко прислушиваться.
            — Гляди, Федя, как меньшой брат на старшего взглядом высверкивает. Вчера ввечеру уже, после доклада Валериана Григорьевича, назначил Алексей Петрович Аслан-хана командовать всею конницей. Как узнал об этом Гасан, так вновь на коня вскочил и в ночь вне себя умчался. Уже под утро не слыхал ли ты грая да шума?
            — Нет, Максимыч, спал я крепко.
            — А мы вот не спали, потому как вернулся Гасан этот из лесу вне себя и прямёхонько в шатёр старшего братца отправился. Единственного брата, заметь! «Я — самый доблестный воин нашего рода, — кричит. — Всею ратью командовать достоин». Хвать кинжал и давай им перед лицом единокровного брата вертеть, и давай лезвием полотно шатра сечь! Шумит, вопит, рыданием исходит! Мы на шум прибежали. Алексей Петрович сам, лично, их разнимал. Насилу у Гасана ножик отобрали. А он плачет, как дитя, рубаху на груди рвёт: ударь, дескать, безоружного в обнажённую грудь. Это он родному-то брату — управителю всего их царства-государства, размером с обеденное блюдо! А гонору-то, а спеси!
            — А тот?
            — А чего тому-то сделается? Ты посмотри на него: лицо будто изваяние у статуи. Лежит себе на подушках, трубку покуривает. Бабы при нём — всё как положено.
        Аслан-хан возлежал на груде ковров. Закутанные в шелка прислужницы подавали ему вино и пищу.
            — А я на всё согласен, — неожиданно заявил Гасан-ага. — Зубами землю прогрызу. Яма будет до шайтанова логова. Шайтана за рога ухвачу, хвост на ладонь намотаю и тебе приволоку, Ярмул. И Урус-хан доволен будет, и все жёны и дети его возрадуются!
            — Не горячись, Гасан-ага — устало вздохнул Мадатов. — Ты хороший воин: смелый, честный, стойкий. Но сейчас не о том речь...
        Мадатов, кривясь от боли, поудобней устроился на ложе и продолжал:
            — У меня для вас сюрприз, Алексей Петрович. И сюрприз этот не из приятных.
            — Не томите Валериан Григорьевич. Я уж предвижу дурные вести. Ваши раны помешали мне вчера же приступить с расспросами, но и теперь...
        Командующий умолк на полуслове. Фёдор заметил, как он побледнел, увидев в руках Мадатова потрёпанный, покрытый пятнами крови конверт.
            — Война есть война — всюду кровь... — тихо проговорил Сысоев. Лихой русый чуб, уже тронутый сединой, серые проницательные глаза, страшный шрам, рассекавший лоб, — отметина турецкой сабли, ордена Святого Георгия четвёртой и третьей степени на груди. Сын генерала, за плечами Бородинское сражение, под командой — донское казачье войско. Василий Алексеевич смотрел на татарских рыцарей со святым недоверием природного, кровного врага. С недоверием, готовым в любую минуту обратиться в лютую, убийственную ненависть.
        Мадатов между тем неторопливо разворачивал письмо.
            — Это донесение от Алексея Александровича.
            — Какими судьбами? — Ермолов вскочил, забегал по горнице. Тяжёлая поступь командующего всколыхнула настил пола, заставила зазвенеть посуду на столе.
            — Не томите, Валериан Григорьевич! Что пишет Алёша? Читайте вслух, у меня от офицеров русского корпуса секретов нет!
            — Позвольте мне, Алексей Петрович, — предложил Сысоев. — Рустэм, ты болен. Дай-ка мне донесение.
            — Читай же, Сысоев, не томи!
            — С самого начала? Тут Алесей Александрович к вам лично обращается... — Сысоев вертел в руках непривычными к бумаге пальцами окровавленную страницу. — Ну, будь по-вашему.
            — «Сердечно приветствую тебя, Алёша!
        Пишу сие письмо второпях. Не пеняй на погрешности в стиле и упущенные подробности. Фельдъегерь торопится. Да и мне самому недосуг...»
            — Фельдъегеря Цица тоже умудрился присовокупить к своей добыче, — прервал казачьего генерала Мадатов. — Мы не стали допытываться, что бандит сделал с конвоем. Не было времени. Уже у Лорса обнаружили обглоданные трупы лошадей и разбитую пушку. Видимо, Цица пушками не торгует.
        Сысоев продолжил:
            — «...Добрались до Коби не без приключений и не так скоро, как намеревались. Разведчики приносили мне непрестанно одни и те же страшные известия: чума. От страшной болезни обезлюдели несколько аулов в окрестностях Коби. Из боязни заразить жителей крепости, мы провели несколько дней, не входя в крепость, на бивуаке. Охота в тех местах неплохая, но всё же люди мои оголодали без хлеба. Наконец, не обнаружив ни у кого из моих людей признаков болезни, я отдал приказ вступить в крепость. Там нас встретил самый радушный приём... Любимое тобою семейство, по счастию, застали в добром здравии. Почтенный Абубакар скорбит о сыновьях, но уныние бежит от него. Князь Коби по-прежнему бодр и полон сил...» — Сысоев умолкал, пропуская в тексте послания места, не имеющие отношения к военному совету, закашлялся. Он знаком попросил Фёдора подлить в чашку вина. — Читать далее, Алексей Петрович?
            — Продолжайте, Василий Алексеевич!
            — «...Во всё время нашего пребывания в Коби из окрестных селений продолжали поступать известия о чуме. Посему мною было принято решение семейство князя из крепости не вывозить. Почтеннейший Абубакар распорядился ввести карантинные меры.
        Уже отбыв из Коби, получили мы страшное известие о нападении на крепость оравы лезгинцев. Сие неприятное известие сообщил нам небезызвестный тебе Йовта. Бандит этот со всею его шайкой был встречен нами уже по ту сторону гор. Я позволил себе предположить, что проходимец тащится на помощь всё тем же лезгинцам, но, поразмыслив, рассудил иначе. Не станет же он сообщать командиру регулярной части русской армии о нападении банды на дружественное России княжество, будучи сам сообщником бандитов. Не слабоумный же он?»
            — Ну это с какой стороны посмотреть, — добавил от себя Сысоев и продолжил:
            — «В завершение письма могу добавить лишь одно: Йовта не соврал. Коби действительно в осаде. Подтверждением тому является встреченный и разбитый нами отряд лезгинцев. Один из пойманных нами вояк сообщил, что направлялся в Коби на подмогу товарищам. Не туда ли следовал и Йовта с отрядом? Какие меры следует принять в этой сложной ситуации — решать тебе, Алексей.
        Душевно преданный тебе Алексей Вельяминов».
        Тяжёлое молчание повисло в генеральской горнице.
        Ермолов медленно встал. Максимович подал ему раскуренную уже трубку. Генерал курил, отвернув лицо к темнеющему окну.
            — Ходят слухи о Мустафе Ширванском, — тихо проговорил Мадатов, поглядывая на застывшую у окна фигуру командующего. — Болтают, будто он нанял войско. Хочет пожечь Грозную, пока она не достроена. Нашёл по эту сторону гор союзников и потатчиков.
            — Я знаю, — коротко ответил Ермолов, не оборачиваясь.
            — Говорят, Мустафа денег не жалеет. Даже пушки у него имеются, только пушкарей хороших нету...
            — Ты храбрый воин, Рустэм, — вступил в разговор Аслан-хан. — И ты знаешь, что братский долг велит нам спасти Абубакара и его семью. Вырвать из лап свирепого врага. Подобно барсам бросимся мы, чтобы вонзить когти и клыки в тела врагов. Подобно орлам станем терзать и клевать поверженного противника!
            — Ты начитанный и образованный человек, первейший мудрец в своём народе, — проговорил Ермолов. — Ты — поэт и отважный воин, Аслан-хан...
            — И лучший из твоих друзей, Ярмул!
            — О, да! Но мы не станем кидаться, подобно барсам. И орлиную отвагу выкажем по-другому.
            — Мы готовы доказать свою преданность русскому царю и тебе, Ярмул! — Аслан-хан встал. В домашней одежде, пеший, без доспехов, человек этот являл собой живое воплощение воинственного духа природы этих мест. Он, словно обломок скалы, вынесенный с гор селевым потоком и временно нашедший успокоение на краю бездонной пропасти, готов был в каждый миг продолжить сокрушительное падение. Самойлов и Бебутов встрепенулись. Правая рука Фёдора привычно легла на рукоять шашки.
            — Я не единожды выражал тебе признательность от имени государя императора и командования русской армией. Имею основания полагать, что и в будущем мы не раз удостоверимся в твоей отваге и преданности российскому престолу. Готовься к новому походу, Аслан-хан. Приказ получишь утром.
        Гасан-ага вскочил. Самойлов и Бебутов поднялись вместе с ним.
            — Пролитая мною кровь станет залогом верности моего народа русскому царю.
            — Кто позволил тебе, Гасан, говорить от имени народа? — оглушительно прошептал Аслан-хан. — Ты — полковник русской армии, ступай в свой отряд. Проверь, готовы ли воины и их кони к предстоящему нам опасному походу во славу Аллаха и русского царя. Добросовестно нести службу — вот высшая доблесть офицера. Выполняй приказание!
        Лицо Гасана-аги сделалось зеленее стяга конного полка, которым он командовал. Не разбирая дороги, роняя на пол предметы меблировки, младший брат суверенного владетеля Кураха кинулся вон из апартаментов командующего русской армией.
        Аслан-хан ограничился сдержанным поклоном. Владетель Кураха удалился, сопровождаемый телохранителями и вежливыми улыбками русских офицеров.
            — Как горяч молодой Гасан! — усмехнулся Сысоев. — Будь он девицей — я бы и влюбился, пожалуй.
            — Продолжим? — предложил Ермолов. Лицо командующего оставалось неподвижным, подобно львиному лику, грубо изготовленному безвестным ваятелем. Фёдору не раз доводилось видеть чудное изваяние над дверями миссии Лондонского библейского общества, когда превратности службы заносили его в Кизляр.
            — Мы не можем послать отряд к Коби, — первым высказался Сысоев. — Не можем оставить строителей без прикрытия. В последней стычке большая часть третьего эскадрона выбыла из строя убитыми и ранеными. Мы непрестанно отбиваемся от налётов лесных банд, теряем коней. Как будем воевать, если Мустафа и вправду соберёт большое войско?
            — Уже собрал, Василий Алексеевич, — устало проговорил Мадатов. — Войско идёт сюда, идёт медленно — пушки тащат, паршивцы. Вознамерились ими стены разбить.
            — А это означает, что возведение фортификационных сооружений является нашей первейшей задачей, — проговорил Ермолов. — А посему вот мой приказ: возможно большее количество людей на возведение стен и укреплений. Все, кто способен передвигаться, — в охранение и разведку. А вы, Валериан Григорьевич, как только сможете сесть на коня — уводите братьев татар отсюда — воинство Мустафы встречать. Пусть новую славу в бою добывают.

* * *

        Вечер и большую часть ночи того памятного дня Фёдор Туроверов просидел у костра с дозорными. И спать было невмочь, и одному оставаться муторно. Образ Аймани снова грезился ему. Он и молитвы шептал, сжимая ладанку в кулаке, и песни, знакомые с матушкиного голоса, напевал тихонько — ничего не помогало.
            — Что ты, Федя, ёрзаешь? Рана поджила — душа в путь-дорогу запросилася? — спрашивал знакомый казак из дозора.
            — Будет мне отдыхать. На выручку Митрофании надоть отправляться... — отвечал Фёдор.
        Дозорные казаки молчали. Говорила лишь птица, прятавшаяся в ветвях тополя над их головами.
            — Киу, киу, киу, — повторяла снова и снова ночная говорунья, словно упрашивая лечь, уснуть до утра. Словно пыталась отогнать постылые тревоги, заговорить тоску души, превратить её в мимолётное сновидение.
        Уже под утро, возвращаясь до казармы мимо домика командующего, Фёдор приметил неровное колебание огонька лучины в окне генеральской горницы.
        В сенях на неудобном табурете дремал Бебутов.
            — И тебе не спится, Федя, — зевнул он. — К Алексею Петровичу среди ночи хочешь войти? Работает он. Устал и не в духе. Ступай себе и ты спать...
            — Кто там, Бебутов? — послышался из-за притворенной двери генеральский окрик.
        Бебутов вскочил, проскользнул в генеральскую горницу, тихонько притворив за собой дверь. Через минуту снова вышел в сени.
            — Проходи. Тебе, казак, особый респект оказан, — и он распахнул перед Фёдором дверь.
        Ермолов что-то усердно писал. Тишину генеральской горницы нарушали лишь скрип пера да потрескивание лучины. Кипа исписанной бумаги, письменный прибор, медный чайник да глиняная кружка составляли убранство его стола.
            — Алексей Петрович?
            — Чего тебе, Федя?
            — Жалко княжну-то...
            — Ах, ты об этом... Ну что же... на войне неизбежны потери...
            — Так ли уж неизбежны?
            — Не рви мне сердце напрасной надеждой. Не имел я права влюблять в себя девицу, пусть даже иного рода.
            — Отчего же не имели? Любовь права не спрашивает...
        Ермолов поднял львиный лик от бумаг.
            — Ах, вот оно что... — на минуту в его глазах затеплился озорной огонёк. Затеплился и тут же погас. Поймав ускользнувшую было мысль, генерал снова принялся за письмо, словно Фёдора не было в горнице.
            — Можно же попытаться выручить княжну, — не унимался Фёдор.
        Ермолов вздохнул, с явной досадой:
            — Говори, казак.
            — Не раз бывал я в тех местах, сумею украдкой к Коби подобраться. А там уж как Господь попустит. Может статься — выручу княжну. За остальное семейство не поручусь, а её наверняка выведу и к вам в Грозную доставлю.
            — Кого надумал с собой взять? — лицо Ермолова заметно смягчилось. Фёдору почудилась, будто слабая тень улыбки скользнула по суровому челу командира.
            — Один я, Алексей Петрович. Соколик будет со мной — иные товарищи мне без надобности.
            — Не нравится мне это, — тихо молвил генерал, обращаясь к бумагам, наваленным на столе. — Ты подумай, Федя. Прикинь, кого с собой возьмёшь. Не ожидал я, что ты... Ну да ладно... Дело опасное и для меня лично очень важное. Три дня на сборы и раздумья довольно тебе?
            — Довольно, Алексей Петрович.
            — С Богом, брат. Ступай теперь. Утро вечера мудренее.
        Ермолов взял новое перо из кипы, заготовленной предусмотрительным Кириллом Максимовичем.

        ЧАСТЬ 3

        «...Удостой меня, чтобы я воздвигал
        веру, где давит сомнение...»
        Слова молитвы

            — О-о-о-о!.. — стонал парнишка. — За что так били меня? Я плохого не хотел — только хорошее. Я принёс вам важную вещь... Не бейте, не бейте!..
            — А вот я тебя прямо к генерал-лейтенанту Василию Алексеевичу Сысоеву сведу. Отведаешь вкуса казацкой нагайки — тогда не так закряхтишь. Говори: кто таков и откудова приполз!
            — Мажит, Мажит я, сын Мухаммада из Акки...
            — Ах, змеёныш ехиднай! А как это у вас повелося: может, сын Махмада из Акки, а может, не сын! Я, к примеру, точно знаю кто мой отец!
            — Не оскорбляй меня, урус! Я грамотный, в медресе учился, в самой столице Персидского ханства жил!
            — Так что ж гам тебя имени твоему не выучили?
        Гриня-казачок снова принялся таскать паренька за давно немытые чернявые вихры.
            — Мажит его зовут, — буркнул Фёдор. — И взаправду, чего к парню пристал за волосы таскать? Если есть за что бить — бей! А так — чего изгаляться?
            — Экий ты справедливый, Фёдор, татарского лазутчика защищать, — огрызнулся Гриня. За тщедушное телосложение и склочный, неуживчивый нрав Гриню Шалопова в казачьем войске пренебрежительно называли казачком. В присутствии лиц командующих или приближённых к оным бывал Гриня тих и смирен. В бою иль драке особо на рожон не лез, во вторых, а то и в третьих рядах предпочитал отсидеться. За тугую сообразительность особо важных поручений — в разведку ли пойти, за языком ли — Грине не давали. Так и нёс Гриня службу всё больше по хозяйству: туда-сюда да подай-принеси. Чуя дурной нрав казачка, его неизменно кусали лошади, гоняли, облаивая, собаки. Даже слепой да кривобокий ишак балкарца Баби лягнул Гриню ненароком, ни с того ни с сего.
        Зато перед лицом слабейшего, или бабы-тихони, или убогонького человечка Гриня-казачок становился смел до нахрапистости, драчлив до самозабвения да болтлив до красноречивости.
        А тут как раз выпала казачку удача: выследил и поймал он паренька, что три дня сряду прятался то во рву, то между штабелями брёвен.
            — Я за этим незнамо чьим сыном три дня следил, Федя!
            — Не оскорбляй, мой отец — аккинский мулла! Я в самом Тегеране учился! Арабскую и русскую грамоту знаю!
            — Чего ж ты, Гриня, сразу его не споймал? — поинтересовался Фёдор.
            — А не давался я, — неожиданно заявил Мажит.
            — Как это?
            — У меня тут дело. Отец поручил. До Ярмула дело. Да пробраться к нему не могу. Там офицеры, охрана. Не пройти.
            — Ишь ты! — завопил Гриня не своим голосом. — На самого Алексея Петровича покуситься задумал! Ах ты, бандит!
        И давай опять паренька за волосы таскать. А тот, и в правду только кряхтит, не сопротивляется. Только руки ко впалому животу прижимает.
        «Тощий, горбатенький какой... Рубаха ветхая, драная, босой, чумазый, — размышлял Фёдор, рассматривая грамотея из Акки. — А по нашему-то чисто говорит. Чудеса, да и только!»
            — Дак, что мы с тобой порешим, Федя? — пиявкой впивался Гриня-казачок. — Что с пленным станем делать?
            — Мы с тобой, Гриня, совместных дел иметь не будем, — отвечал Фёдор. — Я в штаб этого чудака сведу. Там командиры дело решат. А ты отдыхай пока.
        Ухватил Фёдор Мажита за тощий загривок привычной к аркану, твёрдой рукою и повёл через всю Грозную прямо в штаб, к Алексею Петровичу на допрос. Парень шагал торопливо, вырваться не пытался, только подвывал жалобно:
            — Зачем ты, казак, так больно шею мне сдавил? Ой, дышать тяжело! Если не веришь — за рубаху держи, а то и вовсе отпусти. Аллах свидетель — не сбегу. Мне к Ярмулу надо. Отец послал.
            — Так ты надень рубаху поновее, — весело отвечал Фёдор. — А ну как в бега рванёсси? Вот и останусь я вдвоём с твоей рубахой!

* * *

        При виде золотых галунов и аксельбантов Самойлова и орденских лент Бебутова, Мажит ещё больше сгорбился, словно ссохся весь.
            — Надеюсь, Фёдор, ты обыскал лазутчика, прежде чем тащить его в штаб через весь лагерь? — спросил Бебутов.
            — Он безоружен, — ответил Фёдор.
        Адъютанты Ермолова, такие разные, с одинаковым сомнением рассматривали жалкую фигуру Мажита.
            — Значит, он наплёл тебе всякой ерунды про отца-муллу, про медресе в Тегеране, про свои мирные намерения, — произнёс Николаша Самойлов, поигрывая позолоченным стеком. — А ты и поверил?
            — Обыщи его, — скомандовал Бебутов.
            — А чего искать-то? Он под рубахой на животе это прячет. Но не оружие это.
            — Не надо обыскивать, — неожиданно твёрдо заявил Мажит. — Меня отец послал. Только Ярмулу могу отдать то, что принёс.
            — Да кто ж ты таков, чтобы так нагло к командующему русской армией ломиться? Нищеброд, голодранец! Показывай, что под рубахой прячешь!
            — Меня отец послал к Ярмулу, чтобы я отдал ему и только ему из рук в руки... Не оскорбляйте меня. Мой отец — мулла.
        Внезапно две крупные слёзы выкатились из чернющих глаз Мажита.
            — Ого! — усмехнулся Николаша. — Попусту стараешься, бродяга. Если уйдёшь отсюда живым, передай сородичам, что мы не внимает ни мольбам, ни слезам врагов наших. А внимаем мы лишь честному повиновению.
            — Я принёс вашего бога. Я должен передать его Ярмулу. Так велел мне отец, — прошептал Мажит.
            — Так давай его сюда! Я есть Ярмул! — грянул пушечным залпом окрик Ермолова. Командующий вышел на штабное крыльцо в полном обмундировании: в бурке поверх мундира. Генеральскую фуражку он держал в руке. Свежий ветерок поигрывал его седеющими кудрями.
            — Что мой гнедой? Осёдлан? А ты, брат, готов? Или до вечера намерен этому проходимцу морали читать? Так это пустое занятие.
        Ермолов, явно не в духе, никак не мог уместить пальцы в перчатках.
            — Третий день такой. Словно сам не свой, — шепнул Бебутов Фёдору. — Как о Коби известия пришли, так и не спит почти...
        Тем временем Мажит, удостоверившись в подлинности Ярмула, извлёк из-под полы рваной рубахи оберегаемый предмет.
            — Что это? Книга? — удивился Ермолов.
        Мажит с поклоном подал ему свёрток, бормоча на арабском языке то ли молитвы, то ли заклинания.
        Морщась, словно от невыносимой боли, Ермолов разорвал дерюгу, скрывавшую содержимое свёртка.
            — Николай Чудотворец! — изумился Самойлов.
            — Икона древняя. Ей не менее трёх сотен лет. Смотрите, какое письмо, да и потёрлась она изрядно! — сказал Бебутов.
            — Где взял икону? — спросил Ермолов.
            — Она хранилась в нашем роду много веков. Мой дед рассказал мне, что его прадед нашёл вашего бога в брошенном русском доме. Прадед моего деда сохранял вашего бога от порчи и недобрых глаз. Потом прадед моего деда передал его своему сыну, тот своему...
            — Короче, — оборвал его Ермолов.
            — Когда великий Ярмул, — Мажит снова низко поклонился, — с войском перешёл Терек, мой отец сказал: русские пришли забрать своего бога. И вот отец послал меня к вам, чтобы я вернул вам вашего бога. Мы заботились о нём, оберегали и теперь просим забрать его и уйти с миром.
        Бебутов шумно выдохнул. Самойлов снова усмехнулся.
            — Где мой конь? — спросил Ермолов, передавая икону Бебутову. — Подать сию минуту!
        Подвели коня. Фёдор придержал командующему стремя.
            — Что делать с парнем? — осторожно спросил казак.
        Ермолов натянул поводья, разворачивая буланого жеребца по кличке Набат. Самойлов и Бебутов торопились сесть на коней.
            — Куда девать чеченёнка? — повторил Фёдор чуть настойчивей. Он, придерживая Набата за уздечку, снизу вверх смотрел на Ермолова. Ну вот! Черты командира немного смягчились. Ермолов пустил Набата шагом.
            — В яму его, — бросил командующий.

* * *

        Фёдор не долго петлял в лабиринте глинобитных и каменных построек, подсвеченных изнутри огнями очагов. Разведчик знал Грозную крепость так же подробно, как дедову бахчу в младенческие времена. Живот согревала свежеиспечённая полкраюха хлеба. Там же сохранялся от алчного внимая псов заботливо завёрнутый в тряпицу большой кусок козьего сыра. В вечернем воздухе витали ароматы готовящейся еды. Из открытых окон слышались обрывки вечерних разговоров об охоте, о конях, об усталости от тяжёлой работы. Иногда навстречу ему попадалась женщина в чадре и с кувшином на плече. В узких извилистых переулках шныряли собаки. Чем ближе подходил он к окраине Грозной, тем чаще и слышнее становились окрики дозорных. Наконец он добрался до загонов, где командир интендантской роты, майор N держал овец. Тут же, неподалёку, находилась импровизированная тюрьма — яма, в которую сажали пленников и держали до выяснения обстоятельств тёмные личности всех наций и вероисповеданий, схваченные дозорными в окрестностях Грозной крепости. Обычно яма пустовала. Майор N быстро определял пленников к месту работы. Арестанты, каждый с
тяжёлой колодкой на ноге, копали рвы, носили воду, добывали камень для строительства вместе с солдатами строевых частей русской армии.
        Фёдор всматривался в густую тьму, заполнившую дно ямы. Из недр узилища не доносилось ни звука. Сколько ни вслушивался разведчик, мог различить лишь тихие разговоры дозорных у ближайшего костра.
            — Эй! — тихо позвал он. — Грамотей, ты там ещё?
        Пленник отозвался тотчас же:
            — Я тут, Педар-ага...
            — Меня зовут Фёдор сын Романа. Так и называй меня Фёдор Романович, понял?
            — Понял!
            — Повтори!
            — Педар ибн Рамэн...
            — Тьфу, ты! Басурманское племя!
            — Не оскорбляй меня, я — пленник.
            — Есть хочешь, пленник?
            — Мне только воду спустили в кувшине. Еды не давали...
        Фёдор лёг на живот, на край ямы. Он опустил полбуханку и свёрток во тьму, как в воду.
            — Лови, грамотей, — казак разжал пальцы. — Поймал?
        Со дня ямы послышались сначала возня, затем громкое чавканье и хруст.
            — Чем ты там хрустишь, грамотей? Костей я тебе не принёс! — рассмеялся Фёдор.
            — То хрустят мои голодные челюсти, — был ответ.
        Вскоре пленник закончил трапезу. На дне ямы снова воцарилась тишина.
            — Наелся? — шёпотом спросил Фёдор. — Разговор есть... Эй, чего затих?
            — Ты добрый? — донеслось со дна ямы.
            — Я — сильный, а ты —хитрый, — усмехнулся Фёдор.
            — Я — учёный человек, сын муллы и сам стану муллой...
            — Эх, прав его сиятельство — нищеброд ты болтливый.
            — Не оскорбляй меня...
        Фёдор сплюнул в сердцах.
            — Чтоб тебя не оскорбляли, Мажит сын Мухаммада, надо кулак сжать покрепче да прям по носу обидчику вдарить, да так, чтобы юшка хлынула, да так, чтоб всё обчество видело, как ты сумел честь свою защитить. Учёный человек!
        Со дня ямы снова послышалось чавканье.
            — Ешь, утроба тоже внимания требует. Не сомневайся, завтра ещё принесу.
            — Ты что-то хочешь, — в словах Мажита не было вопроса.
            — Да, хочу. Поможешь мне?
            — Хочешь, чтобы я арабской грамоте тебя учил?
            — Арабской грамоте?! — Фёдор от изумления едва к Мажиту в яму не скатился.
            — Ведь русской ты овладел уже. — Фёдор вдруг понял, что Мажит смотрит на него со дна ямы, задрав голову.
        «Ему видно меня из темноты», — подумал казак. Он тоже поднял голову. Над ним, на небосводе, уже разгорелись созвездия.
            — Почём знаешь, что овладел? — Фёдор даже не удивился. Спросил просто так.
            — Догадался...
            — Говорю же, хитрый ты. Так поможешь? Станешь делать, что укажу? Не предашь?
            — Не предам...
            — До крепости Коби со мной пойдёшь? Дорогу знаешь? Поможешь вашим человеком прикинуться?
            — Пойду, знаю, помогу...
            — Там чума!
            — Наша судьба в руках Аллаха.
            — Я за тебя Алексея Петровича просить стану. Клянись, что не предашь!
            — Клясться грешно...
            — Ну, смотри! Коли предашь, вырастут у тебя уши, как у ишака, а хвост, как у свиньи. Все зубы выпадут, а два большие отрастут, как у крысы. И станешь ты гадить повсюду и выть по ночам, как шакал лесной...
            — Такими карами простонародье пугают, Педар-ага. А я — учёный человек, сын муллы...

* * *

            — Ты решился? — Ермолов глянул на Фёдора суровым взглядом, но не пристально, вскользь, словно опасался расплескать душевную боль. Хотел, видно, при себе оставить утомительную усталость, тревогу, тоску.
            — Решился, ваше высокопревосходительство. — Фёдор стоял перед командующим, как на смотру — в полном вооружении: новая папаха, Святой Георгий на груди, шпоры карябают некрашеный пол генеральской горницы.
            — Намерен, значит, маскарадным манером вместе с выучеником медресе полезть в самое пекло?
        Почерневшей кочергой генерал ворошил уголья в затухающем очаге. В горнице не горело ни свечи, ни лучины. Лишь в углу, под образом Николая Чудотворца, возвращённым Мажитом, беленьким огоньком мерцала лампада. Лицо Ермолова скрывал сумрак. Фёдор видел белый силуэт полотняной рубахи, слышал голос и в минуты трудных раздумий не утративший твёрдости.
            — Иным манером можем не дойтить, ваше высокопревосходительство, — рапортовал Фёдор. — Это как разведка. Тайно надо, скрытно — тогда больше шансов завершить дело удачей.
            — Оставь чины, Фёдор Романович. Не посмел бы я ни просить тебя, ни, тем более, приказать совершить такое дело. Но раз ты сам решился — противоречить не стану. Снаряжай команду по своему усмотрению. Из нас двоих — ты разведчик.
            — Конечно, может оно и невместно княжне в обществе такого... грамотея путешествовать, да только...
            — А ты полюбил его, — Ермолов улыбнулся. — Признайся — полюбил. Кирилл Максимович рассказал мне, как ты ему каждый вечер в яму хлеб таскаешь. Да не чёрствые сухари! И не отпирайся! Всякое на свете бывает, сам грешен.
            — Выходит, отпустите грамотея со мной?
            — Отпущу...
        Ермолов встал, подошёл к Фёдору вплотную, положил руку на плечо. Они были одного роста. Фёдор прожил с командующим бок о бок не одну неделю, видел его весёлым, озабоченным, разгневанным, растроганным и ни разу — печальным, растерянным или ослабевшим.
            — Любовь не должна делать человека слабым, — печально сказал генерал. — И я, раб Божий, сейчас черпаю силы из надежды. На тебя надеюсь, Фёдор Романович.
            — Не сомневайтесь, Алексей Петрович, я не подведу.
            — Ты пропуск мой сохранил? — Ермолов снова улыбнулся.
            — Пришлось сожрать с голодухи, — засмеялся Фёдор. — В чеченском плену не особо харчами жаловали.
            — Бери новый.
        На квадратике плотной бумаги рукой командующего были начертаны заветные слова: «Не тронь его. Ермолов».
            — Будь осторожен, Фёдор. Со всех сторон стекаются вести об отрядах Мустафы. Будто бы тайно сочатся они по ущельям в нашу сторону. Валериан Григорьевич, так и не излечив раны, вновь отправился по горам бандитов гонять.
            — Слышал я о кровавой стычке у Парчхой-аула...
            — Наших полегло двадцать человек, а может, и более. — Ермолов вернулся к очагу. — Хотел было я Гасана с отрядом вам в провожатые отрядить, да передумал. Пусть ваша миссия тайной останется. Ступай теперь, Фёдор Романович, с Богом!
        Фёдор шагнул к двери.
            — И ещё. — Ермолов обернулся. — Не верь ему. У них и подлость, и правда другие. Честью прошу, не верь!

* * *

            — Педар-ага, куда коня гонишь? Куда спешишь? Конь устал, дай отдых нам, остановись... О-о-о-о, — битый час стонал Мажит, пытаясь пробудить жалость в сердце сурового воина, потомка грабителей прикаспийских крепостей. Грамотей из Акки преобразился. Сутулая спина распрямилась, румянец вспыхнул на смуглых щеках, заблестели озорным задором глаза. Мажит стал говорлив и задирист. Неловко понукая престарелого конягу, выделенного ему от щедрот интендантской службы, он тараторил без умолку:
            — Старый Исламбек, младший брат моего прадеда, учил нас: торопливость греховна, а медлительность праведна. Чрезмерное усердие фальшиво, а умеренное трудолюбие искренно. Отвага, основанная на трезвом расчёте, поощряема Аллахом, а отчаянная храбрость — предосудительна, потому что отчаиваться грешно...
        Фёдор помалкивал, прикидывая расстояние. Пятый день двигались они ни шатко ни валко, не медленно и не быстро, изредка переходя на рысь. Пустынно и тихо было вокруг, странно. Ни встречных путников, ни конвоев не попадалось им. Фёдор прокладывал маршрут на свой лад — днём стараясь держаться проезжих дорог, по вечерам углубляясь в лес с тем расчётом, чтобы не ночевать ни в аулах, ни в придорожных крепостцах. Такие крепости во множестве возводились на пути, связывающем Грозную с Тифлисом. За неделю Мажит изрядно надоел казаку. И в седле-то он сидел, как лапотник чесоточный, и ружьё Фёдор у него отобрал на второй же день, опасаясь нечаянного самострела, и утомился казак от неуёмной говорливости товарища. В один из вечеров Фёдор, уже не надеясь обнаружить воинские навыки у Мажита, вручил ему Волчка. Казак подал саблю осторожно, рукоятью вперёд. Мажит принял оружие с почтением. Внимательно оглядел клинок. Почмокал губами:
            — Я знаю, чья это работа.
            — А ну-тка, — засмеялся Фёдор.
        Вместо ответа Мажит извлёк из-за пояса кинжал, подаренный ему Фёдором в день отъезда из Грозной. Так себе клинок, за дёшево купленный для хозяйственных нужд: каравай покромсать, перья Алексею Петровичу очинить, рыбу выпотрошить. А вот ежели кабанью тушу надобно освежевать, то тут настоящий нож нужен, не этому чета.
        Мажит покрутил шашку в ладони, обернулся вокруг себя раз, другой. Полы черкески взлетели. Он кружился, приседал, подпрыгивал, словно слышал стройные лады — музыку гор, доступную только его слуху. Оба клинка: короткий, прямой с заострённым лезвием и изогнутый, длинный, описывали причудливые дуга над плечами и папахой. Мажит пел песню о дружбе двух джигитов Мовсура и Магомеда. О том, как Магомеду привиделась во сне прекрасная Жовар, что за морем жила. Как отправились друзья за любимой Магомеда. Как нашли её невестой другого. Как умыкнули они прекрасную Жовар прямо со свадьбы, пока гости танцевали лезгинку. Как посадил Магомед любимую на коня. Как пустились друзья в обратный путь, через море, через горы в родной аул.
            — А потом твой Магомед ещё три раза за море плавал и привёз своей Жовар трёх подружек, чтоб не скучно было им пока муж в набегах прохлаждается, — рассмеялся Фёдор.
            — Это работа Горды из аула Гордали, — заявил Мажит, тяжело дыша, — старый клинок, хороший.
            — Будет твоим, коли не шутишь. Вот княжну вызволим, разыщу я свою Митрофанию, тогда и поглядим, — задумчиво молвил Фёдор, а про себя подумал:
        «Прав был Алексей Петрович. Непростой человек Мажит, сын муллы из аула Акка».

* * *

        Странности начались на третий день пути. Утром того дня прямо из лесу к ним вышел огромный мохнатый пёс, рваноухий и бесхвостый. Он пристроился к хвосту коняги Мажита и неотлучно следовал за ним. Сонный одр от страха стал чаще переставлять копыта.
        Ночевали в тополиной роще у чахлого костерка, который пламенем не горел, а лишь тлел угольями потихоньку. Спали, как обычно, по очереди. Новый их товарищ, которого Фёдор решил называть Ушаном, не спал вовсе. Во всё время дежурства казака пёс лежал рядом, не смыкая глаз. Алые отблески угольев плескались в его ореховых глазах. Мажит сменил Фёдора под утро. Фыркали, неловко переступая стреноженными ногами кони. Мажит хворостиной ворошил догорающие угольки костерка, подвывая один из напевов своего народа. В груди Фёдора, как неприятная щекотка, шевелилась назойливая тягота — чутьё разведчика. Он принудил себя лежать неподвижно, ожидая исхода. И он дождался. В предрассветных сумерках мелькнула быстрая тень. Фёдор замер, стараясь ровно и медленно дышать, прикрыл глаза. Чуть слышно хрустнула веточка. Утихло заунывное гудение Мажита, именуемое песней. Страшно, гулко забилось сердце в груди казака. Чудилось ему будто тонкое лицо синеокой красавицы склонилось к нему. Увидел он печальную улыбку в ареоле огненных волос. Аймани. Фёдор проснулся. Прямо перед его носом топтались новые, не успевшие истрепаться в
походе, чувяки Мажита.
            — Вставай, Педар-ага. Соколика седлай — мне он не даётся.
            — Кто-то был тут ночью... — вздохнул Фёдор, поднимаясь.
            — То сон к тебе приходил. Полнолуние вызывает беспокойство в душе и... — Мажит указал рукой на небо: — Гляди! Горбатые облака спускаются с гор. Будет дождь. В лесу ночевать холодно, сыро. У нас на пути Хан-Кале, заночуем там, а?
            — Бывал я в Хан-Кале, грамотей. В кандалах оттуда ушёл. Ночуем в лесу.

* * *

        В следующую ночь Фёдор, сославшись на нездоровье, попросил Мажита нести караул подольше. Странное явление повторилось. Ни Ушан, ни Соколик, ни медлительный одр Мажита, именуемый Буркой, снова не проявили признаков беспокойства. То же произошло и на следующую ночь, и впоследствии происходило снова и снова. Сомнение давило казака. Кто приходит в ночи к их костру? Лесной ли это дух является на зов выученика медресе, или это видения утомлённого дорогой тела, беспокойный сон? Ах, если б это происходило только ночью. Бывало, и во время дневного перехода Фёдор видел тонкий, быстрый силуэт в чёрной, мужской одежде, огненную косу, обвивающую длинную шею. Тогда казак просил Мажита пропеть одну из его протяжных песен, подзывал Ушана, разговаривал с ним, стараясь забыться. Но ничего не помогало.

* * *

        Они весь день взбирались по бездорожью на вершину невысокой пологой горы. Шли лугами, петляя меж групп коренастых, раскидистых тополей, словно не было в этом краю проезжих троп, пригодных для путешествий верхом. Вечером остановились на вершине холма. Под ними в пелене густого тумана тонула долина Хан-Кале. Моросил противный дождичек.
            — Холодно, Педар-ага. Спустимся в долину, а? Заночуем под крышей, купим горячих лепёшек и козьего молока. Который день по лесам таскаемся, как волки дикие.
            — Волки едят мясо, — заметил Фёдор.
            — Мясо! Хочу мяса! Хоть маленький кусочек баранинки. — Мажит сложил ладони, показывая Фёдору какой маленький, совсем маленький кусочек, он хотел бы получить на ужин.
            — Позавчера ели куропатку...
            — Ушан-собака украл мою долю! Вспомни, Педар-ага! Там, — Мажит указал грязным пальцем в озеро белёсого тумана у них под ногами, — там Хан-Кале, кров, свежий хлеб, молоко, сыр, песни у кабатчика послушать.
            — ...дыба и эшафот. Вот скажи-ка мне, Мажит-ага, во времена твоего деда и прадеда люди вашего рода пытали пленников? Вздёргивали их на дыбу, морили голодом?
            — Нет, Педар-ага. Не поступали так мои предки. Джигит колол врага кинжалом, или сёк саблей, или пулей попадал ему в грудь. Что такое дыба? Где ты видел в наших аулах эшафот?
            — В Хан-Кале, Мажит, видел. Видать, дурному обучились твои сородичи, пока ты в медресе прохлаждался...
            — Есть хочу...
            — Ступай-ка ты в Хан-Кале, Мажит. Поешь тамошних лепёшек, молока попей, песни послушай. А мы с Соколиком ночку тут переждём. Утром возвертайся и расскажи мне, вкусно ли понил-поел, сладко ли поспал. Как живы-здоровы люди в Хан-Кале. Особливо меня интересуют Аббас-страшилище и Абдаллах — его хозяин. Живы ли ещё, собаки. Сделаешь?
        Мажит молчал.
            — Отвечай, грамотей, — ласково настаивал Фёдор. — Или подлое замыслил?
            — Обидно мне, Педар-ага, что правдивые слова и честная дружба вызывают у тебя подозрения в злом умысле. Я лишь хочу дать отдых коням, баню посетить. Уже целую неделю умываюсь лишь холодной водой. Что сказал бы старый Исламбек, если б узнал, что от сына муллы воняет как от старого ишака?
            — От молодого ... — задумчиво ответил Фёдор. Он прикидывал и раздумывал: расстояние от вершины холма до окраины Хан-Кале — пару часов ходу небыстрым шагом старого одра и его говорливого всадника. Туман, конечно, помеха, но помеха для обоих противников. Да и звуки в нём слышнее, приближение врага можно услышать издали.
            — Не оскорбляй меня, Педар-ага, — тарахтел своё Мажит. — Я тебя не оскорбляю, и ты меня не оскорбляй. Ты — хороший человек, добрый, отзывчивый, храбрый. Но часто пренебрегаешь еженедельными омовениями. Между тем Аллах велит нам...
        Фёдор размышлял. Припасы еды иссякали. Оставалась одна лишь зачерствевшая лепёшка, испечённая старой служанкой-осетинкой ещё в Грозной крепости. Сыр весь вышел. Они могли бы прокормиться охотой, запаса соли хватит дойти до Коби и вернуться в Грозную. Но как прожить без хлеба?
            — Ступай в Хан-Кале один, Мажит-ага. Переночуй, поешь лепёшек, баню... посети и возвращайся. Я буду ждать тут, неподалёку.
        Мажит изумлённо воззрился на него из-под нависших шерстин бараньей шапки.
            — Педар-ага...
            — Ступай. Аллах велит слушать старших без прекословий, — приказал Фёдор. — Жду тебя назад завтра к вечеру чистым, с припасом харчей в дорогу. В начале лета мы с товарищами в Хан-Кале знатную кутерьму устроили. Там каждая собака меня знает и ненавидит, не скроисси.
        Мажит ушёл в туман, ведя Бурку в поводу. Ушан, немного повременив, потрусил следом. И его понурую спину поглотила белая пелена.
        Фёдор решился закурить.
            — Вот теперь-то, Соколик, мы доподлинно узнаем, почём цена дружбы Мажита-аги.
        Он сидел на влажном валуне, вслушиваясь в темнеющую тишину. Странно тихо было вокруг: ни свиста, ни шороха. Влажный воздух сгустился и застыл, словно студень. Ещё до наступления темноты туман поднялся выше и накрыл вершину холма, на котором ждали своего часа конь и его всадник.
        Временами усталость уводила его в забытьё. Но и тогда он не переставал слышать. Вот чьи-то лёгкие копытца осторожно ступают ниже по склону. Вот порхнула крыльями птаха. А вот и голодный хищник заскулил — завыл где-то далеко, под сенью тумана. Фёдор открыл глаза. Наступившая ночь сделала невидимым Соколика, но верный друг тут, рядом. Дышит ровно, если чуть двинется — то едва слышно, как звякают стремена. Значит, хищник далеко, в иную сторону направлена алчная погоня голодной стаи. Зачем рыщут в темноте? Какую добычу преследуют волки? Фёдор прикасался пальцами к покрытому холодной росой прикладу ружья. Волчок тоже не спал той ночью. Влажно белело в темноте его лезвие под правым боком разведчика.
        Так в дремотной сырости, в неуютном покое, щедро разбавленном тревогой, встретили они новый день. Туман немного рассеялся лишь к полудню, приоткрыв ненадолго лабиринт улочек между беспорядочно разбросанными постройками Хан-Кале. Фёдор смотрел во все глаза, но, как ни старался, не смог рассмотреть ни дымка над плоскими крышами, ни силуэта козы или собаки. И людей не было видно на улицах ненавистного селения. Ни движения, ни звука не приметил, пока Хан-Кале снова не накрало влажное одеяло тумана. Ожидая наступления новой ночи, они честно, пополам разделили с Соколиком последний хлеб.
        — Завтра пойдём туда, братишка, — сказал разведчик своему коню. — Не помирать же нам с тобой с голоду на этом склоне над адской бездной.
        Ночью, стараясь отогнать навязчивую дремоту, призывал он волшебный образ Аймани. Мечтал ещё хоть раз глянуть в синие её глаза. Но она не приходила, не являлась на зов. Тогда пытался он припомнить крутой берег Терека, заросли ивняка над ним. Пыльную колею по-над рекой. Хату отца, чисто выметенный двор, руки матери в сероватом налёте муки, мнущие тесто. Так и дожил Фёдор до утра того страшного дня.

* * *

        Они вошли в Хан-Кале со стороны выгона, оттуда, где окраинный луг был разгорожен жердинами на загоны. Крались, Фёдор с обнажённым Волчком в одной руке и заряженным пистолетом в другой, Соколик следом за ним, пригибая шею и настороженно прядая ушами. В одном из загонов Фёдор приметил окровавленные останки нескольких овец.
            — Вот за кем охотились хищники в ночи, — говорил всадник своему коню. — Видно, беда пришла в Хан-Кале. Проклятие осуществилося, раз не смогли пастухи защитить свои отары от ночных воров.
        Наконец он отважился сесть на Соколика верхом.
        Всё стало понятно уже у первого в ряду прочих, наверное, самого ветхого в Хан-Кале, домишки. Фёдор обнаружил сразу за воротами забытый, не прибранный труп ребёнка. Это была девочка лет пяти, смуглявая, с длинной косичкой. Она лежала уже завёрнутая в саван. Что-то помешало близким ребёнка довершить похоронный ритуал. Может быть, они где-то поблизости? Ослабели, спрятались? Внезапная болезнь унесла их?
            — Не бойся, братишка, потерпи, — уговаривал его Фёдор. — Нам надо узнать, что случилось. А вдруг Мажита-грамотея уже пора выручать, а? Вдруг да потоп чистюля в банной шайке? Не шути, не балуй, дружок. Скоро, скоро мы уйдём отсюдова...
        Окраинные дома все до одного были пусты. Даже ветерок не шевелил створы раскрытых воротин. Даже блудливый кот не шмыгнул в простенок. Только раз заметил казак пару облезлых, полуживых куриц, жавшихся к стене оставленного жителями дома. Хан-Кале обезлюдел. Только невыносимый смрад обитал на его улицах.
        Отвратительный смрад валил с ног, лишая способности размышлять и двигаться. Соколик храпел, норовил, не подчиняясь узде, рвануться прочь из Хан-Кале, на выгон. Фёдор, едва удерживая обезумевшего коня, блуждал по знакомым переулкам в поисках людей. Ориентировался по запаху. Трупы начали попадаться ближе к центру поселения. Его близкий знакомец Аббас упокоился с глиняной бутылью в руках, словно смерть настигла его в момент утоления последнего приступа жажды. Он был бос. Баранья шапка упала с бритой головы.
        На лице, до глаз заросшем густой чёрной с проседью бородой, застыл невыразимый ужас. Аббас — отважный и жестокий, выносливый и хитрый, гнил без упокоения на пороге собственного дома. Проведя большую часть жизни в седле, в кровавых набегах и жестоких стычках с противником, не ведая сомнений и угрызений совести, он жил рядом со смертью, был готов встретить её в любую минуту. Что могло так напугать его? Какой ужас настиг лучшего из воинов Хан-Кале в последнюю минуту его беспокойной жизни? Над головой мёртвого Аббаса, на выкрашенных лазурной краской досках двери Фёдор с изумлением увидел начертанные углём письмена — арабскую вязь. Всего две строчки изящно выписанных умелой рукой символов. Слёзы отчаяния хлынули из глаз казака.
        — Ах ты, грамотей! Где же ты? О чём хотел предупредить? — бормотал Фёдор.
        Он спешился и, ведя коня в поводу, один за другим принялся обходить обезлюдевшие дворы Хан-Кале. Он звал Мажита по имени, заглядывая в каждый угол, в каждую щель между рядами неровной каменной кладки. Лишь чёрная чума отзывалась ему заунывным воем пустого ветра в остывших очагах.
        В пустом переулке ему встретилась девочка лет тринадцати. Худая и оборванная, с растрепавшимися косичками, она в горячечном безумии металась между домишками. Её душил мучительный кашель. Время от времени, обессилев, она опускалась на землю, чтобы оросить камни родного селения кровавой рвотой. В прорехах её ветхих одежд Фёдор увидел чёрные гноящиеся язвы бубонной чумы. Завидев живого человека, она замерла на месте, обхватив себя за плечи тонкими ручками. Мучительный, неудержимый озноб сотрясал её тельце. Девочка остановила на Фёдоре взгляд, затуманенный близостью смерти.
            — Хоть немного воды, добрый человек, — тихо попросила она на языке нахчи. — Во имя Аллаха, немного воды... Так хочется пить.
        Сердце подскочило в груди казака, забилось испуганной птахой. Волчок выпал из ослабевшей руки и с жалобным звоном пал на утоптанную землю, под ноги казака.
            — Не подходи!
            — Только воды... Помогите...
        Она села на корточки, уткнулась лбом в грязные коленки, затихла. Фёдор достал из седельной кобуры предусмотрительно заряженный пистолет. Жгучие слёзы и пугающая дрожь в теле мешали прицелиться. Первая пуля ударила в землю рядом с девочкой, подняв в воздух влажные, рыжие комья. Девочка не двинулась с места. Лишь дрожали в ознобе её едва прикрытые лохмотьями плечи. Фёдор прицелился снова. Он не слышал звука выстрела, не видел, как заряд свинца вошёл в тело ребёнка. Убегая, он лишь мельком глянул на распростёртую в луже крови груду лохмотьев.
        Ни Мажита, ни его четвероногих спутников Фёдор, как ни искал, не сумел обнаружить. Он перепрыгивал через тела, привыкнув заглядывать в искажённые ужасом и последней мукой, почерневшие лица. Соколик стонал, рвал уздечку из рук, но его всадник вцепился в сыромятный ремень, как в последнюю надежду. Уже отчаявшись застать в Хан-Кале хоть одну живую душу, Фёдор отправился к дому владетеля проклятого селения, к дому Абдаллаха.
        В отличие от соплеменников Абдаллаху посчастливилось принять смерть воина. Он пал в дверях своего дома, унеся жизни пятерых сородичей. До последнего мига владетель и вождь воинства Хан-Кале сжимал в руке Митрофанию. Кисти на рукояти шашки слиплись и почернели от запёкшейся крови врагов её нечаянного владельца. Само тело шашки покрывали чернеющие пятна. В левую ладонь свирепый Абдаллах намотал чёрные с частыми нитями седины косы. Лица женщины было не разглядеть за потёками засохшей крови и спутанными волосами. Обезглавленное тело её лежало рядом с Абдаллахом, поперёк его ног. Узорчатая тёмно-синяя чадра, шитые серебром чувяки с загнутыми кверху носами — Фёдор узнал старшую из трёх жён владетеля Хан-Кале. Двор богатого дома Абдаллаха устилали тела его убитых соплеменников. Казалось, половина мужского населения Хан-Кале в чумном угаре собралась тут, чтобы в последние минуты жизни отомстить своему правителю. Зачем? Исполнить замысел Всевышнего, даровав жестокому человеку страшную смерть? Смог бы он умилостивить злую судьбу своего народа искренними словами молитвы или справедливыми поступками?
        Дрожащими руками Фёдор извлёк из седельной сумки вышитый васильками матушкин рушник. Ещё по весне она завернула в него свежий каравай, дала сыну в дорогу. От домашнего хлеба не осталось ни единой крошки. Зато рушник Фёдор повсюду возил с собой, берег как залог верного возвращения домой. Аромат румяной корки смешался с запахами конского пота и сыромятной кожи. Казак закрыл нижнюю часть лица льняной тканью. Несколько раз глубоко вздохнул, изгоняя из лёгких отвратительный смрад. Он долго бродил по двору и дому Абдаллаха, заглядывая в лицо каждому мертвецу. Кого искал он? Надеялся ли найти среди павших в чумной заварухе Мажита?
        В доме он обнаружил детей Абдаллаха и двух его жён. Одну из них он помнил. Гузель — совсем юная, быстроглазая девушка. Густую гриву иссиня-чёрных волос она делила на пять кос, которые прятала по местному обычаю под чадрою. Она любила яркие платья и расписные платки, края чадры обшивала шёлкотканой тесьмой с маленькими серебряными бубенчиками. Скованный кандалами в ветхой темнице Хан-Кале, Фёдор каждое утро слышал их сладкий звон, когда милая Гузель спешила за водой с высоким кувшином на плече. Теперь она лежала на широкой тахте, на боку, приобняв правой рукой младшую дочь Абдаллаха — девочку лет пяти. Обе словно нечаянно уснули, утомлённые дневными играми.
        К сыновьям Абдаллаха смерть оказалась более милосердна. Наверное, отец сумел позаботиться о них в последний час своей жизни. Не могло случиться такого, чтобы и их, как Абдаллаха, убили обезумевшие от чумы жители Хан-Кале. Заботливые руки одели на их обезображенные болезнью тела чистые рубахи, уложили рядом на ковре. Лица обоих мальчиков несли печать невыразимого ужаса. Оба были обезглавлены — любящий отец по-своему сумел позаботиться и о них.
            — Уж не чертей ли из преисподней с самим Вельзевулом во главе узрели они перед смертью, — пробормотал Фёдор, осеняя себя крестным знамением.
        Мучительны!? спазм снова сжал горло, когда он, с усилием разгибая мёртвые пальцы, вынимал Митрофанию из руки Абдаллаха.
            — Родная моя, родная... — исступлённо шептал Фёдор. Соколик шарахнулся в сторону, не дозволяя сесть с зачумлённой шашкой с седло. Пришлось пешком обежать несколько домов. Наконец в доме кабатчика обнаружилась кадка с водой и небольшой кувшин, наполовину заполненный виноградной водкой. Он окунул дедовское оружие в кадку, не позволив себе сделать ни единого глотка перед этим. Вода окрасилась бурым. Судорожно рыдая, он очищал оружие от следов чумной крови. Потом, осенив себя крестным знамением, сделал несколько глотков из кувшина. Остальное вылил на отмытое лезвие Митрофании. Оторвав один из рукавов черкески, Фёдор запеленал в него Митрофанию, как пеленает родитель больное горячо любимое дитя. Только после этого Соколик позволил ему сесть в седло.
        — Бежим отсюда, — прошептал Фёдор, наклоняясь к голове коня. — Бежим, братишка!

* * *

        Поначалу он пытался найти след: сломанную веточку, кусок конского помёта, клок шерсти, рыжей или бурой, и не находил ничего. Много дней он блуждал по заколдованному лесу, ведя Соколика в поводу, словно сам дьявол водил его. Сколько вёрст преодолели всадник и его конь, продираясь сквозь заросли терновника и ежевики, перебираясь через каменные осыпи, преодолевая бурные потоки, Фёдор не сумел бы сосчитать. Они двигались, лишь изредка забываясь тревожным сном, пробуждаясь в серых рассветных сумерках и останавливаясь на отдых глубокой ночью. Фёдору удавалось удерживать ослабевшим сознанием цель: берег Терека. Разведчик знал, что ему надо попасть туда во что бы то ни стало и как можно скорее.
        Оба, и конь, и его всадник, голодали до тех пор, пока Соколик не укусил Фёдора. Это случилось таким же туманным утром, как то, страшное, перед спуском в Хан-Кале. Фёдор накинул на спину друга сначала чепрак, затем седло. Хотел подтянуть подпругу, но Соколик не дал. Цапнул за плечо той руки, которая не была прикрыта оторванным рукавом черкески. Фёдор взвыл от боли, выпустил подпругу из рук. Белые искры запрыгали у него в глазах. Соколик прянул в сторону, да так, что, толкнув всадника крутым боком, уронил его на землю. Боль ударила по зубам пудовым кулаком, во рту стало солоно, дневной свет померк в глазах. Из мрака, что чернее долгой зимней ночи, пришли люди. Сначала мать в белой, расшитой по вырезу васильками сорочке. Золотой крестик на загорелой, полной шее, агатовые серьги в ушах.
            — Ты голоден, сынок? Хлеб остыл. Отец отрезал для тебя горбушку. Садись к столу, поешь. Скоро в дозор, десятник уж скликал, поторопись...
        Потом, тяжело опираясь на ивовый посох, пришёл отец. Иссиня-голубые глаза на загорелом дочерна лице, белые лучики морщинок разбегаются от уголков глаз.
            — Я смотрю, ты сберёг Митрофанию, парень. Жизни не пожалел для дедовой памяти... Молодец... Вставай, не время ещё, поднимайся. Пасть в бою — большая честь, чем безвестно сгинуть в чужих краях, вставай...
        Наконец и она пришла, расплела рыжую косу, улыбается.
            — Зачем играешь со мной? — едва смог вымолвить Фёдор. — Зачем смеёшься? Останься... Я болен, умираю...
        Она лишь покачала головой. Червонное золото яркими бликами заиграло на тонких чертах её лица.
            — Вставай, — ласково попросила она. — Поднимись...

* * *

        Нестерпимая боль пронзила грудь. Фёдор тяжело охнул и очнулся. В глаза ударил яркий солнечный свет, отражённый доспехами и изящной чеканкой щита. Он слышал голоса чужой речи, но смысл слов ускользал, терялся. Помутивший рассудок не мог распознать смысла фраз. Внезапно лицо обдало холодом, на миг стало трудно дышать. Фёдор почувствовал сладкую влагу на губах.
            — Жив, — сказал кто-то рядом с ним. — Он жив, Гасан. Вон и конь его. Ты помнишь этого коня? Хороший конь, злой и голодный, как волк.
            — Он ранен?
            — Нет. Не ранен и не болен. Чума пощадила его.
            — Тогда зачем лежит здесь без памяти?
            — Кто знает, Гасан-ага? Спросим его. Эй, казак! Можешь говорить?
        Сильные руки подняли его. Вынесли из-под жгучего полуденного света, опустили бережно на мягкую подстилку из хвои.
            — Это Фёдор, штабной казак Ярмула. Шайтан привёл его в эти проклятые Всевышним места. Эй, Фёдор! Хлеб — вода?
        Кто-то поднёс к его губам холодный край кружки. Сладкая влага, наполнив рот, пролилась через ссохшуюся гортань, наполняя грудь новой силой жизни. Фёдор, словно в первый раз, глубоко вздохнул.
            — Размочи лепёшку водой. Да много есть ему не давай — помрёт. Вот так. Смотри-ка, ест. Значит, жив ещё, казак. Всё, хватит, хватит...
        Воины говорили на чужом языке, но теперь Фёдор мог разобрать каждое слово. Он видел их суровые, озарённые хищными улыбками лица, слышал скрип кольчужных колец. Неподалёку, рядом с шалашом, сложенным из коротких пик, сверкали на ярком солнце сваленные грудой блестящие щиты.
            — Гасан-ага? Это ты?
            — Я, Фёдор, — открытая улыбка сверкала на его смуглом лице. Гасан-ага спешился. Он сидел под сенью пихты, рядом с Фёдором, без шлема и латных рукавиц. Тёмные локоны меньшого брата владетеля Кураха пышными волнами разметались по сверкающему металлу чеканных наплечников.
            — Мы в дозоре. Ищем передовые отряды Мустафы. Уж в обратный путь пустились, в Грозную. Кругом чума, Мустафе не пройти, напрасно Ярмул волнуется, — он умолк, пристально рассматривая Фёдора. — Князь Рустэм с нами. А где же твой спутник, этот... Мажит?
            — Потерялся...
            — Сбежал, пёс поганый. Мы коня твоего накормили. Голодный он был, как волк, голодный. Оседлать только не смогли, не даётся он никому. Ты как, сможешь сесть в седло?
            — Бог даст и сяду...
            — Мы торопимся, быстро поскачем. Пленных захватили, аманатов. Назад торопимся. Грозной защита нужна. Ты с нами?
        Фёдор попробовал подняться. Сесть удалось лишь с третьей попытки. В голове мутилось, в глазах стоял туман как в тот день в проклятом богом Хан-Кале. Звонкий голос Гасана звучал из дальнего далёка. Из тумана прямо на Фёдора вышли стройные ноги коня в белых чулочках.
            — Да он сам не свой, Гасан. Куда ему в седло? Что станем делать? Не бросать же его одного в этом лесу....
        Фёдор поднял дурную голову, посмотрел на всадника. На знакомом ему буланом, крупном жеребце, в бурке и лохматой белой папахе сидел Валериан Григорьевич Мадатов. Лицо бледно, левая рука на перевязи, но ус лихо закручен штопором, чёрные глаза горят неукротимым задором.
            — Что делать будем? — повторил князь Рустэм.
            — Я не вернусь в Грозную, — отрезал Фёдор, — оставьте мне хлеба, что ли... ну и ещё каких харчей, сколько можете. И ещё... потерялся я, не понимаю, где нахожусь...
            — А ты смелый парень, как я посмотрю! — усмехнулся Мадатов. — Благодари Гасана, он жизнь твою спас. Он да конь твой злобный. Когда мы нашли вас, Соколик твой от пары молодых волков отбивался, защищая тебя. Покусали его, но ничего, не страшно. Эх, забрёл ты в жуткие дебри. Слышишь рёв?
        Фёдор прислушался. Действительно, где-то неподалёку шумела быстро текущая вода.
            — Услышал? Это ревёт твой любимый Терек.
        Гасан-ага помог Мадатову спешиться. Князь уселся рядом с казаком и курахским рыцарем на хвойной подстилке под пихтой.
            — Подай воды и вина, черкашин! А ты, Гасан-ага, ступай, распорядись насчёт припасов для казака.
        Так они остались с Мадатовым вдвоём.
            — Где же твой спутник, Фёдор Туроверов? — спросил князь для начала.
            — Пропал. Сгинул в зачумлённом Хан-Кале, — ответил Фёдор, настороженно посматривая на собеседника. — И я там побывал, ваше сиятельство, сдуру в Хан-Кале сунулся.
            — Не смотри волком, казак. Я чумы не боюсь, сам не раз в таких местах бывал, — засмеялся Мадатов.
            — Это они вон, опасливые... — он кивнул в сторону татарских рыцарей, с громким гоготом рассупонивавших седельные сумки. — Окурили и тебя, и коня твоего с головы до пят.
        И он снова засмеялся.
        Вечером, придя в себя, Фёдор осмотрел раны на плечах и ногах Соколика. Смазал их лечебным бальзамом, поданным ординарцем Мадатова Филькой. Утром, отдохнув, собрались разъезжаться всяк в свою сторону по делам службы. Тут-то Мадатов подозвал к себе Фёдора.
            — Прощай, казак, — генерал склонился к Фёдору с седла. — Я распорядился: тебе дадут припасы в дорогу. И ещё: Гасан сам решил тебя сопровождать, со своими оруженосцами. Очень уж надо ему зачем-то в Коби попасть. Только зачем? Ума не приложу...
            — А он что говорит?
            — Именем Ярмула клянётся, как это у них принято, хочет дружескую услугу командующему оказать. Алексея Петровича лучшим из своих друзей почитает. Желает в спасении его жены участвовать. Я не могу отказать, не властен. А тут неподалёку, — князь махнул, унизанной перстнями десницей в сторону скалистой вершины. — Есть селение одно. Три хибары полуразрушенные, безлюдье, запустение. Но одна из хибар кабаком именуется. Хозяин сего кабака также лучшим другом Алексея Петровича себя почитает, и на всяком углу, и под всяким деревом о том благовестит. Лорс его имя. Может, слышал ты о нём? От этого места до лорсова кабака два дня пути. Дорога есть: не хороша и не плоха. Дожди прошли, может статься, и осыпалась где гора. Но вы с Гасаном люди ушлые — пройдёте. А теперь вот тебе мой строжайший приказ: оставаться в лорсовом кабаке не менее недели. Тёмная фигура этот Лорс. Хочется мне знать, чем промышляет сей верноподданный российского государя. Я Гасана предупредил: с того места, где Лорс обитает, вы пошлёте ко мне тайно одного из его оруженосцев с донесением. Понял ли задание, казак?
            — Так точно, ваше сиятельство, понял.
            — Ни к чему при наших сложных обстоятельствах чинами мериться. И не страдай, что Мажит-акинец тебя предал. Забудь тоску. А если встретишь — сразу убей. Не слушай оправданий.

* * *

        И снова путь по усеянной мелкими камешками дороге, и снова нескончаемый лес, тонущий в белых клочьях тумана. К вечеру, когда невыносимая усталость пригибала головушку к шее коня, Фёдору начинало казаться, что не земную дорогу меряют копыта верного друга, что не из бурой, изрытой кротовыми ходами, тверди тянутся вверх стволы деревьев, а растут прямо на облаках и странствуют вместе с ними по небесным океанам. Чудилось Фёдору, будто Соколик ступает по облакам, взбираясь всё выше и выше, неся своего всадника через небесный лес. Будто там, с головокружительных высот, сможет он, простой казак Фёдор Туроверов, охватить одним лишь взглядом все земли: и бурный Каспий, и Итиль-реку, и невыразимая синева Чёрного моря откроется ему. И узрит он шапки Кавказа, не поднимая головы. Вершины Казбека и Эльбруса будут парить меж облаков под копытами его Соколика.
            — Эй, казак! — паршивец Дауд снова ткнул его в бок ножнами. — Не спи, с коня упадёшь!
            — Дак ты спой, Дауд, чтоб я не засыпал, — отвечал Фёдор, не оборачиваясь.
            — Я только грустные песни знаю, — смеялся Дауд. — Весёлые петь не умею. Ты же сам вчера Али по уху ударил, за то, что песня его слишком печальна оказалась. А я не хочу быть битым.
            — Пой, — мрачно повторил Фёдор.
        И Дауд запел высоким, пронзительным голосом:

        ...Обнажил из ножен свою булатную горду[11 - Горда - шашка, изготовленная чеченским клиночником.]
        И трижды ударил ею Турло сын Алхи,
        И прошёл клинок с головы до ног...

            — А дальше? — Фёдор обернулся. — Чует моё сердце, Дауд, что положил ты глаз на моего Волчка.
            — Хорошая шашка, — подтвердил Дауд. — Лучше, чем твоя, казацкая. Но горду ты не любишь. Почему? Раз не любишь — продай. Скажи, что хочешь получить в обмен на любимое дитя мастера Гордали?
            — Волчок не продаётся, — ответил казак.
            — Ай, Фёдор, хороший ты человек, смелый и умный. Почему невесёлый? Или скучно тебе с нами? Почему? Речь нашу ты хорошо понимаешь и говоришь на нашем языке, как настоящий нахчи. Чем плохи мы тебе? Чем Али — дикий волк, хуже твоего Мажита? Забудь про учёного святошу, сгинул он, сгнил от чумы.
            — Заткнись, — буркнул Фёдор.
        Они двигались шагом, один вослед другому. Впереди Фёдор, следом за ним Дауд — болтун и весельчак. Сверкающий шлем рыцаря он приторочил к седлу и нацепил на голову войлочную шапку. Нагрудник и наплечники лат Дауда сделались матовыми от обильной росы. Круглый щит он перекинул за спину. Шашка его, в украшенных затейливым орнаментов ножнах, всегда лежала поперёк седла. Во все время их путешествия бравый Дауд никогда не снимал правой ладони с её костяной рукояти. Воины Кураха зачастую даже на ночь не освобождались от доспехов. Чеканный металл лат сросся с их телами, словно рождены они были уже в кольчугах и с острой пикой в руках. Устраиваясь на ночлег, Дауд неизменно укладывал шашку рядом с собой, заботливо прикрывал буркой, будто опасаясь, что верная его подруга продрогнет в ночи от сырости и холодного ветра.
        — Мы в походе, — говорил Фёдору суровый Али — дикий волк. — Враг начал на нас охоту и лютая смерть у него вместо цепного пса.
        Али не признавал лат и в отличие от Гасана-аги и Дауда брил голову. Поверх кольчуги и бешмета он носил длинную, до пят, бурку, сшитую из волчьих шкур. От сырости и ветров бритую его голову защищала волчья же шапка. Вооружение его состояло из огромного лука, пращи и короткой пики для ближнего боя. Али был стар. Гасан-ага величал его лучшим другом своего деда. Загорелое дочерна и иссечённое сабельными шрамами лицо его не несло печати возраста. Только иссиня-белая борода свидетельствовала о давности даты рождения телохранителя Гасана-аги. Али — дикий волк неизменно следовал след в след за хозяином с огромным луком наготове. Конь Али, по кличке Маймун[12 - Маймун - обезьяна (язык нахчи).], мохнатый, пегий и коротконогий, мог бы стать посмешищем для джигита, если бы не его изумляющая резвость и обезьянья ловкость. Фёдору довелось убедиться в этом, когда, заметив на голом склоне горы зазевавшего зайца, Али с места пустил нелепого конька в галоп. Под улюлюканье Дауда они наблюдали, как пёстрая фигурка Маймуна носилась вверх и вниз по крутому склону. Время от времени Маймун совершал головокружительные
прыжки, одним махом преодолевая неглубокие расщелины между скальными выступами. Али — дикий волк, подстрелил зайца первой же стрелой. Фёдор не смог разглядеть её полёта, лишь услышал, как тренькнула тетива, как вскрикнул подстреленный заяц.
        Сам Гасан-ага гарцевал на великолепном, белее свежего снега арабском жеребце. Рыцарь первым смеялся над шутками говорливого Дауда, но сам хранил молчание, всматриваясь в туманную чащу по сторонам дороги.
            — Сегодня заночуем у старого Лорса, — сказал Гасан-ага в то утро, садясь в седло. До вечера, до прибытия в селение Лорс никто из спутников в тот день больше не слышал от него ни слова.

* * *

        Домишки прилепились к изумрудному боку горы. Фёдор издали увидел плоские крыши под сенью вековых тополей, черно-белую отару овец на склоне над селением, конного пастуха при ней, столбики прозрачных дымов над кровлями. Слева от них, невидимый из-за зарослей орешника, гремел валунами быстрый Терек.
        Солнце уже скрылось за горами, когда они приблизились к высокой каменной ограде первого дома. Их встретила темноликая старуха в пёстром платке, намотанном на голову подобно чалме. Седые космы обрамляли её узкое лицо, выбиваясь из-под платка. Годы тяжёлого труда сделали её спину горбатой. Она с трудом переставляла изуродованные подагрой ноги.
            — Милости просим. Почтенный Лорс приглашает вас, путники, к своему столу, — тихо молвила старуха.
        Один за другим кони вошли во двор. Лорс ничуть не изменился со времени их первой встречи в Грозной. Всё тот же латаный зипунишко, всё та же съехавшая до бровей нелепая шапчонка. Хозяин встретил их ласковой улыбкой. Он стоял на пороге кабака. Гладко оструганный костылёк подпирал невеликое его тельце.
        Внутреннее убранство лорсова кабака радовало глаз опрятностью. Чистые, потемневшие от времени дубовые столы и скамьи. Оружие и щиты на свежевыбеленных стенах. Полки с нарядной посудой, расписной глиняной и бронзовой, украшенной чеканкой. Ароматное варево булькало над огнём очага, распространяя по комнате аромат приправленной травами баранины.
        Гасан-ага, как был, со щитом в руке и пикой наперевес, ударяя ножнами о подол кольчужной рубахи, принялся осматривать внутреннее устройство кабака. Быстро переходя от стола к другому столу, от очага к сундукам и лавкам, расставленным вдоль стен, он словно искал что-то и не находил.
            — Что ищет отважный воин? — спросил Лорс. — Какой-то интерес привёл Гасана-агу в скромное жилище Лорса. Чем может услужить скромный кабатчик с проезжей дороги воину кроме хорошей еды для него и его коней, чистой бани и безопасного ночлега под надёжной крышей?
        Бросив на пол вооружение и шлем, Гасан с грохотом опустил закованное в броню тело на одну из скамей.
            — Где он? — устало спросил воин.
            — Лорс недоумевает, — отвечал хозяин. Он стащил с головы заячью шапчонку, обнажив покрытый сизым пухом шишковатый череп.
            — Аслан-хан, мой брат, рассказывал мне, что у тебя, старик, хранится священный котёл наших предков...
        Лорс, прихрамывая, подошёл к Гасану, присел рядом на скамью.
            — Я хочу предложить тебе и твоим спутникам омовение и горячую пищу. Разговоры о священных реликвиях отложим до времени.
            — Ответь лишь, старик, у тебя ли котёл?
            — Да, о, славный воин. Мой род хранит бронзовый котёл со времён Салтана-Мурзы, а он был прадедом моего деда. Я покажу тебе котёл, только сначала...
            — Будь по-твоему, — вздохнул Гасан-ага.

* * *

        Весёлый Дауд вовсе отказался от еды, лишь выпил чашку овечьего молока. Он улёгся на полу, на потрёпанном коврике перед очагом, и мгновенно заснул. Даже во сне улыбка не покидала лица курахского вояки. До самого утра он сжимал в объятиях ножны с любимой своей шашкой, время от времени переворачиваясь с боку на бок, обращая к жаркому огню то левый бок, то правый, то широкую спину.
        Фёдор впервые узрел Гасана-агу без доспехов. Лучший из воинов Кураха облачился в поданную Али — диким волком пунцовую шёлковую рубаху, перепоясался шитым золотом поясом. Он снял походные, окованные металлическими пластинами, сапоги и остался босым.
        Али — дикий волк и вовсе не ночевал в кабаке. Он устроился в хлеву, рядом с лошадями.
        Сгорбленная хозяйка предложила Фёдору почётное место на лежанке, к углу. Казак смутился вниманием старухи, когда та заботливо укрыла его, уже погруженного в дремотную истому, одеялом из овечьих шкур. Шкуры источали дурманящие ароматы соснового дыма, горных трав, мёда с кисловатым привкусом забродившего молока.
        Позеленевший от времени, бронзовый котёл народа нахчи поместили к круге света, под масляной лампой. Гасан водил пальцами по его испещрённой письменами поверхности. Бронза котла отвечала на его прикосновения глухим шелестом.
        Они говорили до рассвета. Превозмогая тяжёлый сон, Фёдор прислушивался к неспешному течению беседы.
            — В Землях Нахчи от них образовалось тринадцать тейпов. Уже из Нахчи они стали расселяться во все стороны. Предок беноевцев Биан через Аргунское ущелье, где было основано поселение Оргун с башнями, через Тевзана пришёл в те места и основал селение Бена. Я назову тебе имена наших предков, но не могу тебе сказать, точно ли я запомнил их и всех ли перечислил. Моего отца звали Тур, его отца Олкъа, затем Мохьмад, Юрташ, Убайд, Элдар, Жоба (этот Жоба является родоначальником нашего тара Жоби-некъе), Бахьанда, Йовта, Хурсул (он принял ислам), Тур, Биан (основатель Беноя), Эл, Ул, Уз, Иамирхан. А далее то ли Оргун, его отец Сайд-хан и его дед Абулхан — сын Сайд-Али аш-Шами. Но ты ведь не нахчи, воин. Я знаю — ты из Кураха.
            — Моя мать была нахчи. Нахчи из рода Акка, — тихо отвечал Гасан. — Одна из моих сестёр замужем за бенойским князем.
            — Выходит — мы родня, Гасан-ага, — выдохнул Лорс и продолжил: — Тейпы наряду с другими атрибутами в большинстве случаев обладали и летописью — тептар. В тептарах излагались старинные предания о происхождении тейпа. Во многих тептарах сказано о том, что чеченцы являются выходцами из страны Шем или Шам. На внутренней поверхности котла приведены отрывки из летописи тейпа Беной.
            — Что тут написано, Лорс? Не могу разобрать...
            — Написано, что общий предок всех нахчий был Сайд-Али аш-Шами из царского рода...

* * *

        Он ждал Аймани, и она наконец явилась. Сквозь сонную пелену Фёдору виделась она уже не в мужской одежде, а в нарядном платье из тяжёлого шёлка, с чеканной бронзовой застёжкой на груди. В огненные косы вплетены ленты цвета сирийской бирюзы. Вот она прошла между скамьями, вот сзади подошла к старому Лорсу, обняла его с дочерней лаской... Фёдор вскрикнул, вскинулся на лежанке. Гасан-ага и Лорс обернулись к нему.
            — Он устал, старик. Раны... страху натерпелся в Хан-Кале.
            — Спи солдат, в моём доме каждый гость в большом почёте и полной безопасности. Спи спокойно...

* * *

        Мажит отыскался на пятый день их сидения в Лорсе.
        К тому времени Фёдора изрядно утомили бесконечные разговоры Лорса с Гасаном-агой. Курахский рыцарь оказался заядлым любителем нахчийской старины, знатоком мифов и преданий этих опостылевших казаку гор.
        Единственным утешением стала рыбная ловля. В мутных водах Терека Фёдору удавалось изловить и крупную форель, и ленивого лосося, и усача. Медвяный запах цветущих горных трав, неумолчный плеск и грохот Терека изгнали из души казака остатки чумной тоски.
        Фёдор облюбовал на берегу гладкий валун. Лёжа на нём, он часами мог смотреть на дальние горы. Оттуда, с заснеженных вершин, приносил к его ногам мутные воды буйный Терек. Там, среди скалистых круч, во мраке ущелья затерялась забытая Богом и людьми одинокая башня — Коби. То грезилась казаку зеленоокая княжна, то снежная лавина, сбегающая с невообразимой кручи и перекрывающая все подступы к заветной башне.
        «Надо спешить, скоро осень», — думал казак.
        Пережитый ужас начал забываться, вот только Мажит... Нет, не мог грамотей из Акки стать предателем, не стал бы сбегать, бросив товарища наедине с чумою. Это он, Фёдор, дал слабину, не сумел найти среди гор трупов, может быть, живого ещё товарища. Испугался, не сдюжил. Но муки виновности с каждым днём ослабевали. Фёдор начинал скучать.
        На третий день казак оседлал на славу отдохнувшего Соколика и принялся прочёсывать прибрежные заросли в поисках сухопутной дичи. В тот день, так же как и в последующие, Али — дикий волк неотступно следовал за ним так, словно получил от хозяина приказ следить за казаком, словно Фёдор мог, не сказавшись, сбежать, отправиться в дорогу один, без припасов и попутчиков. Али следовал за Фёдором молча, то увеличивая дистанцию, то сокращая её до двадцати шагов, так, чтобы не терять подопечного из вида. Оба молчали — Фёдор ни о чём не спрашивал старого телохранителя курахского рыцаря, а тот не пытался набиваться ему в собеседники. По вечерам оба, каждый своим путём, возвращались к лорсову кабаку поесть горячих кукурузных лепёшек, послушать, как нестройно бренчит на рассохшейся татарской мандалине весёлый Дауд. Послушать побасёнки Лорса-чудака, ведущего свой род чуть ли не от пророка Магомеда.
        На утро шестого дня, придя в денник с седлом и уздечкой, Фёдор обнаружил там спящую собаку. Ушан спал в углу, на груде сена, свернувшись калачиком. Длинный обрубок хвоста накрывал его седеющую морду. Заслышав стук воротины, пёс приоткрыл ореховый глаз, шевельнул рваными ушами, но не забрехал и на ноги не поднялся. Соколик приветствовал друга, как обычно, киванием головы и стуком об пол копытом правой, одетой в белый чулок ноги.
            — Ушан! — Фёдор бросился было к собаке, но осёкся, словно смрад зачумлённого Хан-Кале снова ударил ему в ноздри.
            — Он здоров, Педар-ага. Мы долго скитались по лесам, питаясь погаными грибами, как это принято у урусов. Ночевали на деревьях, как пернатые совы.
        Бурку съели волки. Нас не смогли снять с дерева. Я боялся заразить тебя чумой. Ждал, согласно заветам брата моего деда, Исламбека. Если джигит не умрёт в течение шести дней после прикосновения к зачумлённому — значит, Аллах сберегает его от этой болезни. Гасан-ага такой, старый волк Али такой, ты, Педар-ага, тоже такой. Теперь и Мажит может не бояться чумы.
            — Матерь Божия, Пресвятая Богородица, — только и смог вымолвить Фёдор, когда Мажит выбрался наконец из кипы соломы, сложенной в углу денника. Он выронил седло и уздечку, бросился к Мажиту и что есть мочи стиснул грамотея в объятиях.
            — Исхудал-то, грамотей! В чём душа держится! Уж я истосковался весь, уж извёлся...
            — Знаю, — печально молвил Мажит. — Князь из Кураха и его слуги сочли меня предателем. Но это не так. И ты мог бы не волноваться вовсе, если б прочёл мою весточку. Ты видел её? Видел надпись на стене сакли Абдаллаха?
            — Как не видеть, видел. Только не смог я письмена разобрать.
            — То арабская вязь. Её надо не как русское письмо от сердца читать, а наоборот, к сердцу. Арабское письмо так читают.
            — Всё верно, грамотей. Только не умею я читать арабские письмена, ты уж прости. Но я понял! Я догадался, что эти узоры неспроста там написаны были!
            — Не оскверняй руки, казак! — заслышав вопль Дауда, кони тревожно встрепенулись в денниках, со стропил под потолок вспорхнули мелкие плахи. — Беги от разносчика чумы!
        Фёдор обернулся. В дверях конюшни, подсвеченная сероватым утренним светом красовалась мощная фигура курахского воина. Из-за плеча Дауда выглядывала, покрытая неизменным лохматым треухом, головушка владетеля этих мест — старого Лорса.
            — Не кричи, Дауд, не пугай коней. Ты такой же гость в моём доме, как этот юный мудрец. Он здоров, Аллах наградил его отменным здоровьем. Я попросил его ночевать пока в конюшне, опасаясь неудовольствия благородного Гасана-аги. Слышал я, как вы попусту ругали Мажита предателем. А ведь он не предавал, он родня мне...
        Лорс робко протиснулся между каменным боком Дауда и неоструганным косяком, подошёл.
            — Ты здоров, мой мальчик, судьба и на этот раз пощадила тебя, — приговаривал он, отечески обнимая Мажита.
        Грамотей заметно приободрился.
            — Малолетний пройдоха твой племянник? — подозрительно спросил Дауд.
            — И мой прадед, и прадед Лорса-аги ведут свой род от Салтана-Мурзы — основателя этого селения, — молвил Мажит, широким взмахом отощавшей руки обводя щелястые стены конюшни. — Известно ли тебе, о рыцарь из Кураха, чем знаменит достославный Салтан-Мурза?
        Не дожидаясь согласия нетерпеливого Дауда, Мажит поведал присутствующим сказание о том, как в незапамятные времена Салтан-Мурза вышел на поединок с армянским князем, дабы отстоять честь одной из своих жён. Они сражались более суток верхом на конях и пешими.
            — ...и, наконец, славный Салтан-Мурза сразил незваного гостя, похитителя честных женщин, ударом палицы в висок. И пал пришелец на окровавленные камни горы Бартуй, и испустил он дух. Случилось это в восьмидесятом году от года основания крепости Лорс. В тот год славному Салтану-Мурзе исполнилось сто двадцать лет, — так закончил Мажит свой рассказ.

* * *

        Гасан-ага не гневался, не отвергал Мажита. Младший брат владетеля Кураха пребывал в печальной задумчивости. Весь вечер просидел он неподвижно, у пылающего очага. Он не притронулся ни к еде, ни к питью, словно ничего не было в мире милее его сердцу, чем пляшущие в очаге языки пламени. Рядом, прислонённая к выбеленной стене дремала мандолина Дауда. Тишину лорсова кабака нарушал лишь металлический лязг точила, которым оруженосец курахского рыцаря правил тонкое лезвие своего кинжала. Изредка всхрапывал верный Ушан, устроившийся на полу у порога, на плотно пригнанных друг к другу камнях древнего лорсова жилища. Фёдор, Мажит и сам хозяин расположились за широким дубовым столом. Фёдору понравилось водить ладонями по его доскам, отполированным и вычерненным временем. Казаку вспоминалась матушкина скатерть из отбелённого полотна с затейливой вышивкой по краям, после ужина щедро усыпанная хлебными крошками. Вспоминались румяные пышущие жаром караваи. А здесь, на затерявшейся в лесной чащобе военной тропе, и хлеб был совсем другим — тонкий, пресный, изогнутой, серповидной формы. Лорс подливал Фёдору молодое,
щиплющее язык жидковатое вино. Фёдор щедро разбавлял его водой из высокого, чеканного кувшина. Мажит, вооружённый глиняной чернильницей и перьями, разложил на краю стола листы тонкой сероватой бумаги. Прикусив нижнюю губу, он старательно расписывал чистые листы затейливой арабской вязью.
        — В нашем роду не было ещё такого учёного человека, как молодой Мажит, — говорил Лорс. — Парень решил перенести на бумагу историю нашего рода, дабы увековечить память о Салтане-Мурзе и его потомках. Только не полупится у него это, не выйдет.
            — Почему? — Фёдору нравилось рассматривать Лорса: его исковерканная детскими хворями, кособокая фигура, испещрённое морщинками, подвижное лицо, внимательные глубокие глаза, тихий вкрадчивый голос, осторожная повадка — всё выдавало человека хитрого, многомудрого, жизнелюбивого.
            — Завтра на рассвете мы отправляемся в сторону Коби. Время убегает. До осени нам надо возвернуться в Грозную. Гасан-ага сам решит, как ему поступить.
        Курахский рыцарь шумно вздохнул.
            — Великие дела и кровавые битвы ждут меня. Коварный Мустафа — подлая ширванская собака, недостойный даже плевка умирающего от чёрной чумы нищеброда, жаждет знакомства с наконечником курахской пики... а я? Что я? Сижу здесь, томимый любовной тоскою. Что пишешь ты на этих листках, Мажит? Можешь ли ты, грамотей, сочинить песню о синеве очей моей возлюбленной?
            — О чём это он? — изумился Фёдор.
            — О любви, — грустно улыбнулся Мажит. — С той поры, как узнал про мои учёные занятия, всё просит составить грамоту для одной девушки, с любовными стихами...
            — Как же достойный Гасан ухитрился влюбиться, в дремучем лесу сидючи? Тут же нету никого, кроме горных коз, ланей и кабаниц, — засмеялся Фёдор. — О почтенной нашей хозяйке, Лейле-ханум, не упоминаю. Ты уж прости, старинушка Лорс, жена твоя достойна всяческих похвал и уважения и вполне сгодилась бы Гасану-аге в названые матери, да вот только...
            — ...любовь живёт повсюду: в лесной чащобе, и в хижине убогой, и даже на дне морском может жить она, лишь бы билось и жило любящее сердце джигита, — прервал его Лорс.
            — А ты любил ли, казак? — спросил Гасан-ага. Из тёмного угла послышался смешок. Точило чаще и звонче заскрежетало по поверхности клинка.
            — Родители обженили меня на моей Марусе шестнадцати годов от роду. С тех пор я ни о какой любви не помышляю, — буркнул Фёдор.
            — Она приходит ко мне, — Гасан-ага снова тяжело вздохнул. — И сегодня ночью видел её синие очи и огненные косы...
        Сердечко Фёдора дрогнуло, замерло на мгновение, затрепыхалось испуганной птахой.
            — Кто приходит? — выдохнул он.
            — Сестра моя, — просто ответил Мажит. — Она бродит тут по лесам, следы поганого Мустафы ищет, да всё попусту. Её не надо бояться. Она странная — да и только. В библиотеке нашего медресе, а я несколько лет провёл в медресе Кукельдаш, отыскал я книгу о похождениях славного рыцаря Сида. Подвиги этого достойнейшего из сыновей Аллаха тронули моё сердце. Повинуясь неодолимому душевному порыву, я поведал о подвигах славного Сида старшей сестре. Поверь, Педар-ага, не проходит и дня, чтобы я не проклинал себя за это! Аймани с самого рождения была девушкой странной, но тихой и почти послушной...
            — Всё потомство твоего отца несёт на себе печать когтей и зубов лукавого, — вставил Лорс.
            — ...носила, согласно заветам праотцев, платья и шальвары. Косы под платок прятала, — невозмутимо продолжал Мажит. — Вот только замуж не хотела идти. Не находилось достойных женихов...
            — ...один особо настойчивый был. Сгинул, — прервал его Лорс. — Пропал в самую лютую зимнюю стужу. Скорбел и отец его, и братья скорбели. Он младшим был в семье, как ты, Мажит. Нашли его лишь но весне, когда в горах стаял снег, с пробитой острым камнем головой.
            — Зимой одному ходить в горы опасно, — сказал из тёмного угла Дауд. — Зимой шайтан там с камня на камень скачет, злые вьюги раздувает.
            — Я посватаюсь, — сказал Гасан-ага. — Вот только Мустафу — драного ишака с его шайкой обратно за горы прогоним, и посватаюсь.

* * *

        Той ночью Фёдор не сомкнул глаз. Всё сидел на крыльце лорсова дома, считал близкие звёзды, курил, чтобы превозмочь сон. Ближе к утру ума хватило спрятаться к Соколику в денник. Он вслушивался в ночные звуки: дыхание коней, редкие перед рассветом крики ночных птиц. Однажды почудились ему тихие шаги. Будто прошуршали они возле самой стены денника. Едва дыша выглянул он наружу. Темны оказались оконца лорсова жилища. На дворе ни души, лишь совушка — ночная охотница вертела круглой головой на каменной ограде, высматривая последнюю добычу. Фёдор решил не возвращаться в денник, уселся в тени стены, накрылся буркой с головой, лишь нос снаружи оставил, чтобы легче дышалось.
            — Что днём делать станешь? — услышал он тихий голос. — Я слышала, ты с самого утра в путь собирался. Как выдержишь трудную дорогу, если всю ночь глаз не сомкнул?
        Фёдор вскочил, отшвырнул бурку в сторону. Она сидела на корточках, на покатой крытой соломой крыше денника. Гладкая кожа её чёрных высоких сапог поблескивала в жидком свете стареющей луны, лицо и волосы скрывал тёмный башлык. За спиной её Фёдор различил крутой изгиб лука.
            — Я смотрю, ты и в правду, ни платья, ни шальвар не носишь, — только и смог сказать казак. — Зачем пряталась? Что замышляешь?
            — В нашем роду Ярмул не найдёт себе врага.
        Она спрыгнула на землю, встала рядом с Фёдором лицом к лицу, тонкая и высокая, почти одного с ним роста.
            — Я за Терек бегала, надо было. Потом вас с Мажитом искала. Теперь всё — дела завершила. Готова с вами в Коби идти.
            — Алексей Петрович распорядился дело это нам с Мажитом вдвоём совершать. О тебе разговора не было, — усмехнулся Фёдор.
            — А ты скажи Ярмулу, что меня и не было. Кто я? Кому известна Аймани из рода Акка? Тень лесного духа, дикий зверёныш, забытый мертвец, давно уж схороненный в чужой земле.
            — Ишь ты — мертвец! — Фёдор сколько ни старался, не мог согнать с лица улыбку. — За мертвецов не сватаются. Может, ты и не знаешь, но тут один собирается свататься: знатный, молодой, красивый.
            — Знаю, — коротко ответила она. Отвернулась. Фёдор наконец смог различить её точёный профиль на фоне просветлевшего неба. Сколько раз за эти месяцы она являлась ему во снах, как наяву? Сколько он мечтал о ней, далёкой, запретной, укравшей у него покой? Сколько он возил с собой в тороках её пращу и кинжал? Вот она, рядом. Молчит. Смотрит в сторону. Опять что-то скрывает? И видел-то её всего два раза, а уж говорил — и вовсе единожды. И что? Стоит рядом с ней дурак-дураком, лыбится, счастлив от того, что родней её не сыскать в целом свете. А ведь по закону она чужая ему. По закону казак Фёдор Туроверов может одну лишь жену иметь.
            — Что я делаю? — выдохнул Фёдор.
        Глупости, — просто ответила она, позволив ему заметить след улыбки на своих чертах. — Ступай спать. Завтра к вечеру надо выйти из Лорса.
            — Командуешь?
        Теперь она рассмеялась:
            — Не надо меня ревновать к ремеслу разведчика. Лучше к Гасану-аге меня ревнуй, ведь он молод, красив, смел, знатен. Такое сватовство — честь для меня, хоть род Акка не менее древний, чем род владетелей Кураха.
            — Что ты сделала со мной?! — закричал Фёдор, чувствуя, как горючая влага заливает его щёки. — Зачем преследуешь меня, бесовское наваждение?!
        Он хотел бежать, но не смог двинуться с места. Она стояла совсем рядом. Полшага — и он ощутил прикосновение её тела, ласковую мягкость губ, дурманящий аромат сосновой живицы с оттенками шалфея и тимьяна.
            — Не убегай, — шептала она. — И ничего не бойся. Я сумею защитить, я помогу...
            — Зачем? — он понял, что уже сжимает её тонкое, не по-женски твёрдое тело в объятиях. — Зачем мы так грешим?
            — Так рассудила судьба, так пожелал Всевышний, — едва слышно отвечала она. — Ничего не бойся... Я сохраню... Я сумею защитить...

        ЧАСТЬ 4

        «...Удостой меня, чтобы я вносил
        свет во тьму...»
        Слова молитвы

        В горнице было уже совсем светло, чисто прибрано и тихо, словно с вечера здесь и не пировала компания гостей. Горбатая лорсова прислужница, шмыгнув вдоль выбеленной стены, бесшумно скрылась во внутренних покоях дома. Устало выдохнув, Фёдор отставил Митрофанию к стене. Он уселся на лавке, поближе к тёплому ещё очагу, изготовился снять сапоги, чтобы покимарить ещё часок-другой. Скоро, скоро уже проснутся лорсовы домочадцы. Ещё в объятиях Аймани, в деннике, казак слышал, как старый Сайданур-пастух уводил стадо на гору.
        — Всё верно. Настоящий воин спит в деннике, рядом с боевым конём. В походе лишь шашка ему и жена, и подруга, — услышал он насмешливый голос.
        Гасан-ага сидел в углу горницы, на скамье. Вырез полотняной рубахи не скрывал мощных мускулов груди и шеи, простые солдатские кальсоны оставляли открытыми его босые ступни. Волна иссиня-чёрных волос разметалась по широким плечам. Фёдор едва не застонал, когда острые зубы ревности вцепились ему в рёбра. Их разделял почерневший от времени дубовый стол.
            — Что, не спится, Гасан-ага? — только и смог сказать казак.
            — Тревожно — вот и не сплю. Али вернулся поздней ночью, до утра проговорили. — Гасан-ага помолчал, буравя Фёдора взглядом тяжёлым и острым, как наконечник его пики. — Тебя поджидали, да так и не дождались. Что задумал?
            — Мы отправляемся после полудня. Заночуем в Дарьяле.
            — Пойдёте открыто?
            — Да. Чего нам бояться? Правоверные совершают хадж. Слуга и господин...
            — Значит, пойдёшь с акинцем... Вдвоём?
            — Да.
            — Всё верно. В Дарьяле стоит подполковник Разумов с большим отрядом. Ты знаешь его?
            — Нет...
            — В горах опасно. Наймиты Мустафы повсюду. Так говорит Али. Движутся тайно, избегая дорог, простых путников не грабят — таков приказ Мустафы. Но они там, под пологом леса. Аллах лишь знает, что ждёт вас на пути. Война, беда смотрят с каждой скалы, прячутся за каждым деревом. Не боишься?
            — Нет. Мы к войне привычны, а беда нам нипочём — сама пугается, нас завидев.
        Фёдор посматривал на дверь, надеясь улучшить момент, чтобы улизнуть. Но тяжёлый взгляд Гасана-аги словно пригвоздил его к каменному полу.
            — На языке нахчи ты говоришь чисто. Рассчитываешь, что встречные поселяне примут тебя, признают приверженцем нашей веры?
            — Примут. Я полжизни провёл в этих горах. Знаю обычаи и пути знаю. Пройдём.
            — Надеешься по помощь хлипкого святоши, если случится принять бой?
            — Надеюсь уйти от открытой схватки хитростью...
        Курахский рыцарь не дал ему договорить.
            — Ты видел её. Чую, знаю — видел. Ты был с ней! — в чёрных глазах Гасана-ага плескалась недобрая подозрительность. — Когда она близко — я перестаю спать, дышать тягостно, тоска сжимает грудь.
        Гасан-ага опустил голову, спрятал лицо за пологом волос. Фёдор подался к двери. Внезапно курахский рыцарь застонал, судорожно рванул ворот полотняной рубахи.
            — Я знаю... Слышал уже под утро как шепталась она с Лорсом, про тебя говорила... С тобой к Коби идти хочет... Зачем скрываешь? Скажи правду, я хочу знать!
            — Не о сестре ли учёного Мажита толкуешь ты, почтенный? Если так, то да, видел я её нынче ночью, — просто ответил Фёдор. — Но с нами идти она отказалась. У неё свои пути.
        Гасан-ага вскочил. Тяжёлый дубовый стол отлетел в сторону, повинуясь мановению его руки.
            — Она моя! — прорычал он. — Она будет моей!
            — Может, оно и так. Да только не называй дикую кошку своею, пока не посадишь её на цепь, в клетку и не приучишь брать пищу из рук.
        Фёдор уже держал в руках Митрофанию. Верная подруга казака покоилась в ножнах, но в любой момент готова была явить миру голубоватый металл смертоносного лезвия.
            — Я пойду с тобой. Я служу царю урусов и Ярмулу. У меня нет другого пути.
            — Алексей Петрович ясно распорядился. Иль ты не слыхал слов его сиятельства, генерала Мадатова? Тебе предписано явиться в Грозную, доложить обстановку.
            — Я пойду с тобой!
            — Ты служишь в русской армии и обязан подчиняться дисциплине и приказам старших, — настаивал Фёдор.
        Он успокоился, заметив, что курахский рыцарь безоружен.
            — Ты не доведёшь жену Ярмула до Грозной без моей помощи.
            — Доведу. Я получил приказ, и я его исполню.
            — Тебе ли, казак, учить меня — княжеского сына, верности долгу и воинской дисциплине?
            — Верность — в послушании, почтенный Гасан-ага. Ярмул ждёт вестей из Лорса. Да и брат твой, Аслан-хан, при нём. Или ты забыл? — тихий голос Мажита, подобно ушату ледяной воды, окатил соперников, изготовившихся сцепиться в смертельной схватке.
            — Не пытайся преследовать мою сестру. Странная она, не любит подчиняться мужской воле. Если хочешь завоевать её сердце — предоставь свободу выбора, и она, быть может, выберет тебя.
            — Она ушла. — Толстые доски дрогнули и прогнулись, когда Гасан-ага, обессилев от ревности и гнева, опустился на скамью. — Прав святоша, странная она. Дикая, словно зверь лесной. Ушла, похитив моё сердце... Зачем?

* * *

        Слева, в зарослях ивняка, шумно ворочал валуны буйный Терек. Дорога то пугливо прижималась к отвесным скалам справа, то, словно осмелев, кидалась ближе к берегу сердитой реки, прячась под сенью лип и орешин. Соколик то и дело пытался перейти с шага на рысь, но Фёдор не позволял. Взамен съеденного волками Бурки и в знак особой преданности правителю Кавказа, старый Лорс выделил посланнику Ярмула пожилого ишака по кличке Туман. Когда-то шкура Тумана была серовато-коричневой, как голый бок скалы, но время и тяжкий труд посеребрили его хребет, придав ему не слишком красивый псивый оттенок. Ушан держался неподалёку, время от времени отлучаясь, чтобы поохотиться на мелких грызунов и ящериц. Они ехали бок о бок. Всадники направляли Соколика и Тумана по покрытым травкой обочинам дороги, дабы не оставлять явных следов. Мажит хохотал над легендой про слугу и господина, совершающих хадж, величая Фёдора «падишахом падишахов», прикладывал ладонь правой руки к груди, склоняя голову в подобострастном приветствии.
        С того времени как они покинули Грозную, Фёдор ни разу не брился. У него отрастала густая, чернющая борода. Мажит посмеивался над ним, называя беглым семинаристом. Фёдор злился, бил товарища жёсткими ножнами Митрофании по угловатым лопаткам:
            — Получи на орехи, укротитель псивого ишака?!
            — Ишак — зверь полезный, — не унимался Мажит. — А что псивая масть у него — то не погано совсем. Ишаку быть красивым не надо. Ишак хорошо по скалам умеет лазить. С камушка — на камушек, вниз в ямку — наверх из ямки, прыг-прыг!
            — Отстань, грамотей, я тоскую!
            — Это хорошо! — не унимался Мажит. — Это ты правильно тоскуешь, но зря.
            — Как это так? Эх, завираешься ты, грамотей. Видно, от учения ум за разум зашёл.
            — А я всё видел, видел, видел! — Мажит хохотал, откидываясь назад в седле и высоко задирая ноги, обутые в новейшие чувяки, подаренные Лорсом вместе с ишаком.
            — Эй, ты! Не шуми! — смущался казак. — Не то все лисицы с окрестных гор сбегутся и покусают твоего псивого скакуна, не отобьёсси. Ты лучше растолкуй мне про твою сестру!
            — Что растолковать?
            — Почему не едет с нами по дороге, подобно мирной страннице? Почему в лесу прячется? Почему в седло не садится, а милые ножки свои утруждает? И главное: как ей удастся пешим ходом, по кручам да буреломам достичь места ночлега одновременно с нами?
            — У неё свои пути. Говорил же я тебе — странная она. А что к месту ночлега вовремя придёт, так то — не обязательно! Она могла и в другую сторону отправиться. Эх, легковерен же ты, казак!
            — Нет! Она не обманет, — буркнул Фёдор. — Обещала ведь.
            — Мы с тобой — мирные путники. Совершаем хадж. Ты — господин на лихом скакуне, я — твой слуга. Какое нам дело до женщин и их капризов? Кто из них хочет шёлковой чадрой покрываться, а кто пращой размахивать. Вот только не очень-то ты на правоверного мусульманина походишь. Я бы тебя скорее за беглого семинариста принял. Видел я таких в Тифлисе, когда гостил там у брата моей матери. Но только ты человек порядочный, о да! В кабаки не ходишь, пьяным в канаве не валяешься...
            — Довольно хаять христианскую веру! — и Фёдор снова хлопнул Мажита ножнами поперёк спины.
            — Ай! Больно, Педар-ага! Ай, больно, больно! Тогда всю правду скажу! Хоть и порядочный ты, но тоже не без греха!
            — Молчи! — багровел Фёдор.
            — Молчу, молчу. Вот только Аллах всё видит, всё знает...
            — Молчи, изувер!
        Фёдор стыдился и мужицкого греха своего и того, что с того памятного утра на берегу Терека не только ни разу не прикоснулся к жене, Марусе. И вспоминал-то о ней и о детях лишь изредка да урывками. Но самым страшным было не это. С ужасом ловил себя казак на горьких мыслях о непозволительности для православного христианина иметь более одной жены.
            — А ты не так об этом размышляй, — Мажит словно угадывал его мысли. — Ты посмотри на ваших урусов.
        Все — и офицеры, и солдатня — женятся на наших женщинах, но не по правилам вашей церкви, а по законам шариата. И ничего — совесть их спит крепко, зато дети родятся во множестве.
            — Они другие, они с России...
            — А вы, казаки, разве не урусы?
            — Мы — русские, однако наша вера не дозволяет совершать такое. Да и Маша моя, чумовая она, сильно ревнивая... не ровен час руки на себя наложит, коли узнает. Как я-то тогда жить стану?

* * *

        Так они путешествовали весь день, не встретив ни единого путника. Ущелье, по которому пролегала дорога, становилось всё уже, горы — выше и угрюмей. На невообразимой высоте, на поросших травой склонах, то тут, то там курились дымы небольших селений. Фёдор, сколько ни всматривался, не разглядел ни единой тропы, открывающей доступ к этим высотам. Отвесные скалы громоздились над дорогой, угрожая в любую минуту обрушиться на головы путников смертоносным камнепадом. Иногда сонная отара, ведомая суровым пастухом, преграждала им дорогу. Мажит весело голосил, щёлкая нагайкой. Горное эхо, несчётное количество раз вторило его звонкому голосу, соединяя его с неумолчным рёвом Терека, отрывистым блеянием отары и басовитым лаем пастушьих псов. Ушан заливисто лаял, норовя ввязаться в весёлую потасовку с собратьями. Ловко перепрыгивая с валуна на валун, пёс разгонял пугливое стадо, добродушно прихватывая овец за мохнатые бока.
        Они шли всё время в гору. Отвесные скалы с обеих сторон всё ближе подступали к дороге. Терек, зажатый их каменными боками, низвергаясь каскадами брызг, в хлопьях пены, прокладывал себе путь через теснину.
        Впереди, на фоне густой синевы небес, уже виднелась огромная сахарная голова Казбека.
        Фёдор увидел мост, высокий утёс, омываемый с трёх сторон бурными водами Терека, крепость на вершине утёса, остатки древнего акведука, дорогу под сводом скал, ведущую к Тереку. Крепость, это и был Дарьял, располагалась посредине участка возделанной земли. Фёдор ясно видел движущие в беспорядке фигурки людей — пеших и всадников. Видел дымы выстрелов.
            — Там недоброе творится, Педар-ага, — настороженно молвил Мажит.
            — Вижу.

* * *

        Она ждала их в том месте, где в самом сердце скалы природа сотворила арку шириной шагов в десять. Едва вступив под её гулкие своды, Фёдор приметил лёгкое движение справа и впереди. Словно горный дух, накрепко прикованный к скале, вздохнул печально полной грудью.
            — Аймани? Ты ли? — робко спросил Фёдор.
            — Не ходите дальше, — был ответ. — Там бой, кровь.
        Словно в подтверждение её слов грянул пушечный залп. Стены крепости окутали дымы. На головы путников со свода арки посыпались мелкие камушки.
            — Другого пути нет, ведь так? Или ты знаешь тропу в обход Дарьяла?
        Вместо ответа она лишь жестом руки приказала следовать за собой. Аймани стала другой. Будто это не она сидела в Лорсе на крыше денника, не она, другая обнимала его ночью. Впрочем, что помнил казак Фёдор Туроверов о той ночи? Горячечный дурман шёпота и прикосновений? Чувства — вожделение, надежду, нежность, страх, вину, ревность и снова нежность, и боль утраты.
        Они свернули с дороги. На минуту Фёдору почудилось, будто Аймани намеревается лезть вверх по отвесному склону.
        — Придётся спешиться, — бросила она, не оборачиваясь.
        Через мгновение стремительная фигура воительницы исчезла за выступом скалы. Мажит и Фёдор последовали за ней. Между скал обнаружился узкий, невидимый с дороги проход. С яркого предвечернего солнца они вступили в полумрак. Отвесные скалы смыкались над узкой тропой, препятствуя проникновению солнечных лучей. Дно лощины было сплошь усеяно камнями. Чахлые струйки мутной водицы сочились меж ними, торопясь слиться с мощным телом Терека. Фёдор пробирался между обломками валунов, поминая недобрыми словами горных духов и умоляя Соколика беречь ноги. Туман же мчался по скользким камням во всю прыть, как но гладкой дороге. В полумраке расщелины Фёдор ясно мог различить его посеребрённые уши и подвижную белую кисточку хвоста. Аймани и вовсе скрылась из вида. И Фёдор, и Соколик — оба начали выбиваться из сил, пытаясь поспеть за неутомимым Туманом и его наездником. Проход становился всё уже. Время от времени приходилось протискиваться между острыми выступами скал. Казалось, ещё немного — и злая гора раздавит их в своей горсти, как давит неразумное дитя в кулачке спелую сливу.
        Подъём закончился внезапно. Тело горы расступилось. В глаза плеснул блёклый вечерний свет. Аймани, Мажит верхом на Тумане и Фёдор с Соколиком в поводу оказались на узком карнизе. Влево, прижимаясь к отвесному склону горы, убегала узкая тропа. Отважный Ушан уже ступил на неё. Огромный пёс двигался осторожно, очёсывая левый бок о шершавые камни. Фёдор видел под ногами, в тени ущелья, усеянные шишками верхушки вековых сосен. Прямо перед ним, в вышине, белели увенчанные ледниками вершины горы. Ниже по её склонам рос густой хвойный лес, рассечённый серебристыми линиями речушек, берущих начало в вечных льдах вершины.
            — Перед тобой великий Уилпата — двуглавый дракон. — Мажит, блаженно улыбаясь, втягивал ноздрями воздух, пропитанный ароматами хвои.
            — Спешивайся, брат.
        Перед тем как следом за Ушаном ступить на опасную тропу, Аймани спрятала огненные косы под башлык.
            — Разве я похож на ишака, сестра? Мои тонкие ноги не приспособлены для беготни по острым камням. Пусть туман утруждается. Для того он и создан Аллахом, чтобы облегчать путникам горные переходы.
            — От тебя много шума, брат. Помни: тут за каждым камнем может таиться враг.
            — У доброго Мажита нет и не может быть врагов. Добрый Мажит всем людям друг! Он не убоится и стаи волков, потому что тело его тоще и костляво — не вкусно. Мажит не уязвим для стрел, опять-таки, потому что худ. В тонкую мишень труднее попасть, не так ли, сестра? Мажит не досягаем для камней, пущенных из пращи, потому что подвижен и увёртлив. А подвижен и увёртлив он, потому что....
        Они скрылись за поворотом горной тропы, голоса их утихли. Фёдор лишь время от времени слышал шуршание камушков, осыпавшихся у них из-под ног. Казак как зачарованный смотрел на великолепие языков ледника Уилпаты, слегка подсвеченных снизу розовым закатным солнышком. Он мог простоять так вечно, забыв об усталости и опасности. Но закат увядал, наступала ночь.
            — Ты намерен простоять так до утра? — спросила Аймани, прикасаясь к его плечу. — В темноте идти по этой тропе намного опасней, чем при свете. Пойдём. Веди Соколика.
        Она взяла его ладонь в свою. Ах, как горячи оказались её пальцы, как нежно их пожатие. Стоило бы полжизни простоять на каменном уступе дикой горы, чтобы ещё хоть раз подошла она, взяла за руку и сказала: «Пойдём».
        — Не смотри вниз и отпусти же мою руку, — Аймани улыбнулась.
        По прошествии недолгого времени, когда Соколик вынес его на бранное поле под стены Дарьяла, Фёдор уже не мог припомнить страха перед утыканной верхушками сосен пропастью. Уж не херувим ли шестикрылый перенёс его над узкой тропой и опустил бережно на мягкую травку лужайки по ту сторону горы? А вот Соколик — другое дело. Конь побаивался, дёргал и натягивал уздечку, ступал медленно, словно крадучись. А бывало, и замирал, прижимаясь боком к камням.

* * *

        Весь день Аймани водила их по крутым каменистым тропинкам, между поросшими шиповником и бузиной склонами. Мажит, не зная усталости, гудел один из заунывных мотивов своего народа, похожий то ли на гул дальнего камнепада, то ли на стон штормового ветра в древесных кронах. Мелкие камушки весело шелестели под широкими копытами Тумана. Аймани скрывалась. Выбирала пути в стороне от проезжих дорог. То начинала торопиться, бежала, словно чуя погоню, то замирала. Шипела на брата, шёпотом ругая его громкоголосым ревуном. От кого пряталась она? Фёдор, сколько ни старался, не смог найти следов чужого присутствия. Им не встретилось ни следов ночёвок на лесных опушках, ни единого стада на горных пастбищах, ни одиноких путников. Дикая природа, погруженная в безмятежное спокойствие летнего дня, окружала их. Только горы, подпиравшие вершинами небесный свод, только гладкие стволы вековых деревьев, только первозданная трава под изумрудным пологом ветвей. Лишь лукавое эхо жило в безлюдных лесах и ущельях, насмешливо вторя осторожным шагам, перепевая на свои лады хрустальные мотивы горных ручьёв.
        За целый день ни единой живой души не встретили они, если не считать пары упитанных фазанов, поднятых Ушаном из зарослей горной жимолости, да любопытную лисицу, отважно выскочившую на них из редкого подлеска.
        Они передвигались меж редких куп тополей, изредка останавливаясь на отдых под их раскидистыми кронами. Обходили кругом отвесные скальные выступы, выдернутые из тела горы затейницей-природой, карабкались по каменистым осыпям. Половину дня шли все время в гору, в гору, пока, наконец, не миновали перевал. На открытой всем ветрам, лысой вершине перекусили лепёшками и острым козьим сыром. Рассматривали зубчатые верхушки леса, подернутые лёгкой дымкой тумана. Вниз спускались быстро, почти бегом, стараясь изгнать из продрогших тел привязчивый холод горной вершины.
        Перед вечером вошли во влажный лес. Аймани петляла между обвитыми лианами стволами, словно путала следы до тех пор, пока не вывела их наконец на скальный выступ. На противоположной стороне узкого ущелья, на плоской вершине горы, окружённой угрюмыми скалами, возвышалась башня. Крепостная стена, одноэтажные домишки с плоскими крышами, возделанные поля — всё тонуло в густой тени гор. Ущелье у них под ногами уже накрылось белой ватой тумана.
            — Дарьял, — коротко сказал Мажит.
            — Видишь тропу? — Аймани указала себе под ноги, туда, где о склон горы бились волны туманного озера. — Там, на дне, речка — Мамисондон. Сейчас он спокойный. Его надо перейти, пока не стемнело. Дальше найдёте дорогу к Дарьялу. Но по ней не ходите. Пятьдесят шагов в сторону — и найдёте пастушью тропу. Ушан знает этот путь. К воротам сразу не бегите — лучше переждать...
            — А ты?
            — Я?.. Неспокойно мне. Тревожно в этих местах. По дороге к Дарьялу недавно прошло войско. Стреляли из ружей, палили из пушек. Чуешь пороховую гарь? — она и внимательно, и отрешённо смотрела на Фёдора. А он впился в Аймани взглядом, стараясь поймать хоть единую искорку нежности. Нет, из-под тёмного войлочного башлыка на него смотрел воин, изготовившийся к смертельной схватке.
            — Поцелуй, — просто попросил Фёдор. — Помнишь, как тогда, в Лорсе? Просто поцелуй и всё.
            — Как в Лорсе — сейчас нельзя, — черты её смягчились, она опустила глаза.
            — Поцелуй...
            — Не пристало мне...
        Он схватил её, что есть мочи сжал в объятиях. На этот раз тело её оказалось слабым, податливым. Так они стояли на краю скального выступа. Белое море тумана плескалось у их ног. Острый запах мокрой овчины, смешанный с возбуждающе знакомым ароматом можжевельника — запахом её волос и тела, нежность, тоска, предчувствие неминуемой разлуки заполнили необъятное мироздание. Красоты и жестокость мира, предательство, война, опасность, смерть, вина вместе с заунывным гудением Мажита канули им под ноги во влажную пелену. И Ушан пропал в ней. Только Соколик остался стоять рядом. Настороженно поводя острыми ушами, он склонил красивую голову к плечу своего всадника.
            — Не ходи в крепость. Спрячься. Пережди ночь, — прошептала она, уходя. — Береги жизнь. Я вернусь.

* * *

        Ушан дожидался на противоположном берегу Мамисондона. Ореховые глаза собаки смотрели на Фёдора с тем же выражением настороженной преданности, что и глаза его хозяйки. Мамисондон завивал пряди блестящих струй между огромных валунов, принесённых им в эти места с недосягаемых высот. Всадник и конь, осторожно ступая по мокрым камням, пядь за пядью миновали широкое русло.
        Едва заметная тропа змеёй извивалась в густых, колючих зарослях. На мокрых ветвях тут и там висели серые клоки овечьей шерсти. Мажит ждал их на середине подъёма.
            — Почему перестал петь, грамотей? — насмешливо спросил Фёдор. — Или все песни на камнях да кочках растряслися?
        Мажит сначала приложил ладонь к губам, потом указал ею в сторону, куда-то вверх по склону. Там, на краю тропы, в кустах Фёдор заметил чёрную глыбу валуна.
            — Это не камень, — шёпотом произнёс Мажит. — Там лежит мёртвый человек. Злой мёртвый человек.
            — Мертвецы злыми не бывают. Мертвецы, они не живые... Зажги-ка ненадолго свой фонарик, грамотей. Надо его рассмотреть.
        Фёдор приблизился. Ушан стоял над телом мертвеца, как изваяние. Мажит затеплил фитилёк небольшой масляной лампы, которую всюду возил с собой. Трепещущий огонёк осветил тонкое лицо аккинского грамотея разогнал вечерний сумрак над мёртвым телом. Закрывая огонёк полой черкески, бесшумно переступая по траве в мягких чувяках с загнутыми кверху носами, Мажит обходил тело по кругу. Фёдор присматривался. Незнакомец был худ и бледен. Белёсые и тонкие, как одуванчиковый пух, волосы его слиплись. На макушке зияла кровавая рана. На обнажённой груди мертвеца в свете масляной лампы поблескивало золотое распятие.
            — Христианин, — тихо произнёс Мажит. — Педар-ага, этот человек пришёл из-за гор. В наших краях ни у кого не может быть таких белых волос. Даже у вас, казаков, нельзя встретить таких вот...
            — Погоди, грамотей. Что ж, по-твоему, там, за горами, живут такие беловолосые и белокожие люди? Смотри, Мажит, он весь покрыт веснушками, его лицо совсем не загорело!
            — Это потому, Педар-ага, что он приплыл из-за северных морей, на большом корабле. Там, за горами, он нанялся в воинство Мустафы Ширванского. И вот смерть настигла его здесь но воле Всевышнего. Его убили урусы.
            — Почему так считаешь? — удивился Фёдор.
            — Другие сняли бы одежду. А тут, сам суди, Педар-ага, ни сапог, ни бурки не взяли. Даже лицо прикрыли от ненастья. Только что не похоронили...
            — Видно, недосуг было хоронить, — задумчиво проговорил Фёдор. — Ты гаси лампаду-то, парень, не то неровен час, заметят нас...
        Они решили не оставлять тело на поживу ночным хищникам. Наскоро из толстых хворостин соорудили носилки, водрузили его на нижние, толстые сучья падуба, одиноко возвышавшегося среди понурых орешин. Тело привязали верёвками, сверху прикрыли буркой.
        Фёдор собрался уж выкурить трубочку на помин христианкой души, когда грянул первый выстрел. Звуки ружейных выстрелов наполнили влажный воздух у них над головами.
            — На вершине горы воюют, — сказал Мажит. Он стоял, смиренно сложив ладони на груди, задрав кверху голову в лохматой бараньей шапке, словно надеялся, несмотря на сумрак и перепутанные ветви, разглядеть место боя.
            — Это товарищи нашего мертвеца вступили в бой с гарнизоном Дарьяла, — проговорил Фёдор. — Палят из кремнёвых ружей и пистолетов. Пушек пока не слыхать. Надо поторапливаться, Мажит.
        В этот момент грянул орудийный залп. Фёдор взлетел в седло. Соколик, всхрапывая, понёс своего всадника к месту боя.

* * *

        Наступившая темнота помогла им подобраться к самым стенам Дарьяла. Они схоронились за скальным выступом, в колючих кустах черёмухи. Прямо перед ними хорошо уезженная дорога прибегала к высоким, окованным позеленевшей бронзой воротам старинной крепости. Поле битвы было хорошо освещено. По обеим сторонам дороги пылали ярким пламенем дерновые крыши аула, прилепившегося к стенам цитадели. И на бастионах крепости, и на башне горели высокие костры.
        Фёдор приказал Соколику лежать.
            — Вели ишаку ветками не трещать, — ворчал казак. — Неровен час, обнаружат нас. Тогда беды не миновать.
            — Не волнуйся, Педар-ага. Им сейчас не до нас, — последовал ответ.
        Бой под стенами крепости Дарьял стихал. Темнота накрыла и нападавших, и обороняющихся ватным покрывалом, но умиротворения не принесла. Высокие огни костров, разожжённых на крепостной стене, словно нарочно старались привлечь внимание осаждающих. На их фоне были ясно видны снующие по стене люди. Слышалась ружейная пальба и вполне внятная брань.
        Казак быстро понял, что нападавшие вовсе не собирались брать Дарьял штурмом. Целью их нападения являлся обоз, уже достигший ворот цитадели, но так и не сумевший сохранить свою целостность. Отчаянная попытка разграбить обоз закончилась для нападавших полным провалом, когда защитники крепости выкатили на боевые позиции пушки. Тот самый залп, что слышали Фёдор и Мажит на тропе, разогнал банду по окрестным рощам и скальным расщелинам. Там они отсиживались, собираясь с силами.
        В это время защитники крепости отводили под защиту крепостных стен последние, полуразграбленные подводы. Если кто-то из осаждавших, осмелев, решался покинуть укрытие, его загоняли обратно в нору пушечным залпом. Враги отсиживались по ложкам, за валунами, за полуразрушенными строениями злосчастного аула. Постреливали вяло, экономя снаряды, больше надеясь на безумные вылазки, на рукопашные схватки, на острую сталь клинков. Фёдор встревожился, приметив среди нападавших высокую фигуру с огромным луком, в бурке из волчьего меха и в островерхой шапке.
        «Неужто, Али здесь? Нет! Не может быть Гасан-ага предателем», — мелькнула мысль и пропала. Нападающие оживились, собрали разбежавшихся было коней, приготовились к новой атаке.
            — Гляди, Мажит, часть из них побежала зачем-то в рощу. Не может же статься такого, чтобы всем им разом потребовалось по нужде отлучиться?
            — Чего не бывает со страху, — лукаво заметил Мажит.
            — Нет, нет, грамотей. Тут не шуточное дело. Смотри-тка, тащат чего-то!
            — Смотри-ка, Педар-ага! — вторил другу Мажит. — Для чего они бревно-то к воротам тащат?
            — Пробивать будут... Вот это да!
        Две дюжины джигитов, кто в бараньей шапке и кольчуге поверх бешмета, кто в шлеме и латном доспехе, выбежали из ближайшей к воротам рощи, волоча на цепях толстое бревно. Им удалось без потерь миновать полосу пушечного огня и подобраться к самым воротам.
        Почти до самого рассвета Фёдор из своего укрытия с изумлением наблюдал тщетные попытки захватчиков проломить ворота крепости. Уснуть не давал неумолчный грохот окованного железом бревна о воротины. Бригады штурмовиков сменяли одна другую, демонстрируя образцовую боевую выучку. Защитники крепости поначалу смеялись, сыпали на головы осаждавших площадную брань и ружейный свинец. Но осаждавшие не унимались. Листы бронзы с похоронным звоном, осыпались на дорогу. Древние доски крепостных ворот крошились под ударами тарана.
            — Что это, Мажит? — смеялся Фёдор. — Уж не слабоумные ли они?
            — Это лезгинцы, Педар-ага. Кровавое племя. Кровавое, жадное и глупое.
            — Какие ж сокровища скрывает Дарьял, чтоб они так уж расстарались, а? Неужто и вправду таким манером можно сломать ворота, а?
            — Поживём — увидим. — Мажит зевнул. — Спать охота, Педар-ага. Что б мы ни сделали — крепость нам уже не спасти.
        И аккинский грамотей заснул беспечным сном честного человека.
        Совесть защитников крепости тоже, по-видимому, была чиста, потому что большая часть из них тоже отправилась почивать. В свете костров на бастионах и крепостных стенах были ясно видны силуэты часовых, слышен треск сучьев в кострах, редкие выстрелы. Защитники крепости палили наугад, не прицеливаясь. Штурмующие время от времени бросали своё орудие, падали на землю рядом с ним, пережидая ружейный огонь. Потом, по одному, снова поднимались на ноги и принимались за свою нехитрую работу.
            — Уж не полоумный ли командир Дарьяльского гарнизона? — бормотал Фёдор себе под нос. — Почему просто не перестреляет их всех? Неужто ружейных зарядов ему жаль? Не перепились ли они там, в крепости?
        Перед рассветом осаждавшие устали, утащили бревно обратно в заросли ольхи. В свете костров Фёдор, как ни старался, не смог разглядеть повреждения крепостных ворот. Наконец сон сморил и казака.

* * *

        Сражение за сокровища Дарьяла возобновилось с рассветом. Фёдора и Мажита оглушил адский вой и грохот. Оглушительные звуки ударов разбудили эхо в окрестных горах, разогнав утреннее спокойствие. Дюжина джигитов раскачивала на цепях окованное железом бревно, ударяя им в створки крепостных ворот. Крепкие доски всё не поддавались. На крепостных стенах было так тихо и пусто, словно гарнизон вымер или вправду перепился.
        Наконец створки ворот распахнулись. Нападающие дружно взвыли. Бревно с глухим грохотом упало на землю и откатилось в сторону. Из распахнутых ворот грянул новый орудийный залп, затем другой. Заныла шрапнель. Большая часть нападавших осталось неподвижно лежать на утоптанной траве перед воротами. Остальные брызнули в стороны. Фёдор слышал истошные вопли — то звали на помощь и молили о пощаде раненые.
        Не прошло и пяти минут, как конная полусотня казаков с громким гиком вылетела из ворот крепости. Впереди, блистая серебром аксельбантов, галопировал офицер в белоснежной фуражке.
            — Видать, не протрезвели ещё, — предположил Фёдор.
        Казаки кружили по поляне перед воротами, размахивая шашками, пытаясь настичь беглецов. Вот один джигит упал с разрубленной головой, вот другой с воплями волочится по земле, пойманный петлёй аркана.
        Внезапно откуда-то из-за спин Фёдора и Мажита, из недальней рощи, выскочил блистающий латами всадник. Рыжая шкура его огромного коня сверкала всеми оттенками пламени. С пикой наперевес он нёсся к воротам Дарьяла. За ним следовало воинство в сверкающих шлемах и лохматых шапках, полы бурок вились по ветру, лучи пробудившегося светила сверкали на воздетых кверху клинках.
            — Чудо! Смотри, Педар-ага, вот это чудо! — ёрзал сонный Мажит. — Я насчитал семьдесят человек и сбился со счета! Они всю ночь прятались в лесу рядом с нами!
            — Это не чудо, грамотей. Это всего лишь Йовта — басурманское семя и его банда, А ты говорил — лезгинцы! Вставай, Соколик. Вставай, братишка. Настал наш черёд.

* * *

        Хмель боевого азарта прогнал досадный страх поймать нечаянную пулю. Соколик вынес его в саму гущу бестолковой заварухи. Свист пуль и площадная брань кружились над их головами, как знамёна. В мелькании искажённых злобой и страхом лиц, среди звона и лязга стали, Фёдор пытался различить блеск аксельбантов. Вот мелькнула белая фуражка, вот она уже валяется под копытами мечущихся коней. Волчок, рассекая пахнущий утренней свежестью воздух, насвистывал смертную песнь. Дитя мастера Горды славил своего создателя, орошая алым изрытый копытами луг перед воротами крепости Дарьял. Соколик, скаля зубы, бил противника передними, острыми копытами, вертелся юлой, вынося своего всадника из-под ударов пик и сабель.
            — Аллах акбар-р-р-р! — вопил Йовта, жаля врагов наконечником пики, выбивая всадников из седел ударами тяжёлого щита.
        Вот мелькнули серебряные аксельбанты офицера, искажённое яростью, обожжённое пороховым дымом лицо. Удар щита — и пистолет выпал из руки, выпустив пулю в беспечные небеса. Следующий, сокрушающий кости удар нацелен в грудь. Офицер падает в траву, под копыта коней. Йовта перехватывает пику для нового удара, целит расчётливо — в горло.
        Рука Фёдора двигалась помимо его воли, повинуясь инстинкту опытного бойца. Лезвие вонзилось в древко пики, вошло сбоку. На мгновение почудилось — Волчок пропал. Плотное тело древка не даст себя рассечь, захватит, зажуёт, исковеркает. Но детище мастера Горды из аула Гордали не хотело умирать. Клинок Волчка рассёк древко пики с той же лёгкостью, с какой простой нож рассекает туго натянутую ткань. Часть древка с наконечником отлетела в сторону. В тот же миг послышался выстрел — это офицер разрядил последний пистолет. Пуля чиркнула по чеканному налобью шлема. Тело Йовты ухнуло оземь, огненный жеребец умчался прочь, будто разгневанный горный дух погнал его в лес, на поживу волчьей стаи.
        Фёдор выскочил из седла. Вот оно, окровавленное чело врага. Волчок взвизгнул, рассекая воздух, готовый вцепиться противнику в лицо. Фёдор не почувствовал боли, словно коварный шутник походя толкнул его под локоть. Рукоятка клинка вырвалась из ослабевших пальцев, рука бессильно повисла, голова наполнилась мутным туманом забытья, ноги подкосились. Мелькнула перед глазами оскаленная морда Соколика, грудью вставшего на защиту своего всадника. Падая, Фёдор увидел суровое, узкое лицо, от крыльев носа до углов рта рассечённое глубокими складками, тёмные провалы глаз под островерхой волчьей шапкой, мохнатый конь с пёстрыми боками. Али — дикий волк верхом на Маймуне привиделся казаку на пороге небытия.
        Всё утихло: крики, лязг металла, выстрелы, топот копыт и конское ржание, как будто болотная жижа сомкнулась над головой казака, сохраняя тело от ран, а душу от новых забот.
        Йовта подхватили товарищи, вынесли с поля брани. Напрасно гнались за ними, улюлюкая казаки. Быстрыми и выносливыми оказались кони беглецов. Казаки вернулись ни с чем.
        По возвращении к крепостной стене сочли потери. Своих полегло пятнадцать. Нападавшие не побоялись казачьей нагайки и аркана, подбирали раненых и убитых. Десятерых, живых ещё, казаки добили штыками, трое оказались мертвы.

* * *

        Фёдор всё слышал: и как Мажит с двумя солдатами тащили его в крепость, и горестные сетования Мажита на упрямство Соколика, который следовал за ними в десяти шагах. Ближе подойти дружок никак не соглашался, за уздечку себя ухватить не давал, упрямец. Из разговоров Фёдор понял: бравый офицер в белой фуражке, спасённый им под стенами Дарьяла, — есть командир гарнизона, подполковник Георгий Михайлович Разумов. Слышал он, как герой ночной баталии справлялся о его, Фёдора, здоровье. Чуял внимательные взгляды и заботливые прикосновения, но оставался недвижим и не открывал глаз. Отвечать на расспросы? Услышать плохие новости? Узнать, как, откуда и почему предатель Йовта оказался под стенами Дарьяла? Или ещё того хуже — доподлинно удостовериться в том, что Али — дикий волк действительно участвовал в схватке. Нет, пусть Мажит пока сам отдувается. В покойном полузабытьи Фёдор пытался представить себе, что не рябой солдат идёт рядом с его носилками, не Мажит прикладывает к его лбу смоченный ледяной водой рушник. Ему грезились синие глаза Аймани, её горячие ладони, можжевеловый аромат её тела.
            — Крепко получил твой барин по шее. — Фёдор услышал новый голос. — Будет благодарить, как очнётся... А ты-то ловок, парень. На вид хлипенький рохля, а на деле — сражаться тоже мастак.
            — Я нечаянно, — отвечал хитрый Мажит. — Аллах сподобил отвести страшный удар.
            — Аллах, говоришь, сподобил? Не думаю, что дело тут в твоём Аллахе. Чтоб так ловко простой дубиной орудовать, премного упражняться надобно. Терпению и трудолюбию Аллах тебя сподобил, не в пример твоим соплеменникам...
        Фёдор осторожно приоткрыл правый глаз. Прямо над собой, рядом с узким ликом верного Мажита, он увидел голубоглазую, изукрашенную шрамами от сабельных ударов, курносую физиономию. Грязная фуражка, бывшая некогда кипенно-белой, покрывала буйную, седеющею шевелюру подполковника Разумова.
            — Нет, нет! — горланил Разумов. — Не носите спасителя в дом! Ставьте носилки здесь, под навесом. Пусть страдалец за государя и отечество дышит свежим воздухом этих треклятых гор. Э, да он очи отворил! Ура!
        Разумов склонился к самому лицу Фёдора. Казак ощутил острый запах перегара.
            — Что, брат, морщишься? Иль ты трезвенник? Аллах употреблять не дозволяет? Ха-ха!.. — и он снова хрипло рассмеялся.

* * *

        Более суток провалялся Фёдор под навесом, возле подполковничьего дома. Пышущий жаром бок тандыра согревал его ночью. Днём тело и душу врачевали запахи свежего теста и раскалённых угольев вкупе с заботами Мажита. К вечеру второго дня он совсем уже очухался и запросился в баню.
        Там, в парной, устроенной полковыми умельцами по русскому обычаю, тот самый рябой солдатик, Прошка — ординарец подполковника Разумова, как следует отхлестал его дубовыми вениками, заботливо оберегая раненую руку.
            — Эх, паря, сколь много шрамов на тебе. Сколь много свежих-то. Эть, с десяток лет из боёв не выходил? Что молчишь? Лениво разговаривать? Ну, молчи, молчи...
        Впрочем, долго отмалчиваться у казака не получилось. Разумов явился на следующий день, после полудня. Фуражка его снова была так же бела, как вершина Эльбруса, а серебро аксельбантов блистало, подобно струям горных потоков в лучах рассветного солнца.
            — С ночи, как горные козлы, со скалы на скалу скакали. Напали на след Йовты с сотоварищами. Да всё без толку. След потеряли в Волчьем ущелье... Впрочем, надеюсь, теперь они долго из логовища не выйдут. Завтра обоз к Грозной отправим. Еле спасли обоз-то. Порох и свинец — хорошая добыча для детей окрестных гор. Из Тифлиса в Грозную шёл себе обоз, шёл, шёл, пока до Коби не дошёл...
        Фёдор дрогнул и насторожился, а Разумов продолжил:
            — Подошли к Коби, глядь: а на башне чёрный флаг воздет. Чума! Что делать? Пришлось оставить Коби в стороне и отправиться прямо к нам, в Дарьял. Долго тащились — волы и лошади устали, люди устали. Всё это я сам не видел. Мне рассказал о том старший обозного конвоя Васька Лукин. Он из ваших. Тоже казак. Знаешь такого? Что, не знаешь? Ну и ладно...
        Подполковник уселся рядом с Фёдором на скамью, снял фуражку, пригладил седеющие кудри белой рукой.
            — Полторы версты не дошёл обоз до Дарьяла — попал под обстрел. Уже голова обоза у самых наших ворот оказалась, когда напали они. Палят из кустов, злые как черти. И вот что, парень, я тебе скажу: воевал я француза на Бородинском поле, в Вене с государем императором Александром Павловичем бывал, и в Праге тоже. С Турками воевал. Но злее народа, чем в этих горах, не приходилось мне видеть. Недаром их чума косит. Ой, недаром. Пытался я их словом человеческим усовестить — не вышло. Не понимают они слов ни одного из человеческих языков. Пришлось пушки к воротам выкатить. И что? Басурмане, как пушечные дула увидали, — сразу за камни попрятались. Но палить из ружей не переставали. Эх, ещё десять человек положили, нехристи!
        Подполковник закурил. Помолчал. Бесшумно подошёл Мажит. Тихо уселся в изголовье Фёдоровой лежанки.
            — Я смотрю, парень, хозяин твой сильно пострадал, — обратился Разумов к нему. — Не говорит со мной...
            — Пулей плечо задело, — смиренно ответил Мажит. — Черкеска больше пострадала, нежели тело. Ну и голова, конечно. Лежит второй день.
            — Отменно русской речью владеешь, малец. — Разумов нащурил глаза. — А хозяин-то твой всё молчит. Почему?
            — Неведомо мне это. — Мажит потупил взор.
            — Может быть, он испугался? Нет, не похоже. Рожа у него зверская. Может, язык пушечным ядром оторвало? Тоже — нет. Вместе с языком всю рожу разворотило б. А может быть, он, твой хозяин, просто-напросто шпион, а?
        Мажит молчал.
            — Значит, верно я догадался — шпион!
            — Да какой же он шпион! — не выдержал Мажит. — Он же тебе жизнь спас!
        Фёдор, тяжко вздохнув, приподнялся, уселся, крепко ухватившись за края лежанки руками. Голова больше не кружилась. Из тени навеса ему хорошо был виден злосчастный обоз — груженные мешками и ящиками телеги, крытые войлоком повозки, зелёненькая травка пробивается меж камней вымощенного крепостного двора. На дворе полно народу. Солдатики в чувяках поверх мохнатых, вязанных гамаш, в невероятных зипунах и портупеях. От формы на некоторых только и остались, что плоские как блин беловерхие бескозырки. Тут же странные личности в черкесках и надвинутых на глаза папахах. Многие украшены русскими орденами Святых Георгия, Владимира и Анны. Только по ним, по орденским лентам, да по босым лицам и можно порой отличить офицера русской армии от нахчийского или кабардинского князя. Вооружены кто во что горазд. Тут и ружья разноплеменного изготовления, и кинжалы, и шашки нахчийских мастеров, и булатная сталь из Персии или Аравии. А пистолеты? Рукояти-то у них и костяные, и заморского дерева, именуемого почему-то красным. А украшены-то и самоцветными каменьями, и чуть ли не позолотой. А кони? Всё арабские да
карабахские скакуны. Редко увидишь метиса или меленькую калмыцкую лошадку.
        Другое дело — казаки. Казака-то — его издали видно, что он казак. Он, конечно, тоже в лохматой бараньей шапке. Только носит он её по-другому — всему миру ясные очи показывает, под лохмотьями шерсти не прячет. Штаны казак носит широкие, с лампасами и в сапоги их заправляет. Голенища у сапог не высокие, но и не низкие, а такие, как в притеречных станицах изготавливают. И обязательно на боку у казака шашка Анна или шашка Ксения, или верная подруга с иным красивым именем в ножнах, украшенных кистями и серебряной чеканкой. В стороне, у коновязи, — кряжистые крестьянские коняги и добрые казацкие лошади, выносливые и смирные. Там же волы с устрашающего вида рогами. Там же Соколик. Стоит дружочек, опустив долу красивую голову. Скучает. Рядом видны белёсые уши Тумана.
        «Эх, тикать надо отсель», — подумал Фёдор.
        Волчка и Митрофанию он нашёл рядом, на лежанке. Как брат с сестрой пристроились они под боком захворавшего батьки. Фёдор мельком, с нежностью, глянул на Мажита. Аккинский грамотей осунулся. На смуглых щеках проступила усталая бледность. Сутки без перерыва валяясь в полузабытьи, Фёдор постоянно чувствовал его заботливое присутствие. Эх, видно, не научился акинец доверять казакам. Привык бояться и ненавидеть — вот и прибрал заботливо оружие, положил Фёдору под бок подальше от греха.
            — Ого! — захохотал Разумов, рассматривая фигуру Фёдора. — Это мода у вас, чеченов, такая пошла, кучерявые чубы отращивать? Наверное, для того, чтобы станичным девкам быть по нраву. Мало огненного взора да резвого коня! Бритая башка не нравится станичным магдалинам. Им подавай чуб кучерявый!
        Фёдор в сердцах сплюнул, выхватил Волчка из ножен.
            — Понял, понял. — Разумов вскочил, отступил на два шага в сторону, выставив перед собой руки. — Ты для того меня от татарской пики спас, чтобы лично татарской шашкой зарубить!
        Фёдор выдохнул. Лезвие Волчка со звоном вошло в сухую землю рядом с тандыром.
            — Не скрывайся. — Разумов шептал, стараясь удержать смех.
        Простое лицо его излучало радость и довольство.
            — Я тебя запомнил, казак. Видел в Грозной. Ты у Алексея Петровича при штабе служишь? Тайное задание?
        Фёдор нехотя кивнул.
            — Эх! И в этих забытым богом местах не обходится без романтики и весёлых приключений! А борода тебе идёт, солидней делает. Но на нахчи ты всё равно не похож. Знаешь почему?
            — Почему? — буркнул Фёдор без любопытства. Уж больно надоел казаку и говорливый подполковник, и его ватага головорезов, именующая себя регулярной частью русской армии. Да и мысли об Али — диком волке не давали покоя. Или то был не он, не Али?
            — А потому что глаз у тебя тёплый. И борода, и черкеска, и кольчуга под ней, и конь твой злющий — всё как у татарина. Бывают и у басурман глаза вот такого же орехового оттенка, как у тебя и пса твоего...
            — Ну спасибо, ваше благородие!
            — Да ладно, не благодари... Но у басурман даже ореховый глаз холоден и жесток. Это если не считать баб, конечно. У баб во взгляде всегда томная поволока, эдакие омуты. Не замечал?
            — Нет. Я, ваше благородие, хотел только...
            — Ну ещё, конечно, шашку можно упомянуть, — продолжал перечислять огрехи Фёдора Разумов. — Не ту, что ты в руке держишь, не Волчка, а другую, что пока лежит себе тихо в чёрных ножнах. Казацкой работы эта шашка. Я сам имел такую. Имел, да утратил, а жаль.

* * *

        Павших хоронили раздельно. Своих — внутри крепости, на небольшом кладбище при часовенке. Врагов — за стеной. Там выкопали ров, сложили на краю его тела. Фёдор, преодолевая дурноту, долго ходил вдоль рва, всматривался в черты мёртвых врагов. Петрович неотлучно следовал за ним.
            — Чего тебе, дядя? Зачем ходишь следом? — приговаривал Фёдор.
            — Чегой... чегой... Мож, помогу чегой... Не ровен час к мертвякам в ров сверзисси, спаситель... Мож, скажешь, кого ищешь? Мож, кто из них знакомец мой. Скажи, а?
        Фёдор упрямо искал высокую волчью шапку, высматривал очертания огромного лука в груде переломанного оружия на краю рва. Нет, не находил он Али — дикого волка среди убитых, а значит, скоро доведётся встретиться с ним — живым и здоровым.
        Фёдор присел на краю рва. Ночью прошёл дождь. Воздух дышал сырой свежестью и покоем. Разведчик всматривался в изумрудные луга все в клочьях белого тумана, в серые скальные выступы над ними. Тут и там на серых камнях виднелись жёлто-розовые пятна цветов. Кудрявые островки перелесков взбирались по склонам, теряясь в туманах вершин. Что таили они во влажном сумраке густого подлеска?
            — Мне надо туда... — проговорил Фёдор.
            — Куды? Сызнова воевать? Успеется... Нашёл ли своего упокойника среди убитых?
            — Нет. А ты не видел ли, дядя, высокого джигита в волчьей шапке с огромным луком?
            — Нет, сынок. На что он тебе? Кто он? Кровник твой?
            — Надо сбираться в путь, дядя.
            — Опасно. — Петрович покачал головой. — Сударь мой, Георгий Михайлович, так и не поймал Ёкку эвтого.
            — Йовта мне не страшен, дядя. Ночью уходим.

* * *

        Из Дарьяла ушли тайно. Глубокой ночью старая татарка — прислужница Разумова — вывела их через схороненную в зарослях полыни калитку. Лаз в стене был так низок, что Соколик едва прошёл в него, задевая седлом за каменную арку свода.
        Разумов ждал их по ту сторону стены, рядом с калиткой. Он курил короткую трубку. Тлеющий табак бросал красноватые блики на его пожелтевшие от табачного дыма усы.
            — Обоз уйдёт утром. Вместе к Грозной уходит часть моих людей с тремя пушками. Эх, медленно же они потащатся. А тут ещё погода!
            — Что погода? — задумчиво спросил Фёдор.
            — Чует моё сердце — в горах идут сильные дожди. За ночь вода в Мамисондоне прибыла — стала по пояс. Как переправляться станут, с пушками-то? Одно утешение — треть банды перебили. Остальные, надеюсь, надолго залегли по берлогам.
            — Среди них есть христиане, ваше благородие, — и Фёдор поведал Разумову о найденном ими мертвеце.
            — Да что там, Федя! Каких только тварей в этих благодатных местах не водится!
        Разумов замолчал. Влажный туман собирался на козырьке его фуражки в крупные капли. Они срывались вниз, норовя погасить угольки в подполковничьей трубочке.
            — Зачем ты идёшь в Коби, какая нужда гонит тебя — не ведомо мне, казак. Но как бы там ни было, пожелаю попросту: не сгинуть безвестно. Сейчас не сыскать на всём белом свете места хуже, чем это самое Коби. Алексею Петровичу я написал донесение, рассказал, что видел тебя, что проводил в дорогу к Коби. Верно?
            — Вашему благородию виднее, как донесения составлять. — Фёдор уже сидел в седле, а Мажит не дожидаясь конца прощания, верхом на Тумане скрылся во влажной темноте.
            — К Коби дороги нет. Идите в обход, через Цейское ущелье, перевалите через горы и подойдёте к Коби со стороны Грузии. Другого пути сейчас нет. Ну а если нам не удастся Мустафу с шайкой за горы прогнать до зимы, то вам в Грозную придётся вдоль моря возвращаться. И ещё: опасайся камнепадов, Федя! В горах идут сильные дожди...
        Разумов прошёл дюжину шагов, держась рукой за стремя.
            — Про Аркашку не забудь, ежели чего... — сказал на прощание.
            — Не забуду, ваше благородие — не оборачиваясь, пробормотал Фёдор. Он уж высматривал в темноте худую спину Мажита и белёсую кисточку на хвостике Тумана.

* * *

        До самого бледного рассвета блуждали они по мокрому лесу. В ветвях шелестели капли редкого дождичка. Фёдор, превозмогая дрёму, вертел головой, пытаясь высмотреть обещанные Аймани метки и не находил их. Они медленно двигались вдоль склона горы под сенью соснового бора, без дороги, без тропы. Выбор пути отдали на волю смиренного Тумана. Ишак расчётливо ставил широкие копытца между выпирающих из-под бурой хвойной подстилки корней. Под утро Фёдору начало казаться, что они заблудились, что не найдут верную дорогу.
        «Уж не вернуться ли в Дарьял? — думал казак. — Открыться Разумову, сыскать проводника...»
        Проводник нашёлся сам. Словно услышав тревожные мысли Фёдора, из-за корявого ствола старой сосны прямо на них прихрамывая вышел Ушан. Сонливое оцепенение как ветром сдуло. Фёдор соскочил с коня, подбежал к собаке, осмотрел со всех сторон.
            — Явился, бродяга. Эх, знать бы, где тебя носило все эти дни, где твоя хозяйка жила-почивала. — Фёдор почесал пса между ушами. — Что, захромал, бродяга? Даже ты утомился по лесам таскаться...
        Ушан щурясь смотрел на него переполненными собачьей печалью ореховыми глазами. Понурый Туман не замедлил шага, словно его седок уснул крепким сном.
            — Пойдём, приятель, — сказал Фёдор псу. — Не то твой хозяин убежит от нас.

* * *

        Казак продолжил путь пешком, ведя коня в поводу, словно опасаясь второпях, с налёту, проскочить место долгожданной встречи. Теперь он точно знал, где Аймани, так, словно она сама сказала ему об этом. Он знал, под которой из одинаковых сосен бескрайнего бора она ждёт. Впереди, между стволами, мелькали седые, словно покрытые изморозью, уши ишака. Фёдор заторопился, стараясь догнать Мажита. Вот она, седая кисточка на хвосте Тумана, ослиная понурая шея, пустое седло. Аймани и Мажит стояли радом, плечо к плечу, прижимаясь спинами к стволу сосны. Тёмные одежды, войлочные башлыки, одинаковые тонкие лица. Только у брата глаза темнее летней ночи, а у сестры синее воды высокогорного озера.
        «Разве так бывает?» — подумал Фёдор.
        Капли редкого дождичка скатывались по их башлыкам, терялись в мокрой траве.
            — Ну что? — тихо спросил Фёдор.
            — Я добежала до Коби, — в тон ему ответила Аймани. — Видела на башне чёрный флаг. В крепости тихо. Ворота заперты. Вокруг крепости следы боев. В лесу много людей. Они пришли с оружием из-за гор. Прячутся.
            — Ты видела Али?
        Она молчала.
            — Али — дикий волк был с Йовтой под Дарьялом.
            — Гасан-ага не предатель, — ответила она. — Не думай так.
        Фёдор вздохнул.
            — Нам надо идти в Коби. Если княжна там, нам надо найти её мёртвой или живой. Мажит, садись на ишака, пойдём.
        Фёдор взобрался в седло.
            — Погоди, — сказала Аймани. — Я пойду вперёд. Буду оставлять метки. Ступай по ним. На дорогу не выходи.
            — Гасан-ага...
            — Не думай об этом. Позже всё поймёшь...
            — Чего понимать-то? Перемётной сумой оказался карабахский вояка! Дауда-песенника в Грозную отправил с ясной целью шпионить, а сам...
            — Всё не так...
            — Поймаю обоих, не сомневайся. Споймаю и убью!
        Грудь Фёдора жгло так, словно его пытали раскалёнными щипцами, ноги онемели. Кровь остановилась в жилах его, превратившись в густой студень, туманный полдень оборотился тёмной ночью в глазах его.
            — Али бился под стенами Дарьяла с русскими войсками. Я искал его среди мёртвых и не нашёл — значит, он жив. Таскается по свету, предательское семя, следом за своим хозяином! — Фёдор умолк. Гнев и ревность сдавили его горло с такой силой, что невозможно стало продохнуть.
            — Насмотрелся ты на мертвецов, Педар-ага, — примирительно молвил Мажит. — Кому по силам видеть такое и не потерять рассудок? Не кричи. Слышишь грохот? То гневаются горные духи, сыплют камни на головы неверных, отдавшихся во власть подлых мыслей и грязных дел. Воля Всевышнего совершается неумолимо, при нашем участии или без него.
            — Хитроумные слова говоришь, — выдохнул Фёдор. — И вот тебе мой ответ: отныне не отпущу от себя твою сестру!
        Он схватил Аймани за руку, притянул к себе. Она дерзко глянула ему в лицо, усмехнулась, откинула башлык, подставив дождю рыжие косы. Сказала коротко:
            — Будь по-твоему. Попробуй удержать!

* * *

        Туманное утро превратилось в сырой день. Эхо носило по лесу грохот дальних обвалов. Они продолжали движение по сосновому бору, повинуясь молчаливым указаниям Аймани.
        Соколик сразу и безоговорочно принял её на своё седло, подчинился безропотно, принял ласку девичьих ладоней. Фёдор видел, как туманила её очи невиданная им нежность, как водила она руками по рыжей шкуре на шее коня, как перебирала тонкими пальцами тёмную гриву. Соколик косил на всадницу карим оком, скалил зубы в забавной лошадиной ухмылке. Наконец, ревность Фёдора обернулась угрюмой отстранённостью. Он выпустил из рук поводья, шагал в стороне, глядя с тоскою, как славно спелись друг с дружкой эти двое — оба рыжие, оба злые и непокорные, оба — так горячо любимые. Казак теперь разговаривал только с Мажитом да и то будто бы нехотя, с ехидством, через плечо.
            — Какой там у нас аул на пути, скажи-ка, Мажит!
            — Неведомо мне, Педар-ага. У сестры спроси — она знает.
            — Да и Бог с ним, с аулом этим. Какое бы название он ни носил, всё одно куплю там себе ишака, только не такого, как твой Туман. Мне нужен одр помоложе.
            — Лихому наезднику, как ты, Педар-ага, надобен лихой скакун, — уклончиво отвечал Мажит.
            — Куда мне на лихом коне скакать! Видно, стар я стал. Не ты ли, Мажит-ага, говорил нынче утром, будто я ополоумел?
        Они двигались бок о бок. Изумрудная трава влажно поблескивала под копытами Тумана. Аймани, верхом на Соколике, ушла далеко вперёд. Там, на невысоком холме, Фёдор видел останки разрушенной крепостной стены, силуэт сторожевой башни на фоне темнеющего неба.
            — Я, Педар-ага, толковал в том смысле, — продолжал Мажит, — что тяготы войны, трудности похода утомили тебя. Легко ли человеку вдали от родного края, семьи, родителей? Что есть для тебя в этих горах? Тут нет даже отчих могил, кои можно оросить слезами доброй памяти в минуты горестных испытаний. Мы с сестрой, любя тебя за честность твою и добрый нрав, стараемся скрасить твоё одиночество в горькой разлуке. Как можем, стараемся! Но силы наши не велики, а возможности ограничены.
            — Которую уж неделю мотает нас дьявол по этим горам... или то шайтан ваш, а, Мажит? Куда мы идём? Не сбились ли с дороги? Может быть, Аймани гонится за кем-то? Не ищет ли, голубка, какую потерю?
        Фёдор всматривался в гладкое, ни морщинки, и совершенно бесстрастное лицо Мажита. В его глубоких глазах, чёрных, как вода в тихом лесном озере, покоилось молитвенное умиротворение.
            — Мы дойдём до Коби, Педар-ага, заберём Сюйду-ханум, доставим её Ярмулу и...
            — И что? — Фёдор усмехнулся, а Мажит потупил взор.
            — ...и получим награду...

* * *

        На ночь остановились в давно покинутых руинах. Островерхие домишки — одна дверь, одно оконце, — сложенные из грубо отёсанного камня, теснились вокруг древней башни. Когда-то, должно быть в незапамятные времена, селение окружала величественная стена, с бастионами и могучими вратами. Теперь зубцы стен обвалились, черепица исчезла с крутых крыш, большую часть крепостных стен разобрали жители окрестных аулов для строительства собственных жилищ, улочки заросли густой травой, площадь перед башней стала пастбищем для скота. Аймани верхом на Соколике объехала селение кругом, заглядывая в каждую дверь, пока наконец не выбрала место для ночлега. Фёдор покорно подпирал плечом стену древней башни, смотрел внимательно, как яркое золото её кос блестит и змеится по чёрному войлоку плаща. Вот она спешилась, вот скрылась в темноте дверного проёма. Мажит в сторонке рассёдлывал Тумана. Ушана давно уж и след простыл. Верный сторож отлучился, как обычно по вечерам, на поиски пропитания или по каким-то иным ведомым лишь ему одному собачьим делам.
            — Огня бы развести, — сказал Фёдор в темноту дверного проёма, за которым скрылась Аймани. — Вымокли ведь до исподнего. Просушиться бы.
            — Иди сюда, милый, — был ответ.
            — Милый? — усмехнулся он. — Это я-то? Сомневаю-ся... Уж думал я, будто милы тебе лишь мой конь да твой тугой лук, ну ещё эти мокрые леса да мрачные горы...
        Он шагнул в полумрак покинутого жилища. Она сидела на куче соломенной трухи. Мокрый войлок плаща темнел рядом. А она уж и косы успела расплести, раскидала пряди по плечам. В полумраке ярко белело её узкое лицо и тонкие кисти рук. Слабый вечерний свет освещал пространство перед ней через дыру в ветхой крыше.
            — Тут и огонь можно развести. Прямо здесь, под дырой. Дождик поутих. Надеюсь, выживет наш костерок, — устало сказала Аймани.
        Фёдор дрожал, словно в ознобе, рот его наполнился влагой — так захотелось ему обнять Аймани. Но пришёл Мажит с охапкой мокрого хвороста, и Фёдору пришлось прогнать прочь греховные мечты.
        Развели огонь, сварили крупяную похлёбку из припасов, подаренных в Дарьяле. Ели жадно и быстро. На запах горячей еды явился Ушан. Устроился скромно, у порога в ожидании своей доли.
        Варево пахло сладостно и странно. Фёдору ни разу ещё не доводилось пробовать такой еды. Он видел, как Аймани бросила в котелок горстку мелко порубленной сырой травы со странными желтоватыми соцветиями. Заметив изумление Фёдора, пояснила, что травка эта редкая и растёт лишь в том лесу, через который они путешествовали этим днём. Дескать, ещё бабка её в незапамятные времена и только в это время года специально совершала утомительное путешествие в заповедный этот лес, чтобы нарвать такой травы в пору её цветения. Трава эта помогает выздоровлению после тяжёлых хворей или родов, придаёт силы, умеряет тревогу. Наскоро поев, Аймани накинула на плечи мокрый плащ.
            — Я буду первая дежурить. Спите, — сказала строго и вышла в ночь.
            — Что за причуда — добавлять во всякую пищу горную траву? — бормотал Фёдор, поудобнее пристраивая папаху под голову. — И всей корысти-то — маленькая миска жидкой похлёбки со шматком тощего мяса — а сыт и доволен. И что за трава-то? Неужто у неё нет названия?
            — Эти места богаты разными причудами, — уклончиво ответил Мажит. — Ты у Аймани спроси. Она все названия знает. Её бабка врачевательницей была в нашем ауле.
            — Её бабка? — усмехнулся Фёдор. — А твоя бабуля, разве не она же?
            — Мы рождены в один и тот же год, но от разных матерей, — просто ответил Мажит.
            — Таких порядков христианской душе никогда не понять, — пробормотал Фёдор засыпая.
        Уже сквозь сон он слышал смех Аймани:
            — Не успеет родиться ещё одна луна, как наш казак станет таким же святошей, как ты, брат.
        Той ночью ему приснился родной перевоз. Будто плывёт он на широкой лодке с плоским дном через осенний Терек. В эту пору воды в реке мало, и он, касаясь длинным шестом дна, толкает судёнышко к противоположному берегу. Вот они, родные камыши, густые заросли ивняка. Две женщины стоят рядом на берегу. Одна высокая, худощавая, рыжеволосая. Ни тени улыбки на строгом, бледном лице. Другая — маленькая, пышнотелая и смуглявая. На румяных щёчках — игривые ямочки, озорные чёртики пляшут в весёлых карих глазах, золотой крестик поблескивает в широком вырезе сорочки, норовя спрятаться в тёплой ложбинке между пышными грудями. Машенька и Аймани ждут его на противоположном берегу. Смотрят ласково, улыбаются...

* * *

        Он проснулся внезапно, как от пинка. Это тревога ткнула его под рёбра тяжёлым, покованным сапогом. Открыл глаза. Ночь ещё не миновала — в пустом проёме двери он увидел тёмное небо. Под боком жарко тлели угольки не успевшего погаснуть костерка. По другую его сторону смиренно посапывали Мажит и Ушан. Они спали рядом, прижимаясь друг к дружке спинами, согреваясь. Из-за стены слышалось сонное фырканье Соколика. Вроде бы всё на месте, но чего-то не хватает. Где Аймани? Сердце встрепенулось, подпрыгнуло, бешено заколотилось в груди.
        «Наверное, вышла наружу, — размышлял Фёдор, шаря вокруг себя руками в поисках сапог. — Наверное, дозором ходит вокруг, мокнет в сыром тумане. Потому и Соколик не спит, её дожидает...»
        Он вышел на улицу. Тишину нарушало только сонное дыхание Тумана да тихое фырканье Соколика, беспокойно переступавшего стреноженными ногами. Одинокая ночная птица ухала в ветвях молодого дубка, выросшего неподалёку от их нечаянного пристанища.
        Почти до самого рассвета Фёдор бродил по заброшенному селению. Тревога неотступно следовала за ним. Несколько раз он подходил к дверям их временного дома в тщетной надежде, что Аймани уже вернулась, что, волнуясь, ждёт его у погасшего костерка. Но всякий раз, заглядывая внутрь, он видел только спящего безмятежным сном Мажита. Ушан проснулся, тревожно поглядывал на него, но с места не поднимался, не шёл следом, ленясь оставить нагретое теплом тела лежбище. Наконец Фёдор взобрался на полуразрушенную стену. Что надеялся он разглядеть в непроглядном мраке дождливой ночи? Что надеялся услышать, кроме глухого грохота дальних осыпей? Так он простоял на стене почти до света, в странном оцепенении не в силах двинуться с места. Он увидел их едва лишь расцвело — две тёмные тени рядом, лицом к лицу. Гасана-агу выдал тусклый блеск доспехов и остроконечный шлем, который не смог скрыть даже войлочный капюшон. Они уже прощались. Аймани вытянула руку, плащ соскользнул, обнажив голубой рукав шерстяной туники. Гасан-ага схватил её за руку, пытаясь удержать. Она отстранилась, вырвала руку, запахнула полы плаща. Фёдор
с тоской подумал о том, что покинул место ночлега почти безоружным. Только короткий кинжал догадался засунуть в голенище сапога.
        «Что со мной? — в смятении думал казак. — А ведь прав аккинский грамотей — я ополоумел. Рыжеволосая девка свела меня с ума!».
        Стараясь не шуметь, он спустился со стены, вернулся к месту ночлега. Торопясь, стянул сапоги, притворился спящим. Мажит не шелохнулся. Только Ушан безмолвно наблюдал за ним печальными глазами усталого мудреца.
        Она скоро вернулась, растолкала Мажита, вручила ему спрятанное под плащом ружьё, сама поспешно улеглась на место брата и мгновенно заснула.
        Фёдор долго ещё лежал без сна, прислушиваясь к едва различимым шагам Мажита. Порой тревога снова одолевала его. Ему слышались звуки бешеной скачки и пение боевого рога. Грохот щитов и звон стали чудились ему через неумолчный шелест затяжного дождя. Так промаялся он до светла.
        Насупивший день немного умерил тревогу и тоску. Не дожидаясь пробуждения Аймани, Фёдор разделил с Ушаном остатки вечерней трапезы и отправился наружу обихаживать Соколика.
            — И что ты нашёл в ней хорошего, братишка? — Фёдор почти плакал, протирая влажные бока коня пучком сухой соломы. — Чем полонила она твоё сердце? Только и есть в ней красы — косы длинные огнём горят, что твоё золото. Только и есть в ней хорошего, что смелая и умная она. А ещё — добрая... Была добрая и честная раньше, а нынче перестала... Почему скрывается? Что таит? Неужто, предать замышляет? Или уже предала?
        Он прижался лбом к рыжему боку. Спросил тихо:
            — Что мне делать?
            — Как что? Седлать надо. — Мажит стоял рядом. Чёрные глаза его озорно сверкали из-под бараньей шапки. — Уходить надо, Педар-ага. Неспокойно вокруг.
        Мажит держал в руках седло и сбрую Тумана.
            — Надо торопиться, — повторил он. — Духи гор гневаются, а наш путь пролегает через страшные теснины. Там камни катятся с гор, сметая всё на своём пути, там реки выходят из берегов... — так приговаривал он, взнуздывая ишака.
            — Ты ходил за стену? — осторожно спросил Фёдор.
            — За стеной много людей, — охотно ответил Мажит. — Они прячутся в том сосновом лесу, через который мы прошли вчера. Я говорил с ними. Они держат путь к Цейскому ущелью. Хотят пройти его, пока Цейлон не вышел из берегов.
            — Кто эти люди? Ты знаешь их?
            — Я знаю их, а они знают меня. Звали с собой, но я отказался.
        Фёдор уставился на аккинского грамотея в немом изумлении.
            — Зачем так смотришь, Педар-ага? Разве русский командир в Дарьяле не говорил тебе, что дорога к Коби непроходима, что там повсюду царствует чума и бесчинствуют шайки наймитов Мустафы? Там, в лесу, — мирные торговцы. Они боятся Йовты, они боятся Ярмула, они боятся попасть, как это у вас говорят, между молотом и наковальней. Гнев горных духов можно отвратить усердной молитвой. Набег шайки голодных волков можно отвратить, только убив их. А эти люди не хотят убивать. Они не воины, а торговцы. Мы совершили намаз и теперь надеемся благополучно миновать Цей.
        Однако Аймани не спешила трогаться в путь. Видимо, она не верила в чудодейственную силу молитв.
            — Ещё не время, — твердила она целый день. А под вечер объявила, что снова намерена ночевать в покинутом поселении.
            — Моя сестра умеет говорить с духами гор. Урхур и Товриаг отвечают ей, если она спрашивает их... — бормотал Мажит, помешивая в котелке варево, щедро сдобренное горными травами.
            — Довольно, грамотей, кормить меня детскими байками и дурман-травой. — Фёдор в сердцах сплюнул, зарядил ружьё, оба пистолета и отправился в лес торговцев повидать и мяса свежего добыть.
        Хвойный дух и бешеная скачка изгнали из его груди ночные страхи и тяжёлые сомнения. Охота оказалась удачной: пара зайцев и случайно подвернувшийся Соколику под копыта телёнок оленя, совсем юный несмышлёныш, утолили охотничий азарт казака.
        Он спустился вниз по горе до самого дна ущелья. Там через частокол сосновых стволов он увидел реку. Вчера ещё игривый Мамисондон кипел и пенился огромными валами. Река, яростно рыча, несла вниз по ущелью расщеплённые стволы, катила камни, остервенело билась в берега, покушаясь на новые жертвы. Фёдор стоял на берегу до сумерек, наблюдая, как стремительно прибывает вода в реке. Потом долго кружил по лесу, вернулся к месту стоянки глубокой ночью. Никаких следов купеческих караванов, равно как и прочих свидетельств присутствия людей в этих местах, он не обнаружил.
        Аймани встретила его отрешённым взглядом и миской горячей похлёбки.
            — Ложитесь спать, — бросил он. — Первым стану дежурить я.
        Она сделала вид, что не замечает его гнев. Улеглась покорно, накрылась плащом с головой. А он ещё добрую половину ночи, сопутствуемый печальным Ушаном, обыскивал древние руины в надежде, если уж не найти верные следы Гасана-аги, то хотя бы вернуть утраченный покой.

* * *

        Аймани покинула их, по своему обыкновению, не прощаясь. Фёдор проснулся поздним утром, разбуженный отвратительным смрадом палёной шерсти. Соколика и Тумана он нашёл уже осёдланными, а Мажита готовым к дальней дороге. Его давешнюю богатую добычу аккинский грамотей умело освежевал, засолил, сложил в седельные сумки. В весёлом костре догорали шкурки убитых животных.
            — Я смотрю — ты вовсе перестал таиться, грамотей. Огонь возжёг до небес, шкуры запалил. Неужто и волков не боишься?
            — Чего бояться? — смиренно ответил Мажит. — Люди ушли из этих мест. Караван тронулся ещё вчера, волки последовали за ним.

* * *

        Фёдор двигался быстро, надеясь до темна вступить в Цейское ущелье. Соколик перебирал стройными ногами, оставляя позади изумрудные луга, обжитые лишайниками обломки скал, небольшие рощицы поникших от сырости дерев. Неутомимый Туман следовал за ним. Скоро им начали встречаться прибитые холодным дождём клоки потемневшей овечьей шерсти — метки, оставленные Аймани. Время от времени Фёдор пускал коня рысью, уходил вперёд, теряя Мажита и Тумана из вида. Кружил, высматривая знаки на одиноких валунах, в прибитой дождём траве, в зарослях горной полыни. Он возвращался к Мажиту, пускал коня шагом, вслушивался в заунывное звучание чуждых его уху песен.
        Наконец они вышли на древнюю дорогу — поросшую травой узкую колею. Проложенная неизвестными строителями в незапамятные времена, она коричневой ящерицей взбиралась по боку пологой горы к самой её вершине, чтобы потом сбежать вниз по противоположному склону и вывести путника к подножию следующей горы.
            — Пойдём по ней, — твёрдо заявил Мажит и, не дожидаясь одобрения Фёдора, пустил Тумана вверх по склону горы.
        И снова они карабкались вверх, преодолевая бурные потоки, обходили отвесные скальные выступы, мокли, мёрзли, выбивались из сил.
        Они падали возле чахлого костерка, едва успев расседлать коней и утолив кое-как голод. А с рассветом снова пускались в путь от одной переправы к другой, обходя осыпи, продираясь через непроходимые заросли рододендронов, вскачь или украдкой пересекая обнажённые вершины невысоких гор.
        Метки Аймани стали встречаться чаще. Фёдору не составляло труда отыскивать их среди камней или на ветвях, словно феи горных ручьёв нашёптывали ему. Он так верно шёл по следу аккинской колдуньи, словно горные духи — её братья вели под уздцы Соколика, задавая нужное направление.

* * *

        Аймани встретила их у входа в Цейскую теснину, в том месте, где сколы гор стали неумолимо крутыми, где их вершины надёжно спрятались в густом тумане. Слева и справа от них возвышались серые стены утёсов все в пятнах жёлто-розовой камнеломки и голубоватого лишайника. Прямо у их ног ревел в исступлённом бешенстве дикий Цейдон. Она сидела на обломке скалы, откинув за спину башлык, отжимала мокрые волосы. Плащ повис на её плечах мокрыми лохмотьями. Лук с оборванной тетивой лежал рядом, возле её ног.
            — Что случилось, Аймани? — тревожно спросил Фёдор.
            — Обвал, — нехотя ответила она. — Я шла по следам каравана. Дюжина простаков надеялись в такую погоду перевалить Сказский перевал. Соль тащили в Грузию... Соль да золотую казну. Теперь грозный Адай похоронил всех вместе с их богатством. Вперёд дороги нет. Нам не пройти вдоль реки. Надо лезь на гору.
        Фёдор поднял голову, посмотрел на теряющийся в сыром тумане склон.
            — С конём там не пройти.
            — Если пройти немного вперёд, — она махнула израненной рукой, — можно дойти до моста. Перейти по нему, пока ещё Цейдон милостив к нам. На той стороне ущелья есть тропа. Я видела — она пока цела. Смотри, смотри: вода всё прибывает! Поспешим!
        Она подхватила лук, побежала по скользким камням. Фёдор потянул Соколика следом.
            — Зачем же мы ждали целый день? Зачем не вышли вчера? — он старался перекричать рёв Цейлона. Казалось, Аймани не слышит его упрёков. Она бежала вперёд, не останавливаясь. Обернулась уже у самого моста — хрупкого сооружения из жердин, скреплённых старой пеньковой верёвкой. Сразу за мостом, по эту стону Цейдона, начинался обвал. Груды камней вперемешку с рыжей грязью наполовину перегородили русло Цейдона, скрыв под собой и древнюю тропу, в всех, кто имел несчастье быть на ней в тот страшный миг. Фёдор всматривался в нагромождение камней: не сдвинется ли валун, не зашевелится ли рыжая, пропитанная влагой почва? Был ли суровый Адай милостив к ним? Сразу ли убил?
            — Не думай о них! — крикнула Аймани, угадав его мысли. — Нам надо перебежать мост!
            — По такому мосту с конём не пройти!
        Тем временем Мажит нагнал их. Аккинский грамотей ступил на ветхий мост, не покидая седла Тумана. Как во сне, Фёдор видел белёсую кисточку на кончике хвоста невозмутимого сына гор. Фёдору чудилось, будто и сквозь оглушительный вой Цейдона он слышит тягучую, как горный мёд, песню о двух побратимах, отправившихся за море сватать невесту. Фёдору казалось, что широкие копыта ишака ступают не по решету почерневших от времени жердин, а по облакам серебристых брызг, что вздымает в воздух обезумевший от гнева Цейдон.
            — Смотри! — Аймани из всех сил старалась перекричать вой беснующейся реки. — Он перешёл, и ты перейдёшь!
            — Ну что, Соколик? — Фёдор погладил белую звезду на лбу скакуна. — Я перейду один, а ты ступай за мной. Хорошо?
            — Нет! Не так! — не унималась Аймани. — Не оставляй коня одного на мосту, иначе горные духи заберут его себе.
            — Дура! — не сдержался казак. — Мост не выдержит нас двоих!
        Аймани подошла к нему вплотную, впилась в лицо синим взглядом.
            — Вспомни, как тонул в Тереке твой старший брат. Сколько тебе было лет тогда?
            — Думаю, не больше десяти... А откуда ты...
            — Он хорошо умел плавать? Да?
            — Конечно. Не раз переплывал Терек даже по весне в половодье, даже водки выпив изрядно, достигал дальнего берега. Но в тот раз не ведаю, что случилось. Он начала тонуть, а я на берегу стоял. Молился сначала, а потом со страху сам в воду сиганул. Эх, о чём я думал тогда? Как сам-то выжил — не пойму, но брата вытащил. Но откуда ты...
            — Вера спасла твоего брата, вера продлила его жизнь. Вспомни Терек, вспомни ваш перевоз. Конец лета, речка обмелела, притихла на время, до осенних дождей...

* * *

        Отец Фёдора не считался в их станице завидным женихом. Младенческая хворь искривила его ноги, скрючила пальцы на руках, сделала непослушным язык. С годами неукротимый Ромкин дух и неустанные заботы его матери-вдовы помогли превозмочь хвори. К двадцати годам Ромка стал садиться в седло. Сначала на старого пегого мерина взбирался с огромным трудом, сжимая зубами узду. Потом пересел на смирную пегую кобылу. Да так потом и не вылезал из седла. Даже на старости лет, проживая за печью на попечении жены и старших дочерей, до храма Божьего пешком никогда не ходил, всё верхами добирался, положив ивовый посох поперёк седла.
        Станичный кузнец взял его в подмастерья из одной только милости. Ну какой с калеки работник? Но Ромка и тут показал себя молодцом. Конечно, не удержать ему в руках тяжёлый молот, но к чеканному делу свои кривые пальчики он сумел приспособить. Ножны отделывать научился отменно хорошо. А характер Ромка имел хитрый, уживчивый. На красивых девок заглядывался, но в разговоры не вступал — речь Ромки-ромашки так навсегда и осталась невнятной. Так текла себе жизнь калеки-подмастерья до тридцати годов, пока не случилась в семье его хозяина неприятность: старшая дочь кузнеца, красивая девица с заносчивым, недобрым нравом понесла бог знает от кого. Кузнец скрывал дочерний грех до той поры, пока он не стал совсем уж очевиден. Прослышал Ромка краем уха, что кузнец вознамерился дочку на сносях на реку отправить. Там, на перевозе сестра его старшая жила одиноко, без семьи, с одним лишь работником.
        Только что-то не хотела красавица на реку ехать. Упиралась, гневалась, даже грозилась руки на себя наложить. Но кузнец оставался непреклонен. Честью младших сестёр дочь укорял. Дескать, не только себе путь к честному замужеству она пресечь порешила, но и им тоже непоправимый урон нанести вознамерилась.
        В те дни часто слышал Ромка, как хозяйская дочка всхлипывает печально, замечал, как на образа засматривается. И тогда понял калека, что кузнец дочерний грех порешил покрыть грехом ещё большим.
        Настал срок и собрали уж девицу в дорогу: косы и плечи огромной шалью прикрыли, сундучок с пожитками на повозку поставили.
        Тут-то Ромка к кузнецу и подкатил с хитрыми разговорами. Сморит печально, говорит невнятно, на ивовый посошок, собственными руками изготовленный, опирается. Дескать, ему, калеке с младенчества, честь такой завидной красавицы побоку. Он, дескать, и на испорченной готов жениться, а дитя её своим признать. Кузнец подумал-покумекал да и согласился. Коней из повозки выпряг, сундучок с пожитками обратно в дом отнёс.
        Молодых венчали. Свадьбу сыграли по-тихому. Зажили. В положенный срок родила Кузнецова дочка девочку и давай опять с парнями да девчатами гулять-отплясывать. А Ромка всё дома сидел, ножны чеканной вязью украшал да девочку нянчил. Полюбил он малышку: розовые щёчки, беленькие кудряшки, ладошки в ямочках. Наловчился даже платьица ей шить исковерканными своими руками. Жену гневливую и своенравную Ромка-ромашка тоже по-своему пестовал и любимым ивовым посохом, и пряниками, и леденцами. Дарил Ромка жене и другие подарки, собственными кривыми руками изготовленные браслеты, серьги, подвески. Кочевряжилась красотка, рыдала, царапала мужнино лицо, кусала руки. Бывало и так, что давала кривобокому муженьку отпор и более суровый, но подарки принимала. Да, в годы молодые частенько Ромкина жена выказывала неуёмный нрав — не жила у них в доме хорошая расписная посуда. Очень уж любила буйная красавица в порыве гнева горшки и тарелки об пол колотить. Но хитрый Ромка приступы жениного буйства терпеливо пережидал и по-своему усмирял: где лаской и подарками, где строгим словом и суровым наказанием, но всегда с
любовью. Так со временем приняла красавица Ромкино верховенство. Народила целую хату детишек. Поначалу всё дочки у неё рождались, но потом и сыновья пошли. Всего у них с Ромкой получилось девять человек. Фёдор родился последним. И по сей день он помнил мать молодой и красивой: ни единой серебряной нити в волосах, прямая спина, узкий стан. Даже в те времена, когда Фёдор уж сам мог сесть в седло, её не отличить было от старших дочерей. А отец? Он так и жил на кузне. Домой приходил затемно, ложился на лежанку, за печь, спал с открытыми глазами. Только потом уж Фёдор понял, какой любовью отец любил свою семью. Как твёрдая вера его помогла сберечь для жизни и молодость матери, и многочисленное потомство.
        «Эх, как там батька? — думал Фёдор. — Всё так же спит за печкой, сжимая посох почерневшими кривыми пальцами? Который же теперь ему год? Не прошлой ли зимой на девятый десяток перевалило?»

* * *

            — Сто-о-о-о-ой! — услышал он звонкий голос Аймани.
            — Она просит тебя подождать, — прокричал ему в ухо Мажит.
        Грамотей стоял рядом, приобняв седую морду Тумана. Соколик, насторожив острые уши, смотрел внимательно на мост, на тонкую фигуру Аймани на нём.
            — Это как же я мост-то перешёл? Когда успел? — изумился Фёдор.
            — Да так. Перешёл себе, — ответил Мажит. — Смелый ты очень — вот и перешёл.
            — Он лукаво усмехнулся.
            — А я уж опасалась, что ты позабудешь меня дождаться, — засмеялась Аймани, подбегая к Фёдору. — Там, вот там, посмотри, есть тропа. Дорога трудная, тропа узкая. Надо затемно на гору взобраться. Там холодно нам будет, зато обвалов не надо бояться.
            — Я пойду первым, — буркнул Фёдор. — Водишь меня по горам, как дитя малое на помочах. Надоело! Хочу первым идти.
            — Ступай, — просто ответила она.

* * *

        Снова они идут цепочкой по узкому карнизу. Фёдор первый, за ним — Соколик и Аймани, Мажит следует за сестрой, замыкает шествие Туман. А доброго Ушана давно уже и след простыл. Пёс первым и через мост перешёл, и на опасную тропу вышел.
        Справа отвесная скала, слева глубокая пропасть, а на дне её неистово ревущий поток вздымает в воздух каскады ледяных брызг. Тропа то расширяется на полтора шага, позволяя свободно шагать бесстрашному человеку, то сужается, угрожая сойти на нет, врасти в скалу, сделать невозможным дальнейший путь.
        Через час тяжёлого подъёма судьба предоставила им возможность отдыха. На небольшой площадке, вознесённой на невообразимую высоту, обдуваемую всеми ветрами, смогли разместиться конь, ишак и трое усталых путников. Ушан поджидал их здесь. Пёс залез под нависающий скальный выступ, спрятался от пронизывающего ветра. Мажит снял влажный плащ, накрыл им дрожащего Тумана, сам прижался к тёплому боку товарища, замер. С немалым трудом, преодолевая дрожь в руках, Фёдор закурил, Он смотрел вверх, туда, где узкая тропа терялась в ледяном тумане. Аймани уселась на краю площадки, свесив ноги в бездну. Даже она замёрзла, замотала лицо башлыком до самых глаз, запахнула затвердевший плащ.
        Холод ласковой зверушкой лез под одежду, просачивался сквозь поры кожи, проникал в кровь, замедляя её течение. Фёдор перестал испытывать голод. Сонное оцепенение овладевало им.
            — Надо идти дальше, — сказал он и потянул дрожащего Соколика за уздечку.
        Уже не помня себя, он шёл вверх по тропе. Смотрел только под ноги, слышал только осторожные шаги Соколика за спиной. Конь шагал уверенно. Время от времени он нагоняя своего всадника, тыкал мордой между лопаток, тепло дышал. Внезапно что-то блеснуло под ногами. Фёдор остановился. Соколик бесцеремонно упёрся носом ему в спину. Казак наклонился, пошарил непослушными пальцами в мелком крошеве щебня, поднял монету. Через пелену усталости он сумел разглядеть на диске жёлтого металла правильный профиль гордой головы, украшенной венцом из листьев.
            — Шагай, Педар-ага, — услышал казак голос Мажита. — Умоляю, шагай, иначе мы навек примёрзнем к этому склону.
        Спрятав монету на груди, Фёдор продолжил путь. Усталости и след простыл. Теперь он внимательно смотрел под ноги, ожидая новых находок. И они не замедли явиться. Между камней блеснул заиндевевшей гранью красный камушек. Фёдор поднял его, положил на ладонь, подышал, согревая. Это было женское украшение — изящная золотая серёжка с красным камнем удивительной яркости и чистоты.
        «Чудеса! — изумился казак. — Уж не дьявол ли водит нас по этим горам, желая завлечь к себе в преисподнюю драгоценными приманками?»
            — Педар-ага, — стонал Мажит. — Зачем опять остановился? Зачем перестал идти? Пожалуйста, иди, иди, уважаемый!
        Уже стемнело, когда под ногами на тропе начал появляться снег. Соколик зашагал медленнее, чаще натягивал узду, испуганно всхрапывал. В конце подъёма тропа стала шире, но снег оказался утоптанным, как будто перед ними этим же путём прошли другие путники.
            — Здесь многолюдно, — усмехнулся Фёдор. — Может быть, нахчийские торгаши и не погибли под обвалом? Как думаешь, Мажит?
        Грамотей не отвечал. Бедняга совсем продрог, лишившись плаща. Он накрыл Тумана войлочным покрывалом и сам дрожал от холода.
            — Зачем ты это сделал, грамотей? — возмутился Фёдор.
            — Ишаки крайне плохо переносят холод. А наш Туман к тому же глубокий старец.
        К концу подъёма они так вымотались, что не могли уж размышлять о том, кто прошёл по тропе перед ними. И найденные в этом безлюдном и труднопроходимом месте драгоценные предметы Фёдор решил пока не обнародовать — не до того было.
        В кромешной темноте, почти в полузабытьи, они вырыли в снегу берлогу. Уместились в ней все шестеро, немного отогрелись. Мажит достал из седельных сумок солёное и жёсткое заячье мясо. Коню и ишаку отдали последний хлеб. Все настолько устали, что не чувствовали голода. Мажит так и уснул с недоеденным куском зайчатины в руках. Соколик волновался. Его пугало неумолкающее завывание вьюги, похожее на волчий вой. Кто знает, может быть, и вправду где-то неподалёку от их убежища запорошенная холодным, ледяным крошевом бродила голодная стая, вторя простуженными голосами тоскливому вою вьюги?
        — Чуть свет — бежим отсюда, — заявила Аймани. — А пока надо потерпеть.
        Её щёки, обычно такие бледные, раскраснелись, рыжие перепутанные косы покрылись сверкающим налётом инея. В бледном свете масляной лампы иней сверкал в её волосах, подобно россыпям драгоценных камней. Фёдор любовался ею сквозь сонную пелену, наслаждался её близостью, теплом тела. Она прижималась и к нему, и к Соколику, пытаясь согреться. Эх, он мог бы просидеть в этой снежной норе не одну неделю, пусть даже голодая и холодая, лишь бы она была рядом. Вот только Мажит... Зачем пронырливый грамотей, то и дело просыпаясь, смотрит на него так пристально чёрными глазами? Неужто не устал и не хочет спать? Подлить бы ему сонного зелья! Эх, где ты, зелен лужок да затейливая травка с жёлтенькими соцветиями?
        Они слышали вой вьюги у себя над головами, такой злобный и тоскливый, словно это оголодавшая смерть рыскала по заснеженным, обледенелым склонам в поисках новой поживы. Они засыпали под неумолчный вой и просыпались снова, чувствуя позывы голода. Масло в лампе выгорело и стало так темно, что они не могли разглядеть друг друга — только слышали дыхание и чуяли запахи.
        Когда яркие лучи полуденного светила разогнали мрак их ледяного убежища, Аймани первая решилась вылезти наружу. За нею следом, не слушая уговоров, выскочил Соколик. Мажит и Фёдор завозились.
        — О чём раздумывать? — ворчал казак. — Если не замёрзнем заживо — так перемрём с голодухи. Надо двигаться, пока светло и метель улеглась.
        Мажит молчал, сосредоточенно укутывая ишака войлоком окаменевшего плаща.
        Им пришлось пережить ещё одну ночёвку в снегу, голодную и холодную. Аймани покинула их, не дожидаясь утра, и Фёдору всё чудился скип снежного наста под её ногами. Зачем бродила она вокруг да около снежной ночью? Что искала? Наутро она вернулась с добычей — ягнёнком дикой горной козы и охапкой обледеневших веток. Зверёныш был убит метким попаданием стрелы в нежную шейку. Аймани искусно развела крошечный костерок, кое-как пожарила мясо.
        Настало время трогаться в путь. Туман наотрез отказывался подниматься на ноги. Аймани и Мажиту стоило больших трудов растормошить старого товарища. Наверное, в тот день им пришлось бы расстаться с Туманом навсегда, если бы Мажит не нашёл в своей суме кусочек ссохшейся вощины, пахнущий остро и неприятно чем-то Фёдору совсем незнакомым. Грамотей покрошил воск на небольшие кусочки и принялся засовывать их по одному в пасть Тумана, преодолевая его упрямое сопротивление и заставляя непременно глотать каждый кусок. Не прошло и получаса, как ишак поднялся на ноги.
        Вскоре они вышли на тропу, проложенную неизвестными путниками.
            — Кого-то носит по этим горам в такую лютую стужу, — пробормотал Фёдор, разглядывая свежие следы подкованных копыт.
            — Торговцы, Педар-ага, путешествуют в любую погоду. Дикие места не пугают их суровыми испытаниями. Жажда наживы избавляет их от страха замёрзнуть или пасть от рук злых людей, — ответил Мажит.
            — Не думаю, что мы встали на след торгового каравана. Перед нами этой дорогой прошло лишь двое коней. Следов людей и вовсе не видать. Путники всё время ехали верхами.

* * *

        Фёдор берег друга. Ведя Соколика в поводу, он не отрывал глаз от заснеженной тропы, надеясь обнаружить на ней новые ценные подарки. Но вьюга оказалась проворней. Исправно засыпая свежие следы, она скрывала от внимательного взгляда казака свидетельства недавнего прошлого.
        В тот день суровый Уилпата смилостивился, разомкнул ледяные объятия, позволил им, усталым и голодным, сойти с вечного льда на зелень травы своего восточного склона.

* * *

        Полуживые от голода, почти ослепшие от нестерпимой белизны высокогорных снегов, к исходу третьего дня изнуряющего странствия по леднику они узрели у себя под ногами изумрудную чашу долины, со всех сторон окружённую мрачными, увенчанными снеговыми шапками утёсами. Хороводы белых туч вились вокруг них, заслоняя синеву неба.
            — Смотри, Педар-ага, это — Уилпата и Сонгути, а между ними — Башня, Трезубец, Буревестник, Турхох, скалы Укртуре... — Мажит щурясь, перечислял названия мрачных громад.
            — Дальше мы пойдём на север. Видишь эту огромную гору? Её зовут Бубис. Вон там, слева от вершины, — седловина. Это перевал, через него есть трона, известная нам с сестрой. За перевалом Колхида.
            — Снова ночевать в снегу? — вздохнул Фёдор.
            — Тумана мы с собой не возьмём, — в тон ему ответил Мажит. — Пусть доживает свои дни спокойно здесь, в долине.
        Спуск в долину по скользкой обледенелой траве отнял у них последние силы.
        К вечеру, едва живые от голода и усталости, они вышли на окраину аула — полудюжине хибар, кое-как сложенных из грубо отёсанных камней. Над плоскими дерновыми крышами стелились сизые дымки. В стороне по вымокшему лугу гуляла пёстрая отара под предводительством пастуха в чёрной бурке, папахе и с посохом. Почуяв жильё, Соколик пустился бодрой рысцой. Туман поспешал следом.
        На окраине аула их встретила старая женщина. Её смуглое до черноты, испещрённое глубокими морщинами лицо обрамлял синий платок, намотанный на голову подобно чалме. Серое, из неокрашенной шерсти платье, украшала поблекшая вышивка. Старуху сопровождала старая коза с обломанным правым рогом. Её пегую шерсть подёрнула изморозь седины. К сыромятному ошейку был привязан медный колокольчик и конец растрёпанной пеньковой верёвки. Старуха тихо обратилась к Аймани на неизвестном Фёдору наречии, указывая искривлённым подагрой пальцем в сторону аула, туда, где посреди зелёной лужайки возвышался самый большой в селении дом с террасой и коновязью под навесом. В невнятной речи женщин Фёдор разобрал лишь одно знакомое слово — кабак.
            — Куда же подевались жители, ханум? — спросил старуху Мажит на языке нахчи. — Или только вы с козой обитаете в этих местах?
        Обе жительницы аула смотрели на них с одинаковым выражением усталой покорности.
            — Прошлою весною болезнь выморила почти весь наш род, — тихо ответила старая женщина. — Во всём ауле выжило лишь двое мужчин. Мой внук и Рахим — владелец кабака.
            — Мы голодны, — молвила Аймани. — Не найдётся ли у вас еды?
        Старуха помолчала, рассматривая Фёдора.
            — Этот человек не наших кровей, — произнесла она наконец, указывая кривым пальцем на Фёдора. — Он не кабардинец, он не нахчи, он не из Кураха и не из-за гор. Кто он?
            — Он — путник, мирный паломник, — просто ответил Мажит.
            — Он — воин, — возразила старуха. — Но это неважно. Рахим накормит любого, кто заплатит.
        И она потянула козу за верёвку.

* * *

        Селение называлось Кюрк. Рахим, хозяин местного постоялого двора, не старый ещё человек, встретил их равнодушно. Он действительно жил одиноко в огромном доме. Фёдор заметил следы недавнего присутствия большого семейства. Казалось, чисто выбеленные стены хранят воспоминания о многоголосом пении по праздникам, о девичьем смехе, о неуверенных детских шагах. В обеденном зале на стене висела искусно изукрашенная зурна. На дне сундука, из которого хозяин достал чистую одежду для нежданных гостей, Фёдор приметил тёплую компанию самодельных тряпичных кукол с нарисованными лицами. В одной из чистых комнат на резном поставце висели вычурные женские украшения из чеканного серебра и меди с зеленоватой бирюзой и оранжевыми кораллами. В другой Фёдор узрел огромную резного дуба кровать под вышитым вручную шёлковым балдахином. Рахим предложил разместиться в любой из пустых комнат, по их выбору. Сам хозяин жил в маленькой глинобитной пристройке рядом с коновязью, там, где раньше его жёны держали коз и овец. В дом он заходил редко и только в тех случаях, когда в Кюрк забредали путники.
            — А много ли народу путешествует по этим местам? — осторожно спросил хозяина Фёдор.
            — Бывает так, что кто-то забредёт, — тихо ответил Рахим. Остаток дня и большую часть вечера он потратил на оживление давно угасшего очага. Наконец чахлое, готовое в любую минуту угаснуть пламя уверенно вспыхнуло, осветив неподвижное лицо хозяина Кюрка.
            — Купцы? — не отставал Фёдор.
            — Бывают и купцы, — тихо отвечал Рахим.
            — А воинские отряды?
            — Казаки не бывают в этих местах. Ты, Педар-ага, первый из вашего племени забрёл в наши края. Прошлой зимой, до прихода чумы... — Рахим запнулся, помолчал, но продолжил: — ...до прихода беды, русский офицер, Разумов, с отрядом стоял у нас целую неделю. Уилпата злился, сыпал на наши головы снег, лил холодный туман. Они ушли, когда растеплело. Они ушли, а чума пришла... Жив ли Разумов — не знаю…
            — Жив, — твёрдо ответил Фёдор. — А ещё? Кто ещё проходил через Кюрк?
            — Не помню... Я живу в стороне от людей, жизнь протекает мимо... Мне нет дела... я забываю... только Разумова запомнил, потому что следом за ним пришла чума.
            — Нас четверо осталось: я, старуха, её несчастный внук и пастух. Живём в ожидании, когда смерть заберёт и нас.
            — Почему вы не уйдёте?
            — Куда нам идти? Весь наш род селился в трёх аулах у подножия Уилпаты: Кюрк[13 - Печь.], Гермчига[14 - Укрепление, редут.], Арс-тох-биав[15 - Боевой клич вайнахов.]. Гора любила нас, с незапамятных времён давала хлеб и кров. Так длилось много лет до тех пор, пока Темирбай не убил своего брата — Техмелига. Темирбай и Техмелиг ходили за горы, в Колхиду, в набег. Возвращались с богатой добычей: зерно, карабахские скакуны, ценное шёлковое полотно, невольники. Жили весело. Резвы были их кони, красивы были их женщины. Видел ли ты старуху, казак?
            — Видел...
            — Черно и морщинисто стало её лицо, плоской стала её грудь, тяжкая хворь искривила её кости, тёмен сделался её разум. А когда-то она, любимая жена Темирбая, блистала красотой. Пятеро её сыновей — все отменные наездники, храбрые джигиты... Так было, пока Темирбай не рассёк грудь Техмелига булатным мечом и сбросил тело его со скалы на поживу падальщикам.
            — Добычу не поделили? Жадность? — хмыкнул Фёдор.
            — Сыновья Техмелига — Дюси и Тучи — перебили Темирбая и его пятерых сыновей. Гемчигу — их крепость — предали огню. Женщин и детей забрали в рабство. Лишь младшему из сыновей Техмелига — Увайсу — удалось уцелеть и избежать плена. Увайса нашёл на груди Уилпаты скрытую отцом казну, нанял войско и принялся мстить. Два года Уилпата терпел междоусобье, пока наконец не разгневался и не наслал на весь наш род лютую зиму в разгар летнего зноя. Ледяная лавина стёрла с тела горы Арс-тох-биав. А потом пришла чума и довершила истребление нашего рода.
            — Зачем ты рассказываешь мне это, Рахим?
            — Хочу уйти вместе с вами, когда настанет срок. Хочу найти новую судьбу...

* * *

        Фёдор проснулся как от толчка. Утро ещё не наступило. Было слышно лишь, как за стеной возятся овцы да храпит в соседней горнице Мажит. Аймани спала тихо, дышала бесшумно. Фёдор лежал, прислушиваясь к ночным звукам. Вот Соколик тяжело переступает стреноженными ногами у коновязи, фыркает. Вот тихо заржал. Почему не спит? Фёдор вскочил, накинул бурку, схватил ружьё.
            — Ты куда? — сонно спросила Аймани.
            — Проведаю Соколика, — тихо ответил он, прикрывая за собой дощатую дверь.
        Он вышел в сырую, промозглую ночь.
        У коновязи, под навесом рядом с Соколиком, Фёдор увидел силуэты двух коней.
        Казак присмотрелся к белоснежному арабскому жеребцу: рассёдланный конь накрыт войлочной попоной, рядом, на коновязи, — знакомое, вышитое шёлком седло и дорогая, отделанная серебром упряжь. Рядом с белым красавцем, голова к голове, пристроился невысокий, лохматый конёк. Темнота не помешала Фёдору различить белые пятна на его пегих боках. Маймун! Там была ещё одна лошадь — жеребец, рыжий, как яркое пламя, огромный, как скала, с коротко остриженной тёмной гривой и длинным хвостом, в двух местах перехваченным чеканными, серебряными обручами. Уж больно походил огненный гигант на боевого скакуна поганца-Йовты. Казак замер, прислушиваясь.
        В соседней сакле уже проснулась её старая хозяйка, уже замесила тесто для лепёшек, уже задала корму козе. Фёдор слышал шаркающую поступь старухи, тихое блеяние её козы, фырканье коней у коновязи — и больше ни звука. Спал вымерший аул, спали суровые горы вокруг него. Фёдор вернулся в постель. Аймани лежала неподвижно, накрытая с головой буркой хозяина. Фёдор крадучись, с Волчком наготове обошёл весь дом. Сакля Рахима была пуста, если не считать спящих крепким сном Мажита и Аймани. До самого рассвета Фёдор пролежал без сна, беспокойно прислушиваясь. Ни человеческий говор, ни звук шагов, ни бряцанья оружия — ничто не нарушало тишину. Беспокойный сон настиг его уже при свете дня. Ему привиделся Гасан-ага в полном боевом облачении. Лицо скрыто забралом боевого шлема. За плечом курахского князя верный Али в островерхой шапке из волчьего меха с огромным луком в руках. Сам не свой, как был в исподнем, Фёдор выскочил на улицу. У коновязи внук старухи — кривобокий мальчишка с лицом, обезображенным оспой, поил Соколика из кожаного ведра. Тут же, рядом, прядал белыми ушами снулый Туман.
            — Эй, парень! — позвал Фёдор. — Как звать тебя?
            — Исламбек, — ответил рябой мальчишка лет пятнадцати, почти ровесник Мажита. Парень был горбат, заметно припадал на правую ногу. Левый глаз его скрывало бельмо, правый же, пронзительно-голубой, как у Аймани, смотрел остро, внимательно. Моровая язва обезобразила его тело, но не отняла жизнь. Зачем?
            — Кто был здесь ночью, Исламбек?
            — Я спал ночью, — ответил внук старой кабардинки. — А утром бабушка послала меня за водой, чтобы напоить вашего коня и этого вот ишака.
            — Где Аймани? Ты видел её?
            — Ханум ушла. Взяла шардолг[16 - Праща.], тиуглиад[17 - Лук.] и ушла на гору. Охотиться, наверное.
            — Кто был здесь ночью? — снова спросил Фёдор.
            — Чего кричишь, Педар-ага? — Мажит вышел из-за угла глинобитной хижины — обиталища старого Рахима. — Никого тут нету, кроме нас, да и нам уходить прочь отсюда. Плохое это место. Рахим согласен отдать нам одного их своих коней в обмен на Тумана и небольшую плату. Тебе надо решить, когда мы продолжим путь. Погода в этих местах переменчива — так говорит Рахим...
        Мажит подошёл к Фёдору вплотную, внимательно глянул в лицо и повторил тихо:
            — Уходить надо из этого поганого места, пока Божья кара не настигла и нас.

* * *

        Но они могли уйти не раньше, чем через неделю. Ждали, пока заживут порезы на ногах Соколика. Конь поранился о снежный наст на ледяном боку Уилпаты. Всё это время Фёдор в беспокойстве бродил по лугам вокруг умирающего Кюрка, высматривая следы на берегах безымянной речки, бурным потоком низвергающейся со скалы на краю аула. Искал следы в сырой траве на пустынном пастбище. Спал чутко, карауля Аймани. Случалось так, что она внезапно исчезала днём или ночью. На расспросы отвечала уклончиво или вовсе молчала.
            — Странная она, — утешал Фёдора Мажит. — А тут ещё это место... Плохое... Смерть тут повсюду — вот она и страдает.
        Гасан-ага и Али обнаружили себя лишь на третью ночь. Оба приходили на ночлег под покровом темноты. Спали в одной из пустующих хибар, прямо на соломе.
        И Рахим, и старуха помогали им — носили пищу и воду, обихаживали коней. Гасан-ага за услуги расплачивался серебряными монетами. Все эти открытия стали результатом нескольких ночей, проведённых без сна на ветхом дерновом настиле над коновязью.
        И Гасан-ага, и Рахим, и Аймани не особенно таились. Вот только Мажит... Все ночи аккинский грамотей проводил в полном покое на сундуке, укутанный толстым войлочным одеялом, погруженный в крепкий сон честного человека.
        Каждую ночь, перед утром, Гасан-ага являлся в Кюрк в сопровождении Али. Один раз и Аймани прибыла вместе с ними. Она ехала на белом арабском жеребце Гасана, позади седла, обвив руками стан курахского рыцаря. Остаток ночи все трое провели в хижине старой кабардинки. С рассветом, когда Гасан-ага и Али собрались покидать Кюрк, Аймани вышла проводить их. Фёдор ясно видел, как Гасан без шлема и лат, облачённый в алую черкеску и высокие сапоги, сел в седло. Она стояла рядом, держась за стремя. Он наклонился к ней, сказал что-то. Она протянула руку, тронула пальцами его лицо. Знакомый жест! Сколько раз он, Фёдор, ловил её нежные взгляды, когда она таким же движением ласкала его обветренные щёки. Сколько раз он пробуждался от нежного прикосновения её пальцев. Яд ревности брызнул в его тело через лёгкие, дуновением пропитанного смертоносной влагой ветерка диких гор. Мысли перепутались, кровь застыла в жилах, сердце то бешено колотилось, то замирало испуганной птахой.
        Весь следующий день Фёдор провёл в страшных муках. Укрытый с головою пропахшим конским потом овчинным одеялом, он временами принимался стонать. Напрасно Мажит предлагал ему сначала чечевичную похлёбку, а потом аппетитно пахнущую жареную баранину. Фёдор, болезненно кривясь, отвергал пищу.
            — Старуха беспокоится, — сказал Мажит под вечер. — Думает, что оспа одолела тебя. Педар-ага, позволь посмотреть, нет ли жара.
        Фёдор откинул в сторону опостылевшую овчину, уставился на Мажита покрасневшими глазами.
            — Ты спроси у старухи, нет ли у неё водки, — простонал он.
        Мажит сидел на корточках, подпирая спиной выбеленную стену. Перед ним, на каменном, застланным цветными циновками полу, стоял узкогорлый медный кувшин.
            — И правда, Педар-ага, выпей водки. Людям вашего племени такое лекарство всегда идёт на пользу. Выпей. Нет сил смотреть, как ты страдаешь попусту.
        Фёдор одним духом опустошил кувшин. Питьё пахло забродившим виноградом, имело отвратительный вкус, обжигало горло. Но боль души умерилась сразу. Напряжённые мышцы расслабились. Невыносимая тоска ослабила хватку. Кровь горячей волной ударила в виски, наполнила живительным теплом застывшие руки и ноги.
            — Ты уснул бы, Педар-ага, — молвил добрый Мажит. — Ведь которую уж ночь бродишь неприкаянный...
        Но Фёдор не внял совету друга и в тот день, как и во все предыдущие дни, с наступлением темноты занял наблюдательный пост на ветхой кровле навеса над коновязью. Мажита и Аймани он оставил в доме Рахима крепко спящими.

* * *

        Фёдор напал неожиданно. По крайней мере так мыслилось ему поначалу. Ударил Волчком наотмашь. Клинок угодил в навершие шлема, доспех упал в мокрую траву и откатился в сторону. Гасан-ага схватился за голову, обернулся. Тогда Фёдор ударил его ножнами Митрофании, метил в лицо, но Гасан-ага ушёл от удара, вывернулся, выхватил из ножен длинный кинжал, замахнулся и замер.
            — Говорил мой отец о вас, казаках, плохие слова, — прошипел он. — Говорил, что не воины вы и не крестьяне, а так — разбойное племя без чести и совести. Прав был почтенный Таймураз. Верно судил.
            — Что ж ты замер, разбойник рыцарем именуемый? Или боишься напасть?
            — Со спины на врага нападать не умею. Смотрю ему в лицо, как положено бойцу на поле брани, а ты... Да что с тебя взять, грязный пахарь! — и он вложил кинжал в ножны.
        В висках Фёдора стучали тяжкие молоты, глазах стояла кровавая муть.
            — Почему я не могу убить предателя?! — закричал он. — Почему ты не убиваешь меня?
        Чёрные лаковые ножны Митрофании выпали из ослабевшей руки.
            — Не хочу, — Гасан-ага насмешливо смотрел на него. — Не хочу, не стану убивать. Она просила за тебя. Просила помочь тебе, пахарь, добраться до Коби, отвести беду, защитить. Ярмул наградит тебя богатой казной, когда привезёшь ему жену. Тогда ты, пахарь, сможешь купить жене новый платок. Ты ведь любишь жену, пахарь? Вижу, любишь. И Аймани знает, что любишь. Скажу тебе, что взамен обещала мне милая...
            — Обещала?
            — Да, обещала руку отдать. Я — рыцарь, княжеский сын и женюсь на ней! Пусть она спала уж с тобой под одним плащом! Всё равно женюсь!
            — Ты погубишь её...
            — А ты? Что можешь дать ты, кроме бесчестия? Вам, пахарям, положена лишь одна жена.
            — Она — воин, ей не пристало быть ничьей женой...
            — Она будет моей!
        Фёдор взмахнул шашкой. Волчьи челюсти рассекли воздух в двух пальцах от обнажённой шеи Гасана-аги. Курахский рыцарь отступил, снова вышел из-под удара.
        — Маши, маши нахчийской шашечкой, пахарь. Пусть гнев выйдет из тебя вместе с потом. Может быть, тогда ты успокоишься. — Гасан-ага смеялся, хищно скаля крупные белые зубы. — Я не стану тебя убивать. Моя невеста просила меня о том. Она просила сберечь твою жизнь, урус.

* * *

        Когда Мажит, разбуженный звоном стали, вышел во двор, Фёдор всё ещё гонялся за Гасаном-агой. Волчок молнией сверкал в его правой руке. Побагровевшее лицо казака покрывали бисеринки пота. Фёдор свирепо хрипел, осыпая противника площадной бранью. Гасан-ага, громко хохоча, уворачивался от разящих ударов противника. Играл с ним, подпуская совсем близко, иногда позволяя Волчку высечь из чеканного доспеха стайку голубоватых искр. Мажит пристроился на корточках, возле крыльца, ожидая конца сражения. Наконец гнев лишил Фёдора последних сил. Казак остановился, тяжко дыша, воткнул клинок в землю, опёрся на Волчка обеими руками.
            — Я сочиню поэму о том, как в мою сестру влюбилось двое отважных рыцарей. О том, как сошлись они в кровавом поединке за право обладать ею. О солнечном росном утре, о прекрасной лужайке на берегу хрустального потока, полного... — радостный голос Мажита замер. Грамотей, лучезарно улыбаясь, смотрел на редкие пятна синевы в сером мареве небес, стараясь подобрать соответствующие случаю слова.
            — О чуме не забудь упомянуть, грамотей, — прохрипел Фёдор. — О моровой язве, убившей всех на десятки вёрст вокруг.

        ЧАСТЬ 5

        «...Удостой меня, чтобы я будил
        радость там, где горе живёт...»
        Слова молитвы

            — Красивы горы, воздух чист, кошель мой полон золотом, любимая рядом, — говорил Гасан-ага, и ехидное эхо вторило его насмешливым словам. — Одной лишь радости не хватает моему сердцу....
            — О чём изволит грустить почтеннейший? — угодливо спрашивал Рахим.
            — Грущу о друге моём и соратнике — храбром Дауде.
            — Славный Дауд пал в справедливых боях?
            — Надеюсь, что друг мой Дауд жив и здравствует. Ловок он и весел, и любим удачей. Надеюсь, что жив... А служит он русскому царю и Ярмулу. И это есть честная служба!
        Балагуря и веселясь, Гасан-ага украдкой посматривал на Фёдора. Казаку же было не до веселья. Он ждал лишь случая, чтобы вовсе покинуть отряд и довершать ответственное задание в одиночку.
        Ещё вчера, перевалив через невысокую горную гряду, они вступили в Мамисонское ущелье. Теперь отряд двигался по живописной долине. Справа гудел и пенился Ардон. С отрогов гор к берегу реки спускались кудрявые рощи кавказского клёна и падуба, утеплённые густым подшёрстком шиповника вперемешку с ежевикой.
        Слева изумрудные луга пестрели жёлтыми и розовыми цветами. На склонах паслись отары, ведомые конными пастухами в лохматых папахах и бурках. Тут и там на вершинах скальных выступов виднелись древние башни — столпообразные сооружения из серых, грубо обработанных гранитных глыб. Их зубчатые верхушки подпирали низкое, серое небо. В узких оконцах-бойницах чернел непроглядный мрак. Так двигались они от селения Згил к аулу Калак. Гасан-ага надеялся к вечеру достичь Камсхо. Сын курахского правителя не потрудился объявить себя предводителем их маленького отряда. Всё случилось само собой: Рахим и Исламбек подчинились ему беспрекословно. Мажит сразу и с видимым удовольствием признал в нём вожака. Даже Аймани неизменно предупреждала Гасана-агу, отправляясь в разведку. Теперь они путешествовали не таясь. Гасан-ага то и дело принимался петь, выводил речитативом напевы курахского нагорья, отбивал ритм, ударяя древком копья в чеканный щит. Эхо Мамисонского ущелья живо вторило ему.
        Гасан-ага с Али, Аймани и Мажит — всё бы ничего, но к чему здесь Рахим с кривобоким Исламбеком? Их теперь семеро, да семеро коней, да пара верблюдов. Эка невидаль! И где только находчивый Гасан сумел добыть зверей невиданных? Зачем? А уж добром-то они навьючены так, что еле переступают. Колокольцы на их мохнатых шеях оглашают дикие луга и дебри серебряным перезвоном. Вот тебе, бабушка, и тайная миссия! Вчера только Рахим и Исламбек под предводительством отважного Али гонялись по лесу за кабанчиком с таким гиканьем и пальбой, что перебудили, наверное, всех бесов в ближайшей бездонной пропасти. А Аймани? Зачем так весело смеётся она шуткам Гасана? Зачем распустила косы и украсила головку сплетённым им веночком? Зачем хвалит и ласкает рыжего гиганта, подаренного ей курахским рыцарем? Вот как чешет она рыжую шею, вот целует между ушей молодая хозяйка своего коня! Пристало ли девице, будь она хоть трижды воин, скакать верхом на эдакой громадине? Ведь рано или поздно он её убьёт, ей-богу, убьёт! Скинет в пропасть — и вся недолга! И имя-то у коня нехорошее — Ёртен[18 - Ёртен (аланский язык) - пожар.].
Разве хороший, добрый конь может носить такое имя? Не говоря уже о его прежнем хозяине, поганце Йовте. Как только Аймани решилась принять опасный подарок?
        Гасан-ага за хорошие деньги купил у оборотистого Рахима хлипенького на вид, пугливого, но резвого конька со звучным именем Киай[19 - Киай (язык нахчи) - пуля.].
            — Не пожалел грошей для брата своей невесты, — толковал тоскующему Фёдору оборотистый Рахим. — Расплатился не торгуясь. Я честный человек, Педар-ага, и сразу предложил славной Аймани-ханум хороший подарок за содействие столь выгодной сделке.
            — И что ханум?
            — Приняла с благодарностью, а то как же!
            — Эх, не русские вы люди! — крикнул Фёдор, пуская Соколика галопом.
            — Что не русские — то правда! — хохотал Гасан-ага.
            — Твой смех, Гасан, подобен вешнему грому, — вторила ему Аймани. — Может вызвать обвал. Будь осторожен, не смейся громко, пощади!
        «А со мной-то всё молчала! — в тоске думал Фёдор, приникая к шее Соколика в бешеной скачке. — Слова не вытянешь, только смотрит молча да целует».
        Злые слёзы обжигали его глаза. Так мчались они, не разбирая дороги, пока день не померк и из облаков не выплыл бледный диск луны. Тогда Соклик сам перешёл на шаг, затем остановился, опустил голову долу. Фёдор скатился с седла, упал на влажную землю. Так пролежал он до серых рассветных сумерек, подставив лицо мелкой небесной мороси, не в силах подняться, чтобы расседлать и напоить коня. Он слышал тихие шаги Соколика, монотонное журчание недальнего ручейка, тоскливые уханье неясыти. Уже под утро, окоченев от ночной сырости, он поднялся, подозвал коня, разнуздал его. Снял с седла меховой плащ, накрылся им и крепко уснул.

* * *

        Фёдор проснулся при ярком свете дня от звуков недальней перестрелки. Неподалёку, на плоской вершине невысокого холма, он разглядел полуразрушенную крепостную стену, несколько каменных построек с островерхими крышами. Посредине — всё та же башня с зубчатой верхушкой и бойницами. Выстрелы слышались оттуда. Фёдор и Соколик спрятались в зарослях молодых падубов. Наблюдали. Вскоре бой утих. За стеной не видно было движения, не слышно звуков. Лишь стайка падальщиков кружилась над древним капищем. Впрочем, вскоре послышался дробный топот. Группа всадников, не более десятка, все в лохматых папахах и бурках, выскочили из-за стены, унеслись прочь. Седло одной из лошадей оказалось пустым. Странно знакомой показалась Фёдору огромная кобыла мышиной масти с палевыми подпалами и развевающейся гривой.
        — Снова война, Соколик, — вздыхал он, седлая друга. — Война да чума — боле ничего не найти в этих поганых горах.
        Казак уж хотел было обойти капище стороной, но что-то неведомое тянуло его внутрь стен. Да и падальщики почему-то не улетали. Вороны всё кружились над древней башней. Их пронзительные крики разрушали тишину этого места, подобно звукам ружейной канонады.
        — Заглянем лишь на минутку — шепнул Фёдор в чуткое ухо друга. — Сдаётся мне, что там, в башне, кто-то есть.

* * *

        Огромное тело Лелебея Чуба парило в воздухе, между стропилами и ворохом прошлогодней соломы, сваленным неизвестно кем на каменный пол башни. Узкий луч, пробравшийся в башню через высокое, забранное кованой решёткой оконце, падал прямёхонько на алый лайковый сапог Чуба. Второй сапог валялся в углу, присыпанный соломенной трухой.
            — Чего смотришь, олух? Иль, пожив среди иноверцев, всякое разумение утратил?
            — Чего? — недоумевал Фёдор. Он хорошо видел ноги Лелебея и правую, обутую в алый сапог, и левую — босую и чумазую. Видел он и лазурные, с золотым лампасом шаровары, видел знакомый шёлкотканый зипун, надетый на голое тело. Лелебей не раз хвастался, что, дескать, снял этот зипун с плеч самого султана Илису[20 - В начале девятнадцатого века султанство Илису находилось на территории нынешнего Дагестана, в южной его части.]. На месте была и поросшая густой, серой щетиной, необъятная утроба Лелебея. Та самая утроба, которая в недавние времена могла вместить в себя в один присест бочонок пива, целиком зажаренного полугодовалого поросёнка, да пару караваев хлеба.
            — Помоги освободиться, олух! Или станешь просто смотреть, как старый товарищ твоего деда без толку пропадает в лихом пустоземье?
        Лелебей смотрел на Фёдора сверху вниз. Лицо и шея, и весь бритый наголо череп его имели сочно-багровый оттенок, несколько разбавленный белёсой от седины щетиной, покрывавшей щёки Лелебея почти до самых глаз. Другой конец кожаного ремня, охватывавшего его запястья, был привязан к стропилу под крышей башни. Лелебей Чуб обоими руками ухватился за ремень, старался освободиться из плена сыромятной петли.
            — Что же делать, дядя? — растерянно спросил Фёдор.
            — Не медли, парень! Лезь наверх, секи ремень. Глянь, вон по стене лестница вьётси. Лезь, милок, не то дедушке Лелебею совсем худо придётся.
        И вправду, Фёдор приметил лестничку — узкие деревянные ступени были кое-как заделаны в грубую каменную кладку. Ступени так круто уходили вверх, так часто встречались на пути казака пустые пространства с обломанными ступеньками, так высока была башня, что подъём наверх, к крыше, превратился в суровое испытание крепости рук, ловкости и бесстрашия. Наконец лезвие Митрофании рассекло ремень, оставив на тёмном дереве стропила памятную зарубку. Грузное тело Лелебея ухнуло в солому.
            — От спасибочки, внучек, — урчал Чуб, растирая затёкшие запястья. — От удружил, от молодец!
            — Какими судьбами ты здесь очутился, дядя? — поинтересовался Фёдор. Он уже спрыгнул со стропилины, скатился по боку сенной горы к старинному товарищу своего деда — беспутному казаку Лелебею Чубу.
        Христианское имя Лелебея кануло в чёрной пучине Каспия за много лет до того дня, когда Федя Туроверов впервые сел в седло. Там же остались навек и сыновья старого казака. Так Лелебей зажил один на всём белом свете. Пару лет назад Фёдор слыхал, что старинушка Чуб будто бы подался за Терек, наниматься на службу к новому губернатору Кавказа. Будто бы послали старого аж за горы, в Тифлис. А зачем, по какой надобности — один лишь Бог ведает.
            — Вот и свиделись, — пробормотал Фёдор. — Каким ветром занесло тебя на эдакие высоты, дядя?
            — С Мамисонского перевала скатилси, как ком с горы. — Чуб стряхивал с алого лайкового сапога сенную труху. — Так катился борзо, что аж портянки порастерял, да и Куму тож злые люди увели.
            — Видел я твою Куму, дядя. Видел у злого татарина в поводу.
            — Коли видел, что ж не отбил? — и Чуб глянул на Фёдора иссиня-фиалковыми, пронзительными, бандитскими глазами.
            — Вот гляжу я на тебя, дядя Лелебей, и пытаюся припомнить... — уклончиво начал Фёдор.
            — Чего пытаисси? — усмехнулся Лелебей. — Такой молодой, а память уж порастерял? Там, в снегах, на снежном пузе у Казбека сидючи, разменял я парень, седьмой десяток. Я ж моложе твоего деда-кузнеца! На полтора десятка лет моложе! От государево поручение выполню, награду получу и женюсь. Ей-богу женюсь, по-настоящему! Не на татарке какой-нибудь, а на настоящей русской бабе!
            — Зачем же ты, дядя, так долго на брюхе Казбека прохлаждался?
            — Задание имел специальное. Оберегал жизнь очень важной особы, приближённой к самому Лексею Петровичу Ярмолову. Но это — тс-с-с-с — не для твоих соплячьих ушей...
        Фёдор насторожился. Лелебей Чуб славился среди казаков беспутностью нрава, склонностью к пьянству и грабежам. Даже собственной хаты не имел казак Чуб. Жена его померла молодой, сыновья сгинули один за другим в набегах на прикаспийские крепости. Хата казака годами пустовала пока разом не сгорела от неведомых причин, пока одичавший хозяин её таскался за Терек, добывать аманатов. Так и стал Чуб обретаться по углам у сердобольной родни. На станице бабки пугали Чубом непослушную детвору. А Чуб так и жил сам по себе и всё имущество его заключалось в богатой одёже, драгоценном клинке дамасской стали да огромной, мышиной масти и смешанных кровей кобыле по кличке Кума.
            — За что ж тебя подвесили? С какими злыднями ты связался, дядя?
            — Да гнались аж от самого Коби. Так пристали — не отвяжеси, от демоны злые...
            — Кто ж такие?
            — Э, да так парень... Татарва. — Чуб уже натянул на огромную лапищу алый сапог и полез в чрево соломенной кучи. Недолго рылся он в ней, сопя и смачно отплёвываясь, пока наконец не извлёк простецкие деревянные ножны, отделанные свиной кожей.
            — От она, моя Ксюнечка... лапонька моя... От, удалось мне, старому, уберечь тебя от татарских лап грязнючих. От схоронил я тебя в стожке вовремя!
        То была знаменитая шашка Лелебея Чуба — Ксения. Та самая шашка, которую бесшабашный вояка выменял у уцмия Кара-Кайтагского[21 - Уцмийство Кара-Кайтагское - в начале девятнадцатого века часть территории современного Дагестана, примыкающая к Каспийскому морю.] на целый гарем прекрасных невольниц, добытых им по ту сторону Каспия, в Туркестанских степях.
            — Так ты от самой Коби бежишь, дядя? — осторожно спросил Фёдор.
            — От самой... — эхом ответил Лелебей, осторожно покалеченным мизинцем правой руки пробуя голубоватое лезвие Ксении. — Полтора года просидел там... летом лишь камни кругом, зимой — снегу навалит аж по самую шею, ни пройти ни проехать. Ни единого храма поблизости, чтоб христианская душа могла к Господу честь по чести обратиться. А вокруг на десятки вёрст одни татары. Одна радость — в Дарьяле побывать. Тамошний командир, Жорка Разумов, хоть и из дворян, но ничего, не гордый. С нашим братом, казаком, водки не брезгует выпить. Знаешь его, Федя?
        И Лелебей бросил на Фёдора острый, испытующий взгляд.
            — Знаю, дядя, бывал в Дарьяле. Только зачем же ты бежишь в Грозную длинной дорогой? Почему бы не отправиться тебе через Дарьял? Так путь и короче и безопасней. И главное: почём ты знаешь, что Лексей Петрович нынче именно в Грозной обретается?
            — От допрос-то учинил! Честь по чести! А то как же? Откуда взяться вере, если видишь перед собой старого дедова товарища! Про то, что генерал Ермолов Грозную крепость строит, всему Кавказу известно. Татары толкуют о том, что Лексей Петрович на месте нынешней крепости семь али восесь аулов пожёг.
        И Лелебей принялся загибать толстые пальцы:
            — Чегана, Алхан-Юрт, Хан-Кала, Кули-Юрт, Турти-хутор, Сарачан-Юрт, Мамакин-Юрт, Делак-Юрт, Янги-Юрг, Сунженский... Сколь всего-то получилось? А, парень?
            — Кули-Юрт Алексей Петрович не приказывал сжигать. Я сам там был, видел...
            — От настали времена, чернее ночи. Я потому и потащился в Грозную через Богом проклятую Мамисонскую долину, что знал наперёд: вся татарва в ней повымерла. Да и дожди эти так и льють, так и льють, словно ангелы небесные решили адское пламя навеки загасить. Однако ж не вышло. Только обвалы да оползни перегородили дорогу из Коби на Моздок и Грозную. Выходит так, что этим путём надо идти. А здеся чего? Ни единой живой души не осталось, дорога от камней чистая. Вот и попёрся я, старый дурень. От не повезло — так не повезло. Едва лишь мы с Кумой Мамисонский перевал миновали, как приняли они нас честь по чести...
            — Кто принял-то, дядя? И зачем тебе понадобилось в Грозную бежать?
            — В Грозную бегу за подмогой. Потому как не в мочь нам стало в Коби обретаться. Те, кто жив ещё, шибко голодают. Этери-ханум умолила меня... Эх, не видывал я бабы добрее её. Всем хороша! И не старая, и чернобровая. Одно лишь плохо — не вдовая пока и не нашей веры. Не то б женился. Ей-богу женился! Не покидая Коби!
            — Не вдова, говоришь?.. — дробный топот помешал Фёдору задать вопрос.
            — Прячься, олух. Это они вернулись. Подвесили-то живого, чтоб подумал. Чтоб решился указать тропу, ведущую внутрь крепости... а так...
        Фёдор не стал слушать. Он выбежал наружу. Соколик дожидался неподалёку. Казак успел выдернуть из седельных сумок ружьё, пистолеты и лядунницу с патронами, успел шепнуть коню:
            — Прячься, братишка...
        Успел вернуться в башню до того, как всадники миновали полуразвалившиеся ворота древней крепости.
        Лелебей исчез. На куче соломы в углу Фёдор обнаружил лишь пустые деревянные ножны.
            — Эй, дядя! — позвал казак.
            — Не ори, олух! — Лелебей сидел на стропилине, на том самом месте, где несколько минут назад Митрофания оставила на тёмном дереве памятную зарубку.
        Он успел вскарабкаться наверх, зарядить ружьё и пистолеты.
            — Помнишь ли, как целиться, дядя? — спросил Лелебея шёпотом. — Если не помнишь, подскажу: целься в головы...
            — Помню ли? — усмехнулся Чуб в ответ.

* * *

        Они выстрелили разом, едва лишь враги вбежали под своды башни. Двое врагов пали на примятую солому, прямо на пороге. Третий рухнул в дверях, сражённый ружейной пулей.
            — Сколь же их было всего? — нашёптывал Фёдор, перезаряжая оружие. — Не семеро ли? Если так, то перед башней ещё четверо топчутся...
        Но врагов оказалось намного больше. Фёдор и Лелебей не раз и не два перезаряжали пистолеты и ружьё. Целились метко. На прошлогодней соломе у них под ногами лежало не менее пяти мертвецов. Раненые стеная отползали наружу башни, за дверь.
            — Слава Господу, пистолетов и ружей у них нет, — бормотал Лелебей, всякий раз истово крестясь перед тем, как совершить очередной выстрел.
        Стрела попала Лелебею в шею, под подбородок. Пронзила насквозь. Когда Чуб начал клониться наперёд, чтобы рухнуть лицом в окровавленную солому, Фёдор увидел кованое остриё, торчащее у него из затылка.
            — Прощай, дядя, — прошептал казак.
            — Эй ты! — позвали его из дверного проёма на языке нахчи. Голос звучал уверенно. В интонациях говорившего чувствовалась привычка повелевать. — Слезай на землю, и мы даруем тебе жизнь! Я знаю тебя, ты служишь Ярмулу и в кармане на груди хранишь пропуск от него. Слезай, и я пощажу тебя во имя дружеского договора с Ярмулом.
            — Кто ты? — ответил Фёдор. — Назови своё имя!
        Казак успел перезарядить пистолеты. Зарядов хватило бы ещё на дюжину выстрелов, не более. Эх, знать бы, сколько врагов стоит по ту сторону дверного проёма! Фёдор посмотрел наверх. Сквозь прорехи кровли синело небо.
        Прежде чем прыгнуть, Фёдор выстрелил из ружья. Тяжёлая пуля выбила из каменной кладки рядом с дверным косяком фонтан каменной крошки.
            — Не стреляй, казак! — закричали из-за двери. На этот раз голос показался Фёдору знакомым. Но на размышления времени не оставалось. Он оставил ружьё лежать на стропиле, пистолеты засунул за пояс, холодное лезвие осиротевшей Ксении зажал зубами.
        Ему удалось ухватиться за обрешётку крыши. Подгнившая доска прогнулась, угрожающе затрещала, но не обломилась. Через несколько мгновений казак лежал, прижимаясь лицом ко влажному дерновому покрытию кровли. Прямо перед ним, обнажённый по пояс и бритоголовый, сидел абрек. Мохнатая верёвка аркана толстыми кольцами свисала с его мускулистого предплечья. Окладистая, иссиня-чёрная кучерявая борода прикрывала его шею и верхнюю часть бледной, покрытой буйной растительностью груди. Фёдору доводилось видеть этого человека ранее. И месяца не минуло ещё с той поры, когда этот абрек вместе с товарищами пытался при помощи тарана пробить ворота крепости Дарьял. Ещё мгновение — и петля аркана, брошенная опытной рукой, сдавила шею казака. Ксения с печальным звоном катилась по крыше до тех пор, пока не исчезла за её обрезом. Фёдор успел метнуть в абрека кинжал, но тот уклонился от лезвия. Абрек натягивал верёвку, злая петля впивалась в шею, сдавливала, душила.
        — Хватит, довольно... — прохрипел Фёдор посиневшими губами. — Веди меня к Йовте, татарин. Пусть будет по-вашему.

* * *

        Исламбек оказался отменным наездником. Он и его кобыла по имени Чиагаран[22 - Пляска.] носились по горам, по-над пропастями, единым духом преодолевая крутые подъёмы, кубарем скатываясь в тёмные ущелья. Фёдору казалось порой, что седло Чиагаран пусто, что наездник давно вывалился из него, сгинул меж диких скал, унесён бурным потоком Ардона. Но Исламбек был там, в седле. Казалось, нет в мире силы, способной вырвать из стремян его изуродованные болезнью ноги. Казалось, не ведает он страха, голода, усталости, не рассуждает, не надеется, не сомневается, а просто так живёт. Просто вся жизнь его — нескончаемая скачка. Куда? Зачем? Ему нет дела до размышлений, дурманящих умные головы, нет дела до мелочных расчётов трусливых душонок. Сколько раз смерть подходила к нему, укладывалась рядом на жёсткую подстилку у очага, обнимала, манила, обещая скорое облегчение, пугала множеством ужасных личин. Отняла близких, но не по зубам старой оказался парнишка из аула Кюрк — внук очень злого человека. И всего-то у него осталось в этой жизни: дедово турецкое ружьё и Чиагаран — Пляска. Невнятной серовато-бурой масти,
Чиагаран сливалась со склонами гор, бесследно растворялась в зарослях. Её местоположение можно было определить лишь по дробному топоту, да клубам вздымаемой копытами пыли.
        Исламбек — кривобокий замарашка, молчаливый, пытливый и любознательный, то неотлучно следовал за мрачным Али, то уносился прочь верхом на Чиагаран. Он первым преодолевал бурные речки и опасные осыпи, взбирался по узким тропкам на неприступные скалы, умел находить пищу на голых обледенелых склонах. Фёдор быстро сообразил, что мальчишка кроме наречий нахчи и кураха, хорошо понимает и русскую речь, на которой часто говорили друг с другом Фёдор и Мажит.
        Рахим нанялся на службу к Гасану-аге за плату. За время путешествия из окрестностей Хан-Кале к Дарьялу курахский рыцарь разжился имуществом. Верблюды тащили окованные железом, тяжёлые сундуки. Медные колокольцы звенели на их шеях, бренчала в сундуках военная добыча, блестел на груди Рахима помятый бронзовый нагрудник. Великодушный Гасан-ага наградил нового сподвижника взятым в бою доспехом: нагрудник и шлем с сетчатым назатыльником, булатный клинок в простых деревянных ножнах придали облику кюркского кабатчика величавую воинственность. Буланый конь под ним, немолодой и смешанных кровей, гордо вскидывал голову, гулко стуча новыми подковами в гранитные бока суровых утёсов.

* * *

        Именно их, Исламбека и Рахима, Фёдор увидел первыми. Оба шли на рысях по мелководью. Копыта их коней поднимали в воздух фонтаны брызг.
            — Твой хозяин идёт следом за ним, — ворчал Йовта. — С ним полоумная девка — племянница Лорса-прощелыги и её брат — ни на что не годный бродяга. Один лишь Али из всех них достоин уважения, он истинный поборник Аллаха и отважный воин. Ты готов, Нариман?
        Последний вопрос Йовта адресовал одному из своих сподвижников. Тот самый абрек, что заарканил Фёдора на крыше башни, держал наготове длинноствольное турецкое ружьё. Рахим и Исламбек приблизились настолько, что хорошо стали видны и счастливая улыбка на лице мальчишки, и заострённое чеканное наносье рахимова шлема.
            — Стреляй! — благодушно молвил Йовта. Звук выстрела поднял в воздух стаю задремавших падальщиков. Рахим, вскрикнув, повалился влево, в воды Ардона. Наверное, это рана помешала кюркскому кабатчику в последний раз побороться за жизнь. Он несколько раз взмахнул руками, пытаясь высвободить тело из объятий быстрой воды, потом ослабел. Вода закружила его и понесла прочь.
        Исламбек продолжал скакать вперёд по излучине реки. Он, как смог, высоко приподнялся в стременах, всматриваясь в склоны холмов перед собой. Мальчишка истово махал им белым платком.
            — Ещё один предатель, — усмехнулся Йовта, но команды убить мальчишку так и не отдал.
        Исламбек приблизился на расстояние десяти шагов и осадил Чиагаран. Он говорил горячо и быстро, черты лица его искажались поочерёдно гримасами гнева, обиды, печали. Фёдор разобрал лишь отдельные слова…
            — Не надейся, казак, понять речь кривобокого сопляка, — усмехнулся Йовта. — Мальчишка говорит на языке туальцев — исконных жителей этих мест. Их говор сильно рознится с нашим. Но я готов перевести его речь для тебя. Немного побыть, как ты, толмачом. Парень просится ко мне в войско. Надоел ему, дескать, твой друг Гасан-ага. Жадный, дескать, он.
        Йовта, облачённый в полный латный доспех, восседал на рослом, породистом жеребце каурой масти. Фёдор приметил на крупе коня тавро казацкой станицы Калиновская.
            — Знатный у тебя доспех, Йовта, — тихо проговорил казак.
            — Доспех снят со старшего сына Мехтулинского хана[23 - Мехтулинское ханство в начале девятнадцатого века находилось на территории Дагестана.]. Тогда мне удалось пикой проткнуть ему горло. В те времена я был ещё мальчишкой, и доспех поначалу болтался на мне, как конское седло на ишаке. А насчёт коня ты верно догадался. Конь из-под твоего товарища. Не знаю, какого он рода-племени. Мертвецов не допрашивают. — Йовта рассмеялся. — Тоскую я по моему Ёртену! Нет для меня лучшего друга. Этот казацкий недомерок подо мной еле ноги таскает!
        И действительно, Фёдор приметил, что кованые йовтины бутурлуки едва ли не касались травы. Огромное тело рыцаря тяжким бременем давило на спину казацкого коня. Йовте приходилось часто менять лошадей.
            — Помоги вернуть коня и добро, — теперь Йовта говорил с Исламбеком. — Возвращайся к Гасану-аге и передай моё условие: жизнь казака в обмен на коня и сундуки. Тебя ведь не было с Гасаном, когда по ту сторону гор он напал на меня и отобрал честно добытое добро? Ты — туалец и примкнул к его шайке позже? Так передай же Гасану моё повеление, и я дарую тебе жизнь!
        Исламбек внимательно смотрел на Йовту. Мальчишка спешился и подошёл вплотную к морде каурого коня. Он снизу вверх, словно недоумевая, смотрел в лица всадников.
            — Кто ты? — произнёс наконец мальчишка. — Я не знаю твоего имени. Как я передам Гасану-аге твоё повеление, не зная имени?
        Йовта сначала сбросил с рук кольчужные рукавицы. Они с печальным звоном упали в траву. Затем — островерхий шлем и войлочный подшлемник. Фёдор впервые увидел лицо Йовты. Круглое и курносое, оно больше подошло бы презренному пахарю, ковыряющему чернозём в какой-нибудь северной губернии, если бы не шрамы. Глубокий едва заживший рубец рассекал лицо Йовты от левого виска до угла рта, от чего улыбка его неизменно казалась преисполненной ехидства. Бритый наголо череп Йовты сплошь покрывали шрамы и рубцы, отчего он походил скорее на изрытую кротами и выжженную лесным пожаром поляну, нежели на голову живого человека.
            — Передай Гасану, что я отдам ему казака, если он вернёт мне добро, отнятое нечестным путём. И главное: он должен вернуть коня, — повторил Йовта. От натуги жилы вспухли на его шишковатом черепе. — И ещё передай этому тугодуму, что времени для размышлений у него нет. Завтра на рассвете его друг-казак будет болтаться подвешенный на стропиле в этой вот башне!
        И Йовта указал наконечником пики на древнее сооружение у себя за спиной.
        Исламбек вежливо кивал, прижимая правую ладонь к груди.
            — Скачи же, мальчишка! — провозгласил Йовта, делая величественный жест рукой.
        Чиагаран взвилась на дыбы. На мгновение Фёдору показалось, что мальчишка сию минуту вывалится из седла. Но парень держался в седле, как привязанный. Чиагаран метнулась сначала вбок, затем взяла с места в галоп и вскоре исчезла из вида, унося своего всадника из-под недобрых взглядов.
            — Он правит так, словно рождён в седле и с уздою в руке, — хмыкнул Йовта, оборачиваясь к Фёдору. — Чего желаешь ты, слуга Ярмула? Славный Йовта готов выполнить любое желание. Твоя жизнь подошла к концу, слуга великого человека, говори — и любое твоё желание будет исполнено...
            — Я желаю похоронить друга, — буркнул Фёдор, желая поскорее прервать поток йовтиного велеречия.

* * *

        Она явилась перед рассветом. Так спокойно и легко миновала дозорных, выставленных Йовтой, словно те были не живыми людьми, а каменными идолами, изваяниями давно забытых божеств.
        — До Мамисонского перевала совсем недалеко, — она махнула рукой в ту сторону, где днём в ясную погоду была видна снеговая шапка Мамисона. — Все селения в округе мертвы. Никто не помешает нам продолжить путь, но никто и не поможет — негде будет достать хлеба и вина. Пойдём быстрее. Собирайся... Впрочем, что тебе собирать?
        Фёдор молчал. Она вытащила из-под полы войлочного плаща Ксению. Полотно лезвия белело во мраке ночи.
            — Я забрала шашку твоего друга. Это ведь его ты схоронил сегодня днём? Я всё видела... Пойдём же!
            — Ты видишь колодку у меня на ноге? — просто спросил он. — Я таскаю её весь день и, наверное, буду таскать до последнего часа, если твой жених не даст за меня выкуп. И ещё. Когда мы шли через перевал, ещё до встречи с твоим возлюбленным, я нашёл на снежной тропе вот это.
        Фёдор разжал кулак. Драгоценные камни блеснули подобно светлячкам на перепачканной землёю ладони. Казалось, их грани даже в непроглядном мраке способны поймать малейший отблеск звёздного сияния.
            — Твой жених так спешил, что рассыпал добро из Йовтиных сундуков прямо на дорогу. А я его сберёг... — Фёдор горько усмехнулся. — Я, конечно, солдат, а не торгаш, но вполне себе разумею: за эти блестящие бирюльки можно купить половину нашей станицы.
            — Гасан-ага мне не жених, он просто временный попутчик... — холодно заметила Аймани. — Мне неведомо, что за добро хранится у него в сундуках. Как добыл Гасан это добро — не моё дело. Одно лишь знаю: Гасан не даст за тебя выкупа.
        С этими словами она вынула из складок плаща тяжёлый кованый ключ. Замок щёлкнул.
            — Торопись, — прошептала она. — Я видела Соколика. Он неподалёку, но всё равно — торопись!
        И снова бешеная скачка по тёмным горам. Всё что видел Фёдор — мелькание рыжего хвоста прямо перед собой. Отважная девчонка рискнула явиться в лагерь Йовты верхом на похищенном у него же коне! Впрочем, рыжий гигант без прекословий слушался новую хозяйку.
        Они остановили коней, едва завидев костерок бивуака Гасана-аги.
            — Мальчишка там? — спросил Фёдор. — Исламбек вернулся?
            — Исламбек останется с нами, если Гасан поделится с ним добычей из своих сундуков, — тихо ответила Аймани. — Завтра мы полезем на гору. Перед нами Мамисонский ледник и перевал, за ним Кахетинское царство, белая башня и прекрасная княжна в ней. Надо спешить...
            — Не лучше ли сначала отвязаться от Йовты? Сейчас ночь, их лагерь совсем неподалёку...
            — Гасан не хочет избавляться от Йовты. Гасан хочет, чтобы Йовта шёл следом за ним через перевал...
            — Там, в башне, на стропилине под потолком осталась моя Митрофания...
            — Святилище Реком вернёт тебе шашку. Митрофания не покинет тебя до самого конца...
            — А ты?
        Аймани повернула к нему лицо. Войлочный башлык скрывал глаза, отбрасывал густую тень на щёки и подбородок.
            — Наша судьба не подвластна нам... — просто ответила она.

* * *

        Не только военную добычу доблестного Гасана-аги тащили на мохнатых боках верблюды. Предусмотрительный Али запасся несколькими охапками хвороста. Рахим посмеивался над старым охотником, когда тот резал огромным кинжалом сухие сучья падубов.
            — Ты забыл правила адата, Али? Неуместно воину исполнять работу дровосека. Да и к чему тебе хворост?
        Али оставил его насмешки без ответа. Дикий волк увязывал кипы хвороста чем придётся. В дело шли и обрывки сыромятных ремней сбруи, и верёвки.
            — Возьми аркан, почтеннейший Али. Его можно порубить на части! — советовал Мажит, указывая на притороченные к седлу Соколика кольца добротной пеньковой верёвки.
            — Аркан оставь казаку. Он ему пригодится для другого дела.
        Ночевали в холоде, на промерзшей травке высокогорья. Ни деревца, ни кустика вокруг. Угрюмый гранит скальных выступов защищал их от ледяного дыхания ледников. Али скупо расходовал хворост. Чахлое пламя костерка едва билось, словно пташка в предсмертной агонии. Путники жались друг к другу, стараясь держаться подальше от стылых гранитных плит.
        Гасан-ага ужинал отдельно. Он взобрался на верхушку огромного валуна. Зачерствевшая лепёшка, вяленое мясо, ключевая вода, да гроздь кислого винограда — вот вся снедь, добытая Али — диким волком в обезлюдевшем ауле у подножия Зарамага. Туда и был обращён взгляд курахского воителя. Из тех мест взбирались они весь день по узким горным тропам, чтобы, переночевав на неуютном, обдуваемом всеми ветрами склоне, на рассвете снова отправиться вверх, к Мамисонскому перевалу.
            — Что, твой хозяин холода не боится? — спросил Фёдор угрюмого Али. — Что высматривает в ущелье? Почему мы чуть сбежали из аула, едва натянув порты?
        Али молчал, кутаясь в волчий плащ, осторожно ворошил в костерке уголья кончиком пики.
            — Не донимай его расспросами, — вступилась Аймани. — Старый волк чует охотничью погоню. Бородатый Заромаг защитит нас.
        Фёдор лишь сплюнул в сердцах, вскочил, полез на скалу к Гасану-аге. Казак тяготился обществом незваных попутчиков, с неохотой выполнял приказы властного Гасана. Какая честь ему, подданому русского царя, потомственному казаку, подчиняться иноверцу, воюющему против своего же народа? Какими судьбами оказался Гасан в этих краях? Шёл по следам Аймани? Зачем? Чего бояться ему в этих обезлюдевших от чумы местах? Или кто-то гонится за ним?
            — Зачем пришёл? — мрачно было чело курахского рыцаря. Он едва глянул на Фёдора, когда тот уселся на холодные камни рядом с ним.
            — Да вот хочу поглядеть на окрестности. А вдруг да и увижу то, что от тебя сокрыто?
            — За нами тащится Йовта — старый шакал, — просто ответил Гасан. — Нарушил все установления адата[24 - Адат (араб.) - совокупность обычаев и народной юридической практики в самых разнообразных сферах имущественных, семейных и т. п. отношений в домусульманском и мусульманском обществе.], предал, переметнулся. Отобрал я у него казну, отобрал коня, а самого сразить не получилось. Только ранить сумел. Йовта живуч. Едва раны зализал — снова на коня. Встал на наш след. С ним войско.
            — Нам не уйти. Если только бежать день и ночь, — мрачно усмехнулся Фёдор. — В банде Йовты не менее сотни человек.
            — Аллах не допустит торжества предателя... — вздохнул Гасан-ага.
            — А не разбежаться ли нам? — предложил Фёдор. — Йовте ведь один ты надобен. Зачем ему мы? Мы — нищие путники, совершаем хадж или просто идём по своим делам. Ты — другое дело! Забирай казну, забирай коня и... проваливай.
            — Уж не думаешь ли ты, урус, что курахский князь оставит в беде свою невесту? Мне неведомо, почему прекрасная Аймани не желает расставаться с тобой. Одно лишь знаю: мой долг быть рядом с ней!

* * *

        По приказанию Гасана-аги, спать улеглись, не снимая доспехов. Перед сном Мажит долго упрашивал Фёдора надеть подаренную курахским князем кольчугу.
            — Не надену, — отнекивался Фёдор. — В жисти не нашивал кольчуг и ничего, Господь оберегал. Отстань, говорю, не надену! Или ты, грамотей, наших попутчиков опасаешься? Тогда зачем сам кольчуги не надеваешь?
            — Я не воин, — незлобиво отвечал Мажит. — Если случится битва, от меня проку не много станет. Меня убьют — не велика потеря. Ты, Педар-ага, — другое дело. Ты и твой Волчок неумолимо несут гибель врагам и на равнине, и здесь — в горах. Твоя жизнь драгоценней моей...
            — Хитрый ты, — вздохнул Фёдор, принимая доспех из рук товарища.
        Искусно сплетённая из железных колец, кольчуга оказалась чуть велика в плечах. Она прикрыла руки до локтей, туловище и ноги до колен. Металл тускло поблескивал в блёклом свете угольев.
            — Не обижайся, Педар-ага, — улыбнулся Мажит. — Но доблестный Гасан вырос больше тебя. Зато ты более ловок.
            — Гасан отдал мне доспех со своего плеча? — изумился Фёдор.
            — Гасан-ага любит тебя как брата, — пролепетал Мажит.
        Фёдор не нашёлся, что ответить. Сплюнув с досады, казак улёгся на землю, накрылся буркой с головой. Сон не шёл. Фёдор прислушивался к ночному вою ветра, фырканью коней. Он слышал тихие шаги Али, неустанно бродившего дозором вокруг приютивших их на ночь валунов. Слышал казак, как среди ночи Дикого волка сменила Аймани, а потом, уже под утро, сам Гасан-ага занял пост. Фёдор высунул голову из-под тёплого подбрюшья бурки. Босые ноги курахского рыцаря попирали шёлковый коврик изящной работы, тот самый, что суровый Али берег пуще своего лука. Гасан-ага стоял неподвижно, сложив руки под животом. Он избавился от доспеха. Лишь бешмет покрывал его плечи и спину, оставляя открытой мощную грудь, длинные волосы разметались по спине и плечам. Лицо Гасана-аги было обращено к чёрному излому горных вершин на светлеющем востоке.
            — О Аллах, Ты далёк от всех недостатков, и я восхваляю Тебя. Бесконечно присутствие имени Твоего во всём, высоко величие Твоё и, кроме Тебя, мы никому не поклоняемся, — тихо проговорил Гасан-ага. Затем он опустился на колени, склонился, прижимаясь лбом к узорчатой поверхности ковра, замер на несколько мгновений.
            — Я удаляюсь от проклятого Шайтана, приближаясь к Всевышнему Аллаху, и начинаю своё дело именем Милостивого Аллаха, милость Которого безгранична и вечна. Истинное восхваление принадлежит только Аллаху — Господу миров, безгранично Милостивому, милость Которого безгранична и вечна, Владыке Судного Дня. Тебе поклоняемся и у Тебя просим помощи. Направь нас на правильный путь. Путь тех, которым он был дарован. Не тех, на которых Ты разгневался или тех, которые сошли с правильного пути. О Аллах, ответь на мою молитву! Он Аллах — Един. Аллах — Вечен. Только Он есть Тот, в Котором все до бесконечности будут нуждаться. Не родил и не был рождён. И никто не может равняться с Ним. Хвала моему Великому Господу. Слышит Всевышний тех, которые восхваляют Его. Господь наш, лишь Тебе хвала. Хвала моему Господу, Который превыше всего.
        Гасан-ага опустился на ковёр, положил кисти рук на колени. Он склонялся, касаясь лбом шёлковой поверхности. Волны тёмных волос скрывали его лицо и плечи.
            — Я свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад — раб Его и Посланник, — шептал курахский рыцарь, распрямляясь. — О Аллах! Благослови Мухаммада и род его, как Ты благословил Ибрахима и род его. И ниспошли благословение Мухаммаду и роду его, как Ты ниспослал благословение Ибрахиму и роду его во всех мирах. Поистине, Ты — Восхваляемый, Прославляемый!
        Наконец Гасан-ага вскочил на ноги.
            — Али! — позвал он. — Проснись, друг. Бери оружие — нам пора в путь.
        Повинуясь призыву курахского князя, проснулись кони, вскочил Исламбек. Мажит, стеная и трясясь от холода, принялся седлать своего скакуна. Ушан, раскидывая лапами бурые комья земли, торопился понадёжней припрятать недогрызенную кость. Фёдор нехотя вылез из-под бурки. Аймани в лагере не оказалось. Наскоро перекусили, поспешно сели в сёдла. Тронулись в путь без неё.

* * *

        Гасан-ага вёл отряд вверх по голому, каменистому склону. С ночёвки поднялись затемно, ещё до света миновали травянистые склоны альпийских лугов. Навстречу путникам по неглубоким ложбинам сбегали языки ледника. Горные вершины терялись в клочьях тумана. Оттуда, с необозримых высот, срывался ледяной ветер, кружась, слетал по склону, вымораживая каменные бока Мамисони и Замарага. Аймани нагнала их при свете сумрачного дня. Бросила коротко:
            — Они идут следом...
        Всадники пустили коней рысью, торопились до ночи перейти перевал.
            — Мамисони пропустит нас, — приговаривала Аймани. — Зарамаг смилостивится, даст пройти.
        В середине дня копыта коней и верблюдов ступили на снег. На головы их, как из решета, сыпалась мелкая снежная крупа. Остановились передохнуть на краю ледника.
        Влажная фиолетовая тень Мамисона легла на бесконечное ледяное море, увенчанное в конце потемневшего ущелья какой-то фантастической, сказочной громадой, сверкающей алым светом ледяной стены! Заромаг, как покрытое алым покрывалом привидение, по которому, подобно перьям, скользили нежные клочки тумана, напоминавшие тонкие лепестки роз! Фёдор замер, любуясь чарующим великолепием этого места. Он забыл о пронизывающем холоде. Даже неотступные мысли о горячей пище покинули его.
        Погода портилась, снегопад становился всё гуще. К вечеру всё вокруг погрузилось в непроглядную белёсую мглу. Верблюды двигались по ней, подобно снежным великанам.
            — Надо остановиться, переждать снегопад, — предложил Гасан-ага.
        Курахский рыцарь снял доспехи. Он, подобно большинству жителей этих мест, завернулся в бурку, а голову прикрыл войлочным башлыком.
            — Ещё немного, — заверила Аймани. — Минуем перевал до ночи, а там, по тропам всё время, вниз, вниз...
        Они шли от трещины к трещине. Там, где можно было обойти трещину, они её обходили. Там, где была возможность перескочить её, перескакивали. Местами, впрочем, очень редко, они находили мосты — снежные, либо образованные обвалившимися ледяными глыбами. Многие трещины благодаря сползанию льда стали очень широкими. Обычно они были завалены внизу кусками отвалившегося от их стен льда. В такие трещины приходилось спускаться с тем, чтобы уже снизу карабкаться на противоположную их сторону.
        Исламбек сгинул в одной из таких трещин. Мальчишке приходилось туго на спуске. На подъёмах же ему становилось и вовсе невмоготу. Изуродованные болезнью, скованные ледяным холодом, конечности плохо слушались его. В конце концов он не смог удержаться промерзшими руками за края трещины, сорвался, покатился вниз по крутой, скользкой стене. Несколько раз тело его ударялось о ледяные выступы. Путники видели, как белоснежный лёд окрашивается алым при каждом ударе. В конце концов Исламбек упал на острые клыки льда на дне ледяного ущелья. В превеликим трудом Али и Мажит подняли наверх его бездыханное тело. Фёдор не щадя булатного лезвия Ксении, вырубил в толще вечного льда могилу. Мёртвое тело завернули в бурку, опустили в могилу, засыпали снегом, завалили ледяными глыбами. Обнажили головы в скорбном молчании.
            — Отойди, иноверец, — мрачно молвил Али — дикий волк, когда Фёдор сложил пальцы, дабы осенить себя крестным знамением. — И не вздумай молиться своему богу за душу мальчишки-калеки, пусть сон храброго калеки не тревожат молитвы врагов его рода!
        Неприятная история произошла и с одним из верблюдов. Он зацепился сундуком за выступ ледяной стены, упал на бок и в облаке снежной пыли и ледяного крошева исчез на дне трещины. Лошади заметались в испуге. Осиротевшая Чиагаран взвилась на дыбы, норовя вырвать узду из руки растерявшегося Мажита. Кони испуганно шарахались из стороны в сторону, рискуя последовать за невезучим верблюдом. С превеликим трудом путникам удалось успокоить их.
            — Убился, мохнатый, — приговаривал Фёдор, ласково оглаживая рукой белую звезду на лбу Соколика. — Убился — и вся недолга.
            — Теперь надо достать сокровище, — буркнул Гасанага.
            — Стоит ли? — усомнился Фёдор. — Верблюд наверняка мёртв, а твои богатства рассыпались по леднику — не соберёшь. Пусть уж наш старый приятель Йовта постарается...
            — Йовта соберёт каменья и вернётся с ними к себе в Табасарань. Зачем ему преследовать нас, если большая часть богатства снова у него? — возразил Гасан-ага. — Али, дружище, следуй за мной!
        И курахский рыцарь начал спуск на дно ледяного ущелья. Он ловко орудовал кинжалами, вонзая их в ледяную толщу, использовал их рукояти в качестве ступеней и опоры для рук. Али и любознательный Фёдор следовали за ним. Казаку не давала покоя мысль о содержимом заветных сундуков. Какая такая корысть гонит Йовту — свирепого подлеца через горы и долы? Уж не везёт ли хитроумный Гасан в одном из окованных железом сундуков его родного сына или дочь?
        Они обнаружили верблюда неподвижно стоящим на дне трещины с непоколебимой невозмутимостью, свойственной большинству представителей его рода. Несмотря на то, что густая шерсть на шее его была перепачкана алой кровью, сочившейся из неглубокой раны, в остальном он был вполне здоров. Другое дело сундук. Фёдор обнаружил его вдребезги разбитым, а содержимое его рассыпанным по дну трещины. Казак заботливо выискивал между ледяных кочек и зазубренных льдин разноцветные шёлковые и полотняные мешочки. Он ощупывал ткань пальцами, пытаясь нащупать содержимое. Далеко не во всех угадывались твёрдые каменья. Некоторые из мешочков были плотно заполнены какими-то зёрнами, другие — мелким, коричневым порошком. Фёдор осторожно развязал один из них. Потрогал пальцами, понюхал, лизнул. Тёплая кровь мгновенно заполнила окоченевшие пальцы. Ледяные кристаллы на стенах трещины заиграли всеми цветами радуги, заискрились ярче и радостней небесных созвездий.
            — Ну как, казак? Вкусным ли оказалось угощение поганого Йовты?
        Фёдор поднял взгляд. Гасан-ага смотрел на него, скаля зубы в хищной улыбке.
        — Что молчишь? Отвечай, или порошок забвения уже одурманил твою голову? — хохотал Гасан-ага. Он забрал из рук Фёдора мешочек, старательно завязал его, бросил на расстеленный тут же плащ погибшего Исламбека, куда Али — дикий волк складывал рассыпанные по дну трещины сокровища.

* * *

        Наутро они продолжили путешествие между сверкающими валами от одной ледяной пропасти к другой. Гасан, руководимый безошибочным чутьём следопыта, вёл отряд, преодолевая зазубренные края трещин, похожие на разомкнутые челюсти гигантских хищников.
        Целыми днями летели ледяные брызги из-под топора Али — дикого волка, который или рубил ступени во льду, или прорубал тоннели в ледяных скалах, прокладывая путь остальным. С огромным трудом, прилагая немалые усилия, они протискивались между ледяных стен вместе с уставшими конями и поклажей. Местами им приходилось пробираться под нависшими ледяными сводами, грозившими в любую минуту обрушиться им на головы.
        Однажды на заваленное ледяными обломками дно одной из трещин пришлось спускаться по верёвке. Гасан-ага спустил вниз Мажита, потом — драгоценные сундуки, а затем, сопровождаемый верным Али, спустился сам, перекинув верёвку через ледяной выступ. Фёдор и Аймани целый день обходили злополучную трещину по верху, пока не вывели коней и верблюдов на её противоположный край.
        Фёдор любил эти минуты нечаянной близости с Аймани, ждал их, как подарка. Но когда они наступали, становился молчалив и раздражителен. Аймани стала для него слишком далёкой и совершенно недоступной. Жестокая ревность рисовала ему картины сватовства и свадебного пира Аймани и Гасана-аги. Фёдор украдкой всматривался в осунувшееся лицо воительницы. Но, увы, её взгляд оставался острым и сосредоточенным, а черты твёрдыми и отрешёнными. Или это не она трепетала в его объятиях той давней, дождливой ночью в Лорсе? Ушан всюду следовал за Аймани. Он один из всего их отряда не боялся голода и усталости — всегда был согрет и при добыче. Спал между людей, бесцеремонно прижимаясь мохнатым боком то к добродушному Мажиту, то к брезгливому Гасану. Не чурался и волчьего плаща сердитого Али, без стеснения заворачивался в него, спасаясь от холода, а если хозяин в гневе гнал пса прочь — тотчас находил себе новое тёпленькое местечко. Одного лишь Фёдора сторонился Ушан — обрубком хвоста вилял неохотно, ворчал и скалился, не дозволяя прикоснуться. Отменный охотник, пёс с лёгкостью добывал себе пропитание даже в снежной
пустыне. Он наловчился ловить полёвок, а бывало, ухитрялся добыть и куницу, и глухаря.
            — Ах, если б у собак водилась привычка делиться пищей с хозяевами! — негодовал Мажит.
        На скальный гребень перевала вышли уже в темноте, на исходе четвёртого дня путешествия через ледник. Всё — и ущелье под ними, и скалы напротив — покрывал густой мрак. При всём желании, рассмотреть что-либо по ту сторону гребня не представлялось возможным. Ночевали вокруг костра, уничтожив последнюю охапку хвороста, припасённого Али. Впервые за последние дни выпили горячего травяного настоя.
        Фёдор, едва сделав пару глотков горячего питья, провалился в сон.
        Гасан-ага и Аймани стояли рядом, всматриваясь в бездну мрака у своих ног. Она гладила покрасневшими от холода ладонями рыжую морду Ёртеном.
            — На рассвете начнём спуск, — сказал Гасан-ага.

* * *

        Фёдора разбудили возня и тихое пение Мажита.
            — Чего это ты развеселился, Грамотей? Или отогрелся за ночь у костра? — сонно спросил Фёдор.
        Казак откинул бурку, в которую каждую ночь укутывался с головой. Яркий солнечный свет, отражённый нетерпимою белизной ледника на несколько минут ослепил его. Фёдор прикрыл и снова распахнул глаза. Перед ним громоздился Центральный Кавказ. Всклоченный бурей океан, внезапно замерзший и навек остывший.
            — Как же мне не петь, Педар-ага? — Мажит блаженно улыбался, подставляя узкое лицо ласковым солнечным лучам. — Смотри: вот сверкающий высокой снежной шапкой — это Коштан-тау с извилистым потоком Тютюнского ледника, а это, видишь длинный зазубренный гребень, обледенелый сверху донизу? Это — вершина Хрум-кол. А эта громадина называется людьми Дых-тау!
        Фёдор в немом изумлении смотрел на белую облачную громаду, царящую в центре сказочной панорамы.
            — Эта красавица — Шхара-тау, — продолжал Мажит. — Из-за её плеча выглядывает, ослепительно блистая, Джангы-тау. Наш путь лежит вниз, в пропасть, туда, где лежит зелёная долина Харбаса...
        Ослепительно сверкало солнце над бесподобным миром высочайших гор Кавказа. Долго изумлённым взором глядел Фёдор на эту невероятную картину, на чудное переливание лазурных, сапфировых и аметистовых тонов горных цепей и ущелий. Окрик Гасана-аги вывел его из восхищенного оцепенения:
            — Седлай коня, казак! Надо начинать спуск, иначе передохнем все от голода в этом прекрасном, как райские кущи, заоблачном краю!
        К обеду они вышли к тому месту, где ледник, исчезая с глаз, скатывался в долину крутым ледопадом. Ещё через час копыта коней и верблюдов ступили на серый камень. Ёртен принялся жадно поглощать твёрдые стебли и листья камнеломки. Один из верблюдов и вовсе лёг, подогнув под себя узловатые ноги. Он тяжело дышал, глаза его покраснели и слезились. Все путники и кони, и люди оголодали и были смертельно утомлены. Не из чего было развести костёр, нечего было сварить в прокопчённом котелке. Час или полтора дожидались Али. Дикий волк задержался на леднике, подстерегая какую-то добычу. Наконец Фёдор приметил среди серых валунов островерхую волчью шапку. Али ехал верхом на своём мохнатом, низеньком скакуне. Длинные ноги курахского воина, обутые в жёлтые кожаные чувяки и шерстяные онучи, почти касались земли.
        Гасан-ага вскочил, побежал навстречу другу, принял у него из рук окровавленную тушку зайца.
            — Идём к аулу Коспарты, — услышал Фёдор тихие слова Али — дикого волка. — Сегодня они не нападут. Йовта потерял многих людей и почти всех лошадей. Он и сам едва жив, но всё равно очень зол.
        Оба верблюда пали разом на самых подступах к Коспарты, когда уже виднелись сизые столбики дымов над плоскими крышами. Сокровища Гасана-аги, спрятанные в сундуках и кожаных мешках валялись на промерзших камнях рядом с трупами тощих верблюдов. Сонные мухи начали слетаться на пиршество, а в вышине, на фоне белых языков ледника, зоркие глаза Фёдора приметили крестообразный силуэт первого падальщика.
            — Бросим сундуки без надзора, — устало ворчал Фёдор. — Кому придёт в голову зарится на твоё зелье, Гасан? Разве что стая голодных волков нагрянет внезапно. Но и в этом случае опасность грозит лишь грамотею. Навряд ли дикие волки охочи до блестящих бирюлек — волчицы украшений не носят!
            — Простолюдин не может указывать сыну курахского правителя! — горячился Гасан. — «Покорность — вот в чём удел христиан!» — так говорил мой отец и я....
        Гасан-ага осёкся под пристальным взглядом Фёдора. Курахский рыцарь отощал за время трудного похода. Тяжёлые раздумья тёмными тенями легли на его чело, пышные волосы потускнели, одежда изорвалась.
            — Я останусь с Мажитом, — отрезал Фёдор. — У нас своя дорога, у вас — своя. А Аймани... Она пусть сама решает, с кем ей быть. Вы идёте в Коспарты, добываете провизию и коней. Мы меняем еду на сокровища, а дальше каждый идёт своим путём...
            — О нет! — взмолился Мажит. — А как же баня? А как же ночлег под гостеприимным кровом? Ай, ноют, ноют от лютой стужи мои несчастные кости! Ой, и смердит же от меня! Как от старины Ушана смердит! Пусть Али сторожит твои сокровища, досточтимый Гасан-ага! Он неутомим, он многое может стерпеть. А что я могу? Лишь читать из Священной книги по памяти, да и то... от голода и холода память у меня отшибло. Того и гляди, лягу рядом с этими несчастными дромадерами. Лягу, да и помру!
            — Довольно жаловаться! — провозгласил Гасан-ага. — Аймани, пересаживайся ко мне, за седло. Погрузим сундуки на Ёртена.
            — Верблюды пали, лошади — тоже падут, — вступил в разговор Али — дикий волк. — Если господину угодно сохранить сокровище — мой долг исполнить его желание. Я останусь на страже.
        Фёдор заметил, как Гасан-ага прежде чем расстаться с верным оруженосцем, достал из тюка кожаный мешочек и спрятал его в седельной сумке белого арабского скакуна.
        Аймани всё молчала. Смертельная усталость окрасила его милое лицо в синевато-бледные тона. Но она крепко держалась в седле, твёрдою рукой правила мощным Ёртеном.
            — Осталось немного терпеть, милая, — тихо молвил Фёдор.
        Ответом ему был лишь ласковый взгляд усталых очей. Тронули коней. Животные, преисполненные новых надежд, торопились сойти вниз по склону, к уютным дымам Каспарты, к теплу и сытной кормёжке. Ушан, пробежав следом за ними до середины склона, заслышал лай пастушьих псов, опустил хвост, вернулся к Али, охранять сокровища.
        Каспарты встретил их запахом свежих лепёшек, острым чесночным духом чечевичной похлёбки, кисловатым ароматом козьего сыра. Казалось, носы изголодавшихся путников не способны уловить никаких запахов, кроме ароматов еды. На постой устроились отменно — в доме местного старосты, давнего знакомца Гасана-аги. Повсюду их сопровождали сумрачные взоры и сдержанные улыбки балкарцев — жителей Каспарты. Старики с опаской косились па потускневшие доспехи Гасана-ага и богатое вооружение Фёдора. Женщины с неодобрительным недоумением поглядывали на рыжие косы и мужской наряд Аймани. На улицах было многолюдно — чумное поветрие миновало эти места, холодные льды и заоблачные кручи Мамисона охранили людей от морового поветрия.
            — Благодарение Аллаху, с осени прошлого года тихо в наших местах, — говорил старшина балкарцев, не старый ещё человек по имени Исса. — За горами чума, война, смерть. А у нас — тишина и всё это благодаря усердным молитвам святого человека.
            — Святого, говоришь? — усмехнулся Гасан-ага.
            — Такого святого, что святей не придумаешь! — обиделся Исса.
        Их было пятеро. Сам Исса — глава рода, его меньшой брат Муса, Фёдор, Мажит и сам Гасан-ага. Перед ними на низком столике хозяйка дома выставила изысканные яства, главным из которых был огромный, расписанный синей и белой краской чайник, полный горячего напитка.
            — Пейте сколько пожелаете, — сказала хозяйка удаляясь. — Путники, спускающиеся с ледника, всегда хотят именно чая.
        Гасан-ага развязал кожаный мешочек и щедрой рукой всыпал треть его содержимого в расписной сосуд.
            — Вряд ли мы станем от этого святыми, — молвил сын правителя Кураха. — Но веры нам этот напиток добавит. А как прожить без веры, верно, Исса?
            — Верно, достопочтенный. — Исса вежливо поклонился, приложив левую ладонь к груди.
        Мажит наполнил простую глиняную пиалу горячим напитком из чайника. Пил медленно, смакуя каждый глоток. После недолгих колебаний Фёдор последовал его примеру. Вскоре бледные щёки аккинского грамотея зарумянились, взгляд оживился. Мажит потянулся к хозяйской зурне, осторожно тронул струны. Зурна отозвалась печальным звоном. Пространство между каменным полом и сосновыми стропилами потолка заполнила тихая мелодия, робкая, нестройная, но преисполненная трогательного обаяния.
            — Достославный Йовта первый раз появился в наших краях много лет назад. Тогда ещё жив был наш отец, — голос доброго Иссы звучал в ушах казака под аккомпанемент сладостных напевов зурны. — Это он построил в Каспарты мечеть, это он послал старшего из моих сыновей в столицу Персидского ханства учиться в медресе. Теперь мой Исса стал муллой и его старший сын — мой внук — тоже будет муллой.
            — Ай, и он учился в медресе Кукельдаш! — покачал головой Мажит.
            — Я видел вашу мечеть, — проговорил Фёдор. — Немало трудов пришлось потратить, чтобы вырыть такой глубокий подвал, почтенный Исса.
            — Иноверцам запрещено входить в дом Аллаха, — смиренно ответил хозяин.
            — Да я и не входил. Слышь, Гасан? Там, под домом Аллаха, преогромный подвал. Интересно, чем заполнил наш приятель Йовта столь обширное вместилище?
        Но Гасан-ага не отвечал. Нестройные напевы зурны убаюкали курахского рыцаря. Его сильное тело, погруженное в пучину глубокого сна, покоилось на вышитых подушках. Гасан-ага был одет лишь в шёлковые шаровары и белоснежную льняную сорочку с инициалами АЕ на вороте. Дюжину таких сорочек сын правителя Кураха получил в подарок от друга семьи — командующего русской армией, влажные волны его волос скрывали шею и верхнюю часть широкой груди. Даже лишённое доспехов, тело Гасана-аги блистало неукротимой мощью и дикой, яростной красотой.
            — Что ты, Педар-ага, так зубами скрипишь? — Мажит с внимательным участием засматривал в лицо друга. — Не пора ли на покой? А завтра поутру я берусь разведать о кладе, спрятанном в подвале мечети.

* * *

        Три дня, последовавшие за днём первого дружеского ужина в доме старосты селения Каспарты, путники провели каждый при своих заботах.
        Аймани, едва отдохнув, отправилась бродить по окрестным горам. Фёдор перековывал коней и правил клинки, Гасан-ага не погнушался починкой сбруи. Каждый день курахский рыцарь тайно навещал своего верного оруженосца, сторожившего на отшибе добытые в бою несметные сокровища. Сам Али — дикий волк в Каспарты не появлялся. Фёдор утомился разгадывать странности поступков своих товарищей. Он порешил так: едва лишь Соколик отдохнёт, едва лишь заживут раны, нанесённые жестоким Мамисоном его быстрым ногам, отправятся они в дальнейший путь вдвоём, без докучливых попутчиков. А ежели Мажит станет упрямиться и настаивать на своём, то он расстанется и с Мажитом.

* * *

        Нападение совершилось ранним утром. Фёдора разбудили звуки выстрелов. Палили во дворе, да так часто, что казаку показалось поначалу будто весь Каспарты встал под ружьё, разделившись на два враждующих отряда. Казак выглянул в окно. В предутренних сумерках он узрел всполохи ружейных выстрелов и мечущиеся по двору силуэты полуодетых людей. Наскоро натягивая сапоги и кольчугу, шаря среди разбросанных повсюду подушек в поисках Волчка, казак то и дело подбегал к окну. Он пытался разглядеть среди мечущихся фигур знакомые силуэты. Но нет, знакомых на дворе дома доброго Иссы не находилось. Не было там и его, Фёдора Туроверова, заклятого друга — курахского рыцаря, отважного Гасана-аги! Кто же тогда вёл бой? Надвинув на брови папаху, Фёдор выскочил во двор. Он затаился в тени коновязи, спрятавшись за яслями. Нападавших было много. Не менее двадцати джигитов, говоривших на языке нахчи, осаждали мечеть. Ворота храма и дом старосты Каспарты разделяла небольшая, поросшая травкой площадь. Пули звонко ударяли в окованные железом ворота храма, наполняя воздух пронзительным звоном. В предутреннем полумраке, среди
грохота и свиста пуль, в частых вспышках пистолетных и ружейных выстрелов, Фёдору никак не удавалось рассмотреть нападавших и обороняющихся. Казак уж вознамерился переместиться поближе к воротам и, может быть, даже вступить в схватку, когда на его плечо опустилась чья-то лёгкая рука. Фёдор дрогнул, обернулся. Из-под нависших шерстин лохматой папахи на него смотрели внимательные глаза Мажита.
            — Не надо, Педар-ага, — зашептал грамотей. — Вчера с вечера к нашему Иссе с гор пришёл ещё один гость. Пока ты чинил сбрую, а Гасан-ага навещал досточтимого Али, Исса о чём-то сговаривался с этим новым гостем...
            — И что?
            — Наверное, они не договорились, Педар-ага. С вечера я вышел на выпас, встретить Аймани. Но дождался не её, а этих вот джигитов. Не успел разбудить тебя вовремя, прости...
        Между тем нападавших становилось всё больше. Вот на площадь выбежала группа, человек десять или больше. Они тащили толстое, окованное железом бревно. Таран! За ними следовала группа джигитов с зажжёнными факелами.
            — Глянь-ка, Мажит! — вскинулся Фёдор. — Неужто Йовта-поганец изловчился это орудие через перевал, по леднику перетащить? А может, за эти дни новое изготовил? Ну нет! Не видал я в этих местах таких толстых стволов.
        Двери храма в Каспарты оказались слабее ворот крепости Дарья л. После третьего же удара они с печальным стоном распахнулись. С первыми лучами солнца отряд воинов в папахах и кованых шлемах, не разуваясь, ворвался под своды храма. Перестрелка на площади стихла. Фёдор всматривался в мелькание факелов в узких оконцах храма.
            — Тикать надо, грамотей! — прошептал Фёдор. — Пускай басурмане делят добро, как им заблагорассудится, а нам пора своим путём следовать.
            — Но Аймани! Она ещё не вернулась!
        Фёдор глянул на Мажита.
            — Твоей сестре пора замуж. Она — баба. Как бы не кочевряжилась, от бабской судьбы ей не уйти. Пускай остаётся с Гасаном. Он и красивый, и знатный, и даже честный... по-вашему — честный... пускай...
        Фёдор тягостно вздохнул. Привычная боль теснила грудь. В глазах снова защипало.
            — Ты садись на Чиагаран, — с трудом выдавил он. — Негоже тебе на лядащем ишаке по моим следам таскаться...
        Сёстры-подруги, тоска да тревога, помешали Фёдору здраво оценить странную покладистость Мажита. Аккинский грамотей так живо собрался в дорогу, словно заранее приготовил и съестные припасы, и тёплую одежду, и оружие. Солнце уютно разместилось в сверкающей девственной белизной седловине перевала между вершинами Джанга-тау и Джангы-тау, когда они покинули воюющий Каспаргы.
            — Я тебя, Педар-ага, об одном лишь прошу, — монотонно ныл Мажиг. — Не называй ты моих братьев-мусульман этим мерзким словом, а?
            — Каким? — рассеянно переспросил Фёдор. Он всматривался в усеянную валунами долину. Пытаясь избежать преследования, они вышли из Каспарты в том же направлении, по которому три дня тому вошли в аул. Так надеялись они, дав немалый крюк избежать погони. Сейчас они совсем близко подошли к тому месту, где прятался Али — дикий волк.
            — Басурмане! Ты то и дело твердишь: басурмане, басурмане, басурмане, словно для моего народа не осталось подобающих названий!
            — Подобающих названий, говоришь?.. — Фёдор наконец увидел его. Али — дикий волк лежал среди камней. Его бритый затылок покоился на холодном граните валуна, кисти рук прижимали к руди островерхую волчью шапку. Его тело казалось совершенно невредимым и будто бы живым. Фёдор поторопил Соколика. Неугомонная Чиагаран рванулась вперёд, но, завидев мертвеца, испуганно осела на задние ноги, тревожно прядая острыми ушами.
            — Он мёртв, Педар-ага! — крикнул Мажит.
            — Вижу, не кричи.
        Фёдор соскочил с седла.
            — Он мёртв, — твердил Мажит. — Мёртв и уже оплакан кем-то...
        Али лежал на спине, устремив неподвижный взгляд в синеву небес. Заботливые руки друга расстелили под ним тот самый плащ из волчьих шкур, который согревал Али в трудных походах. Заботливые руки сложили рядом с мертвецом его любимое оружие: огромный лук, колчан со стрелами, топор, палицу.
            — Гасан не успел похоронить его... Почему? — бормотал Фёдор, прыгая с камня на камень в поисках следов. — Куда подевались сокровища? Наверное, Йовте удалось-таки вернуть своё добро!
        Как ни старался, Фёдор так и не смог найти ни сундуков, ни кожаных мешков с добром, так рачительно оберегавшимся меньшим братом владетеля Кураха. Не нашлось среди камней и следов кровавой схватки. Лишь кострище с обглоданными обгоревшими костями в нём да несколько лепёшек конского помёта.
            — Надо бежать, Педар-ага, — неожиданно заявил Мажит. Он следовал за другом, не покидая седла Чиагаран. Но Мажит не искал следов. Не в каменистую землю на склоне суровой горы всматривался аккинский грамотей. Парень во все стороны вертел головой, чутко прислушиваясь. Вот послышался дробный стук копыт. Два коня: один лёгкий и быстроногий, другой — потяжелее, но тоже ретивый, мчатся к этому месту.
            — Нам надо уходить, Педар-ага... Там, за горкой Роки лежит селение Земо-Рока. Добрые люди живут там... если, конечно, они ещё живы. Там хорошая погода и лёгкая дорога, все прямо и прямо в обход горы Лазг-Цити... — приговаривал Мажит, — ...на северо-западном склоне этой горы, на высо-о-о-о-оком уступе стоит себе крепость Коби. Там ждёт тебя прекрасная княжна — добрая супруга нашего Ярмула!
        Ему казалось, что поглощённый поиском следов, Фёдор и вовсе не слышит его слов. Между тем дробный стук копыт слышался всё ближе.
            — Бежим, Педар-ага! — повторил Мажит.
            — Бежим! — в тон ему отозвался Фёдор, взлетая в седло. — Пусть басурмане делят свои сокровища и хоронят своих мертвецов!

* * *

        Она приходила каждую ночь. Фёдор и ждал её прихода, и боялся его. Она не прикасалась, она молчала. Просто смотрела ему в глаза и во взгляде её угадывались и любовь, и надежда, и укор. Она стала прежней, той Аймани, которую он впервые увидел на берегу Терека, той, что приходила к нему по ночам в Лорсе. Она перестала быть недоступной, капризной красавицей и чужой невестой.
        Уж который день двигались они по красивейшим местам. Синь небес вливалась им в очи, хрустальный звон ручьёв услаждал слух, чистый воздух наполнял тело живительной силой. Но сердце Фёдора приросло к заледенелому боку Мамисона. Там, в голодной поднебесной пустыне, где она, бывало, спала рядом с ним в ледяной норе. Туда, где иной раз и удавалось ему поймать её взгляд, внимательный и острый, любящий, несмотря ни на что. Забыта была и ревность, и отчуждение. А Гасан-ага, отважный его соперник, словно и вовсе сгинул, обрушился в одну из здешних прекрасных пропастей, растворился в звоне ручья, обратился в гранит скалы. Ах, если б увидеть Аймани хоть на минуту, уж он тогда смог бы объяснить ей, смог бы покаяться, рассказать о том, как жестоко ошибся. Он надеялся убежать! Забыть ревность, вытравить из сердца любовь. Вот и ревность умерла, подвешенная на суку придорожного дуба, подобно безродному бродяге. Оставлена, перечёркнута, позабыта. Ах, если б ещё хоть раз увидеть её, стиснуть в объятиях, спрятать лицо в благоухающих можжевельником золотых волосах! Ах, если б узнать наверняка, что и она думает о нём,
мечтает о встрече. Ах, если б хоть раз увидеть в синих её глазах заветную влагу. Уж он сумел бы осушить её слёзы, утешить. Ведомы ли ей простые тяготы людские — страх, печаль, тревога? Знакомо ли то сладкое томление, которое испытывает он еженощно, думая о ней?

* * *

        Целыми днями, то карабкаясь по крутым тропинкам, то замерзая под пронизывающим ветром, налетающим с ледника, Фёдор мечтал о наступлении вечера, о чахлом костерке, среди безжизненных камней, о скудном ужине с чашкой горячего травяного настоя, приправленного зельем из мешочка Гасана-аги, о коротком сне, предваряемом сладкими мечтаниями о ней.
        На пятый день странствия они перевалили невысокую гряду Земо-Рока. На спуске в живописную долину Эдисы их встретил Ушан. Пёс лежал в ажурной тени молодой орешины, вытянув перед собой масластые лапы.
            — Смотри-ка, Ушан! — засмеялся Мажит. — Собака нашла нас!
        Сердце в груди Фёдора подпрыгнуло, замерло на мгновение, забилось как пленённая птаха. Казак соскочил с коня. Собака поднялась ему навстречу, короткий обрубок её хвоста пришёл в движение, но взгляд оставался внимательно-настороженным.
            — Здорово, псина, — сказал Фёдор, протягивая руку. — А твоя хозяйка? Неужто поблизости где-то?
        Ушан перестал вилять хвостом, прижал рваные уши, утробно заурчал.
            — Гляди-ка, Мажит! — Фёдор в страшном волнении бегал вокруг орешины, вглядывался в заросли бузины, надеясь узреть в переплетении ветвей тёмную тень. — И эта собака меня не любит! Почему? Ить было мне всего тринадцать годов, когда я коменюкой нечаянно соседского Бормолая зашиб. Дак то ж нечаянно! Но до сей поры нет мне доверия от собачьего племени! Ну скажи же, собачка, где твоя хозяйка, а?
        Ушан лишь утробно ворчал в ответ.
        Мажит лукаво улыбался им с седла быстроногой Чиагаран.
            — Чего лыбишься, грамотей? — не унимался Фёдор. — Или у вас с хвостатым встреча была заранее назначена? Уж не тебя поджидает лучший друг твоей сестрицы?
            — Впереди Эдиса, Педар-ага. Насколько мне помнится — это хорошая река, смирная. Через неё и мостик перекинут как раз неподалёку отсюда. Но всё равно — надо торопиться, скоро ночь.

* * *

        На берег Эдисы вышли засветло. Мостик действительно был перекинут — хлипкое сооружение из жердин, связанных между собой почерневшей пеньковой верёвкой. Под ним на дне туманной пропасти, ворочая огромные валуны и шелестя галькой, бешено мчалась неглубокая речка. Надёжно спелёнутая узким руслом, она в исступлении билась о каменные подножия скал, в бессильном бешенстве взвивалась в воздух фонтанами брызг. Фёдор присвистнул.
            — Ещё один надёжный мост через ещё один болотистый овраг. Ни в коем разе не убьёсси — ни-ни. Так только искупаисси, чтобы остудиться.
            — Другого пути нет, — ответил Мажит. Он уже спешился и, не дожидаясь ответа, ступил на мост, ведя Чиагаран в поводу.
        Фёдор зажмурил глаза. Казак медленно считал до ста, стараясь не думать об острых, залитых ледяной водой камнях на дне пропасти, под мостом. Когда же он отважился взглянуть на поросший кривыми соснами противоположный берег Эдисы, она стояла там рядом с братом. Всё та же Аймани: мужская одежда, голову покрывает башлык из тёмного войлока, рыжая коса обмотана вокруг шеи, за плечами длинный лук, в руках праща.
        Соколик захрапел, дёрнул головой, едва не вырвав узду из руки наездника. Фёдор обернулся. Сначала он увидел рыжую морду Ёртена, его широкую грудь с белой отметиной посредине. Верхом на Ёртене с головы до пят закованный в сверкающую броню сидел Йовта. Да, это был он — грабитель мирных путников и сел, а также русских крепостей, построенных на этой прекрасной земле подданными государя императора. Казак видел и толпу хорошо вооружённых приспешников, и длинную череду повозок, запряжённых уродливыми волами. Фёдор без суеты вытащил Волчка из ножен.
        — Готов умереть? — Йовта захохотал. Его смех, искажённый металлом забрала, звучал подобно грохоту дальнего обвала. — Не сейчас, казак. Ты — отважный воин, тем драгоценней для меня твоя жизнь. Ступай на мост. Иди не оглядываясь. Твоя судьба ожидает тебя на противоположном берегу! Забери у него коня, Навруз-бек. Сдаётся мне, что этот мост может рассыпаться под ударами лошадиных копыт.
        Велеречив и величествен оказался Йовта. А Фёдору старейшина и воевода племени нахчи запомнился другим: завшивленный, в помятом шлеме и нагруднике, смердящий, словно шакал, трусливый, словно крыса.
        Подбежал юркий Наврузбек. Его крашенная хной, красная борода, и чудная чалма изумрудно-зелёного шёлка, его стёганый халат и златошитые чувяки с загнутыми кверху носами составляли разительный контраст с облачением прочих ратников Йовты. Впрочем, присмотревшись, Фёдор обнаружил под халатом, перепоясанным узорчатым поясом синеватый металл кольчуги. Фёдор не дрогнул, когда прислужник поганца отстёгивал от портупеи Волчка и Ксению, вытаскивал из ножен кинжал. Соколик недобро косил на крашеного басурманина, но взять себя за уздечку позволил.
        Фёдор ступил на шаткий настил моста. Он слышал приказ Йовты:
        — Брось в пропасть оружие старого бандита, Навруз-бек. Шашка с христианским именем больше не будет сечь голов правоверных!
        Он слышал печальный и пронзительный, словно девичий плач, звон лезвия казнимой Ксении.
        «Которая ж это пропасть на моём пути? И всякий раз боязно мне и трудно и всякий-то раз тянет меня к неведомому, зовущему с противного берега. И так тянет, что нет сил устоять. И так влечёт, что равнодушным делаюсь и к родине любимой, и к близким, и к родным. Которую ж неделю живу я среди иноверцев, слышу их речь и сам говорю на чуждом мне языке. А о доме вспоминаю ли? Суждено ли мне вернуться домой? Посмотрю ли я на Терек с родного, левого берега?» — так размышлял казак Фёдор Туроверов, шагая по утлому мостику через пропасть, пытаясь поймать синий взгляд девушки, ждущей его на противоположном берегу. Он видел перед собой высокие стены и островерхие башни на крутом склоне скалы. Быструю речку и подножия стен. Узкую, хорошо возделанную долину по другую сторону реки, виноградники, пшеничные поля, странно пустынные селения. Видел, как колосья расточительно роняют зерно в землю, видел давно потухшие очаги, брошенных на произвол захватчиков кур и овец. Видел ободранных псов, тоскливо бродящих по опустевшим улицам селений. Видел суровое лицо немолодого человека. Глубокие складки спускаются от крыльев
носа к губам, чистый подбородок, в вырезе алой шёлковой рубахи золотая ладанка. Кто этот человек? Фёдору не доводилось встречаться с ним...
        Казак опомнился, когда твёрдая рука ухватила его за запястье, властно потянула вперёд. Он ступал с шаткого настила моста на неколебимую земную твердь. Он почуял знакомый можжевеловый аромат, поймал наконец холодный, словно лёд Мамисона, и синий, словно небо над их головами, взгляд.
            — Где Гасан? — тихо спросил Фёдор.
            — Его больше нет, — коротко ответила она.
            — Он погиб в Каспарты?
            — Уж лучше б ему погибнуть там....
        Йовта не оставил им времени для долгих разговоров. Ёртен в два широких прыжка перемахнул пропасть. Тяжёлые копыта дважды оттолкнулись от ветхого настила. Мост зашатался. Несколько жердин бесшумно улетели в пропасть. Ещё мгновение — и копыта жеребца ударили в гранит скалы.
            — Встретимся возле Коби! Поторопись, Наврузбек, нас ждёт прекрасная княжна! — зычный вопль Йовты отразился от поросших редколесьем скал, подобно осеннему листу, закружился меж отвесных стен пропасти пока наконец не канул в бурный поток Эдисы.
        На противоположном берегу караван уныло продолжил путь по узким, кривым тропам, между скалами, чтобы достичь подножия стен неприступной Коби только на исходе третьего дня. За Йовтой последовали ещё десять всадников. Некоторые из них, подобно своему предводителю, решились преодолеть мост верхом. Большинство же, напротив, переводили коней в поводу.
        Йовта склонился с седла, протянул Аймани забранную в кольчужную рукавицу руку.
            — Не упрямься, — сказал он глухо. — Я уважаю твой род, наши деды были побратимами — я помню об этом. Тебе и твоему брату-грамотею ничто не угрожает.
        Аймани отрешённо смотрела в сторону.
        Йовта распрямился. Кольчужные рукавицы со звоном упали на камни. Скрипя доспехами, Йовта с немалым трудом стянул с головы шлем. Длинный и худой, Йовта лицом больше походил на жителя заскорузлой мордовской деревни, чем на высокороднодного нахчи.
            — Мордва, — буркнул Фёдор по-русски.
        Йовта чуть заметно дрогнул, метнул через плечо на казака неприязненный взгляд:
            — Твоя шашка у меня. У вас, казаков, принято дорожить оружием. Нарекать красивыми женскими именами. Я люблю русских женщин. — Йовта облизнулся. — Будешь послушным — отдам тебе шашку. Ослушаешься — снесу голову твоим же клинком.
        Без лишних предисловий Йовта схватил Аймани сзади за пояс, легко оторвал от земли, посадил перед собой на седло.
            — В дорогу! — скомандовал он. — Если Аллаху будет угодно, заночуем под стенами Коби! Там ждут нас наши братья и богатая добыча!
        Проворный слуга подал ему шлем и перчатки.
        Когда Йовта пустил Ёртена рысью, Аймани обеими руками ухватилась за рыжую гриву. Она беспомощно шевелила губами, словно твердя слова последней молитвы. Но в чертах её лица Фёдор не увидел испуга, скорее сосредоточенная решимость читалась в них. Только сейчас Фёдор заметил, что при Аймани нет мешочка, в котором она носила округлые кусочки гранита для пращи. Не было при ней и колчана со стрелами. Ногу девушки, обутую, как обычно в мягкий кожаный сапожок, охватывала петля толстой пеньковой верёвки. Другой конец верёвки Йовта намотал на запястье, поверх кольчужной рукавицы. Таинственная и непостижимая Аймани тоже была пленницей.

* * *

        Двигались быстро. Фёдор с трудом поспевал за неутомимыми воинами Йовты. Время от времени приходилось переходить на бег. И Фёдор бежал, превозмогая усталость, хватаясь за стремена молчаливых всадников. Ему не мешали оковы, на него не накинули аркана, Фёдор не помышлял о побеге, и Йовта знал об этом. Отряд шёл по лесистому склону Лазг-Цити — так называли нахчийские воины невысокую гору — шёл в урочище Кетриси, под неприступные стены Коби.
        Их было не более двадцати, соратников Йовты. Пятеро всадников, остальные — пешие. Конники — все закованы в латы, с пиками и оббитыми железом деревянными щитами. У самого Йовты к седлу приторочена сабля в богатых чеканных ножнах. Там же Фёдор с тоской приметил и Митрофанию. Черно-бурая кисточка на её рукояти щекотала рыжий бок Ёртена.
        Пешие воины Йовты несли за спинами ружья в матерчатых чехлах на ремённых портупеях, о голенища высоких сапог бились на бегу ножны сабель и кинжалов. Полы бешметов из неокрашенного шерстяного полотна подоткнуты под наборные пояса из металлических пластин. Бритые головы покрыты бараньими шапками. Движению славного воинства сопутствовал неумолчный звон и скрип кольчужных колец. Лишь один из бойцов, одетый в пробитый пулями и покрытый бурыми пятнами белый мундир Новгородского кирасирского полка[25 - В описываемый период каждая часть русской регулярной армии имела свою форму.], отличался от прочих. Черноокий и бритоголовый, человек этот был вооружён старинным русским кремнёвым ружьём. Лицо его показалось Фёдору таким знакомым, словно не один день скитались они бок о бок, словно не раз делили скудный ужин у чахлого костерка в дождливой, промозглой ночи. Когда и почему память Фёдора навечно запечатлела его образ? Почему бравый джигит с опаской косится на него — бесправного пленника, стоящего на краю погибели?
        Мажит терпеливо сносил пытку долгого бега. Лицо его, поначалу порозовевшее от быстрой ходьбы, к концу похода снова стало бледным. Под глазами залегли голубоватые тени. Отчаянно спотыкаясь о корни дерев, аккинский грамотей попеременно взывал то к пленителям, то к Аллаху с жалобными просьбами о помиловании. Но суровый Йовта оставался глух к мольбам внука побратима своего деда. Первым не выдержал Фёдор.
            — Замолчи, — задыхаясь прошептал он. — Будь ты хоть трижды тощ и четырежды учен, а всё ж мужик, сын воина. Не пристало мужику так громко жаловаться!
            — Не оскорбляй меня, Педар-ага! Я готовил себя к участи служителя Всевышнего, но не к жизни самца горной серны. Не в силах я скакать, подобно рогатому животному в период гона между стволов, спотыкаясь о корни, забыв о голоде и жажде!
        И Йовта смилостивился. Повелительный взмах руки в кольчужной рукавице, и один из всадников направил коня к грамотею. Фёдор разглядел в прорези забрала строгий взгляд, такой же небесно-голубой, как у Аймани. С неожиданным для усталого человека проворством, Мажит взобрался на круп коня, устроился позади всадника, обхватил руками его закованное в броню тело.
            — Позволишь себе вольности — сброшу! — услышал Фёдор заглушённый металлом забрала, высокий голос.
            — О, прекрасная пери, — засмеялся хитрец в ответ. — Несчастному пленнику трудно будет оценить жар и прелесть твоего тела через металл доспехов!
        Всадница попыталась пустить коня в галоп, но усталое животное обременённое двойной ношей, ослушалось, поднялось на дыбы. Лишь чудо помогло аккинскому грамотею не оказаться на земле.

* * *

        Отряд шёл весь день, не останавливаясь даже для утоления простых человеческих потребностей. Они спешили так, словно сам Шайтан со всей своей свитой наступал им на пятки. Вот уже сумерки накрыли лес. В ветвях над их головами заухала сова, из чащобы послышались крики ночных хищников. Отряд прибавил шагу. С последними лучами солнца, совершенно обессиленные и голодные, они вышли из леса на каменистое плато перед крутым обрывом. Пешие ратники рухнули на землю. Фёдор тоже присел на валун, на краю невысокого обрыва. Затуманенными смертельной усталостью глазами он рассматривал цель их опасного похода.
            — Привал! — рявкнул Йовта.
        На противоположной стороне узкой долины Эдисы, на плоской вершине безымянной горы возносились в небеса башни Коби. Вершины окрестных гор лишь угадывались в пелене туманов. Гранитные исполины, словно подсматривали за суетливыми людишками, украдкой раздвигая клочья облаков, ненадолго являя лишь самым внимательным свои суровые лики. Ледники, белыми языками, сбегали по их каменным животам в долину, сочась звонкими ручьями.
            — В хорошую погоду с этого склона виден Казбеги, — тихо проговорил Мажит. Он уселся на камень рядом с Фёдором, протянул ему половину зачерствевшей лепёшки.
            — Эх, когда же я поем досыта? Посомтри на меня, Педар-ага, посмотри: кожа да кости! Настанет день, когда поутру ты вместо друга найдёшь у потухшего костра груду завшивевшего тряпья, которое...
            — Как пробраться в Коби, а? Тебе ж доводилось бывать в этих местах, грамотей. Подскажи! — невпопад ответил казак. — Ты — хитрый, ты — умный, ты — учёный. Подскажи!
            — Хвали, хвали меня. Может быть, тогда Аллах и надоумит...
        Казак бросил быстрый взгляд на остроносый профиль аккинца. Мажит загадочно улыбался, разрезая обоюдоострым кинжалом спелое яблоко. Истекающие сладким соком дольки его аккинец раскладывал на гранитной поверхности камня.
            — Где добыл яблоко, хитрец?
            — Гузель дала его мне... Девушка, даже если она отважный воин, жаждет ласки и горячих мужских объятий. Через доспехи она почувствовала жар моего тела и...
            — ...и оделила тебя яблочком. Теперь вы жених и невеста. А когда вы поженитесь, каждый вечер перед сном она станет дубасить тебя по бритому черепу, дабы ты вернее исполнял супружеский долг!
            — Не оскорбляй меня, Педар-ага! В награду за необычную вежливость, я покажу тебе тайный ход за стены Коби. Тем более, что и Йовта знает его и намерен им воспользоваться.
            — Много же ты знаешь. — Фёдор горько усмехнулся. — Устал я. Хочу к своим, хочу снова слышать русскую речь...
        В тот же миг ухнул пушёный залп. Над южным склоном безымянной горы взвился легчайший дымок. Склоны суровых утёсов отозвались рокочущим эхом. Мажит вздрогнул.
            — Скоро, скоро исполнится твоё желание, Педар-ага! — прошептал грамотей.
        Над крепостью клубились грозовые тучи. Вспышки зарниц освещали их тёмные подбрюшья. Ниже по склону горы в редколесье горели частые костры бивуаков. Бойницы и бастионы крепости были так темны, словно всё живое покинуло их — ни единого огонька, ни тени, ни движения.
            — Ночью будет буря, — задумчиво молвил Йовта, укрощая беспокойство Ёртена.
            — Ночью будет битва, — в тон ему тихо произнесла Аймани.
            — Эй, Джура! — Йовта властно окликнул одного из всадников. Он один из всего отряда не спешился, не опустил тело на разогретые солнечными лучами камни.
            — Что видишь ты по ту сторону долины?
        Джура, единственный из всадников не носивший лат, из-под нависших шерстин папахи уставился на озаряемую вспышками зарниц Коби.
            — Вижу русские части. Вижу пушки, вижу поганое знамя с ликом их злого бога. Они поднимаются к Коби по южному склону.
            — На коней, джигиты! — взревел Йовта. — Прольём кровь неверных во славу Аллаха!
        Огненногривый Ёртен плясал и горячился под ним, словно и не было изнурительного перехода, словно не было долгих недель впроголодь в ледяной пустыне. Боевой конь чуял сражение так же ясно, как звонкоголосый петух чует приближение утра.
            — ...Будет битва... — устало повторила Аймани.

        ЧАСТЬ 6

        «....Господи, Боже мой, удостой
        Не чтобы меня понимали,
        но чтобы я понимал,
        Не чтобы меня любили,
        но чтобы я любил...»
        Слова молитвы

        Они вступили в бой с ходу. Под струями проливного дождя четверо латников с Йовтой во главе ринулись в гущу заварухи. Защитники крепости — полурота русских солдат при поддержке нескольких конных воинов в черкесках и папахах, отражая наскоки противника, пятились к воротам крепости. Из-за деревьев шипя прилетали пушечные ядра. Падая, они поднимали в воздух комья намокшего от дождя дёрна. Со стен крепости палили из ружей, но выстрелы были редкими и всё мимо цели. В сполохах молний Фёдору была видна лишь беспорядочная беготня и высверки клинков.
        Вскоре звон стали и выстрелы утихли. Всадники Йовты развернули коней и умчались вниз по склону туда, откуда палили по ним пушки русской строевой части.
        Фёдор видел, как защитники крепости покидали поле боя, унося под защиту крепостных стен убитых и раненых. Он беспокоился об Аймани, которая снова исчезла. Соскочив с крупа Ёртена, она словно на минуту прислонилась к древесному стволу и тут же бесследно растворилась, исчезла из вида. Фёдор высматривал Гасана-агу. Какая участь постигла курахского рыцаря?
        Впрочем, Фёдору не довелось принять участие в схватке. Джура ловко надел на его руки и ноги колодки, но этого Джуре показалось мало — жёсткая петля аркана сдавила горло казака. Другой конец верёвки приспешник Йовты привязал к стволу высокого клёна. Волчка, словно, в насмешку подвесил на этом же дереве, на высоком суку, для чего не поленился взобраться на нижнюю, толстую ветку.
            — Что ж ты творишь, нехристь? — ворчал Фёдор. — Ослабь верёвку — больно давит, трёт! Зачем саблю на дерево закинул? Перед хозяином выслуживаешься, басурманин? Почему ж тогда и вовсе не отнять?
            — Хозяин не велел, — бросил Джура, убегая.
        Участь Мажита оказалась немного легче. Так же как и Фёдор, скованный колодками, он избежал жёсткой петли аркана. Аккинский грамотей уселся на землю, у ног Фёдора.
            — Счастливчик... — кривился Фёдор. — Эх, зачем я не стал муллой? Тогда б этот барсучий сын не посмел бы меня арканом душить...
            — Всё оттого, что я слабый, Педар-ага. А ты — мужественный боец и опасный враг. Йовта боится тебя, потому и велел своему слуге надеть тебе на шею аркан...
            — То-то я не разберу пока кто и кому тут друг или враг.
            — Мне хочется пить, — рассеянно заявил Мажит.
        Кривоногий, толстенький и остроносый, похожий больше на барсука, чем на бравого джигита, Джура оказался хорошим бойцом. На глазах Фёдора он снёс головы двум противникам, рискнувшим участвовать в смелой вылазке за стены Коби, сам получил рану, но не вышел из боя до самого конца.
        Фёдор сообразил: небольшой гарнизон, человек в пятьдесят, не более, Йовта неотлучно держал под стенами крепости. Прочие отряды его войска, разбившись на шайки, грабили окрестные селения. Завидев со стен строевую русскую часть на марше, защитники крепости решились на отчаянную вылазку.
        Ливень утих, унесённый порывами холодного ветра с гор. Ветви клёна роняли на головы и плечи пленников частые капли холодной влаги. Фёдор и Мажит сидели на земле спина к спине. Близилось утро. Было холодно и туманно. Из белёсой пелены выступали стволы ближних деревьев. Издали слышалась редкая ружейная пальба и крики людей. Иногда в туманном мареве проносился невидимый взору всадник или вспархивала с ветки ночная птица, низвергая на головы пленников водопады дождевой влаги.
        Бой утих лишь под утро. Фёдор не сомкнул глаз, ёрзал, вертел головой пытаясь ослабить хватку аркана. Но мокрая пенька не хотела поддаваться. Наконец он смирился, привалился к костлявому боку Мажита, задремал.
        На рассвете из тумана беззвучно возникла Аймани, совершенно вымокшая и счастливая.
            — Мне удалось убить Джуру и забрать ключ, — шепнула она в ухо Мажита.
            — Как ты это сделала? — встрепенулся Фёдор. — Разве Йовта не отобрал у тебя оружие?
            — Подобрала с земли камень, — просто ответила она. — Потом подобрала и кинжал, но Джура в это время уже был мёртв. Там сейчас много мертвецов... Гюзель пала, Мажит. Не надейся снова увидеть её живой. Но это не важно. Пусть они убивают друг друга, а нам надо довершить свои дела.
        Она точным движением рассекла петлю аркана. Цепи колодок, глухо звякнув, упали в мокрую траву. Фёдор растирал распухшие запястья, прикасался к ранам на шее, оставленным злой верёвкой. Мажит уже лез на дерево за Волчком.
        Аймани протянула ему чёрные лаковые ножны. Вот она, знакомая лента и кисть черно-бурой расцветки, вот она, отметина на рукояти клинка — дедовское клеймо. Даже ремень портупеи уцелел.
            — Митрофания, родная, — прошептал Фёдор, — вернулась к мне...
        Он перекинул через плечо ремень портупеи.
            — Я забрала её у Йовты, — просто сказала Аймани. — А теперь — ступайте. Вокруг война и чума. Надо торопиться...
        Фёдор схватил её, что есть мочи сжал в объятиях, принялся целовать мокрые волосы и щёки. Мажит тихо посмеивался, глядя на них с ветвей клёна.
            — Скажи мне, кто ты... друг или недруг? Зачем мучаешь? — шептал он.
            — Пока мучаешься и радуешься — ты жив, — отвечала она, мягко отстраняясь. — Я хочу, чтобы ты жил. В этом мой долг.
            — Если собралась предать — так и скажи. А может, уже предала? Тогда я... тогда...
            — Что?
        Фёдор выпустил её из объятий, снова опустился на траву.
            — Тогда я прощу тебя, — проговорил он глухо.
        Она опустилась на колени. Заглядывая в его лицо, говорила быстро, путая слова нахчийской и русской речи:
            — Воинство Йовты грабит селения в округе. Грабит мертвецов в чумных аулах, грабит проезжих странников. Йовта ослушался своего господина — хана Кюри, не встал на перевале, который вы называете Крестовым, не преградил дорогу русским к Грозной крепости. К Грозной из Кахетинского царства[26 - Кахетинское царство с 1801 года часть Грузинской губернии.] идёт русское войско. К Грозной из Кюри[27 - Ханство Кюринское - часть территории современного Дагестана.] идёт войско хана. Там будет сражение. Об этом известно Йовте. Йовта боится Ярмула, которого предал. Йовта боится хана Кюри, которого предал. Йовта должен мне жизнь, но он предаст и меня, убьёт. Идите в крепость, забирайте княжескую дочь, бегите к Грозной. Там нет чумы, там есть защита.
            — А ты?
            — Я останусь под стенами. Должна дождаться Гасана, он пленник. Его ведут к Коби с обозом награбленного добра. Товарищи Йовты поймали за хвост саму чуму и тащат её сюда, в Коби. Я должна Гасану жизнь. Надо вернуть долг.
            — А русская часть? Та, что палила из пушек.
            — Они мертвы.
            — Йовта убил всех?!
            — Часть убил Йовта, часть унесла чума. Выжили немногие, но лучше б и им умереть...
        Аймани устало провела по лицу ладонью.
            — Чума... чума… — твердила она — Чума стоит под стенами Коби. Ты должен торопиться...
        Внезапно она дотронулась пальцами до его щеки. Фёдор поднял голову, посмотрел ей в лицо. Что это, струи дождя текут по её щекам, или то слёзы льются из синих очей отважной воительницы? Фёдор улыбнулся.
            — Таскаясь вослед тебе по этим Богом забытым горам, мечтал я непрестанно хоть единый раз узреть, как ты волнуешься иль плачешь... И вот на тебе, узрел! Стало быть, нынче и помереть не грех.
            — Ты должен жить, — упрямо ответила она.
        Аймани вскочила, утирая рукавом предательские слёзы.
        — Эй, Мажит! — голос её всё ещё дрожал. — Поторопись, брат. Надо добраться до стены, пока не рассеялся туман.

* * *

        Они шли гуськом, петляя между стволами деревьев. Один раз туману удалось обмануть Аймани, сбить с пути. Она присела на корточки, надвинула на лоб мокрый башлык, задумалась.
            — Под стеной есть лаз, — зашептал Мажит. — Сестра отведёт нас к нему. Я тоже знаю, где он, но мне дороги не найти в таком тумане.
            — А не прибьют ли нас там, за стеной? Не сочтут ли лазутчиками Йовты?
            — Оча, старый воевода и ближайший друг Абубакара, дружил с моим дедом...
            — Эх, каких только друзей не было у твоего деда! Почитай со всем Кавказом породнилися!
            — Не оскорбляй мой род, Педар-ага!..
            — Да что ж я такого сказал, грамотей? Коли этот Оча тебя признает, значит, уцелеют наши головушки, можно надеяться...
            — Пойдём, — скомандовала Аймани. — Я увидела дорогу.
        Они вновь пустились в плаванье сквозь белый сумрак. Не сделали и пары дюжин шагов, как из тумана проступили, покрытые изумрудными пятнами мха, камни крепостной стены. Двинулись вдоль неё. Ещё полсотни шагов — и земля ушла из-под ног. Фёдор от неожиданности потерял равновесие и свалился на дно неглубокого овражка. Аймани скрылась из вида, лишь Мажит рядом с ним кряхтя потирал ушибленный бок.
            — Идите сюда! — услышали он её тихий зов.
        Пошли на голос. Ещё десяток шагов — и белёсый сумрак вокруг них сменился непроглядным мраком.
            — Береги голову, Педар-ага, — проговорил Мажит. — Тут низкий потолок.
        И впереди и позади себя казак слышал тихие шаги. Они снова шли вереницей, но теперь их путь пролегал по узкому и низкому тоннелю. Время от времени Фёдор касался рукой влажной кладки. Где-то неподалёку журчала вода. Вдруг он почувствовал, что Аймани, шедшая впереди него, остановилась. Ещё мгновение — и в непроглядном мраке затрепетал огонёк. Свеча! Аймани зажгла свечу.
            — Обойди меня... — велела она. — Вот так. Теперь расстанемся. Вы пойдёте внутрь крепости, я останусь снаружи.
        Она замолчала, дожидаясь, когда Мажит проберётся мимо них по узкому проходу. Наконец, когда шаги грамотея проглотила темнота, заговорила снова:
            — Запомни: тебе надо торопиться. Если чума ещё не проникла за стены Коби, значит, скоро она будет там.
        Свеча в руке Аймани горела на удивление ровно. Одинаковые жёлтые огоньки блистали в её потемневших глазах.
            — Забирай княжну и беги... Беги к Грозной... беги из этих мест...
            — Я о Соколике хочу просить, — Фёдор с мольбой смотрел на неё. — Жалко коня... уж так я к нему привык... с юных годов он со мной... Ты позаботься уж, коли выдастся случай, а? А если уж он сгинул, тогда...
        Она смотрела на него в упор. Взгляд её снова сделался сосредоточенным.
            — Если хочешь жить — не думай об утратах, — она положила ладони ему на грудь, холодно поцеловала в губы.
            — Оплакивать участь близких будешь потом, когда вернёшься к Ярмулу. А сейчас береги силы для другого.
        С этими словами она вложила зажжённую свечу ему в руку.
            — Береги себя, — попросил он.
        Пламя свечи, отражённое влажными стенами тоннеля и водой в ручейке, бегущем под ногами, позволило Фёдору видеть, как она уходит. И он смотрел на её рыжую косу, струящуюся по мокрому войлоку плаща до тех пор, пока капля горячего воска не обожгла ему руку.

* * *

        Он нагнал Мажита на выходе из подземелья. Огонёк свечки померк в сиянии множества факелов. Казалось, всё население Коби собралось у тайного хода, чтобы встретить нежданных гостей.
        Их приняли так задушевно, словно давно дожидались. Едва ступив на брусчатку крепостной площади, Фёдор почувствовал под подбородком холодную сталь клинка.
            — Кто такой? — хриплый голос вопрошал на языке нахчи.
        Фёдор молчал. Его правая рука легла на рукоять Волчка.
            — Мы мирные путники. Едва спаслись из плена Йовты-поганца. Решились прибегнуть к спасительной мощи этих стен, — заунывно стенал Мажит.
            — Нас послал губернатор Кавказа, его превосходительство генерал-полковник Алексей Петрович Ермолов. И вы, как верноподданные государя-императора, не имеете права чинить нам обид. — Фёдор говорил на русском языке, стараясь не думать об остром лезвии, гревшемся о его плоть. И он был понят.
            — Ярмул послал его... — тревожный шёпот пробежал по рядам защитников крепости.
        Кто-то крикнул:
            — Позовите Очу!
            — Да-да, — лепетал Мажит. — Позовите вашего командира. Скажите ему: пришёл Мажит сын Мухаммада из Акки. Пришёл навестить старого друга и лучшего ученика своего деда, с которым...
        В наступившей тишине Фёдор услышал знакомый скрип кольчужных колец и бряцанье металла о металл. Тяжёлой, шаркающей поступью к ним приближался немолодой и чрезвычайно грузный человек.
            — Ты пришёл из Грозной крепости, казак? Я — Оча, воевода Абубакара. Отвечай мне. — Оча говорил на правильном русском языке без запинки.
            — Не стану говорить с клинком у горла. Я — посланник губернатора, — твёрдо ответил Фёдор.
            — Оставь его, Исмаил. Спрячь клинок в ножны, — скомандовал Оча на языке нахчи.
        Наконец Фёдор смог опустить подбородок и осмотреться. Они стояли под крепостной стеной. Где-то рядом фыркали и звенели сбруей кони. Прямо перед ними находились окованные железными пластинами ворота княжеской башни. Оча стоял перед ними, в окружении вооружённых до зубов воинов. Лица защитников Коби несли печать голода и усталости, в колеблющемся свете факелов блистали обнажённые клинки и ружейные стволы.
            — Покажи пропуск, — велел Оча.
        Фёдор, с трудом сдерживая усмешку, извлёк из заветного тайника квадратик некогда плотной, вощёной бумаги с собственноручной подписью главнокомандующего. Оча приблизился. В высоту воевода Абубакара едва достигал Фёдорова плеча. Зато в ширину превосходил и Фёдора, и Мажита вместе взятых. Босое лицо его и голый череп, несмотря на прохладную погоду, покрывали бисеринки пота:
        Оча вертел и мял пухлыми пальцами растрёпанную бумагу.
            — Поосторожней лапай, — буркнул Фёдор. — Не можешь прочесть — не кобенься...
            — Это рука самого Ярмула, — вставил Мажит.
            — Я признал тебя, аккинец, — изрёк Оча, возвращая пропуск казаку. — Твой род уважают в этих местах. Если ты готов поручиться за мирные намерения своего спутника...
            — Готов...
            — Владетель Коби приглашает посланцев Ярмула к своему столу! — провозгласил Оча.

* * *

        Дверь отворилась. В лицо Фёдору дохнуло уютным теплом. Они вступили в каменный зал. На серых стенах, украшенных медвежьими и волчьими шкурами, чадно горели факелы, освещая большой дубовый стол, огромное кресло красного дерева, оббитое воловьей кожей. Высокий старец с узким, суровым лицом, владетель Коби — Абубакар восседал на нём. В углу зала в огромном очаге под котлом на прокопчённой треноге трещал бойкий огонь. Слуга в стёганом халате, перепоясанном широким кожаным поясом, большой ложкой на длинной ручке помешивал варево. Абубакар смотрел прямо перед собой на чистую столешницу. Крупная, красивая кисть его руки теребила длинные седые локоны, скреплённые на затылке шёлковой лентой. Плечи и спину Абубакара закрывала белоснежная бурка. Фёдор признал и суровый лик, и золотую ладанку в вырезе синей шёлковой рубахи.
            — Посмотри, Абубукар, кто пожаловал к нам! — возглас Очи многоголосым эхом отразился от тёмных сводов зала.
            — Кто это? — хмуро спросил старец.
            — Посмотри, Абубакар, после стольких дней лишений радость пожаловала в наш дом! — радостно повторил Оча. — Это же Мажит, сын Мухаммада, достойный потомок великого Салтана-мурзы, который...
            — Я услышал тебя, Оча, — прервал его Абубакар. — Кто с ним? Русский человек?
            — Да, — ответил Фёдор. — Я — служилый казак Терского казачьего войска.
            — Бежал из плена?
            — Дозволь подойти, почтеннейший.
            — Подойди.
        Фёдор прошёл в глубину зала. Возле очага ему стало и вовсе жарко, но Абубакар, судя по всему, замерзал, кутаясь в белый мех бурки. Фёдор достал из-за пазухи бережно пронесённый через все невзгоды пропуск, протянул владетелю Коби. Абубакар бережно принял измятый и испачканный кровью клочок бумаги. Прочёл:
            — «Не тронь его. Ермолов». Друг шлёт нам весть... откуда?
            — Из Грозной крепости, — сказал Фёдор.
            — Из Грозной крепости... — хмуро повторил Абубакар. — Твоё имя?
            — Фёдор сын Романов Туроверов.
            — Садись, Фёдор Романович, со мной за стол, — сказал Абубакар по-русски. — Я ждал твоего прихода. Долго ждал.
            — И ты садись, Мажит сын Мухаммада, потомок славного Салтана-мурзы, — продолжил он на языке нахчи. — А ты, Оча, почему стал в стороне? Иль не желаешь отведать мяса любимой газели Этэри-ханум? Эй, Олхазур, готово ли мясо?
            — Да, хозяин. Мясо готово, — отозвался Олхазур.
            — Подай на серебре. У нас гости, они голодны, вымокли, замёрзли.
        Послушный Олхазур черпал варево из котла. Жидкая чечевичная похлёбка с тонкими ломтями жилистого мяса была подана гостям в большой, украшенной изящной чеканкой серебряной пиале.
            — Отнеси котёл на стену, Олхазур. Воины должны есть как следует, иначе не углядят крадущегося в ночи врага.
        Пожилая прислужница в чёрной чадре принесла стопку кукурузных лепёшек.
            — А что, женщина, нет ли настоящего хлеба? — капризно спросил хозяин. — Не видишь, у нас гости!
            — Пшеница закончилась неделю назад. Остались лишь кукуруза и чечевица. Вам ли не знать об этом, хозяин? — ответила прислужница.
        Другая женщина, в платке, скрывавшем нижнюю половину лица, принесла воду в большом глиняном кувшине и чашу. Фёдор и Мажит умылись. Им помогли снять вымокшую одежду, подали бешметы и рубахи, чистые и сухие.
        На дубовый стол перед гостями поставили серебряные приборы. Сам хозяин и Оча черпали варево кукурузными лепёшками, а когда хлеб закончился принялись есть руками. Зверский голод помешал Фёдору задуматься о приличиях. Он схватил серебряную ложку и одним духом уничтожил содержимое своей тарелки.
            — Ты видишь, мой народ воюет, — утолив голод, владетель Коби снова заговорил на русском языке. — Нас убивают вражеские пули и чума. Настали чёрные дни. Теперь голод угрожает нам. Стены моей крепости осаждены бандами врагов. Мои владения опустошены чумой. Ярмул, мой друг и родственник, послал мне на помощь войска. Но они погибли, едва достигнув стен Коби. Ты слышал, вчера здесь шёл бой... В нём погибли те русские солдаты, что не умерли в дороге от чумы. А ты выжил, ты дошёл. И теперь...
        Абубакар умолк. Сотрапезников придавила чугунная плита молчания. Из полумрака залы появилась бесшумная фигура служанки. Женщина поставила на стол высокий кувшин и кубки.
            — Хвала Аллаху! — Оча решился нарушить тяжёлое молчание. — Запасы вина ещё не иссякли в твоих подвалах, Абубакар!
            — Нам осталось лишь перепиться с горя. — Владетель Коби горько усмехнулся. — Но нет! Не бывать тому! Достославный предок Мажита, великолепный Салтан-мурза, воспетый в наших преданиях, не падал духом. И в дни тяжёлых испытаний не предавался унынию и пьянству. Выстоим и мы! Наполни кубки, Оча! Выпьем за победу — надёжную спутницу отважных! А завтра я должен решиться... Решиться отпустить единственную дочь с этим иноверцем в чужие края, во власть неизвестной судьбы.

* * *

            — Как чудесно, Педар-ага! — причитал Мажит. — Я вспоминаю Лорс и его доброго хозяина, уютный дом, хорошую еду. Сколько дней минуло с той поры? А сколько нам довелось пережить за это время! Наслаждайся, Педар-ага! Получай удовольствие в предвкушении больших радостей — завтра нас представят Этэри-ханум и Сюйду.
            — Эк тебя разобрало-то! — усмехнулся Фёдор. — А ведь я заметил — ты-то вовсе вина не пил в отличие от хозяина и его воеводы. Эк, трезвость-то прославляли громогласно, а сами... Три кувшина опустошили! А воевода-то, воевода!
            — Аллах не велит нам вкушать...
            — Да ладно! Оставь! — Фёдор вскочил с кровати.
        Владетель Коби разместил их с отменным удобством, в покоях достойных княжеских персон. Тут была и огромная кровать под балдахином из старинной парчи, и персидские ковры, и груды вышитых шёлком подушек. Весёлый огонь в очаге хорошо прогрел сравнительно небольшую опочивальню.
            — Не пристало приличному человеку хулить хозяев, ночуя под их кровом, — назидательно молвил Мажит.
        Но казак не унимался.
            — А воевода-то — ни дать ни взять главный евнух в серале Кюринского хана! Ишь кольчуга-то — звяк, а сабля-то — бряк! Диву даюся, как одышливому толстяку сил достаёт этакую тяжесть на себе таскать! Жирный боров! Бурдюк с топлёным салом!
            — Зачем ругаться, Педар-ага? Посмотри: добрые хозяева тебя, христианина, на мягкой перине спать уложили... — сонно лепетал Мажит.
            — Да что мне эти перины! Я солдат. С малолетства приучен ночевать в степи среди ковыля иль под камнем придорожным. И не надо мне постели уютней, чем копна прошлогодней соломы! Эй, аккинец!..
        Но Мажит уже спал. Грамотей свернулся калачиком на тёплой перине, укрывшись шёлкотканым хозяйским одеялом с головой.
        Фёдору не спалось. Казак метался между огненным чревом очага и забранным слюдой, узким оконцем. Странная тоска давила его, предчувствие скорой беды терзало душу. Он то хватал в руки кувшин из начищенной меди, стараясь рассмотреть в его полированной поверхности своё отражение. Нет ли признаков чумной лихорадки? Не болезненный ли бред терзает его? Фёдор укладывался на ковёр перед очагом. Надеялся, что жар пылающих поленьев изгонит из тела зябкую усталость, поможет заснуть. Но благодать сна снизошла на него только под утро.
        Фёдор заснул на ковре, перед потухшим очагом. Спал крепко без сновидений и не проснулся б до вечера, если бы не пронзительные звуки боевого рога — то Оча созывал на стены воинство княжества Коби.

* * *

            — Я не решалась будить тебя, — сказала женщина по-русски. Она сидела в кресле, бросив красивые руки на резные подлокотники кресла. Её змеящиеся по груди косы, миндалевидные глаза, тёмно-синий с золотом бархат наряда, блестящие каменья колец и серёг в обрамлении красновато-жёлтого металла, витой серебряный обруч на лбу, украшенный причудливыми подвесками, — всё это великолепие казак смог бы рассматривать вечно, но женщина вновь заговорила.
            — Что смотришь? — Она улыбнулась. — Думаешь, я — сонное наваждение?
            — В жизни своей не видал женщины красивее вас, госпожа, — пробормотал Фёдор.
        Она снова улыбнулась. Печальная улыбка сделала её прекрасное лицо сказочно красивым.
            — Слышал ли ты звуки рога? То мужественный Оча созывает нас на битву. Но сражение будет проиграно, если нам не удастся сохранить наш род.
            — Госпожа, я готов сражаться, я солдат, но...
            — Пали мои сыновья и их наставник, опора нашей семьи, мужественный Магомай. Горе поселилось под кровом моего дома. Мой муж, Абубакар, болен. Отчаяние и страх терзает его душу.
            — Этэри-ханум?
            — Этэри явилась к тебе, христианин. Этэри, в нарушение наших обычаев, пришла к тебе в комнату с мольбой...
        Она поднялась на ноги. Фёдор вскочил. Он был бос, одет лишь в исподнее. Срамота. Этэри-ханум, угадав его чувства, отвернулась, сдёрнула с высокой спинки кресла белую чадру. Она медленно укутывала тяжёлым шёлком голову и плечи, дожидаясь, пока казак не наденет сапоги и черкеску. Золотые браслеты мелодично позвякивали на её запястьях. Этэри-ханум вновь обернулась, едва лишь он схватил лаковые ножны Митрофании.
            — Я слышала, казаки нарекают оружие красивыми женскими именами, — в обрамлении белого шёлка чадры черты её лица наполнились скорбью. — Каким именем ты нарёк своё оружие? Анна? Ксения? Дарья?
            — Митрофания...
            — Красивое имя!
        Этэри-ханум подошла к нему вплотную, ухватилась холодными пальцами за его руку, заговорила горячо:
            — Я дам тебе лучшего из своих коней, я отдам тебе все свои украшения. Спаси мою дочь. Она — всё, что осталось от нашего рода...
        Фёдор смутился. Так привлекательны и странны были черты её прекрасного лица. Блестящие, ореховые глаза были совсем близко, и страстная мольба читалась в них, и ласковая просьба о защите.
            — Коли ваша дочка хоть немного походит на вас, то неудивительно... — брякнул Фёдор.
            — Что? — встрепенулась она.
            — Я не смею...
            — Что? — она смотрела на него с трогательной надеждой.
            — Я знаю, как сильно Алексей Петрович любит вашу дочь. И теперь, видя вас, я не удивляюся тому... Он затем и послал меня, чтобы я... ну... сделал то, о чём вы просите. И не ради награды... — Фёдор окончательно смутился.
            — Алексей Петрович прожил у нас от осени до весны. Рождённая в Имеретинском царстве[28 - Имеретинское царство - часть территории нынешней Грузии.], я девушкой попала в эти суровые места. Бывает так, что с октября до марта отсюда нет пути. Все дороги завалены снегом, по которому рыщут стаи голодных волков. Так было и в ту зиму. Он пожаловал к нам в ноябре, Ярмул — волк, видевший дождь. Первый снег уже пал, и зима шла за ним по пятам. Через несколько дней дороги стали непроходимыми. Мы ждали весны три месяца, и моя дочь, Сюйду, полюбила его. Да и как его можно не любить? Ты помнишь ли каким огнём глаза его горят?
        Фёдор отрицательно помотал головой. Казак устал смущаться. Он без стеснения, открыто, по-солдатски любовался Этэри-ханум.
            — А как проницателен и ясен бывает его взгляд в минуты раздумий, — продолжала супруга владетеля Коби. — Как говорит он, какой любезностью и живостью блистает его речь... Так он сумел внушить любовь и доверие моей Сюйду, и супруг мой дал согласие на брак...
        Её горячую речь прервали пронзительные звуки рога и появление Мажита. Аккинский грамотей ворвался в комнату, подобно урагану.
            — Педар-ага, скорее! Там под стенами...
            — Что случилось, сынок? — Этэри-ханум обернулась к нему, прикрывая нижнюю часть лица тканью чадры. — Поганый Йовта уже влез на стену? Готова отдать лучшего охотничьего сокола за то, чтобы хоть раз увидеть эту тварь без доспехов.
            — Он там, в доспехах, госпожа, — прокричал Мажит и, оборачиваясь к Фёдору, добавил: — И Аймани с ним, и Гасан-ага!

* * *

        Когда они взбежали на стену, от вчерашнего ненастья не осталось и следа. Солнце блистало в сини небес, равнодушное и лучезарное.
        В тот час на крепостной стене собралось всё население Коби. Люди расступались, давая дорогу Этэри-ханум. Так они оказались на той части крепостной стены, что располагалась над воротами Йовта-поганец действительно был там. Под защитой доспехов, верхом на огненногривом Ёртене он, подобно древнему истукану, возвышался посреди поляны перед воротами Коби. Аймани, держась рукой за стремя, неподвижно стояла рядом с ним. Голову и нижнюю часть лица отважной воительницы закрывала ткань белого платка.
        Гасан-ага, обнажённый по пояс, лежал на спине, распятый между четырьмя столбами. Над его телом с топором на изготовку стоял тот самый нахчи в форме русской строевой части, без кителя, но в фуражке форменных зелёных штанах с красными лампасами.
        Воинство Йовты оказалось многочисленным. Не менее двух сотен человек собралось вокруг места казни. Кого тут только не было: и бравые джигиты на горячих скакунах, и рыцари в островерхих шлемах с пиками и щитами, и пеший сброд в лохмотьях, вооружённый лишь кольями.
        Разглядывая галдящую толпу, Фёдор надеялся обнаружить златогривого Соколика. И он увидел! Его дружок стоял стреноженный под огромной раскидистой сосной, привязанный к повозке в числе прочих лошадей.
        Казалось, поганец Йовта только и ждал, когда защитники Коби соберутся на стене. Фёдору чудилось, будто его липкий взгляд шарит но его телу, проникая под черкеску и рубаху.
            — Он смотрит на нас! — прошептала Этэри-ханум, закрывая лицо белоснежной чадрой.
            — Вас невозможно не заметить, госпожа. — Оча низко склонился перед ней, придерживая рукой саблю.
        Наиглавнейший воевода Коби облачился в алый, подбитый мехом барса плащ поверх кольчуги и золочённый шлем с широким назатыльником.
        Абубакар тоже взошёл на стену. Угрюм и молчалив, владетель Коби безучастно взирал на приготовления к казни. Он опирался на приклад старинного длинноствольного ружья. Лёгкий ветерок играл его седыми локонами.
            — Это младший брат владетеля Кураха, Гасан-ага. Он приговорён к смерти за грабёж и покушение на жизнь рыцаря Йовты из Кюри. Да свершится над ним воля Аллаха!
        Аймани, отпустив стремя Ёртена, сделала два робких шага вперёд и замерла, остановленная окриком Йовты.
        Ком стал у Фёдора в горле, мешая дышать. Казак едва не потерял сознание. Может быть, забыв обо всём, бежать туда? Попытаться убить предательницу и поганца, чтобы затем разделить участь Гасана-аги?
            — Начинай! — зычно скомандовал поганец.
        Палач трижды ударил топором, прежде чем ослабела верёвка, соединявшая правую руку Гасана-аги со столбом. Аймани дёрнулась. Младший брат владетеля Кураха не издал ни звука. Кровь сочилась из обрубка его правой руки.
            — ...да свершится воля Твоя, да приидет Царствие Твоё... — шептал казак, стараясь смотреть лишь в лицо товарища. Он словно сошёл со стены Коби, покинул безопасное убежище и стоял теперь рядом с Гасаном, на залитой кровью траве.
            — ...да будет воля Твоя и на земле, как на небе...
            — Теперь можешь дать ему напиться, — приказал Йовта. Древком пики он толкнул Аймани в спину.
            — ...хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого...
        Воительница подбежала к Гасану. Из складок одежды она достала фляжку, вытащила пробку, поднесла к его губам. Прошептала:
            — Глотай! Глотай, родной, не сомневайся!
        И Гасан-ага сделал три больших глотка. Глаза его закрылись.
            — ...и избавь нас от лукаваго... — шептал Фёдор.
        Аймани знакомым жестом приложила ладонь сначала ко лбу Гасана-аги, затем к его губам и к груди. Отбросив в сторону пустую флягу, она скинула с головы белый платок, улеглась на окровавленную траву под правый бок Гасана-аги, затихла.
            — Он умер! — истошный вопль Йовты поднял в синие небеса стаю дроздов. Они кружили, хлопая крыльями и крича. Их голоса звучали в ушах Фёдора похоронным набатом.
            — Что ты дала ему, тварь! — Ёртен совался с места в галоп. Соратники Йовты в ужасе бросились в рассыпную. Подняв пику Йовта кружил вокруг лежащих неподвижно Аймани и Гасана-аги, примериваясь ударить.
            — Дай мне лук, сынок, — тихо попросила Этэри-ханум. — И перчатку дай. Кожа моих рук боится жёсткой тетивы.
        Фёдор обернулся. Он видел прекрасную Этэри с луком в руках. Он слышал, как взвизгнула выпущенная ею стрела. Он слышал металлический грохот низвергнутых наземь лат и оглушительный вздох толпы, на поляне под стенами крепости.
        Когда же Фёдор снова посмотрел на место казни, то увидел Йовту лежащим навзничь. Стрела, пущенная Этэри-ханум, ранила поганца в шею. Йовта пытался выдернуть её, но кольчужные рукавицы делали его руки неловкими.
        Аймани всё ещё неподвижно лежала рядом Гасаном-агой на окровавленной траве.
            — К оружию! — вскричал Оча, сбегая со стены.
        С проворством, удивительным для столь тучного человека, он взобрался на коня. Слуга подал ему пику и щит. Защитники Коби садились в сёдла. Их жёны разобрали луки и колчаны. Облачённые в кольчуги девы, отодвинули тяжёлые засовы. Ворота Коби распахнулись, выпуская всадников.
            — Останься со мной, — Этэри-ханум ухватила Фёдора за рукав черкески. — Теперь — самое время. Сюйду готова.
        Фёдор едва поспевал за Этэри-ханум. Полы её покрывала мелькали перед ним, подобно крыльям огромной белой птицы. Звук их шагов будил под каменными сводами залов и коридоров многоголосое эхо.
            — Да сбудутся все твои мечты, казак, — говорила Этэри на ходу. — Пусть ваш строгий бог будет милостив тебе.
            — Я лишь об одном мечтаю теперь, госпожа — увидеть снова Терек, мать, семью. Устал я от вас, от ваших гор и крепостей. Слишком много крови...
        Она остановилась перед низенькой дверью, положила тонкую кисть на кованое кольцо, обернулась:
            — Ты увидишь Терек, матушку и семью, а пока...
        Она распахнула дверь. В небольшой, увешанной коврами горнице, на тахте среди шёлковых подушек сидела юная женщина. Луч солнечного света падал на неё сбоку, из высокого оконца, причудливо преломляясь в гранях каменьев на её темноволосой головке.
        Женщина действительно была готова к походу. В мужской одежде: шерстяных штанах, сапогах и кафтанчике, перехваченном широким поясом.
            — Корону надо снять, — заявил Фёдор.
        Сюйду вопросительно посмотрела на мать.
            — Это подарок Ярмула, — с сомнением произнесла Этэри-ханум.
            — Корону надо снять, а волосы спрятать под платок. А ещё лучше — под папаху. Молодуха достаточно тоща — сойдёт за пацана.
        Сюйду фыркнула. Пробурчала что-то на черкесском языке.
            — Мне послышалось или княжна назвала меня деревенщиной? — усмехнулся Фёдор.
            — Придётся повиноваться, дочка, — примирительно сказала Этэри-ханум.
            — Пусть называет как хочет, — не унимался Фёдор. — Лишь бы слушалась приказаний.
            — Будет повиноваться, — заверила казака хозяйка Коби.

* * *

            — Конюшни не стало, — бормотал старый нахчи, конюх Абубакара. — А хороша была конюшня — брёвнышко к брёвнышку. Всё пошло на дрова.
        Он уже оседлал и снарядил трёх животин: породистого арабского скакуна белого, как облачко, мохнатую кобылку смешанных кровей, пегую и лохматую, и карего мерина, по виду злого и норовистого.
            — Где Мажит? — заволовался Фёдор. — Где сын Мухаммада и потомок этого... как его... Воспетого в ваших сказаниях. Где грамотей?
        Казак беспокойно осматривал лошадиную упряжь, размышляя о лишь о том, как бы половчее вернуть Соколика.
        К ним вышел Абубакар в простой чаркеске, папахе и высоких козловых сапогах. По виду — простой нахчи, каких полным полно в любом ауле. Впрочем, лишь в тех из них, население которых не повымерло от чумы.
            — Я провожу вас до Лорса, — сказал он. — Пойдём по военной дороге, по той, что строил Ярмул.
            — Как же так? — изумился Фёдор. — Комендант Дарьяла сообщил мне, что по этой дороге не пройти. Её перегородили вражеские войска...
            — Войска, говоришь? Враги? Уж не Йовта ли, поганец, тот, которого нынче подстрелила моя жена, преградит нам путь?
        Абубакар захохотал, запрокидывая голову.
            — Мы пойдём по военной дороге, — повторил владетель Коби. — Не тащить же мою наследницу через ЗемоРока и Мамисон... Я покину крепость по подземному ходу, а вы с Сюйду выйдете через главные ворота. Посмотри на неё, казак! Её не узнать...
        Не дожидаясь ответных слов, Абубакар ступил под своды тайного тоннеля. Владетель Коби вёл в поводу замечательной красоты арабского скакуна.
        И вправду Сюйду разительно изменилась. Посмуглела, сделалась чернобровой. В мужской одежде она поразительно походила на Мажита — аккинского грамотея.
            — Там кольчуга. — Сюйду похлопала ладошкой по груди.
            — Тебе бы лучше молчать, молодуха, — сказал Фёдор. — Пока молчишь — на пацана похожа, а так...
        Лицо возлюбленной Ярмула вспыхнуло.
            — Деревенщина, — процедила она сквозь зубы.
            — Дочь ваша красива, госпожа, но совсем на вас не похожа, — усмехнулся казак. — Ой, боязно мне и невдомёк, как справлюся с недотёпой Мажитом, тщеславным старцем и строптивой молодухой. Я стану называть вашу дочь Исой, госпожа. Это так — для сохранения тайны. Вы уж прикажите ей слушаться меня до той поры, пока не сдам на руки супруга.
            — Твой строгий бог и молитвы безутешной матери помогут тебе, — заверила казака Этэри-ханум.
            — Сначала я должен вернуть коня, — буркнул Фёдор. — Без Соколика я отсюда не уйду.
            — Конь ждёт тебя у ворот. Поганец и потомство достославного Салтана-мурзы вместе с ним, — сказала Этэри-ханум.
            — Йовта жив? — изумился Фёдор.
            — Если б он не был живуч, разве люди стали б называть его поганцем? — хозяйка Коби чарующе улыбалась ему. — Он хочет торговать своею жизнью. Послушаем, что он нам скажет.

* * *

        Всю дорогу, до самых крепостных ворот, Этэри-ханум шла рядом с Фёдором, держа его ладонь в своей.
        «Ну и дела! — думал казак, стараясь скрыть усмешку. — Когда ж это я так, рука об руку с бабой гулял? Ну если только когда женихался с Машенькой, да сразу после сватовства, а так... И как же Абубакар такое жене дозволяет? Ну и дела!»
            — Известно мне, казак, что говорил ты о нашем Оче ругательные слова, — речь Этэри-ханум журчала сладко, словно водица в первом вешнем ручейке. — Называл его будто бы евнухом. Напрасно. Оча не только отважный воин, но и умный царедворец. Он, мудрейший из мудрых, сумел исправить мою ошибку...
            — Разве госпожа может ошибиться? — Фёдор вовсю старался стать таким же, как Оча, умным царедворцем.
            — Я не смогла убить Йовту. — Этэри-ханум сверкнула ореховыми очами. — Но Оча...
            — Неужто толстяк Йовту заколол?! — воскликнул Фёдор простодушно.
            — О нет! Но он разогнал шайку по окрестным ущельям и вынудил поганца вступить в переговоры! Жаль, что ты — друг и соратник Ярмула — не видел, как наш славный Оча держится в седле! Как разит он врага отравленным остриём своей пики!..
            — Ах, госпожа! Если б остриё твоей стелы было сдобрено ядом, нам не пришлось бы сейчас...
        Но Фёдор не успел договорить. Они вышли за ворота. Противоборствующие стороны расположились одна против другой на небольшой поляне. Раскидистые кроны лиственниц осеняли пространство под крепостной стеной. Там, под сенью изумрудной хвои, их дожидался и достославный Оча в окружении соратников, и Мажит, принявший живейшее участие в утренней схватке. Тут же был и Йовта в окровавленной повязке, верхом на Ёртене. Аймани снова стояла у его стремени. За их спинами толпилось некогда свирепое воинство. Нет, всадники из отряда Йовты не выглядели ни усталыми, ни удручёнными. В их рядах Фёдор не заметил раненых, но воинство Йовты заметно поредело. Там, при переправе через Эдису, Фёдор насчитал не менее дюжины нагруженных тюками верблюдов и не менее пятидесяти всадников. Он слышал и разговоры Абубакара с Очей: по их подсчётам под стенами Коби неотлучно находилось ещё не менее полутора сотен человек. Теперь же Фёдор насчитал два десятка всадников и примерно столько же пеших воинов. Все — в кольчугах, вооружены до зубов, на лицах, покрытых запёкшейся кровью, выражение злобы и решимости. Среди них были пятеро
лезгинцев. Фёдор опознал их по знакам боевых подвигов: головам вражеских воинов, притороченным к сёдлам. Один из них, гигантского роста человек, вооружённый огромной плетью, не сводил глаз с хрупкой фигуры Аймани. Его конь крупный, вороной масти и смешанных кровей, косил в сторону Ёртена кровавым взглядом, скалил зубы, готовый взбелениться в любую минуту.
            — Почтение тебе, Этэри-ханум, — пророкотал Йовта.
        Он поклонился, кольца кольчуги скрипнули.
            — Годы и тяжкие испытания не властны над твоей красотой! Глаза твои блистают подобно звёздам, стан прям, походка легка...
            — ...твой данник Абдаллах убил обоих моих сыновей..
            — На всё воля Аллаха! Их убила война. — Йовта ухмыльнулся. — Твои сыновья приняли прекрасную смерть. В этом участь любого отважного бойца. И я...
            — ...тебя ждёт скорая и страшная смерть! — Этэри-ханум уронила руки вдоль тела. Шёлковая ткань чадры, соскользнув, обнажила нижнюю часть её лица.
            — Годы не властны над твоей красотой, хозяйка Коби! — повторил Йовта. — Твоя вотчина родит мужественных воинов. Даже Йовте оказалось не по силам покорить прекрасную страну, которой правит такой славный род. Йовта складывает оружие!
        Окованный железом щит и пика упали на землю.
            — А твои джигиты? — спросил Оча. — Они тоже готовы сложить оружие?
            — Мои воины — не рабы. Они вольные люди. Я не властен над ними в таком важном деле. К тому же до нас дошли тревожные слухи. Известно ли тебе, хозяйка Коби, что твой родственник, Ярмул, волк, видевший дождь, приказал своим офицерам не брать пленных?
            — Нам известны распоряжения правителя Кавказа, — торжественно ответил Оча. Старый вояка едва держался на ногах, подпираемый воинственного вида оруженосцами. Его бритый череп покрывала, подобно чалме, окровавленная повязка, левая рука висела плетью.
            — Мы — подданные русского императора и строго следуем всем указаниям его наместника! — заявил воевода Коби.
            — Аллах да покарает грешников, — заметил Йовта.
            — Да будет так! — откликнулась Этэри-ханум.
            — Итак: повинуясь воле Ярмула, я отпускаю моих джигитов, слагаю с себя обязанности командующего армией, снимаю осаду и прощаю князьям Коби нанесённые мне личные обиды...
        Этэри-ханум стояла, низко опустив голову.
            — Мерзкий поганец, выкормыш шайтана, грязный пёс, слабоумная обезьяна... — шептала она.
            — Речи твои странны... — попытался возразить Оча.
            — Да, я подверг одного из соратников Ярмула жестокой казни, и ты, хозяйка Коби, и твои люди видели это. Но разве мог я поступить иначе, не поправ свою честь? Младший сын убитого мною владетеля Кураха — мой кровник. А дал священную клятву посчитаться с ним, и я посчитался! И теперь, когда позор рода Йовты смыт кровью, я желаю мира.
            — Речь твоя туманна. — Этэри-ханум подняла голову. — Говори яснее!
            — Я дарю жизнь посланцу Ярмула! — крикнул Йовта. Ёртен встрепенулся под ним, вскинул голову, словно намереваясь встать на дыбы.
        Аймани вскрикнула, повалилась на землю. Что с ней? Устала? Обессилела от горя? Фёдор обнажил Митрофанию.
            — Ах вот оно что! — захохотал Йовта. — Подойди ближе, казак! Смотри: Йовта безоружен!
        Фёдор усмехнулся:
            — Грязный предатель отдаёт приказания казаку? Эх, чудные же у вас обычаи! Христианину не понять...

* * *

        Он медленно шёл через поляну, стараясь не терять Аймани из вида. Увязавшийся следом Мажит растерянно лепетал о родовой чести и братской любви. Но смысл его речей ускользал от Фёдора.
            — Эй, аккинец! — рявкнул Йовта. — Я не звал тебя! Ступай назад, укройся полой чадры почтенной Этэри-ханум.
        Но Мажит не отставал до тех пор, пока выпущенная кем-то из соратников Йовты стрела не вонзилась в землю прямо перед ним. Аймани между тем поднялась на ноги. Растерянно озираясь, она сделала пару шагов навстречу Фёдору, но остановленная окриком Йовты вернулась, чтобы снова ухватиться за стремя.
            — Что ты хочешь, балахвост муторный? — просто спросил Фёдор, подойдя вплотную к морде Ёртена. Аймани смотрела в сторону, словно и не было тут Фёдора. Сейчас, когда она стояла совсем близко от него, он заметил, как она бледна, как исцарапаны её щёки и кисти рук. Лишённая оружия, полуодетая, с растрёпанными, перепачканными кровью косами, она прижималась плечом к крутому боку Ёртена.
            — Стоит ли тявкать, подобно цепному псу? Не я ли помог тебе добраться до Коби? Не я ли помог пробраться в крепость? И я намерен вновь помочь тебе.
        Йовта умолк. Над полем битвы воцарилась тишина, нарушаема лишь щебетом дроздов да звоном недалёкого ручья.
            — Ты предала...ты предала меня...ты предала всех... — губы Фёдора двигались помимо его воли.
            — Я знаю кто ты и зачем пришёл сюда, — загадочно заявил Йовта наконец. — Я дорожу дружбой Ярмула, верен данному ему слову и потому помогу тебе добраться до Коби. Где княжна?
        Йовта тронул Ёртена. Рука Аймани безвольно соскользнула со стремени. В руке её, быстро укрывшейся в складках окровавленных лохмотьев, словно блеснуло что-то. Или это солнечный зайчик шмыгнул по белоснежной коже? Отважная воительница осталась стоять лицом к лицу с казаком. Фёдор сжимал рукоять Митрофании. Эх, ударить бы сейчас отточенным лезвием, ударить легко, наотмашь, знакомым с юных лет, верным ударом. Ударить так, чтобы вновь почувствовать, как замирает на миг рука, как прекращается лишь на миг её движение, когда клинок вонзается в живую плоть, рассекая жилы и кости.
        Аймани опустилась на колени, склонила голову. Рыжие растрёпанные косы растеклись по влажной траве. Обнажились тонкая шея и иссечённая кровоточащими ранами спина. Фёдор слышал её шёпот, поток слов чужого, непонятного языка. То была молитва или заклинание, кто знает?
        Йовта приблизился к Этэри-ханум. Защитники Коби сомкнули щиты, острия пик упёрлись в широкую грудь Ёртена.
            — Эге-гей! — хохотал Йовта с высоты седла. — Верные слуги всё ещё готовы защищать тебя и твой славный род, великомудрая Этэри. И я, верный слуга Аллаха и Ярмула, готов примкнуть к их рядам. Я сопровожу твою дочь до дома законного супруга.
        В это время на противоположном конце поляны Аймани подняла голову. Прозрачная синь небес плескалась в её взоре. Она стала прежней воительницей отважной, ловкой, неутомимой. Продолжая бормотать невнятные заклинания, лишь мельком глянув в лицо Фёдора, она, не меняя интонации неожиданно произнесла на русском языке:
            — Соколик привязан к кусту жимолости там, на краю поляны за большим камнем. Беги... — и она снова опустила лицо. Огненные пряди лишь на минуту скрыли его от солнечных лучей и недобрых взглядов.
        Она взметнулась, вскинулась подобно бурливой речке, жаждущей освободиться из плена каменного русла. Тонкое лезвие блеснуло в обнажившейся руке. Неуловимое движение плеч, взмах — и вороной жеребец, истошно вопя, взвился на дыбы. Его всадник, вооружённый огромной плетью и ятаганом, сверзился наземь, а его обезумевший конь закружился по поляне в последнем бешеном танце, сбивая с ног воинов Йовты, кусая, раня копытами, орошая горячей кровью всех и каждого. Блестящая рукоятка обоюдоострого кинжала торчала из груди.
        Йовта развернул Ёртена, кинулся в гущу заварухи. Свесившись с седла на скаку, он так ловко подхватил с земли пику, словно вовсе не был ранен, словно тело его не было обременено кольчугой. Йовта взял пику наизготовку. Ёртен не разбирая дороги мчался наперерез раненому сородичу. Мгновение — и отравленный наконечник пики вонзился вороному под морду, в основание шеи. Хрипя, вороной припал на колени, древко пики уткнулось в землю. Конь завалился на бок, огненный взор его подёрнулся смертной пеленой.
        Но разведчик Гребенского казачьего полка Фёдор Туроверов не видел этого. Он бежал, не чуя под собой ног туда, где за скальным выступом в зарослях жимолости ждал его лучший друг. Казак крался, прячась в тени крепостной стены, беспокойно озираясь на истошные вопли мечущихся по полю людей и коней. Так добрался он до обрывистого края горы. Поросший густым кустарником склон круто уходил вниз. Фёдор кромсал клинком ветки жимолости до тех пор, пока среди зелёно-фиолетовых листочков не блеснула белая звёздочка на лбу Соколика.
            — Здорово, братишка! — казак прижался лицом к шее коня. — Смотри-ка — и ружьцо моё здесь, и пистолеты.
            — Йовта хоть и поганец, но к оружию относится с уважением, — засмеялся Мажит.
        Аккинский грамотей тоже был там. Он уже устроился в седле бойкой Чиагаран.
            — Но я заметил: Йовта, хоть и отменный злодей, но прицелиться, чтобы пальнуть из пистолета, совершенно не способен. Ему только пикой да топором махать.
        Фёдор вскочил в седло.
            — Следуй за мной, Педар-ага. Нас уже заждались.
        Горячая и упрямая Чиагаран норовила пуститься вскачь, словно обладала крыльями и надеялась слететь с крутого склона, подобно огромной птице. Осторожному Мажиту приходилось сдерживать её. Они перешли на рысь в лесу. Оказавшись под спасительной сенью высоких сосен, аккинец перестал оглядываться, прислушиваться к шорохам и скрипам пустынных зарослей. Он уверенно правил Чиагаран, лавируя между прямых стволов. Топот конских копыт тонул в подстилке из порыжелой хвои. Только один раз Мажит остановился в растерянности, задумчиво уставился в небеса, перечёркнутые опушёнными хвоей ветвями.
            — Заблудился, грамотей? — усмехнулся казак.
        Но Мажит не отвечал ему, сосредоточенно бормоча что-то на непонятном Фёдору языке. Наконец они снова тронулись в путь. Казаку чудилось, что не воля Мажита задаёт им направление. Это Чиагаран затеяла бешеную скачку в диких дебрях, между стволов, рискуя напороться на сук. Соколик следовал за ней, повторяя каждое движение кобылы так точно, словно от этого зависела его жизнь. Через ^короткое время к глухому топоту копыт и свисту ветра в ушах добавился новый звук: сердитый рёв реки.
            — Это Эдиса! — крикнул Мажит, оборачиваясь. — Они ждут у реки!
        Чиагаран выскочила из леса, подобно заводиле бандитской шайки. Соколик — следом за ней, скаля зубы и весело ударяя в землю острыми копытами передних ног.
        Абубакара и Сюйду скрывала сень ивы, низко склонившей блёклые космы к шумной Эдисе. Трое коней стояли в стороне, склонив головы к мешку с кормом. — А вот и мы! — радостно закричал Мажит.
            — Не вопи, аккинец! — буркнул Абубакар. — Над нами в горах долго шли дожди. А от твоих криков того и гляди камни посыплются нам на головы.
            — Мы сбежали от Йовты! — Мажит соскочил с седла, подбежал к Сюйду, опустился на колени. — Мы сбежали!
            — Чему ты радуешься, аккинец? Зачем спешился? — ворчал Абубакар. — Садись в седло. Скоро, скоро грязный шакал снова встанет на наш след. Поднимайся, дочь. Мы пойдём длинной дорогой, дабы обмануть и запутать поганца.
        Мажит помог Сюйду подняться, придержал стремя.
            — Поторопись, аккинец. Садись в седло. Да не оборачивайся — страшная смерть стоит у тебя за плечами!
            — Горько слышать такие слова, — покачал головой Мажит, трогая Чиагаран. — Аллах не велит нам падать духом и отдаваться во власть уныния...
            — Грязный шакал рыщет под стенами моего дома, чуя лёгкую поживу. А я? Я превратился в беглеца. Одно лишь оправдание ниспослал мне Аллах — я спасаю жизнь единственной дочери.
            — Ты силён и ты не стар, Абубакар-ага. Ты сможешь родить новых сыновей.
        Владетель Коби улыбнулся.
            — Я могу, но не Этэри-ханум. Много лет назад, когда тебя, аккинец, ещё не было на свете, я дал обещание нежной Этэри. Она просила меня и я поклялся не брать в жёны других женщин до тех пор, пока её красота цветёт под этими небесами.
            — Этэри-ханум! — вскричал Мажит.
        И горное эхо на все лады повторило имя правительницы Коби.
            — Да тише ты! — не выдержал Фёдор.
            — Этэри-ханум, — повторил Мажит тише. — Не подведёт тебя, о, великий Абубакар. Она и славный Оча защитят твой кров от посягательств поганца...
        Раскатистый грохот прокатился по склонам гор. Лошади насторожили уши.
            — Ну вот! — рассмеялась Сюйду. — Ты докричался, Мажит, разбудил духа горы.
            — Нет, дочка, это не обвал! — Абубакар остановил коня, прислушался.
            — Это орудийный залп, — подтвердил Фёдор. — Палят со стороны Коби. И не из одной пушки. Лупят по меньшей мере из пяти. Надо торопиться, ваше превосходительство.
        Путь продолжили в молчании. Мрачное выражение на челе Абубакара заставило примолкнуть нахального Мажита. Грамотей из Акки только посматривал на Сюйду да беззвучно шлёпал губами. Ну ещё глаза таращил, стараясь таким образом выразить восхищение и преклонение перед женой Ярмула и дочерью доблестного владетеля Коби.
        Абубакар встал на положенное ему место во главе отряда. Они перешли вброд неспокойную и шумную в этом месте Эдису и углубились в сосновый бор. Фёдор заметил, как в течение первого дня пути правитель Коби несколько раз менял направление движения, избегая подниматься высоко в горы и выходить на открытые ветрам и недобрым взглядам альпийские луга. Ночевали в лесу, попеременно становясь на пост. В первые сутки пути их не потревожили ни дикие звери, ни чужие люди.
        На второй день благодаря стараниям Абубакара они оказались в таких глухих дебрях, что Фёдор всерьёз перестал опасаться погони людей. Зато на их след встала стая волков. Казак предусмотрительно зарядил ружьё и оба пистолета.
            — Не беспокойся, казак, — сказал правитель Коби. — В это время года дикие хищники сыты и не станут соваться под пули.
        Фёдор всё же время от времени усаживался в седле задом наперёд, обшаривал пытливым взглядом разведчика райский пейзаж. Но мир позади них был пуст. Тишину нарушали лишь шелест листвы, щебет птиц да дальний лай волков.
        Дважды они видели вдали крыши и изгороди аулов. Абубакар неизменно обходил их дальней стороной. Сюйду молила отца хоть единожды остановиться на ночлег под надёжной крышей.
            — Там чума, — коротко отвечал дочери Абубакар.
        Правитель Коби и тесть Ярмула, волка, видевшего дождь, был невысок ростом, но крепок и широк в плечах. В его прямой осанке, жестах и манере сидеть в седле угадывался опытный, закалённый во многих походах боец. Лицо его с тонкими и правильными чертами имело одну лишь отличительную особенность: глубокий шрам рассекал его от виска до угла рта. Говорил Абубакар быстро, проворны и точны были его движения, зорок взгляд. Он мало ел и мог подолгу обходиться без сна. Любил, подобно своей дочери, красивую одежду и богато украшенное оружие. Рукоять его кинжала покрывала изящная отделка из зеленоватой бирюзы. Пальцы его украшали кольца с блестящими камнями, седло его было вышито шёлком, конская сбруя выложена чеканным серебром. Всё это великолепие не нравилось Фёдору, уж больно заметен и небывалой красоты арабский скакун, и его великолепный седок.
            — Люди говорят, — нашёптывал многознающий Мажит, — будто правитель Коби в незапамятные времена, защищая честь своей жены, вступил в схватку с самим шайтаном.
        Фёдор рассмеялся:
            — Шайтан упал, рассечённый гордой правителя Коби? Выходит так, что эти прекрасные леса не только с виду на райские кущи походят?
            — Не смейся, Педар-ага! — аккинский грамотей всерьёз возмутился. — Смертному человеку не под силу зарубить шайтана! Мерзкая тварь бежала, скрылась в горах, и в княжестве Коби на долгие годы воцарились мир и спокойствие!
            — Сколько ж лет минуло со времён того славного боя, а? Эх, скажешь же: незапамятные времена!
            — В те времена мой отец был младенцем и его носила на руках почтенная Гюльнара-ханум — моя бабушка.
            — Врёшь! — не выдержал Фёдор. — Сколько ж, по-твоему, его сиятельству лет?
            — Моему отцу прошлой зимой минуло семьдесят лет, — ответила за грамотея Сюйду.
        Княжна лукаво улыбалась, любовалась изумлением казака.
            — О годах моей матушки не спрашивай. Они не считаны. Мы давно позабыли о них.

* * *

            — Прекрасная Сюйду! — щебетал Мажит. — Очи её цвета ранней листвы, стан её подобный стволу молодого клёна, песни её подобны журчанию первого вешнего ручья...
            — ...нрав её подобен нраву дикой козы... — в тон ему продолжил Фёдор.
        Мажит умолк, призадумался.
            — Дикие козы — глупые существа, — вздохнул он наконец. — А наша Сюйду газели мне читала! На фарси!.. В наших краях редко можно встретить столь образованную женщину.
        Тем утром они рано пустились в путь. Шли по тропам, известным лишь Абубакару, в обход горы, которую он называл Кетриси. Над ними, вея холодом, царил заледенелый пик Казбека. Шли цепочкой, один за другим. Первым, верхом на красивом и злобном арабском скакуне по имени Жамбалат[29 - Боевой топор (чеченский язык).], гарцевал Абубакар, следом — Сюйду. Дочь Абубакара, достойная наследница князей Коби, оказалась лихой наездницей. Её серая кобыла по имени Гинсу[30 - Ртуть (чеченский язык).], выносливая, ловкая и послушная, прядала острыми ушками, кивала изящной головкой в такт илле[31 - Илла - чеченская народная песня.]:
            — ...Чем мы биться будем среди гор отвесных? Шашками вернее нам рубиться будет. Шашка не обманет, коль рука не дрогнет. Так сказал великий Ахмад Автуринский...
        «А ну как шапка-то с головы свалится? — думал Фёдор, следовавший за Мажитом и Чиагаран. — Вот кудри-локоны по плечам рассыплются — и конец всем секретам!.. Эх!»
        К седлу аккинского грамотея длинным поводом был привязан груженный пожитками мул. Фёдор догадался — в одном из ковротканых мешков прекрасная Сюйду везла приданое: шёлковые, шитые златом-серебром платья, красную чадру, золотые туфельки, хну, пряности, украшения. Минувшим вечером княжна тайком развязала кожаный мешок. Она прижала к щеке алый шёлк чадры. Засмеялась, зарделась, смутилась, заметив пристальный взгляд казака. Завязала мешок с нарядами, перебралась поближе к Фёдору, прошептала:
            — Расскажи мне, Педар-ага, часто ли доводилось тебе видеть Ярмула?
            — Ежевечерне и ежеутренне... — рассеянно отвечал Фёдор.
        Она сидела так близко, касаясь плечом его плеча. Чужая, загадочная княжна...
            — О чём говорил он с тобою?
            — Дак... так... приказания, распоряжения, туда-сюда... Всё в делах: война, строительство, земляные работы... А то гдядь: какая-нибудь дрянь вроде вашего Йовты прискачет: пальба, ругань, кровь, раненые... суд-ряд, опять же... — Фёдор вконец растерялся.
        Зачем она сидит так близко? Зачем допрашивает? Зачем так сладко пахнет молоком и мёдом?
        А она примолкла на минутку, вздохнула, потупилась. Спросила тихо, почти шёпотом.
            — Он так-таки и занят всё время? Каждую минутку?
            — Каждую... Великий человек великие дела творит... — Фёдор искоса глянул на княжну. Ну что ж за оказия! Смотрит-то как! Словно каждое его корявое словцо всей кожей вобрать в себя жаждет. Влюблена! Нет, Аймани другая совсем. Когда ж появится, когда ж выйдет из-за векового ствола в чёрной своей одежде, преградит им путь-дорогу на горной тропе? А может быть, завтрашним же днём увидит он её тонкий силуэт на камнях горной осыпи — чёрный башлык, за спиной лук и колчан со стрелами, огненно-рыжая коса обмотана вокруг шеи. Жива ли? Здорова ли? Как заживают рубцы да ссадины на нежной коже? Как смогла отбиться от Йовты-поганца? А Мажит? Сидит, лыбится, смутный человек! Молодой да ранний! Ну хоть бы раз о сестре вспомянул. Словно уж и в мыслях её похоронил! Только и дела ему стало в зеленущие глаза глядеться! А коли не беспокоится о сестре, значит, уверен — жива. Или не уверен? Эх, смутное племя, неверное! Надо, надо быстрее до своих пробираться!
        Лёгкое прикосновение прервало его мечтания. Робкая улыбка вывела из задумчивости. И Фёдор смилостивился, продолжил:
            — А то как сядет письма писать, дак за полночь и засидится. Максимыч устанет перья очинивать, а Алексей Петрович всё пишет и пишет, и пишет... Да шла б ты спать, княжна!
            — А у тебя есть ли дети, Педар-ага? — внезапно спросила княжна.
            — Трое...
            — Скучаешь?
            — Как не скучать, скучаю. Но мы к войне да к разлуке привычные. Ничего, перетерпим.
        Так припоминал казак мирные впечатления минувшего вечера, их почти семейный ужин у костра, словно и не было давешних ужасов, страхов, войны и лютой смерти. Вспомнилось ему обещание Абубакара нянче же ночевать в тепле, под крышей у его старого товарища в ауле Кетриси. А вот и Ушан! Вон его пегая спина мелькает между камней недавнего обвала. Минувшим утром Фёдор обнаружил хитрого пса мирно спящим между ним и Мажитом. Ушан подёргивал лапами, его лохматые бока тревожно вздымались, он приглушённо скулил — впечатления охотничьих приключений не оставляли его и во сне. Теперь пёс трусил то слева, то справа от тропы, время от времи пропадая из вида. Надежда шевельнулась в груди Фёдора. Может быть, он вскоре увидит Аймани!
            — А что, Мажит-ага, — решился на расспросы казак, — не знаешь ли ты, откуда пришёл пёс?
            — Педар-ага, пёс — животное странное, потому псом и именуется. Одно лишь знаю навреняка — Ушан наш очень уж труслив. Не любит он ружейной пальбы, а пушечные залпы и вовсе выводят его из себя. Ну что тут поделать? Он же пёс... Ну струсил, ну сбежал, ну спрятался до поры. А теперь, сам видишь, вернулся.

* * *

        И снова крутой спуск, и снова Абубакар поворачивает Жамаблата и движется в направлении отвесной скалы. Они опять должны карабкаться? Нет! Жамбалат исчезает в густых зарослях, за ним следуют Гинсу и Чиагаран, Соколик и Фёдор замыкают цепочку. Ещё десяток шагов — и они попадают в узкую щель, образованную отвесными склонами голых скал. Стены теснины смыкаются в вышине так, что небесный свет едва достигает дна. Они долго пробираются в полумраке. Молчат, вслушиваясь в шелест камешков под копытами лошадей и журчание чахлого ручейка, сочащегося из серого тела скалы.
        Наконец, обливаемые закатными лучами, они выходят на просторный склон пологого холма. Вдали видны сизые дымки и плоские крыши.
            — Кетриси, — говорит суровый Абубакар.
            — Кров, ночлег, свежий хлеб! — веселится неугомонный Мажит.
        Абубакар, отдав приказание дожидаться, пускает Жамбалата рысью, скрывается из вида.
        Они дожидаются темноты, не решаясь приблизиться к аулу до возвращения Абубакара. Наконец князь Коби возникает из темноты в сопровождении двух вооружённых до зубов джигитов. Один из них молод, худощав, подвижен. Он приветствует Сюйду гортанным воплем:
            — Салам!
        Другой украшен белоснежной бородой, с белой повязкой на папахе, склоняет голову перед княжной, прикладывает ладонь к груди, говорит сдержанно:
            — Салам, Сюйду-ханум!
        Сюйду склоняет голову в ответном приветствии.

* * *

        Кетриси — велик, но устроен так же, как сотни аулов в округе. Главная улица сбегает вниз по уступчатому склону горы. По бокам от неё в беспорядке разбросаны домишки, крытые дёрном или соломой. Плоская вершина голого утёса царит над селением. Купол минарета, увенчанный блестящим полумесяцем, возвышается на ней. В поздний час в ауле пустынно. Из-за каменных стен грубой кладки слышались звуки обычной человеческой жизни — звон медной посуды, плач детей, блеяние овец. Большой дом владетеля Кетриси, как принято в этих краях, располагался в центре селения, на краю поросшей чахлой травкой площади. Рядом — коновязь под крытым соломой навесом, тандыр, сложенный из округлых камней очаг. Над очагом на остроконечном кованом вертеле готовилось баранье мясо. Дом владетеля Кетриси манит бледным светом затянутых слюдой окошек и пахнущим смолой дымком из невысокой трубы.

* * *

        Абубакара и Сюйду встречали торжественно, провели в дом, усадили рядом с горячим очагом, принесли воду для омовения. Вдоль стен, на коврах сидели бородатые, смуглые аксакалы, все в бараньих шапках и черкесках. На поясах украшенные затейливым орнаментом ножны, на ногах высокие сапоги козловой кожи. Юная девушка в высоком головном уборе и тёмно-зелёной расшитой по краям чадре пела высоким голосом печальную песню о невесте, покинутой коварным женихом ради княжеской дочери. Сам владетель Кетриси не старый ещё человек в белой черкеске, с черно-оранжевой орденской лентой Святого Георгия на груди, встретил их опираясь на высокий посох.
        Здравствуй, брат Абдул-Вахаб, — радостно вскричал Абубакар, заключая владетеля Кетриси в объятия. — Ждал ли ты меня?
            — Ждал, ждал, брат Абубакар, — Абдул-Вахаб лукаво улыбался. — Уж третий день посылаю Хайбуллу навстречу тебе — и всё напрасно! Ты, хитрый человек, опять пришёл к нам не с той стороны!
            — Мы шли длинной дорогой, брат! Петляли, прятались. Со мной дочь — драгоценный груз. Я должен доставить её Ярмулу. Посмотри на этих двоих! — Абубакар указал на Фёдора и Мажита. — Отважные джигиты пришли к нам от Грозной крепости. Сам Ярмул прослышал о наших несчастьях и послал их за своей женой!
        Абдул-Вахаб окинул Фёдора тяжёлым взглядом, заговорил по-русски:
            — Георгиевский кавалер? Давно воюешь?
            — Нам так положено по уставу — вот и воюем, — ответил Фёдор.
            — Наш друг, Ярмул, собирает войска к Грозной. Тревожно стало в горах. Князь Рустэм гоняет шайки, подстерегает в ущельях, казнит нещадно, а тут ещё чума. Мы ждём зимы, как благословения Всевышнего. Да-а-а-а, настали трудные времена.
        Подали еду. На деревянные резные блюда были выложены нарезанный крупными ломтями козий сыр, куски дымящейся баранины, пряные травы, хлеб. В украшенных чеканкой высоких кувшинах подали вино. Гости и подданные Абдул-Вахаба ели и пили медленно, сдабривая еду неторопливой беседой. В дверях толпилась молодёжь: девушки в высоких шапках, прикрытых цветными шалями с бахромой, джигиты, как и положено воинам в папахах и черкесках, с ножнами у пояса. Они попарно выходили на середину комнаты, джигиты, распрямив плечи, кружились вокруг плывущих павами девушек в такт тягуче-заунывным звукам пондура[32 - Пондур — струнный музыкальный инструмент у вайнахов.].
        Фёдор рассеянно наблюдал за ними, внимательно прислушиваясь к разговорам мужчин. А те толковали о войне, о новом жеребце охромевшего в схватках Абдул-Вахаба. Владетель Кетриси оказался весёлым человеком. Он шутил с Абубакаром, поминая Этэри-ханум. Сетовал, что давно не доводилось ему любоваться неувядающей красотой хозяйки Коби.
            — Я оставил её одну, на попечение Очи. Йовта-поганец осмелел, посмел покушаться на мою дочь. Не видать ему моей Сюйду! Эх, ты зубоскалишь, брат, а мне не до шуток. Намеревался проводить дочь до самого Лорса, а ныне беспокойство завладело моей душой. Завтра же скачу назад, в Коби. А ты уж помоги. Отправь своего Хайбуллу вместе с ними.
            — Не сомневайся, брат! Отправлю Хайбуллу вместе с отрядом. Я держу слово, данное Ярмулу. Вместе с Сюйду из Кетриси уйдёт двадцать джигитов. Больше отпустить не могу, сам понимаешь. По горам таскаются шайки головорезов Йовты. Они две недели держали закрытым перевал. Тот перевал, который русские называют Крестовым. А ты не горячись, брат. Поскачешь, когда Аллаху будет угодно.
            — Не хитри, брат, — улыбнулся Абубакар. — Или тебе одному известна воля Аллаха?
            — Посмотри внимательно туда, — Абдул-Вахаб указал полуобглоданной бараньей костью в сторону дверей. — На праздник в честь твоего приезда собрались красивейшие и знатнейшие женщины моей вотчины.
            — Вздумал соблазнять меня? — засмеялся Абубакар.
        Она вышла из-за спин дочерей Абдул-Вахаба. Но на этот раз не белая чадра покрывала её голову и плечи. Этэри-ханум оделась под стать дочерям Кетриси в высокую шапку и синий платок с бахромой. Раструбы на рукавах её платья покрывала затейливая вышивка. Она смотрела на супруга. В её ореховых очах плясало пламя лучины.
            — Твоя нежная Этэри готова станцевать для тебя, мой господин, — сказала она.
        Абубакар вскочил. Блюдо с едой слетело с трёхногой подставки на пол.
            — Всё хорошо, мой господин. В Коби вместе с храбрым Очей остался русский гарнизон. Часть войска движется сюда, с ними обоз, пушки. А мы спешили, шли верхом, короткой дорогой, чтобы опередить тебя, мой господин и встретить нашу дочь под дружеским кровом.
        Фёдор толкнул зазевавшего Мажита локтем да так, что тот едва не завалился на бок.
            — Я ж говорил тебе, грамотей, вдарили разом не менее пяти пушек. Помнишь?
            — Ой, Педар-ага, как же всё упомнить! Ты посмотри, как много девушек! Смотри!
        Фёдор ещё разок глянул в сторону Кетрисских девиц. Она стояла там. В чёрной одежде, только рыжей косы не видать. Головка покрыта по местному обычаю высокой шапкой. Поверх чудного головного убора накинут чёрный платок с бахромой по краям, чёрное платье с красными цветами, разбросанными по подолу, чёрные шальвары. На этот раз при ней не было оружия. Разве что кинжал покоился на своём обычном месте, в ножнах на наборном пояске из серебряных пластин.
            — Наконец-то... — выдохнул казак, вскакивая с места.
        Она, кивнув ему головкой, скрылась за дверью.
        Фёдор выбежал на открытый воздух, под звёзды. Он озирался по сторонам, стараясь разыскать в наступивших сумерках чёрную тень. Но она не находилась. Он метнулся к коновязи. Кони дремали, опустив морды к яслям.
            — Где ты? — простонал Фёдор. — Где ты, родная?
        Она обняла его сзади, как когда-то давно в Лорсе.
        Обняла крепко, прижалась грудью к спине, уткнулась щекой в плечо, сказала тихо:
            — Теперь я вспомнила, как от тебя пахнет. Ты здоров, хвала Аллаху, ты здоров.
        Бережно разняв объятия, он повернулся к ней лицом, обнял. Высокая шапка уроженки Кетриси упала с её головы, откатилась в темноту. Платок развязался, обнажая яркое золото волос. Фёдор целовал их, впитывая всем существом можжевеловый аромат. Шептал:
            — А ты-то здорова ли?
            — Устала немного. Мы... Этэри-ханум и я, так мчались... так мчались... — она задыхалась в его объятиях.
            — Я устал.
            — Устал? А обнимаешь крепко, — она улыбнулась. Он понял это так ясно, будто видел её лицо перед собой.
            — Я устал ждать, я думал — ты предала, а ты...
        Дверь открылась, пространство перед входом в дом Абдул-Вахаба осветилось. Фёдор разомкнул объятия.
            — Бежим! — шепнула она, хватая его за рукав и повторяя: — Бежим, бежим!

* * *

        Он проснулся на рассвете, словно от оплеухи. Уселся, огляделся вокруг, ожидая не найти Аймани рядом с собой. Но она была тут как тут. Лежала спиной к нему, свернулась калачиком, накрылась полой бурки.
            — Всё хлеб. Хоть раз в жизни не сбежала тайком, — буркнул казак себе под нос. — Вот баба-то! Чума, да и только.
        Он опустил твёрдую ладонь ей на плечо и тут же отдёрнул в испуге. Таким хрупким и тонким показалось ему тело таинственной воительницы.
            — Зачем не спишь? — спросила она, не оборачивая головы.
            — На волосы твои любуюсь. Что за чудо! Чистое золото! И ещё...
        Фёдор умолк, припоминая виденный ночью страшный сон.
            — Что? — она перевернулась на спину, потянулась не открывая глаз. Бледный свет падал на её лицо через прорехи в кое-как накрытой крыше. Она лежала в золоте волос, немного разомкнув порозовевшие губы.
            — Эк я тебя нацеловал-то! С вечера бледная была, а теперь... Открой глазоньки, а. Неужто снова заснула? А я-то порасспросить тебя хотел.
            — О чём? — она снова улыбнулась.
            — О Гасане, о Йовте, обо всём...
            — Ревность?
            — Да как же мне не ревновать, коли всю ночь мне во сне упокойник Гасан грезился. Будто он с тобой на пару в студёной речке купается. Срамота!
            — Вся наша жизнь лишь боль, бой, путь. Или, по-вашему — срамота!
            — Э, нет! Срамота — это когда баба и мужик...
        Она распахнула глаза, приподнялась, опираясь на локоток.
            — Послушай, мой род дружен с родом курахских князей. Я знаю Гасана с малолетства, но едва лишь подросла, сказала ему, что не стану ткать ковры среди его наложниц и рабынь, у меня иной путь. Отец не успел отдать меня ему. Когда наш аул сожгли воины Ярмула, я ушла в горы искать свою судьбу. Гасан отправился служить Ярмулу. Но я помню добро. Он не был моим врагом.
            — А Йовта?
            — Зачем говорить о нём? Если он ещё жив, то в плену, в кандалах. Его судьба решена, его ждёт казнь.
            — Он мучил тебя? Бил? Я видел — рубцы ещё не зажили...
            — Бил не он, а тот, помнишь? Урус в солдатской форме. Я с ним поквиталась. Он мёртв, а письмо у меня. Он украл его из дома Ярмула. В нём сказано о Сюйду.
            — Он из наших?
            — А ты не знал? Джигит не станет носить одежду уруса. Если одет как урус — значит, урус и есть. Он сбежал из Грозной, выкрав письмо армянского купца. Так Йовта узнал про княжну. Хотел обменять Сюйду на золото. Йовта не желал моей смерти. Он только пугал. Просил, чтобы я привела ему княжну.
            — И ты привела...
            — Ей не было другого пути. В крепости она всё равно пропала бы, а так... Аллах помог нам, привёл к крепости вражеские войска.
            — Так русские враги тебе?! — вскинулся Фёдор.
            — Урусы, но не ты. Не ты изрубил мою мать, не ты пожёг моих сестёр. Я должна тебе жизнь. Так что ещё приснилось тебе кроме голого князя Кураха, купающего в ледяной воде? — она снова откинулась на спину. Блаженная улыбка блуждала по её лицу.
        Где-то рядом, за загородкой, заблеяла коза.
            — Не волнуйся. Это пустяки. Просто мы с тобой сызнова блудному греху предалися — вот мне кошмары и снятся.

        ЧАСТЬ 7

        «....Господи, Боже мой, удостой
        Не чтобы меня утешали, но чтобы
        я утешал...»
        СЛОВА МОЛИТВЫ

        Фёдор ясно видел полёт ядра. Чёрная тушка его рассекла синеву небес. Оно и упало в примятую траву, подняв в воздух прах земной, закрутилось шипя.
            — Слава Аллаху — это не картечь, — буднично произнёс Абубакар.
            — Ложись! — что есть духу крикнул Фёдор.
        Сюйду рухнула в траву.
        Кони настороженно фыркали, разглядывая ожившее пахнущее жаром и пороховой гарью большое яблоко. Ядро замерло, поворчало немного, наконец, совсем затихло.
            — Ваша, ядрёна мать, работа! Видать в ауле, за той вон Бубун-горой, изготовлено! — сплюнул Фёдор. — Эх, соскучился я по дому! Вставайте, ваше высочество, опасность миновала.
            — Это не Бубун-гора, — заявила Сюйду, поднимая от земли чумазое личико. — Эта гора называется Кетриси и на её вершине в незапамятные времена жил...
            — ...горный орёл, — перебил княжну казак. — И орёл тот высиживал яйцо, а в яйце том была игла, а на конце той иглы Бубутина смерть. Все ваши сказания на один лад!
        Фёдор склонился над остывающим ядром. Осторожно пошевелил его ножнами.
            — Нет, не шевелится, умерло...
        Он глянул на княжну. Сюйду стояла во весь рост, щёки её зарделись от гнева, губы дрожали.
            — Эк разгневалось-то, ваше величество, нужто покарать надумала?
            — Отец... — Сюйду повернулась к Абубакару.
            — Не мешай мне, дочь... — Абубакар смотрел в сторону сосновой рощи, из которой прилетело ядро. — Что это может значить? Как ты думаешь, казак?
            — Пальнули с малого калибра, о чём тут думать?
            — Кто же?
            — Дак войско идёт сюда. Разве не о том говорила Этэри-то-ханум? Да где ж она сама? Почему не скачет к нам?
        Они остановились посреди поля, укрылись от палящего зноя под кроной одинокой раскидистой сосны. Фёдор, Сюйду, Мажит и Хайбулла, младший брат владетеля Кетриси вызвались сопроводить чету владетелей Коби до ближайшей речки с тем, чтобы помочь почтенной Этэри-ханум переправить через коварный поток подарки, полученные ею от семейства Абдул-Вахаба. Этэри-ханум сама правила лёгкой повозкой, запряжённой парой смирных лошадок. Её собственная кобыла чистых арабских кровей бежала следом с пустым седлом. Этэри-ханум неотлучно сопровждали двое свирепого вида джигита. Они носились вскачь кругом медлительной повозки, неспешно катившейся в сторону одинокой сосны.
            — Абдул-Вахаб щедр. Подарил моей жене сразу двух хороших лошадей. За полгода осады мы лишились многого, в том числе и скота, но... как же, о Аллах всемогущий, медлительна моя жена! — негодовал Абубакар.
            — В любом случае, ваше сиятельство, надо обождать. Пусть пушкари выкатятся из леса, пусть нас своими признают, — убеждал его Фёдор. — Не то, неровен час, обидят сгоряча.
            — А я знаю, где ты ночуешь и с кем, — не унималась Сюйду. — Если будешь оставаться непочтительным ко мне — всем расскажу, опозорю на весь свет!
            — Ой! Их величество всё ещё гневается? Перестану дерзить, коли расскажешь секрет.
        Сюйду, надув губы, смотрела на казака. Светло-зелёные глаза её блистали слезинками гнева.
            — Я знаю много секретов...
            — Раскрой лишь один и обещаю: не стану более величать «твоим величеством».
        Этого Сюйду вынести не смогла.
            — Скажи же, скажи, какой секрет ты хочешь знать? — сказала она, сердито притопнув ножкой.
            — Скажи, Сюйду-ханум, который год пошёл нынче твоей почтенной матери?
        Абубакар хохотал так, что хвоя густым водопадом посыпалась им на головы.
            — Ох и развеселил ты меня, казак, — владетель Коби едва дышал. — С тех пор, как поганец Йовта вторгся в мой край, я ни разу так не смеялся. Ну скажи же мне, зачем тебе знать года моей жены?
            — Чтобы большее удовольствие получать от лицезрения её красоты. Смотришь, дивишься и думаешь себе: а вдруг есть места на свете, где нет ни старости, ни хвори, ни смерти.
            — Ты храбрый воин и умный! — Абубакар хлопнул казака по плечу. — Ты преодолел много невзгод, спасая мою единственную дочь, и тебе я открою страшную тайну. Моя жена, Этэри-ханум, так любит наряды, украшения, благовония и лошадей, что ей от роду только шестнадцать лет и есть. Не более!
        Тем временем войсковой обоз вышел из сосновой рощи на склан пологого холма. Тяжеловозы, упираясь мощными ногами, сходили вниз по склону, за ними следом катились орудийные лафеты. Канониры шагали рядом.
        Словно обезумев, Фёдор вскочил в седло, сорвал с головы папаху, помчался навстречу, истошно вопя. За спиной он слышал дробный топот Чиагаран и приглушённые стоны Мажита. Только её лёгкие копытца могли стучать по земной тверди, как барабанные палочки по коже барабана. Грамотей что-то вяло верещал, свежий ветерок уносил его слова прочь. Мажит был испуган, но не отставал.
            — Ребята-а-а-а-а! Я свой! Князья Коби со мной! Я свой!
        Наперерез ему из рощи выскочил верховой. Он мчался во весь опор. Синий мундир, фуражка, офицерские сапоги, пистолет зажат в обтянутой перчаткой ладони.
            — Не стреляй! — орал Фёдор. — Я сво-о-ой!
        Оставив Митрофанию в покое, казак выхватил Волчка так, на всякий случай, для острастки. Нахчийский клинок покоился в ножнах. Офицер выстрелил. Пуля ушла в белый свет где-то над головой казака.
            — Не стреляйте, братцы! Я сво-о-ой! — орал Фёдор, и Соколик, слыша его крик, все быстрей перебирал стройными ногами, ускоряя бег. Наконец они съехались. В руке офицера блеснуло обнажённое лезвие шашки.
        «Ишь ты, горда!» — успел подумать Фёдор. Он ударил ножнами наотмашь, поперёк искажённого криком лица. Он видел как брызнула кровь, как тело офицера завалилось назад, на круп коня.
            — Стой, Соколик! — скомандовал казак, выбирая поводья.
        Он вернулся назад, к поднимающемуся с земли офицеру. За спиной, со стороны приближающегося обоза, он слышал топот и отборнейшую матерную брань. Слёзы застили белый свет. Фёдор вылетел из седла, тыльной стороной ладони размазывая по лицу предательскую влагу.
            — Я свой! — он отбросил в сторону Волчка, отпустил повод, и Соколик трусил следом за ним, гремя стременами.
        Офицер сидел на земле, прикрывая окровавленной ладонью нижнюю часть лица. Совсем молодой, мальчишка, в новом мундире и сапогах, с кинжалом на ремённой портупее.
        «А ножны-то совсем новые. Ишь, как блестят!» — заметил Фёдор.
        Офицер, левой рукой прикрывая разбитое лицо, левой выхватил кинжал из ножен.
            — А кинжал-то у вас работы мастера Дуски! — обрадовался Фёдор. — Хороший кинжал и денег, видать, немалых стоил! А вот ядра для пушек вы напрасно у них покупали. Барахло у них ядра. Только шипят, не взрываются.
        Офицер вложил клинок в ножны, отнял от лица ладонь, спросил коротко:
            — Кто таков? Ты ведь не чечен?
        Фёдор выудил из-за пазухи надёжно сберегаемый пропуск. Подал офицеру.
            — «Не тронь его. Ермолов», — прочитал офицер. Перепачканное кровью и грязью лицо его украсилось озорной улыбкой. — По поручению следуешь? Специальное задание получил. Понятно... А это что за дохляк?
            — Мажит из Акки. Он толмачом при мне... И так помогает... А я — казак Гребенского полка Фёдор Туроверов.
            — Разведчики, значит... Угу... — офицер вернул пропуск Фёдору. Утренний ветерок играл его белокурыми кудрями. Офицер был высок ростом, худощав и статен, не носил ни усов, ни бороды. На его загорелом, по-юношески округлом лице блистали огромные фиалковые очи. Даже боль в разбитом ножнами Волчка носу и выбитые зубы не смогли изгнать с этого лица озорную улыбку.
        Соколик настороженно смотрел на чужака, то и дело сгибая переднюю ногу, будто пытаясь показать врагу какие острые у него копыта.
            — Ты коня-то придержи, казак. Мне и без того знатно досталось. Не хочу, чтоб твой росинант довершил мои горести, стукнув промеж глаз копытом! Ты орал про Коби или мне послышалось?
            — Правители Коби с нами. Его превосходительство, Абубакар и Этэри-ханум.
            — Я смотрю, ты прижился среди басурман. Ишь ты: «его превосходительство Абубакар!».
        Офицер поднялся на ноги, отряхнул китель. Белоснежнейшим платком отёр кровавую грязь с лица.
            — Капитан Переверзев, — представил он. Немного поразмыслив, добавил: — Михаил Петрович... тащу батарею и обоз от самого Тифлиса. В Грозную боеприпасы надобно доставить, а этот чёрт Йовта дорогу перегородил. Возле Коби и сцепились.
            — А Йовта-то толковал нам, будто вы от чумы повымерли, оттого и палить из пушек перестали.
        Офицер снова улыбнулся.
            — Да мы один лишь залп успели дать! Тут же вся банда по щелям попряталась. Смех и грех: едва лишь завидев орудийные дула, они бегут кто куда. Мы загородились подводами и ждали подхода кавалерии со стороны Крестового перевала. На счастье полк генерала Мадатова Валериана Григорьевича подошёл быстро. Сообща отогнали шайку от стен, выручили княгиню. Но кавалеристы оставили нас пока... — офицер махнул рукой на запад, туда, где небеса подпирала сахарная голова Казбека. — Гоняют сброд по горным кручам. А те, как жабы, скачут с кочки на кочку...
        От обоза к ним, громыхая ранцами, уже бежали солдаты.
            — Эй, Истратов! — крикнул капитан Михаил Петрович. — Поймай-ка, дружок, моего Агата!
        И оборачиваясь к Фёдору, добавил:
            — Валериан Григорьевич отпустил Этэри-ханум на свидание с дочерью в Кетриси. Княгиня и упорхнула птахой одна, без сопровождения, с одной лишь мрачной девкой-служанкой. Так вот, я волнуюсь... Далеко ли до Кетриси? Что там за дымы, не Кетриси ли?
            — Он самый и есть, — ответил помрачневший Фёдор. — Я ж кричал вам, вашбродь, что князья Коби с нами — значит, и Этэри-ханум тож.
            — А Этэри-то-ханум завлекательная баба. Эх, расцеловал бы её всю, от пяток до макушки, коли не был бы таким трусом, — хохотнул капитан Михаил Петрович. — Только я — трус, казак Фёдор Туроверов, законченный трус. Боюсь чеченского кинжала — и всё тут.

* * *

        Русское воинство вошло в Кетриси, развернув полковое знамя. Солдатские сапоги вздымали в воздух прах земной. Следом катилась артиллерия, громыхая ободьями колёс. С орудийных лафетов щерились дула пушек. Тут были и подводы с провиантом и боеприпасами. Их тащили уродливые вайнахские волы. Замыкала шествие арестантская рота в сопровождении полуэскадрона гусар Мадатова. Последней катилась похоронная телега. На ней, прикрытые дерюгой, лежали тела русских солдат, павших под Коби. Правил телегой унтер-офицер, пожилой дядька с седыми обвислыми усами.
        Кетриси встретил обоз с опасливым почтением. Женщины сняли празничные наряды и облачились в простые платья. Они, с кувшинами на головах и малыми детьми у подола, стояли по краям дороги. Старики сидели на скамьях в входов в свои жилища, опираясь узловатыми ладонями на ружейные приклады. Детвора сбивалась в щебечущие стайки. Мальчишки протягивали руки, пытаясь дотронуться до грозного чугуна пушек, но отгоняемые строгими окриками орудийной прислуги, бежали прочь. С громкими криками взбирались на плоские крыши строений, смотрели оттуда, как марширует по улицам родного аула чужое войско.
        Фёдор проводил князей Коби и вернулся в Кетриси вместе с Мажитом, чтобы встретить капитана Михаила Петровича подобающим образом. Он стоял за спинами женщин, высматривая в толпе пленных Йовту и его приспешников. Где же он, чернявый предатель, осмелившийся разбойничать, не снимая солдатской формы? Пленные двигались в центре обоза, прикованные наручниками к общей цепи, Йовта шёл последним. Лишённый доспехов, он казался ссохшимся и тщедушным: плечи, шея и голова замотаны окровавленной повязкой. Он с трудом переставлял длинные костлявые ноги, волоча за собой на цепи тяжёлое чугунное ядро. Оно стучало по камням, кроша в щебень мелкую гальку. Глаза поганца были полуприкрыты. Время от времени Йовта пытался остановиться, но понукаемый гусарской плетью, возобновлял движение, не размыкая век.
        Абдул-Вахаб с братьями и сыновьями встречал союзников на пороге своего дома. Он низко поклонился полковому знамени, произнёс сдержанно:
        — Салам тебе, русский офицер. Приветствую тебя от имени рода князей Кетриси. Родственник великого Ярмула и мой лучший друг, владетель княжества Коби, этим утром покинул нас, торопясь в свою вотчину, разорённую войной.

* * *

        Аймани он видел мельком. Она стояла в толпе жительниц Кетриси. Как все, прикрыла волосы платком. Она и не думала смотреть в сторону славного воинства. Она искала глазами Йовту, а когда нашла — смотрела только на него.
        Ближе к вечеру им удалось перекинуться парой слов. Аймани сама явилась к дому Абдул-Вахаба, прошмыгнула мимо дозорных, выставленных для порядка Переверзевым, разыскала Фёдора в том самом козьем сарае, где они провели пару ночей, обняла, поцеловала в ухо, шепнула:
            — Скажи русскому командиру: Йовту надо убить немедленно. Сегодня. А труп выставить в поле, чтобы издали было видно...
            — Аймани, — Фёдор попытался её обнять, но она отстранилась.
            — Не сейчас. Я должна уйти по делу. Абдул-Вахаб даст мне коня, он обещал. А ты скажи русскому офицеру, что Йовту надо убить немедленно...
            — Послушай, они ждут прибытия русского генерала. Валериана Григорьевича Мадатова. Ты видела его. Вспомни! Он и решит судьбу пленных. А поступать, как ты советуешь, — не в обычаях у христиан.
        Она отвернулась. Помолчала. Сказала равнодушно:
            — Тогда готовьтесь к битве. Не этой ночью, нет. Следующей. Ну вот... Теперь я действительно предала...
        И она исчезла за дверью. Фёдор выскочил следом, но двор Абдул-Вахаба был пуст. Только ординарец Переверзева Ванька правил у коновязи конскую сбрую.
            — Эй, Ванька! Не видал ли ты только что чеченской бабы в чёрном платье и платке?
            — Не-а! — ответил Ванька. — Тут баб этих шмыгает туда-сюда. Чего мне на них смотреть? У них ндравы строгие. Только посмотришь: иль прирежут в ночи, или женись. А я ни на то, ни на другое не согласный...
        Фёдор кинулся прочь со двора. Долго блуждал он между саклями Кетриси в поисках воительницы, но Аймани и след простыл.
        Наведался Фёдор и к тюремной яме. Там под охраной трёх казаков сидели пленные.
            — Чего тебе, разведчик? — спросил старый, не знакомый Фёдору казак, старший конвойной команды.
            — Поглядеть хочу. Знакомец мой в яме у вас сидит.
            — Пусти его, Прохорыч. Я знаю его. Это кривого Ромки Туроверова сын и убиенного Леонтия младший брат. Он свой, — сказал второй казак, помоложе.
            — Ну что ж, ступай, брат убиенного Леонтия. Только остерегись. Они хоть и ослабели от глада и хлада, а всё одно ещё злые. Палец им протянешь — отгрызуть. Эй, куда кинулся? Факел возьми. Так ничего не увидишь. Мы держим их, как положено держать чертей, — впотьмах.
        И старый казак вручил Фёдору зажжённый факел.

* * *

        Фёдор лёг на живот. В ноздри ударила отвратительная вонь человеческих испражнений, разбавленная смрадом гниющих ран. Казак вытянул руку с факелом над зевом ямы. Они сидели и лежали вповалку. Некоторые поднимали лица, щурясь, смотрели на пламя. Страх, тоска, боль, мука или мёртвая пустота смотрели на него со дня ямы из человеческих глазниц. В месиве тел Фёдору никак не удавалось распознать Йовту.
            — Эй, Йовта! — крикнул он наконец.
            — Он мёртв, — ответили ему со дна.
        Не в силах выносить более запаха и вида гниющих тел, Фёдор убрал факел. Он сидел на земле, рядом с ямой. Голова кружилась. К нему подошёл старший конвоя.
            — Ну что, разведчик, поплохело? — старый казак протянул ему флажку.
        Фёдор сделал пару глотков, поперхнулся.
            — Чача?
            — Чача. Мы идём от самого Тифлиса, а там не сыскать пойла крепче. Вот и пробавляемся, чем Бог послал.
            — Эй, брат убиенного Леонтия, слушай-ка, — старый казак шёл следом за Фёдором, придерживая его за полу черкески. — Эй!
        Фёдор обернулся:
            — Я иду к капитану. А вы остерегайтесь. По горам всё ещё шатается часть банды. Не ровен час — придут за Йовтой.
            — Дак у нас ружья заряжены...
            — Остерегайтесь, — повторил Фёдор.

* * *

        Лавина всадников скатилась с гор. Они пришли с той стороны, откуда за сутки до этого пришёл русский обоз. Они, подобно селевому потоку, сметали всё на свеем пути. Мальчишка-пастушок, выводящий ежеутренне отару на выпас, был убит быстро. Тело его, рассечённое от плеча до паха, повалилось в мокрую от росы траву. Второй погибла сгорбленная старуха, оказавшаяся тем ранним утром на улице Кетриси. Свирепый всадник не пожалел для неё пули. Выстрел, прогремевший в сонной тишине, громовой топот сотен копыт поднял на ноги воинов Абдул-Вахаба и охранение русского конвоя.
        Трое казаков, нёсшие дозор у ямы с пленными, успели сделать по одному выстрелу и перезарядить ружья, прежде чем были изрублены шашками.
        Старания Фёдора не пропали даром. Минувшим вечером казаку удалось убедить капитана Михаила Петровича выставить орудия в боевое охранение и назначить какониров на ночное дежурство. Едва лишь гогочущая, ощетинившаяся клинками и пиками лавина достигла площади перед домом Абудул-Вахаба, грянул пушечный залп. Ядра летели, шипя и вращаясь, кроша в щебень стены домов на противоположной стороне площади. Взрывались, превращая человеческие и лошадиные тела в кровоточащие ошмётки.
        Отвага воинов Кетриси помогла рассеять конницу пленённого Йовты по улочкам и дворикам аула. Воинственно вопя, всадники съезжались, булат скрещивался с булатом, высекая фонтаны синеватых искр. Над сражающимися свистели пули. Острые копыта коней вонзались в тела несчастных, повергнутых наземь противников. В воздухе висел неумолчный звон металла, грохот выстрелов, яростные крики воинов, визг женщин, детский плач.
            — Сколько их, Хайбулла? — спросил Абдул-Вахаб, садясь в седло.
            — Не менее двух сотен... — задыхаясь, ответил младший брат владетеля Кетриси. — Они режут головы! Это лезгинцы!
        И одежда Хайбуллы, и чепрак его коня были перепачканы кровью поверженных врагов. В горячке боя он потерял шапку.
        Солнце ослепительно сияло над залитым кровью Кетриси. Становилось жарко. Тут и там горели крытые соломой крыши. Между домишками метались обезумевшие от ужаса кони с пустыми сёдлами. Джигиты Абдул-Вахаба заняли оборону вокруг княжеского дома. За их спинами слышались плач, громкие молитвы седобородого имама Джуры и женские причитания.
        Фёдор сидел, привалившись спиной к разогретым солнцем камням стены конюшни. Он чистил шомполом пистолетные дула, готовясь снова вступить в схватку. Мажит сидел рядом. Перепуганный насмерть, он бормотал молитвы, поглядывал на безоблачное небо. По щекам аккинского грамотея катились слёзы.
            — Они вздевают на пики детишек... — только и смог разобрать казак в потоке его бессвязных речей.
            — И как же их угораздило устроить темницу на окраине села? Зуб даю, все пленники уже на свободе и поганец в первых рядах, — громко негодовал Фёдор.
            — Не быть тому, — отвечал Хайбулла, выливая на бритую башку ушат холодной воды. — Абдул-Вахаб послал людей. Они зальют пленников каменным маслом[33 - Каменным маслом в старину называли нефть.] и подожгут.
        Фёдор почувствовал, как дрогнуло тело Мажита. Слёзы пуще прежнего полились из глаз грамотея.
            — Это, конечно, верное дело. — Фёдор задумался. — А что, если пленников там уж нет и твои джигиты спалили тела мертвецов?
            — Чего ты хочешь, казак?
            — Надо сыскать Йовту, Хайбулла. Живого или мёртвого. Показав его тело, мы остановим бой. Можно будет договориться.
        Хайбулла размышлял, утирая пыльной полой черкески мокрое лицо.
            — Пока ты думаешь, я сбегаю туда, — заявил Фёдор.
        Он уже зарядил оба пистолета. Митрофания и Волчок тоже были при нём.
            — Я с тобой. — Мажит перестал реветь. Он вскочил на ноги, выбрал из груды наваленного возле яслей оружия пику подлиннее.
            — И я! — осклабился Хайбулла. — Следуйте за мной. Я знаю тропинки, по которым ходят только козы. Джигиту на коне там не протиснуться.
        Хайбулла повязал голову подобранным где-то зелёным женским платком, накинул на плечи бурку.
            — От басурманское племя! — усмехнулся Фёдор. — Не боятся помирать, а мёрзнуть боятся!

* * *

        Они протискивались в крутом, узком проходе, придерживаясь обеими руками за стены домов. Узкая дорожка бежала под гору туда, где на окраине Кетриси располагалось узилище — глубокая, выложенная камнем яма, на дне которой Абдул-Вахаб держал пленников. В одном месте путь им преградил пожар. Тут-то и пригодилась бурка Хайбуллы. Яростно размахивая ею, джигит ухитрился сбить пламя с края соломенной крыши, и они продолжили спуск.
        На краю ямы лежали изувеченные, бездыханные тела казаков. Фёдор сдёрнул с головы папаху, трижды перекрестился. Мажит отвернулся. Хайбулла кинулся прямо к яме.
            — Тут все мертвы...
            — Неужто успели пожечь? Почему ж тогда запаха не слышно?
            — Сами померли, — ответил Хайбулла. — Йовты среди них нет.
        Казак заглянул в яму. Всё тот же запах испражнений и гниющей плоти. В полумраке он разглядел полдесятка неподвижных тел.
            — Сами померли, — повторил Хайбулла.
            — Айда искать Йовту! — Фёдор вертел головой, пытаясь выбрать направление поисков. — Где ж поганец может обретаться?
            — Я знаю... но не уверен... — пролепетал Мажит.
            — Говори, — прорычал Хайбулла.
            — Я думаю... может быть... Аллах, помоги мне!
            — Не томи, грамотей! — Фёдор тряс Мажита за плечи.
            — Он может быть в мечети...
            — Вперёд! — скомандовал Фёдор.
            — Назад! — возразил Хайбулла. — Вернёмся к княжескому дому, возьмём коней.

* * *

        Соколик встретил его, приветственно кивая головой, переступая блестящими копытами. Фёдор вскочил в седло.
            — Я не пойду, — неожиданно заявил Мажит. — Не хочу видеть, как вы станете осквернять мечеть убийствами.
            — Она уже осквернена, аккинец! — крикнул Хайбулла, пуская злого жеребца вскачь.
        Одним духом перемахнув низкую каменную ограду, отделявшую двор Абдул-Вахаба от площади, он помчался прочь под градом пуль. Фёдор последовал за ним туда, где на плече одинокой скалы высилась башня минарета.
        И снова бешеная скачка по крутым улочкам. На этот раз всё время в гору.
            — А-а-а-а-а-а!!! — бешено ревел Хайбулла, размахивая шашкой.
        Его свирепый жеребец принимал противников на грудь, грыз их зубами, втаптывал в прах копытами. Сколько голов снёс Хайбулла, прорываясь к храму своего воинственного бога? Фёдор быстро сбился со счета. Казак разрядил оба пистолета и принялся кромсать врагов сталью Митрофании. Наконец в последнем бешеном прыжке Соколик вознёс его на вымощенную камнем площадку перед входом в мечеть. Фёдор соскочил на землю.
            — Прячься! — приказал Соколику, а сам прянул под стену мечети, надеясь выгадать хоть пару минут, чтобы перезарядить пистолеты.
        Фёдору было недосуг присматриваться и прислушиваться. Если Йовта внутри — он должен убить. На всё про всё у него было лишь два выстрела. Он слышал звон стремян и лёгкий шаг убегающего Соколика, он слышал звуки ружейной пальбы, доносившиеся из Кетриси. Прижимаясь головой к каменной кладке, он вслушивался в тишину, царившую внутри мечети. Но оттуда не доносилось ни звука.
        Внезапно внизу, в селении, грянул новый залп.
            — Ах ты! — вздрогнул Фёдор. — Картечь!
        Палили у подножия скалы, оттуда, где заканчивалась улочка Кетриси и начиналась тропинка, ведущая к воротам храма. Фёдор вскочил в испуге.
            — Соколи-и-и-ик! — что есть мочи заорал он. Бежать ли вниз спасать коня? Остаться здесь и войти в мечеть? А вдруг да Йовта и в самом деле там? Его минутное колебание разрешилось самым неожиданным образом.
            — Не торопись, казак. Всё уж решено! Баталия наша!
        Фёдор поднял глаза. Перед ним стоял поручик гусарского полка из охранения обоза, одетый по всей форме: в синий, опушённый собольим мехом ментик, ботфорты и белые лосины. На кивере его были видны свежие отметины вражеских пуль.
            — Ну да! — рыхлое, усатое лицо офицера осветилось озорной улыбкой. — Пришлось воспользоваться картечью. Эх, таскали за собой эту чугунину более недели. Нам вскачь надо, а мы плетёмся как... чёртовы дети! Вот они от нас и сбежали! Хорошо хоть не врассыпную, а так всем гуртом сюда примчались. С-с-с-сволота!
        Грянул новый залп, снова свистнула картечь.
            — Эх и полегло ж их там сейчас! Ну полегло-о-о! — Гусар держал в руке обнажённую саблю. Изогнутое лезвие её покрывали пятна крови.
            — Войдём-ка в этот дом, вашбродь. Поглядим, что там да как...
            — Ты иди, а я тут погуляю. Побывал внутри. Ничего интересного там не осталось.

* * *

        Упирающегося Йовту волок на аркане ординарец Валериана Григорьевича, Филька. Поганец вцепился в верёвку обеими руками. Кандальные браслеты звякали на его запястьях, цепь свисала до земли. Следом шли двое гусар, подпирая спину пленника штыками ружей. Замыкали шествие офицеры в запылённых киверах. Среди них Фёдор узнал самого Валериана Григорьевича Мадатова. На генерале был синий ментик, расшитый золотой тесьмой, ботфорты. Длинные полы бурки волочились по окровавленному полу. Седеющие кудри и бакенбарды генерала посерели от пыли. Под чёрными, живыми глазами залегли тени усталости. Фёдор глянул за плечи офицеров. Там, на каменном полу, среди распростёртых тел он отыскал взглядом зелёный платок. Хайбулла лежал на спине, раскинув руки в стороны. Из середины его груди торчала резная рукоять кинжала.
            — Что, казак, то приятель твой? Нет? — спросил один из офицеров.
            — Это Хайбулла, младший брат Абдул-Вахаба, правителя этих мест.
            — Я нечаянно его прирезал. Видишь ли, брат, полгода тренировался метать кинжал. Один местный чеченёнок учил меня. И вот — пригодилось. У нас тут своё дело, а он вбежал, орёт как оглашённый, ну я и...
            — Превратности войны, — сказал генерал и добавил, покручивая ус: — А тебя, казак, рад видеть живым. Здоров ли?
            — Даже не ранен, ваше сиятельство...
            — Наслышан о твоих подвигах. Что Переверзев? Видел его?
            — Они в княжеском доме засели. Оборону держат. Княжна с ними. Бог даст, живы...
        От подножия скалы к ним поднялся верховой в черкеске с Георгиевским крестом на груди, есаул Фенев.
            — Как живы, Петя? — обратился к нему генерал. — Много ли народу картечью посекло?
            — Много, ваше сиятельство, — отвечал верховой. — Трупы повсюду. Дом княжеский отбили. Счас раненых сбираем. К вам князь местный спешит со товарищи. Пленных посекли, Ёта утёк...
            — С Йовтой дело надо до ночи закончить. Собирай команду для постройки эшафота. Йовту в петлю, прочих, если живыми найдёте, к стенке прислоняйте без церемоний — вешать некогда.
        Фёдор нашёл Соколика у подножия скалы, в начале дороги ведущей к мечети. Конь положил красивую голову на пустое седло буйной Чиагаран. Кобыла притихла. Она настороженно смотрела на казака, словно силилась спросить о Мажите, о новых приключениях, переправах через буйные реки, скачках через каменные осыпи и заснеженные перевалы.
            — А где же Мажит, сестричка? Ты ведь не одна примчалась сюда.
        Сердце казака замерло. Прямо перед ним была стена сакли какого-то бедняка, испещрённая ударами картечи. Под стеною, на траве, подставив смуглое лицо полуденному свету, лежал мёртвый старик. На его теле не видно было ранений. Только небольшая кровавая отметинка в середине смуглого лба.
            — Где Мажит? — ещё раз спросил Фёдор, обращаясь к лошадям. — Ах вы, твари бессловесные, где парнишку потеряли, где спрятали?
        Он долго бродил по улочкам Кетриси. Склонялся над каждым телом. Лошади следовали за ним — Соколик шёл покорно, Чиагаран бесилась, шарахалась от мёртвых тел. Наконец, не вынеся пытки страхом, побежала прочь из селения. Фёдор вскочил в седло:
            — Догоняй пройдоху, братишка. Догоняй, милый, она нам ещё понадобится.
        Чиагаран неслась, не разбирая дороги, спотыкаясь о трупы, оскальзываясь в кровавых лужах. Выскочив за окраину Кетриси, заметалась в зарослях придорожного бурьяна. Шипы терновника царапали её бока, она вздрагивала, раздувала ноздри, но не останавливалась. Фёдор следовал за ней, ведя Соколика в поводу, уговаривал ласково:
            — Остановись, зазноба, охолони. А вот дам я тебе морковинку, смотри, милая: вот она у меня. Стой, стой... Ах ты...
        Наконец кобыла устала, остановилась, тяжело дыша и содрогаясь всем телом, опустила долу изящную головку. Так Чиагаран вывела его прямиком к месту гибели Мажита. Фёдор прочёл по следам грустную историю смерти своего друга, такую обыденную среди военных будней. Картечь поразила его в самом начале дороги к храму, а Чиагаран, волею судьбы, осталась невредимой. Вот здесь он упал с лошади. Лежал не долго, истекая кровью, но не умер. Смерть носилась над ним, застилая зловонными крыльями солнечный свет, а он хотел жить и потому пополз. Он спасался, оставляя за собой кровавый след. Полз из последних сил, до последнего мгновения жизни. Фёдор обнаружил брата Аймани в зарослях высохшего ковыля, лежащим лицом вниз.
            — Ах ты, бедолага, — только и смог сказать казак.
        Казак поднял безжизненное тело друга, положил поперёк седла Чиагаран. Фёдор медленно брёл вниз по главной улице Кетриси. Уздечка Чиагаран в левой руке, обнажённая Митрофания — в правой. Соколик понуро трусил следом. Встречные казаки и гусары из отряда Мадатова оборачивались, смотрели вслед. Какой-то мальчишка-гусарчонок в прожжённом ментике подал ему оброненную папаху. Сказал участливо:
            — Надень, дядя, не то солнышко голову напечёт.
        Знакомый казак окликнул его по отчеству: «Романович», схватил за рукав.
            — Куда труп везёшь? Заворачивай направо. Да не туды! Гляди: во-о-он дым столбом валит! Там похоронная команда костры слаживает. Его сиятельство распорядился мёртвых сначала жечь, а потом уж в землю зарывать. Говорят, кругом чума. Будто мало нам без неё забот!
        Как в бреду, Фёдор добрался до дома Абдул-Вахаба. Его встретила какая-то смутно знакомая, молодая, зеленоглазая женщина. Красивая, но по складу губ, видимо, упрямая и своевольная. Зачем она плачет? Зачем целует мертвеца в окровавленную макушку? Неужто не боится в крови перепачкаться? Не то пришли ещё какие-то люди, все не наших кровей, чужих. Они сняли Мажита с седла, они свели на конюшню дрожащую Чиагаран. Кто-то подал ему простую глиняную пиалу, заставил испить горькой влаги.
            — Ох, как горько-то! — задохнулся Фёдор.
            — Да ну! Не горше горестей житейских!
            — Это вы, вашбродь... Живы...
            — Жив, жив, Фёдор Романович. А я смотрю, ты известная личность в войске Валериана Григорьевича, тебя крепко уважают.
            — Невмоготу мне, вашбродь, очень уж солоно... да и устал я...
            — Абдул-Вахаб просил тебе передать, что похоронит Мажита из Акки вместе со своим братом, Хайбуллой. Ну уж этот Хайбулла, сажу я тебе, отменный злодей. Сам видел, как он и его конь не менее десятерых человек положили в считаные минуты. Ну как ты, полегчало?
            — Где Йовта, вашбродь?
            — А Йовта твой будет казнён сегодня же. Казачки перед домом Абдул-Вахаба уже виселицу ладят. Вон там, посмотри.
        Фёдор протёр затуманенные горем глаза, глянул на Переверзева. Лоб капитана перехватывала окровавленная повязка, а в остальном бравый вояка остался цел-целёхонек.
            — Какая виселица? О чём вы, вашбродь?
        И Фёдор посмотрел в ту сторону, куда указывал ему капитан. Там, перед входом в дом Абдул-Вахаба, двое покрытых пороховой гарью солдатиков ладили эшафот.
        Работали споро. Молоденький солдатик, почти мальчишка, с едва пробившимся над верхней губой чернявым пушком, оседлал перекладину сооружения. Босой, одетый лишь в нательную рубаху и синие форменные штаны, он прилаживал к перекладине толстую пеньковую верёвку.
            — Эй, дядя Митяй, а нет ли верёвки подлинней? — кричал он бородатому мужику в белой бескозырке, приколачивавшему жердины в обрешётке помоста.
            — Не елозь, Порфирий, вон как глаголь-то качается! Сверзисси, окаянный!
            — Дядя Митяй, ал и не слышишь? Я говорю — верёвка коротка!
            — Зато Ёта длинен! А ну, как он мысками в помост упрётся? Что тогда? Да и кто ж так петли вяжет? В такой петле не удависси... Эй, казак! — Солдат в бескозырке обратился к Фёдору: — Покажи малому, как надоть петли вязать...
            — Откуда мне знать о том? — буркнул растерянный Фёдор.
        Казак бродил вокруг да около помоста не в силах ни смотреть на место будущей казни, ни покинуть его. Молоденький солдатик между тем уже приладил первую петлю и принялся вязать вторую.
            — Помог бы, а, дядя? Чего без толку возле помоста шататься...
            — Я? — изумился Фёдор.
            — А чего? Разве вы, казаки, не мечете арканы? Я видел — к седлу твоего коня дли-и-и-инная верёвка с петлёй на конце приторочена. И узел там чудной. У нас, в Костромской губернии, таких узлов не вяжуть... Помоги, а?
            — Я не палач...
            — Да кто ж тут палачи-то? Мы, что ли? Не-е-е-ет, мы тож не палачи! — обиделся старый солдат в бескозырке. — А только его сиятельство, Валериан Григорьевич, сказывали, что на такого мерзавца, как Ёта эвтот, свинца да пороха жалко. Не хочут оне за ради него расстрельную команду выстраивать, до утра казнь откладывать не желают.
            — Так что же, Йовту казнят нынче вечером?
            — До утра поганец не дотянет, как пить дать...
            — В темноте?
            — Да глянь же, иль ослеп? Вон ребята жбанов с каменным маслом понатащили. Подожгут масло, запалят факелы и станет светло, как днём. Хорошо будет видно, как Ёта и полюбовница его в петлях задёргаются.
            — А остальные пленные?
            — Ну ты даёшь! Не болен ли, казак? — участливо спросил солдат в бескозырке. — Не ранен ли?
            — Цел вроде...
            — Коли цел, дак должен знать и исполнять приказания генерала. Ещё на подходе к Кетриси нам объявили приказ: пленных не брать. Ну мы, конечно, расстарались. Мож и переборщили где. Кто ж их разберёт, басурман, кто враг, а кто союзник. А девку-то чеченскую Филька словил. Бестолковый он мужик, но везучий. А девка-то, злющая, как чертовка. Рыжая-прерыжая, аж жуть берёт. Видел ли её?
            — Нет...
            — Так сходи, посмотри, пока она живая ещё. Эвон на заднем дворе ихнего князя, по клеткам оба сидят. В клетках-то до этого князь лепардов держал. А ныне в них пленники... Эй, казак, да ты верно ранен! Шатает-то тебя как!
            — Я здоров. Просто устал.
            — Да-а-а, много народу нынче положили, как не утомиться, дяденька, — сказал с верхней перекладины виселицы молоденький солдат.

* * *

        Аймани лежала ничком, прижимаясь щекой к загаженному полу клетки. Голову её прикрыла пола длинной туники. Фёдор словно в забытьи разглядывал босые, изодранные в кровь ступни, слипшиеся от крови пряди, ссохшееся, кажущееся мальчишеским, тело. На полу возле её головы какая-то добрая душа поставила глиняную миску, полную воды. Аймани дрожала, как в лихорадке, но к воде не притрагивалась.
            — Я пришёл, — сказал шёпотом казак на языке нахчи. — Научи, как тебе помочь.
        Она едва заметно дрогнула, но головы не подняла. Часовой, не старый ещё солдат внимательно и с явным неодобрением смотрел на казака.
            — Эй, парень! — окликнул грубовато страж. — Отойди, не то штыком бока пощекочу!
        Но Фёдор словно не слышал его, он смотрел на поверженную воительницу как зачарованный и об одном лишь мечтал: чтоб подняла она головку, чтоб глянула на него хоть единый разок, пусть даже самый распоследний.
        В соседней клетке гремел цепями неугомонный Йовта. Не обращая внимания на многочисленные раны, он стоял в полный рост, ухватившись обеими руками за кованые прутья решётки.
            — Эй, казак! — вторил Йовта часовому на языке нахчи. — Иди к генералу и передай, что мне известны важные секреты. Я готов купить жизнь за них. Пусть не свободу, но хотя бы жизнь! Почему стоишь? Иди же...
            — Ежели ты, служилый, станешь с ними секретничать, да ещё на басурманском наречии, то я вынужден буду применить меру... Пальну по тебе, ей-богу, пальну, служилый...
        Словно во сне покидал казак Гребенского полка Фёдор Туроверов задний двор княжеского дома Кетриси. Возможно, он так и бродил бы по разорённым улочкам, если б не рядовой Филька, Филипп Касьянкин, ординарец генерала Мадатова.
            — Днесь, их фиятефтво пфофят тебя к фепе, — произнёс Филька, щеря беззубый рот.
            — Ох, поди ж ты, окаянный... — только и смог ответить Фёдор.
            — Ты фто, не ополоумел ли, кафак? Фам генерал фовет, как фмееф не подфинятьфя?

* * *

        Генерал Мадатов расположился в сакле убитого брата Абдул-Вахаба — Хайбуллы. Фёдор застал его за солдатским ужином. Филька поставил на стол простой походный прибор: тарелку, чашку, ложку — всё самшитового дерева. Рядом хозяйский чеканный кувшин с вином. На деревянном блюде подал обычную еду: сыр, вяленое мясо, хлеб. Валериан Григорьевич выглядел усталым. Он сидел на раскладном походном стуле, накинув на плечи потёртый, клетчатый плед. Левую руку, болезненно кривясь, прижимал к телу. Ворчал раздражённо на шепелявого Фильку, по неловкости рассыпавшего генеральскую укладку с письменным прибором.
            — Вафе фиятельфтво, — бубнил Филька, — кафака Фёдора Туроферова прифел. Едва мофду мне не пофифтил, фам не фвой. Ввефти?
            — Ах ты, расчумазая твоя морда! Вводить ли?! Да он уж и сам вошёл, в дверях стоит! Здоров будь, Фёдор! Зачем так низко кланяешься? Изволь без церемоний, мы ведь давние товарищи! Рад видеть тебя живым и здоровым.
            — Что жив — то святая правда, ваше сиятельство. А вот здоров ли, сам не ведаю. Но цел. От ран на этот раз Господь уберёг.
            — А меня всё мучит проклятая рана, — ответил генерал раздражённо. — Как подстрелил меня лезгин под Хак-Кале — всё не заживает. Эскулап благополучно пулю извлёк и воспаления посчастливилось избежать, а всё одно — второй месяц уж болит. Наслышан я о том, как ты задание опасное выполнял. Хвалю. Да что с тобой? Ты и вправду сам не свой!
            — Увидал на площади виселицу и как-то стало мне... скучно...
            — Ах вот оно что! Не глянулась тебе виселица. Видишь ли, брат, смерть от пули или клинка несправедливая и слишком лёгкая кара для такого мерзавца...
            — Дак, солдатущки ладят две петли...
            — Вторая петля предназначена для лазутчицы-чеченки. Этим днём мой бестолковый Филька, проявив чудеса смекалки, поймал её в лесу... н-да, — Мадатов тяжело вздохнул. — При этом мерзавка двух хороших солдат прибила... насмерть...
            — Из прафи камни метнула, пафкуда...
            — Молчи, тварь шепелявая, — огрызнулся Фёдор. — Не раззявь беззубый рот, не то...
            — Ишь ты! — усмехнулся Мадатов. — Негоже товарищам в чужих краях, на театре военных действий обретаясь, ссориться, не гоже... Ты ступай, Филя, ступай себе...
        Едва лишь за Филькой закрылась щелястая дверь, Фёдор кинулся к генералу:
            — Отложите казнь, ваше сиятельство! Христом Богом молю!
        Мадатов строго глянул на казака блестящими, чёрными глазами.
            — А известно ли тебе, казак, что мой бестолковый Филька нашёл при девке этой рыжей любопытнейший документ? Тут-то нам и стало ясно, зачем наш бывший союзник Йовта столько сил потратил на осаду Коби.
        Девка изловчилась забраться в штаб командующего и похитить часть интимной переписки. Помнишь ли ты тот случай, Фёдор Туроверов?
            — Как не помнить... Но она...
            — Я знаю, знаю! Она шла с тобой через Мамисонский перевал, она сестра убиенного Мажита. И вот что я скажу тебе, казак: нет рода подлее и коварней, чем племя нахчи. Их жизнь — грабёж и война, их помыслы черны, как ночь. Нет чуда в том, что она полюбилась тебе. Чудо в том, что ты всё ещё жив.
        Фёдору вдруг почудилась, будто зыбкий огонёк лучины и вовсе погас, так темно стало в сакле Хайбуллы.
            — Они будут казнены нынче же ночью, — рявкнул Мадатов. — Я гонялся за поганцем по горам и долам несколько месяцев. Подобно туру рогатому, скакал со скалы на скалу. На Крестовом перевале потеряли полторы сотни людей! А чеченскую девку, товарку твою, мои солдаты поймали в лесу. Орлы, герои! Из пятерых вояк она двоих положила сразу, третий оказался раненым. До сей поры изумляюсь, как мой Филька ухитрился изловить эдакую ловкую тварь арканом!
            — Я тоже не прохлаждался, ваше сиятельство, и...
            — Экое ваше казацкое племя! Нет понятий ни о повиновении начальству, ни о дисциплине!
            — Дозвольте повидать пленников перед казнью! Дозвольте хоть словом перемолвиться!
            — Ага! — Мадатов снова глянул на Фёдора. — Крепко запала в душу рыжеволосая! Сам грешен — люблю огненных и непокорных!
            — Не до любви мне ныне...
            — Эк, загнул! Любовь всегда и всюду в своём праве! А ты ступай, казак Фёдор Туроверов. Перетерпи, тебе не привыкать! Эй, Филька! Зови ко мне Переверзева, да пусть Абдул-Вахаб народ на площадь созывает! Уже время!

* * *

        Каменное масло чадно горело в больших железных котлах, вздымались в вечернее небо клубы чёрного дыма. В воздухе витали запахи пожарища, тления и беды. Толпа, собравшаяся на площади перед домом Абдул-Вахаба, хранила настороженное молчание. Перед помостом, опираясь на ружейные приклады, стояли седобородые аксакалы во главе с самим Абдул-Вахабом. За их спинами толпились воины помоложе. Женщины стояли поодаль. Лица многих были перепачканы сажей, одежда изорвана и покрыта кровью. Малых детей они держали на руках, ребятня постарше устроилась на крышах уцелевших домов. Где-то истошно кричала коза.
        Мадатов въехал на площадь верхом на коне. За ним следовал вестовой, сержант Сёмка Пименов. Следом шли капитан Переверзев, адьютанты, младшие офицеры. Толпа безмолвно расступалась перед ними, давая дорогу. Вдоль помоста, с тыльной его стороны выстроились барабанщики в киверах. Их синие мундиры крест-накрест перечёркивали ремни портупей.
            — Михаил Петрович, — обратился генерал к Переверзеву. — Где Евдокимов? Где Прохор? Зачем медлите? Ночь на дворе. А ты, Абдул-Вахаб, снова ослушался меня?
        Мадатов мрачно взирал на владетеля Кетриси и его джигитов с высоты седла.
            — Я не выходил из повиновения, — отвечал Абдул-Вахаб на языке нахчи. — Ты русский полководец, а я — вождь вайнахского племени. Я научился понимать русскую речь. Но как мне вести беседы на твоём языке? На это не вразумил меня Аллах.
            — Я здесь, ваше сиятельство. — Голос Фёдора донёсся из глубокой тени эшафота. Казак поднялся, оправил ремни портупеи, сделал несколько шагов по направлению к генеральской лошади.
            — Оставайся при мне, казак, — скомандовал Мадатов. — Не хочу понимать их язык. Будешь мне толковать. Эх, не нравится мне твоё лицо, Фёдор. О ком тоскуешь? О нечаянно убитом чеченёнке? Неужто за всю жизнь, воюя, не привык к утратам? Переверзев! Где осуждённый?
        Йовта уже был на площади. Скованный по рукам и ногам цепями, с верёвкой на шее, он медленно, упираясь, брёл к эшафоту. Усердный Филька тянул верёвку. Перекинув её через правое плечо, налегал изо всех сил. Вот они вступили в пространство, освещённое огнями факелов и пламенем горящего каменного масла. Их встретило дружное улюлюканье русского воинства и могильное молчание жителей Кетриси. Перед помостом Йовта упал на колени, напряг шею и плечи. Филька, сколько не силился, не смог сдвинуть его с места.
            — Чего ты хочешь, предатель? — спросил Мадатов по-русски. — У нас нет пули для тебя. Только верёвка.
        Фёдор перевёл.
            — Я знаю важный секрет, — прохрипел Йовта на языке нахчи. — Я скажу, где спрятаны богатства, если мне сохранят жизнь. Почему молчишь, казак? Переводи!
            — Скажи-ка, поганец, кто выкрал бумаги из землянки Ярмула? — прошипел Фёдор. — Скажи правду, иначе примешь лютую смерть.
            — Не вольничай, казак, — подал голос капитан Переверзев. — Не тебе судить и приводить приговор в исполнение. Переводи Валериану Григорьевичу.
            — Он просит пощады и сулит вам богатство, — сказал Фёдор, оборачиваясь к Мадатову.
            — Прохор, Филька — довольно медлить! Приводите приговор в исполнение! — приказал Мадатов.
        Йовта кулём мучным завалился на бок. Его обмякшее тело вносили на помост в четыре пары рук: Прохор — тот самый пожилой солдат в бескозырке, который строил лобное место, Филя — ординарец генерала и ещё один, не знакомый казаку солдат, по выговору — уроженец северных губерний. Фёдор держал висельника за плечи. Йовта не мигая смотрел куда-то мимо лица казака в ночное небо. В опустевшие глаза его вливалась вечная ночь. Скованные кандалами, посиневшие руки он сложил на груди. Цепи ножных кандалов бились, звеня о ступени помоста.
            — Что вы там возитесь? — услышали они голос Переверзева. — Довольно железом звенеть! Заканчивайте дело!
            — Назови, кто выкрал у командующего бумаги и умрёшь быстро, — шептал Фёдор на языке нахчи.
            — Не проси его, казак. Он не ответит тебе, потому как уже мертвец, — сказал незнакомый солдат.
            — Ты б лучше помыслил о том, как вздёргивать его станем, коли он на ноги не захочет становиться, — сказал Прохор.
            — Ты не фуди, умный больно! Луфше кофлы подставляй, да петлю-то, петлю накидывай! — Филька фыркал, плевался, но работал споро.
        Едва лишь Фёдор отпустил плечи Йовты, трое солдат мигом установили поганца на грубо сколоченные козлы, накинули на шею петлю.
            — Эпф! Хтоф так уфлы вяжет! — бубнил Филька.
            — Давай! — скомандовал Переверзев и сигналисты-барабанщики ударили в барабаны.
        Тревожные и торжественные звуки заполнили пространство над местом казни. Йовта прикрыл глаза.
        Фёдор не помнил, как вынимал Митрофанию из ножен, словно она сама, своею волей выскочила наружу. Казак слышал лишь свист лезвия, рассекающего ночной воздух, тяжкий стук падающего тела, звон цепей. Барабаны умолкли.
            — Что это означает? — Мадатов обернул побледневшее лицо к Переверзеву.
        Йовта хрипел, извиваясь на досках помоста. Петля туго сдавила его шею, но он был жив. Он дышал.
            — Фто ты творишь? — изумился Филька. — Али пьян?
            — Неси верёвку, окомёлок, — выдохнул Фёдор. — Станем наново вздёргивать.
            — Туроверов! Сойди с помоста! — приказал Переверзев.
        Фёдор покорился. Встав позади крупа генеральского коня, он внимательно наблюдал, как трое солдат, ретиво переругиваясь, привязывали к глаголи новую верёвку. Йовта неподвижно лежал у них под ногами.
            — Коли не сознается, поганец, так хоть до утра жизнь твою продлю! — шептал казак едва слышно. — Не мало намаешься!
        Йовту вновь поставили на козлы. Фёдор ясно видел, что поганец ищет смерти, — Йовта своею волей перенёс вес тела наперёд, оттолкнулся от козел ногами, повис, хрипя и дёргаясь. Грянул выстрел, и тело висельника снова обрушилось на доски помоста.
            — Ведите казака на гауптвахту, — приказал Мадатов.
        К Фёдору подскочил бойкий адъютант.
            — Разоружайся, паршивец, — он собственноручно отстегнул от пояса ножны Волчка и Митрофании, отобрал оба пистолета и кинжал. Спросил с сомнением: — Не запрятал ли чего в голенища, а?
            — Голенища пусты, — равнодушно ответил Фёдор.
            — Пусть снимет сапоги, — холодно приказал Мадатов, и Фёдора разули.
            — Прикажете посадить его в ту же клетку, рядом с лазутчицей? — спросил генерала Переверзев.
        Мадатов жёг казака подозрительным взглядом. Молвил тихо:
            — Берегись, если дурное задумал. Уводи его, Переверзев. Лично проверь замки и охрану.
        Между тем возле помоста снова загремели барабаны. Йовта более не валился кулём в руки палачам, сам лез на шаткие козлы.
        Удаляясь в темноту, понукаемый между лопаток жёстким кулаком Переверзева, Фёдор слышал, как с грохотом откатились из-под ног висельника козлы, как единым духом ахнула толпа на площади.
            — На этот раз всё свершилось честь по чести, — усмехнулся Переверзев у него за спиной.
            — Посидишь в клетке, дружок, — ворчал Михаил Петрович. — По счастью, его сиятельство счёл тебя повредившимся в уме. Ещё бы! Столько недель один, в горах, среди иноверцев! Да-а-а… Ну лезь, лезь в клетку. Переночуешь рядом со своей зазнобой, а поутру... словом, утро вечера мудренее...
        С печальным скрипом затворилась решетчатая дверь, загремел замок. Фёдору так не хотелось видеть лица тюремщиков, что он прикрыл глаза.
            — Не спать, — приказал Переверзев караульным. — С девкой не разговаривать. Станет приставать — колите штыком. Скоро настанет и её черёд.
        Фёдор слышал, как затихли в отдалении звуки шагов капитана. Переверзев торопился вернуться к месту казни.

* * *

            — Эй, казак! — позвал его один из караульных. — Спишь иль помер от расстройства?
            — Оставь его, Трифон, — молвил второй. — Иль не видишь — тошно ему.
            — Казак, а казак! — не унимался Трифон. — Может, водицы поднести, а? Нутро охолонится — душе не так жарко будет.
        Фёдор открыл глаза, огляделся. Он увидел часовых. Чадный свет каменного масла, горевшего в чугунном чане бросал кровавые отсветы на штыки их ружей, на их обветренные лица. Фёдор разглядел пленницу в соседней клетке. Аймани сжалась в комочек, привалилась боком к прутьям решётки. Какая-то добрая душа принесла ей чадру, и отважная воительница спрятала под тёмной тканью яркие косы и прекрасное лицо.
            — Научи, как помочь тебе, — приступил к делу Фёдор, не обращая внимания на пристальные взгляды часовых.
        Аймани молчала, и казаку на миг почудилось, будто она мертва. Часовые закурили самокрутки, устало опираясь на ружейные приклады.
            — Не приставай к ней, казак. Она бешеная. И жаль её и страшно, — сказал Трифон. — Помогать ей? Да она чисто зверь лесной. Ванятка вон, просунул ей хлеба кусок, хотел милость сделать, а она его за руку — хвать. Зубы острые, как у зверюги.
            — Да и зачем ей хлеб-то? — вступил в разговор второй солдатик, Ванятка. — Всё одно казнят.
        Фёдор смотрел, как над крышами домишек сгущалась темнота. Прислушивался: вот жители Кетриси потянулись по домам, вот и солдаты начали расходиться, щёлкали огнива, запахло табачным дымком. Потом всё стихло. Фёдор лёг на пропахшую звериным запахом солому, притворился спящим. Слышны были лишь звуки шагов дозорных и их еле внятные разговоры.
        Глубокой ночью явился сержант. Спросил устало:
            — Не спите, ребята? Ну добро... А что пленница?
            — Не шевелится.
            — А казак?
            — Да рыпался всё, её звал-величал. А сейчас тож затих.
            — Ну добро... Как утро настанет, девку вздёргивать будут. Ныне начальство устало сильно. А вы бдите старательно, не вздумайте спать!
            — Ты скажи, Леонтьевич, как Йовта-то, помер?
            — Как же ему не помереть — помер, конечно.
            — А то он баял всякие сказки, будто бессмертием наделён...
            — Враки. Помер, хотя и не сразу. Его высокородие сами, лично удостоверились. Точно помер.
            — Неужто и впрямь дважды из петли выскальзывал?
            — Выскальзывал, но не сам. Казак энтот вот его срезал. Вот беда-то! Помрачился рассудок у парня. Сам здоров, а умишком тронулся. Говорят, будто лучшего друга ныне схоронил. Вот с горя и того...
            — Не может быть того. Казаки, они военные люди, жестокие. Горе-беца им нипочём. Мож его опоили зельем?
            — Эх и мне бы, братцы, хоть какого-никакого зелья сейчас! Такого страху и ужасу натерпелися мы! — вздохнул сержант.
            — Какого ужаса, Леонтьевич? Сызнова Йовта из петли выпрыгнул?
            — Не-е-е, не так было. Как казака увели и снова из-под Йовты козлы выбили, а он, поганец, висит, дёргается, хрипит, но не умирает. Пришлось Фильке с Прохором на ногах да на плечах его виснуть. И то не сразу помогло. Потом, когда уж шея хрустнула, дёргаться и хрипеть перестал. Так умаялись, что начальство порешило девку пока не вздёргивать, а утра дождаться. Но вы не спите! Смотрите в оба! Всякое приключиться может!

* * *

        Ночью Фёдора снова охватило странное оцепенение, словно его, как преступного Йовту, сковали кандалами, скрутили-спеленали тело, опоили дурманящим снадобьем. Он мог слышать, но слышал лишь ночные звуки разорённого войной аула: невнятный плач и причитания, стук топора, тревожное блеянье овец, звуки неторопливых шагов часовых, их тихие голоса. Он лежал посредине клетки, широко раскинув в стороны руки. Неотрывно смотрел он в ясное ночное небо, усеянное искорками созвездий. Млечный Путь манил его и казалось, что уж поставил он яловый сапог на звёздную дорогу, уж натянул узду, и преданный Соколик доверчиво следует за ним. Услышал он и странное, сладостное звучание небесных светил, похожее на свист заревой птахи или на плеск каспийского прибоя в тихую погоду, или на невнятный шелест майского дождя в молодой листве. Он слышал щебет сойки и тревожный лай лисицы. Временами ему чудилось, будто огромная хищная птица машет над ним пропахшими свежей кровью крылами. Он видел вьющиеся по ветру рыжие волосы Аймани. Будто расплела она косы, нарядилась в голубое, расшитое золотом платье, взяла в руки бубен. Ах, как
она плясала! Каблучки её алых туфелек выводили рваный ритм, ударяя в дощатый пол звериной клетки. Он видел, как развевались в бледных лучах рассветного светила её золотые пряди, как поднимался колоколом подол её синего платья, обнажая хрупкие лодыжки. Он слышал бряцанье золотых браслетов на её запястьях и звон подвесок на её ожерелье. Ритм танца то замедлялся, то вновь возрастал. Монотонные звуки бубна сопровождали тихое пение. Голос Аймани, низкий и пронзительный, подобно всепроникающему полуденному зною, отнимал остатки сил, завораживал, погружал в вязкую негу, усыплял.
        Аймани так и не заговорила с ним, а у него не достало сил снова звать её.

* * *

        На восходе, когда отпели петухи и пастух погнал коров на пастбище, казак попытался освободиться из тесных объятий странной дрёмы. Он повернулся набок. В серых сумерках оба, и Трифон, и Ванятка, казались крепко спящими. Оба лежали в одинаковых позах, на спине, широко разбросав в стороны руки. Тёмный силуэт в соседней клетке изменил своё положение. Похоже, и воительница прилегла. Спит? Фёдор попытался сесть, затем пополз. С немалым трудом, с головы до ног покрытый испариной, он уцепился ослабевшими руками за прутья решётки. Вот она, Аймани, рядом, совсем близко. Кажется, протяни руку — и сможешь дотронуться. Ан нет! Прутья не дают дотянуться.
        «Как же ты легла так, милая? Или не онемели твои ноженьки, а ручки-то, ручки под себя подсунула! Болит, видать, избитое-израненное тельце. И жёстко лежать тебе на загаженной диким зверем соломе. И сама-то ты, как дикий зверёк, на верную смерть сородичами покинутый», — так думал Фёдор, превозмогая странную дурноту.
            — Эй, парень! Как там тебя? Трифон? Иван? Поди-тка ближе, что скажу, эй! — шёпотом окликнул Фёдор. Но часовые не отзывались. В серых сумерках казак ясно видел их тела, перечёркнутые крест-накрест ремнями портупей.
            — Эй, деревенщина! — позвал Фёдор в полный голос. — Если уж надумали спать на посту, так спите стоя, не то сержант осерчает и ко мне в клетку запрет!..
        Солдаты не отзывались, Аймани не шелохнулась. Превозмогая слабость, Фёдор подобрался к решетчатой двери клетки. Тяжёлый замок висел на положенном ему месте и был заперт. Неподалёку, за княжеским домом бряцали колокольчики на шеях коров, да лениво взлаивали пастушьи псы. Фёдор, совершенно обессиленный, сполз на вонючую солому и провалился в сон.

* * *

            — Нешто перепились, ваше высокородие?
            — Ты у меня об этом спрашиваешь, паршивец?
            — Нешто я виноват? Я предупреждал — коли перепьётесь, будете биты плетьми.
        Фёдор услышал сначала торопливые шаги, затем будто что-то упало. Ружьё?
            — Да он мёртв, Леонтьевич... Смотри: грудь пробита, а крови почти нет... Чем же она его так проткнула?
            — Штыком, вашбродь. Гляньте: вон на штыке кровища... Ах ты, ах ты, бедолага, — запричитал сержант. Фёдору послышались в его голосе рыдания. Солнце нещадно пекло, под веками было красно, как в преисподней, но казак решил пока не шевелиться и не размыкать век.
            — Оба мертвы...
            — А Тришку-то дважды пырнули! Нешто прокрался злодей из леса? Тогда зачем девку с собой не увёл? Вот она, лежит себе... А вдруг, тож мертва, а?!
            — Клетка отперта. Где замок?
            — Вот он, на земле валяется, вашбродь.
            — Как она смогла совершить такое, Леонтьевич? Как уговорила их отпереть клетку? А что казак? Тоже мёртв?
            — He-а... вроде дышит. Сами смотрите: грудя вздымается, храпит, как чёрт — значица живой.
        Фёдор слышал, как скрипнула дверь соседей клетки, как тяжело, с присвистом, засопел взволнованный Леонтьевич.
        Вашбродь, а девка-то... — и он задохнулся от волнения.
        Фёдор приоткрыл глаза. Леонтьевич стоял на коленях рядом с Аймани и истово крестился. Не помня себя, Фёдор вскочил, бросился к прутьям клетки:
            — Что с ней! Отвечай, изувер! Он мертва-а-а-а-а?!. — вопил казак, не помня себя. Он тряс и гнул прутья решётки, гнев и горе душили его, по жилам текли огненные реки. Внезапно струя ледяной воды ударила ему в лицо, сладковатая влага наполнила рот и ноздри, потекла по шее за ворот рубахи. Фёдор захлебнулся, закашлялся, затих.
            — Ну, вот. Так-то оно лучше! — сказал капитан Переверзев. — Что за припадки?
            — Немудрено, вашбродь. Сколько недель прожито среди иноверцев, словно в плену. Ни единой души родной, не с кем словом перемолвиться. Только кровь и чума кругом, чума и кровь... — вздыхал Леонтьевич. — Не волнуйся, служивый, нету тута твоей зазнобы. Испарилась. Бесы вынули тело из одёжи и отволокли, куда положено — прямиком в адское пекло. Нету, нету больше девки чеченской, не придётся руки марать, на глаголю её втаскивая.
        Так причитая, сержант выбрался из клетки, неловкою поступью старого кавалериста поспешил к мёртвым товарищам, раскатал их шинельки, прикрыл безжизненные тела. Сам, утомлённый заботами, уселся, скрестив ноги в пыль двора, закурил.
        Сквозь застилавшую глаза влагу Фёдор смотрел, как Переверзев полез в клетку, туда, где на зловонной соломе лежало неподвижное тело Аймани. Капитан осторожно тронул девушку за чёрный юфтевый сапожок. Обувка оказалась пустой, ноги отважной воительницы в ней не было. И чадра, и чёрная туника, и широкие плотного шёлка шаровары оказались всего лишь тряпьём, сложенным посреди клетки. Со стороны чудилось, будто пленница в глубоком отчаянии лежит в узилище, уткнувшись лицом в зловонную солому, а на поверку её там и не было вовсе.
            — Ты не видел, как она ушла... — Переверзев испытующе посмотрел на Фёдора. — Нет, ты ничего не видел...
            — Голая сбежала! — недоумевал Леонтьевич. — От дикий народ! Да вы, вашбродь, на казака не удивляйтесь! Он ить разведчик. Сколько времени в горах-то провёл? Смотрите: порток не скинул до сей поры, и рубаха на нём — значит, не до конца ещё одичал.
            — Выпусти меня, вашбродь, — взмолился Фёдор. — Тороплюся я. По делу спешу в Грозную крепость.
            — Э, нет, парень! Теперь до специального генеральского распоряжения тебе отряд не покинуть! А если ослушаешься... — Переверзев задумался лишь на минуту. — Для тебя пули не пожалеем.

* * *

        На следующий день хоронили мёртвых. Весь день похоронная команда копала могилы, крушила кирками и лопатами каменистое чрево горы. Вечером под барабанный бой и звуки литавр прощались с павшими товарищами. Их тела лежали в ряд, обёрнутые кусками посконины[34 - Посконина - домотканое полотно, изготавливаемое из конопли.]. Полковой священник, раскачивая кадило, холил по брустверу вдоль могильного рва. В воздухе витал удушливый запах тления.
        Фёдор, выпущенный на волю из узилища, безучастно взирал на усталые, отрешённые лица. Он вместе со всеми шептал молитвы, осеняя себя крестным знамением, бросал комья твёрдой земли в раскрытые могилы. Если ему не находилось дела в похоронной команде, бродил как потерянный по улицам Кетриси, превращённого отрядом генерала Мадатова в военный лагерь. Бывало, из тумана полузабытья возникала озабоченная Сюйду. Внимательно смотрела на него зелёными глазами, предлагала вино и хлеб. Фёдор ел через силу, рассеянно благодарил княжну.

* * *

        Завершив печальный обряд, служилый люд чинил амуницию и набирался сил перед возвращением в Грозную крепость. Жители Кетриси рубили лес в окрестных горах, перекрывали сожжённые крыши, чинили стены домов, оплакивали убитых. Полуденное солнце изливало на изуродованный войной аул тягучий зной. Купол небес блистал чистой голубизной. Об исчезнувшей бесследно Аймани и думать забыли.
        Под командой Мадатова кроме двух сотен казаков состоял Ширванский пехотный полк, три роты конных егерей и две артиллерийские батареи. В таком составе не менее полугода назад войско вышло в поход из Тифлиса. По прибытии в Грозную крепость, под команду Мадатова была передана конница Аслан-хана — наследственного владетеля Кураха. Фёдор припомнил их появление в Грозной, перед землянкой командующего Петровича — отважные джигиты на буйных конях, в блистающих доспехах — такими запомнились всадники Аслан-хана казаку... А ныне? Много недель Курахская конница неизменно сопутствовала войску генерала Мадатова в его рейдах по землям чеченских тейпов и осетинских обществ. Теперь славное курахское воинство выглядело иначе. Чеканные нагрудники и кованые шлемы заменили обычные черкески поверх кольчуг и папахи. На смену коротким пикам и щитам пришли ружья и пистолеты. Но, как и прежде, каждый всадник имел при себе аркан и саблю. Не стало и богатых, вышитых шёлком, украшенных кистями седел. Холёные некогда кони теперь выглядели измученными. Их предводитель, великолепный Аслан-хан, обтрепался и осунулся. Белее
прежнего стала его красивая борода. В походе вытянулись и возмужали его юные сыновья Ахмад и Муртаз-Али. А сам владетель Кураха постарел, истончился. Тень утраты так исказила его мужественное чело, что Фёдор едва узнал его, застав его случайно за чаем на диване у Абдул-Вахаба.
        — Салам, Фёдор, — приветствовал казака Аслан-хан. — Горные духи нашептали нам о твоих подвигах и о том, что брат наш Гасан ходил с тобою по плечам злой горы Мамисон. Так ли это?
            — Да уж, — устало ответил Фёдор. — Гасан-ага, упокойник, был хорошим товарищем...
        Аслан-хан вскочил. Покатился кубарем круглый столик с чайным прибором. В недоумении извлекая кинжалы из ножен, поднялись его сыновья.
            — Расскажи, казак, поведай, какую смерть принял наш брат! Отними последнюю надежду увидеть его живым!
        Фёдора оставила равнодушным и неподдельная скорбь Аслан-хана, и подозрительность его молодых сыновей.
            — Он умер... я видел казнь... я смутно помню, забывчив стал. Не серчай, почтенный Аслан-хан...
            — Ты ясно видел его гибель? Уверен, что Гасан мёртв? — владетель Кураха яростно тряс Фёдора за плечи.
            — Не мни его так усердно, Аслан-хан, — вмешался присутствующий здесь же Мадатов. — Не видишь — парень ослабел и телом и, главное, головой. Геройство даром не проходит, ты же знаешь.
        Янтарные очи владетеля Кураха наполнились слезами, красивое лицо обезобразила гримаса отчаяния.
            — Одно помню ясно — он мёртв, мертвее не бывает, — вяло отвечал Фёдор. — Но умирал он не так уж страшно. Быстро умер... Ты расспроси Сюйду, твоё сиятельство, она была там, должна помнить...
        Фёдор говорил долго и бессвязно, часто сбиваясь с языка нахчи на русскую речь так, словно мысли и слова путались в его усталой голове.
            — Ты рвёшь мне сердце! Мой младший брат погиб... был предан позорной смерти, казнён простолюдином, выскочкой, бандитом... — седеющая борода Аслан-хана намокла от слёз.
            — Они не поделили... богатства, сокровища... я думаю, те самые, что сулил Йовта их сиятельству...
            — Богатства? — Аслан-хан оживился. — Рыская по горам между Мамисоном и Казбеком, Йовта-предатель разорил не один караван.
            — Там камни, монеты, порошок опия. Гасан-ага забрал у Йовты часть добычи, — сказал Фёдор.
            — Не тот ли это опий, которым лазутчица опоила тебя, казак, и моих солдат? — спросил Мадатов.
            — Не брали мы в рот ни крошки, ни воды, ни пищи не вкушали, — бормотал Фёдор. — Её похитили горные духи, а солдатиков-бедолаг и вовсе убили...
            — Бредит, несчастный! — капитан Михаил Петрович сокрушённо вздохнул.
            — Это дело поправимо. — Мадатов вскочил с места, забегал по комнате. — Вот прибудем в Грозную — сразу в часовню тебя препроводят: тихая молитва, исповедь, причастие помогут тебе, казак.
            — Ой, плохо дело, — Переверзев покачал головой. — Смотрите, ваше сиятельство, его трясёт, как в лихорадке!
            — Это опийный дурман из него выходит. — Аслан-хан горько усмехнулся. — А тебе, генерал, скажу так: и я, и род мой намерен мстить убийцам Гасана-аги до конца. Мы пойдём с тобой к Грозной, и враг познает всю силу нашей злобы, острот наших пик. Пусть испытают натиск наших атак!
        Владетель Кураха шаткой походкой вышел за порог. Сыновья его и свита, грохоча железом доспехов, последовали за ним. Всех поглотила безлунная ночь.

* * *

        Войско приготовилось к новому походу. Ждали лишь прибытия фельдъегеря с указаниями от командующего.
        Превозмогая апатию, Фёдор по мере сил помогал интендантской службе. Пригодились освоенные в юные годы навыки кузнеца. Он помогал перековывать лошадей, чинил сбрую, точил оружие.
        Каждый день перед закатом он выводил Соколика на выпас. Смотрел, как солнце раскрашивает багрянцем снеговую шапку Казбека, вдыхал насыщенный ароматами трав воздух, слушал живые звуки земли. Звал её, отчаянно звал, теряя надёжу, погружаясь в отчаяние. И наконец она пришла. В первый раз ему показалось, что в густых зарослях шиповника мелькнул чёрный бок кабанчика. Охотничий инстинкт заставил Фёдора схватиться за ружьё. Он долго и тщетно всматривался в густую листву, испещрённую оранжевыми искрами плодов и нежными розовыми соцветиями.
            — Хитрый, зверюга... — пробормотал казак.
        Соколик стоял спокойно. Он лишь шевельнул острыми ушами, заслышав голос хозяина.
        На следующий день погода испортилась. Солнечный диск едва просвечивал сквозь густую пелену тумана. Моросил противный предосенний дождичек. Фёдор изнемогая от тоски, бродил между камней с ружьём наготове, надеясь подстрелить зазевавшуюся куропатку. Со стороны Кетриси доносилось лошадиное ржание, стук топоров, гортанные выкрики, брань — обычные звуки, производимые готовящимся к выступлению войском. В тот день при нём было две лошади: Соколик и буйная Чиагаран, застоявшаяся и раздобревшая от гостеприимства Абдул-Вахаба. В тот день Фёдор оседлал её, чтоб не отвыкала от тяжести всадника, не забывала о подчинении. Соколик вольно носился без седла, полоща по ветру золотой гривой. Кобыла рвалась пуститься вскачь. Фёдор твёрдой рукой сдерживал её, говорил ласково:
            — Куда мчаться надумала, пройдоха? Погоди! Не сегодня так завтра в путь-дорогу пустимся. Мигом опадут твои крутые бока, устанут быстрые ножки. Погоди, не рвися, успеешь...
        Чиагаран то и дело сбивалась с рыси в галоп, словно манило её родное стойло иль почуяла она злого хищника, вставшего на свежий след. Фёдор слышал лишь яростный стук копыт да вой ветра в ушах. Папаха давно слетела с его головы. Кобыла неслась в гору туда, где между камней в зарослях колючего шиповника он вчера пытался выследить кабанчика. Внезапно Фёдор понял, что наслаждается бегом бешеной кобылы, что впервые за много дней тягучая тоска оставила его, выпала из седла. Сброшенная бешеной Чиагаран, ударилась оземь, осталась проклятая умирать среди камней. Фёдор захлёбывался влажным ветром, глаза застила влага. Охотничий азарт снова овладел им. Словно не выгуливал он застоявшуюся кобылу, а мчался во главе оравы таких же отважных охотников, вооружённый одной лишь рогатиной. Скакал по следам свирепой волчьей стаи. Вон они, вон мелькают меж камней серые хвосты. Вон горят кроваво внимательные глаза серых охотников. Неизбывная боль вырвалась из его тела вместе с бешеным воплем. Он орал и ревел. Так ревёт на вершине неприступной скалы рогатый тур, одержавший последнюю победу над непримиримым соперником. Так
бушует громогласно бурный поток, пробивший себе дорогу через толщу скалы. Откуда-то сзади и слева он услышал ответное ржание верного Соколика. Внезапно наперерез Чиагаран из-за огромного лысого валуна выскочил Ушан. Выскочил и понёсся что есть мочи параллельным курсом, лишь немного опережая скачущую кобылицу. Перед глазами казака замелькали бурые пятна на его спине. И подумалось Фёдору тогда, что страшные события последних дней были лишь сонным наваждением. Что не вносил он бездыханное тело Мажита в семейный склеп владетелей Кетриси, что не видел он казни Йовты, что не лежала Аймани, скорчившись в клетке на зловонной соломе.
            — Стой, Пляска! — хохоча кричал он кобыле. — Стой! Остановись!
        Он подобрал поводья, крепче сжимал бока Чиагаран коленями. Чиагаран захрипела, высоко вскидывая голову. Ударила по каменистой почве передними копытами, закрутилась волчком.
            — Стой, бешеная, хватит, довольно, — ласково приговаривал Фёдор, оглаживая её шею.
        Ушан смотрел на них, повиливая обрубком хвоста. Фёдор спрыгнул с седла. Он ждал, он был уверен, что Аймани сию минуту выйдет к нему. Ещё миг — и он заключит её в объятия, вдохнёт полной грудью можжевеловый аромат.
            — Ну что, трус? Что язык меж зубов вывесил? Где твоя хозяйка?
            — Я здесь, — просто ответила она. — Пришла в последний раз.
        Фёдор вскочил, шагнул к ней. Она отстранилась, потеряла равновесие, оперлась рукой о замшелый камень, смотрела отчуждённо, настороженно.
            — Почему не дозволяешь обнять? — возмутился Фёдор.
            — Опасаюсь... — внезапная, печальная улыбка осветила её черты.
            — Разве тебе ведом страх?
            — Я среди врагов и ты один из них.
            — Я тебе не враг.
            — Так было, пока Сюйду жила с родителями в Коби. А ныне всё переменилось. Так осень сменяет лето. Долг перед родом зовёт меня.
        Преодолевая сопротивление, он схватил её, стиснул в объятиях. Она застонала.
            — Ты ранена?
            — Что с того... не в первый раз.
            — Побудешь со мной хоть единый час?
            — В последний раз?
            — Останься, не убегай, успеется... я отдам тебе Чиагаран...
        Она наконец покорилась, прильнула к нему, прошептала:
            — Ты оставляешь мне Чиагаран? Великодушный дар! Мне надо бежать в сторону Мамисона, на берег Эдисы, туда, где Йовта оставил свои богатства. Надо успеть забрать их первой. Долг перед родом зовёт меня.

* * *

        Глубокой ночью они вернулись в Кетриси. На улицах было пусто. Лишь жгли костры дозорные да ближние слуги Абдул-Вахаба крушили на площади ставшую ненужной виселицу. Дозорные солдаты с подозрительным недоумением смотрели вслед казаку, ведущему в поводу коня без седла. Его не остановили, ни о чём не спрашивали. Беззубый Филька встретился им на дворе Абдул-Вахаба. Спросил подозрительно:
            — Где нофуефь, кафак?
            — Где-где, не в клетке ж ночевать. Устроюсь с конём, как обычно, в сарае. А тебе что за дело, убогий? Зачем не спишь?

* * *

        Фёдор проснулся ранним утром от топота и звона конской сбруи. Со двора слышались приглушённые утренним туманом голоса.
            — Пефегерь прискакал, пефегерь, — услужливо лепетал сонный Филька. — Профу пофаловать в этот вот дом. Там его фиятефтво квартирует.
        «Ну вот, — подумал Фёдор. — Совсем скоро снова в путь».
        В полдень созвали военный совет. Фёдор слышал, как шепелявый Филька бегал между домами, созывая офицеров.
            — Эй, беззубый! — окликнул его Фёдор. — Нетто прибыла депеша? Дождались?
            — Дофдалифь, — подтвердил Филька. — Вфех клифют на фовет...
        И помолчав, добавил:
            — Иди и ты, фтоли. Его фиятельфтво и тебя фелает видеть. Но только, чтоб фидел тихо и в рафговор начальников не вфтревал...Эх, фледовало бы тебя не на фоветы фвать, а фнова в клетку пофадить, фтоб не буянил, по горам попуфту не тафкалфя и в фнофения с лафунтиками фрага не вфтупал...
            — Голову отрежу... — буркнул Фёдор в ответ.
            — Фто? — изумился Филька.
            — Ты честный солдат, Филька, и потому гибель твоя должна быть почётной. Голова долой — и вся недолга...
            — Полоумный! Как ефть, полоумный! Вот долофу его фиятельфтву, о том как ты...
            — Туроверов! — из дома убитого Хайбуллы вышел капитан Михаил Петрович.
        Фёдор обернулся.
            — Генерал собирает совет. Желает видеть и тебя, а ты опаздываешь. Нехорошо! Неправильно! Довольно маяться, ступай сюда, нам предстоят новые дела!
        И Фёдор побрёл в сторону сакли Хайбуллы.

* * *

        На дворе стоял туманный полдень, а в сакле Хайбуллы царил густой сумрак. Офицеры сидели вокруг раскладного походного стола. Бумаги, разложенные перед ними, освещал колеблющийся свет лучины.
        Из Грозной пришли тревожные вести. Мадатов, Износков, Переверзев, младшие офицеры — все были на совете. По очереди читали и перечитывали письмо командующего, писанное им в Грозной и отправленное Мадатову две недели назад:
            — Давай-ка ещё раз, Михаил Петрович, — сказал Мадатов. — У тебя глаза молодые, мысли светлые. Хочу послушать ещё раз. Хочу знать ваше суждение, господа офицерство.
            — «Целую тебя, любезный мой Мадатов, и поздравляю с успехом, — начал Переверзев. — Ты предпринял дело смелое и кончил его славно. Весть о том, что Коби освобождена от осады, порадовала меня чрезвычайно. А теперь должен я, любезный князь Валериан Григорьевич, стеснить твою деятельность. Того требуют новые обстоятельства. Потерпи немного, не далеки те времена, когда на службе Царю нашему полезна будет храбрость твоя и усердие. А ныне прошу спешить в Грозную. Здесь нам предстоят нелёгкие дела. Крепость полностью готова. Возведены все шесть бастионов, привезены батарейные орудия. Все мы здоровы и твой приятель, юный Цылов[35 - Цылов Николай Иванович (1801-1879) - генерал-майор, во время Кавказской войны состоял адъютантом при Ермолове.], передаёт тебе преогромный привет. Мы бодры и преисполнены решимости для новых дел. И это несмотря на то, что редкая ночь проходит для нас без тревоги. Чеченцы день ото дня становятся всё отважней. Выстрелы по ночам то и дело поднимают гарнизон в ружьё. Солдаты, проводящие дни на работах, а ночи без сна изнуряются. Ввиду всего этого решился я наконец проучить
чеченцев, чтобы отвадить их от нашего лагеря. Приказал я пятидесяти отборным казакам из своего конвоя ночью выехать за цепь на назначенное место и затем, подманив к себе чеченцев, бросить пушку, а самим уходить врассыпную. Готовились к делу с вечера. Осмотрели местность, измерили расстояния, навели орудия. С наступлением ночи казаки вышли из лагеря, а канониры с пальниками в руках расположились ожидать появления горцев. Нам, старым охотникам, этот манёвр напомнил картину волчьей засады, каковые устраивают крестьяне в наших степных губерниях. Пушка оказалась отличной приманкой, горные волки попались в ловушку. Чеченские караулы, заметив беспечно стоявшую сотню, дали знать о том в соседние аулы. Тысячная их толпа на рассвете вынеслась из леса. Казаки, проворно обрубив гужи, бросили пушку и поскакали в лагерь. Чеченцы их даже не преследовали. Они спешились, столпились около пушки, принялись советоваться, как утащить её в лес. Я отдал команду, и шесть батарейных орудий ударили по ним картечью, другие шесть — гранатами. Все заряды попали точно в цель. Через минуту на поле лежали сотни исковерканных трупов
конских и людских. Уцелевшие впали в паническое состояние. Они не решались бежать, принялись поднимать убитых. Между тем мои канониры вновь зарядили орудия и вновь грянул залп. Только тогда очнувшиеся чеченцы бросились бежать в разные стороны. Мы насчитали на месте побоища не менее двухсот трупов. Надеюсь, эта моя затея послужит для чеченцев хорошим уроком и надолго отобьёт охоту к ночным нападениям.
        Ведомо мне, что ждут от нас чеченцы. Мыслят они, что войска наши, как прежде, пойдут напролом, погонятся за ними, застрянут в лесах, штурмуя завалы. Жестоко же ошибаются они! Решил я, и строго придерживаюсь этого решения, не давать им ни единого случая к лишнему выстрелу. Надеюсь, что такая тактика утомит чеченцев, поселит в них уныние и подорвёт последнюю дисциплину. Известно ведь и тебе, Валериан Григорьевич, что в наскоро собранных шайках дисциплина держится только во время беспрерывных битв или набегов.
        Долгое время штурмовать русский лагерь они не решались, искали помощи. И вот, месяц тому, доходит до меня слух о тайных сношениях между Чечней и Дагестаном. Чеченцы будто ездили к аварскому хану и старались представить ему постройку крепости на их земле как посягательство на вольность всех кавказских народов. Предрекали, дескать, и Дагестану горькую участь, если русские не будут остановлены общими силами. По имеющимся у меня сведениям, посольство имело полный успех. Тебе известно, как неприязненно дагестанские владетели смотрят на возведение Грозной. Чуют, что я не остановлюсь на этом, но на сторону наших врагов пока не переходят. С Йовтой ты покончил — и это славно. Теперь сообща возьмёмся за Нур-Магомета, которого Дагестанские владетели отправили к Грозной во главе большой партии охотников. Я знаю: чеченцы ожидали прибытия лезгин с нетерпением, а между тем просили помощи и от соседних кумыков и от качкалыковцев.
        В нашем лагере день ото дня становится всё тревожнее. Мегти-Шамхаль[36 - Меги-Шамхаль правитель шамхальства Тарковского, княжества на каспийском побережье современного Дагестана. Правители шамхальства Тарковского были союзниками России в Кавказской войне.] из Тарков и Пестель[37 - Пестель Андрей Борисович (1779-1863) - генерал-майор, участник войны на Кавказе.] из Кубы доносят одинаково: в горах зреет дух мятежа, Дагестан накануне восстания. Я принимаю меры. Пестелю приказано было немедленно вступить с войсками в южный Дагестан. К кумыкам отправлена депеша, в которой я объявил, что ежели чеченцы, живущие на кумыкских землях, осмелятся поднять оружие, то не только этот народ будет наказан совершенным истреблением, но и кумыкские князья поплатятся своими головами. Я сам, лично, поведу войско в их земли!
        Напуганные моими обещаниями, кумыки пока остаются спокойными. Но в засунженских аулах среди чеченцев тотчас проявились необыкновенное оживление, деятельность и приготовление к чему-то решительному.
        Одна из наших колонн, высланная под командой подполковника Верховского в лес за дровами, была атакована так яростно, что из лагеря пришлось отправить в помощь к ней батальон кабардинцев с двумя орудиями. Двадцать девятого июля нападение повторилось: чеченская конница внезапно, среди белого дня, бросилась на наши отводные караулы и едва не ворвалась в лагерь, но сто пятьдесят казаков, выскочившие на тревогу, с Василием Алексеевичем[38 - Ермолов имеет в виду генерала казачьего войска В. А. Сысоева.] во главе, опрокинули и прогнали её. Нападавшие понесли большие потери.
        В довершение всех напастей Мустафа Ширванский не унимается. Доносят мне друзья из-за гор, и разведка Вельяминова подтверждает эти сведения, что снарядил двоедушный сей человек обоз из двадцати пушек. При нём боеприпасы, порох. С дагестанских владетелей не малую мзду за это взял. Караван вышел из Ширвани с месяц назад. Со дня на день должны подойти они к Грозной. Одна надежда: свои ж союзнички пограбить польстятся, как это у них заведено...»
            — Далее Алексей Петрович пишет о личных делах, — сказал Михаил Петрович, откладывая письмо в сторону.
            — Ну что, братцы, головы повесили? — улыбнулся Мадатов. — Хорошо нам было в Кетриси, уютно. Но пора, пора собираться в дорогу. Я решил: выступаем послезавтра. Идём скорым маршем — надо вовремя успеть к месту возможной баталии.
            — Можно зайти им с тыла, — предложил Износков. — Как станем спускаться с нагорья, так и влупим из пушек!
            — Наша главная задача — доставить в целости обоз с боезапасом, а там видно будет, когда лучше ударить, — ответил генерал.

* * *

        Мадатов не давал им ни сна, ни роздыха. Едва выскочив из леса в узкую колею, помчались едва ли не галопом. Волы выбивались из сил. Ободья колёс громыхали в каменистой колее. Оси надсадно скрипели. По счастью, дорога оказалась свободной от обвалов. Их не беспокоили нападениями притаившиеся в горах шайки. Фёдор с Петрухой Феневым и ещё двумя казаками из их станицы уходили в рейды по горам. Уходили налегке, освободив торока от лишней обузы, оставляя при себе лишь боеприпас и бурку. Они далеко опережали обоз и войско, двигались скрытно.
        В один из дней вынесла их нелёгкая на окраину аула. Сакли смотрели на лесистый склон безымянной горы пустыми глазницами окон. Черно было в немых провалах дверей. Не вились дымы над крышами, Лишь одичавшие кошки шастали по пустынным улицам. Петруха Фенев остановил коня.
        — Не чума ли? — прошептал Фёдор.
        Его взгляд обшаривал пустынные улочки. Вот прилепившийся к стене каменной сараюхи тандыр. Вот коновязь, ясли, вертел над выложенным камнями очагом. Вот старый тополь. Раскидистая крона его, словно ажурный полог, прикрывает небольшой домишко, всего-то в два оконца. Рядом крытый досками навес, под навесом кузнечный горн и наковальня. На столбах навеса, на крюках развешан инструмент кузнеца. Тут же рядом, на верстаке, разложены заготовки — прутья, чушки, деревянные ящички. Наверное, в них хозяин кузницы держит гвозди. Всё мёртвым мертво. Он перебегал взглядом с предмета на предмет, от стены к стене, от крыши к крыше. Внезапно на краю зрения мелькнула тень, еле уловимое движение. Лошадь? Невысокая, молодая кобылка? Нет, живое существо двигалось стремительно и беззвучно. Оно пряталось! Кого может бояться дикий зверь или домашняя скотина в покинутом селении при ясном свете полуденного солнца? Нет, это человек! Вон, вон снова мелькнула фигура в чёрных одеждах, голова закрыта башлыком. Спряталась за широким стволом тополя. Задержалась на несколько мгновений, будто нарочно хотела, чтобы её заметили.
Человек! Женщина?
            — Дьявольские дела, — вздыхал Петруха, крестясь. — Коли перемёрли от чумы, дак мы б почуяли трупный смрад. А так... Почему ушли? Нешто из-за того, что мы с месяц тому пожгли соседний аул? Видишь, там где речка будто под гору затекает? Во-о-он там, за пригорком, — аул домишек в двадцать, Хесаут именовался. Да-а-а-а, было дело. Ётины дружки прятали там пленных. Прознала про то наше разведка, доложили его сиятельству.
            — Пожгли? — переспросил Фёдор.
            — Пожгли. Всё пожгли. Эх, бес попутал. Так расстарались, что... Сам посуди: мы как в бой вступили, сразу шестерых человек потеряли. Одному, Илюхе Червнову, абрек шашкой голову снёс подчистую. Эх, мы как увидали: кровища фонтаном хлещет из шеи, конь Илюхин обезумел, понёс безголовое тело куда глаза глядят. Короче, разозлились ребята, озверели. С кем не бывает? Когда в Хесаут влетали, коням уж некуда было ступить — всюду трупы. А из окон и с крыш палят по нам из ружей. И кто? Бабы и детвора. Я в домишко-то сунулся, факел в руке. Смотрю как ловчее зажечь. А там девчонка в зелёном таком платьишке, косички тонкие, бровки ладейками, а в руках наш шестилинейный штуцер. Да стрелять-то толком она не умела, сильно руки тряслись...
        Петруха вздохнул.
            — Что же делать? Обыскать разве аул, а вдруг и вправду чума? Не-е-ет, ребята, возвращаемся к обозу. Ни единой живой души вокруг, а куда запропали — то не наша забота. Эй, казак, куда подался? Федька!
        Но Фёдор уже направил Соколика в сторону кузни. Спешился возле горна, под навесом. Обошёл и дом, и хозяйственные постройки — ни души, даже куры не кудахчут. Она окликнула его из ветвей тополя, просвистела затейливо, чисто птаха лесная.
            — Где ты? — позвал Фёдор. — Отзовись!
        Он зашёл под сень тополиной кроны, посмотрел вверх и увидел её. Аймани сидела верхом на одном из нижних толстых сучьев. Сероватая зелень тополиной кроны надёжно скрывала её в своих недрах.
            — Зачем сидишь там? Спускайся! Аймани!
        Она молчала. Нижнюю часть её лица скрывал тёмный платок. Фёдору были видны лишь глаза синие, холодные, далёкие, как небо над их головами. Казак протянул руку, коснулся юфтевого сапожка.
            — Зачем пришёл? Следишь за мной? Искал? — голос её звучал глухо из-под ткани платка.
            — Хотел обнять в последний раз...
            — Обнимал уже, хватит... или забыл? Придут твои товарищи и закуют меня в колодки. Прощай. Отныне мы снова враги.
            — Мы одни. Мои товарищи далеко...
            — Эй, Федька! — что есть мочи заревел Петруха. — Нашёл что в кузне?
            — Не-а! — прокричал в ответ Фёдор. — Вроде пусто! Ты погодь чуток, мне надо облегчиться...
        Он с тоской посмотрел на подкованные подмётки её сапог. Сказал тихо, почти шёпотом:
            — Ну прощай, тогда... Всё одно я не враг тебе, не враг...
            — Федька! Да ты не заболел ли? — голос Петрухи прозвучал совсем рядом.
        Фёдор обернулся.
            — Погоди, Петруха... Я сейчас...
        Когда казак снова глянул на то место, где только что сидела Аймани, отважной воительницы уже след простыл. Исчезла бесшумно — листочек не дрогнул, ветка не качнулась.
        Петруха приближался, шелестел щебень под копытами его коня.
            — Ушли все, — растерянно произнёс Фёдор. — Спрятались, видно, в горах, заслышав приближение войска...
            — ...Или в шайку сбились да под стены Грозной подались, — добавил Петруха, озираясь. — А ты там-то смотрел?
        Петруха указал плетью в ту сторону, где на пригорке возвышалась башня минарета.
            — Гляди, мечеть! Айда за мной!
        Петруха пустил коня трусцой. Фёдор смотрел ему вслед, не двигаясь с места. Ждал. Вот он добрался до мечети, вот спешился, вот подошёл к распахнутым дверям.
            — Аймани! — шёпотом позвал Фёдор. — Отзовись, голубка!
        Ветерок играл листьями тополя у него над головой, да беззаботно распевала невидимая птаха.
        Выстрел прозвучал глухо, словно кто-то невидимый ударил плетью об стену. Фёдор пустил Соколика в галоп. Он выпрыгнул из седла, едва достигнув распахнутых ворот мечети. Казак успел лишь вытащить из торока ружьё и расчехлить его, когда Петька выскочил ему навстречу без шапки, с обнажённым клинком в одной руке и дымящим пистолетом в другой.
            — От тварь! Будто белка по стенам лазает! Смотри, смотри! Она уже должна на крыше быть!
            — Где? — Фёдор задрал голову.
            — Чего воззрился? Ружьё-то заряди! Вон она, вон!
        Петруха бегал у подножия башни, задрав голову к небесам. Там на площадке, с которой по утрам муэдзины созывают правоверных к молитве, мелькнула тёмная фигурка. Есаул уже перезарядил пистолет, отбежал от стены на несколько шагов, пытаясь прицелиться.
            — Эх, не попасть мне, ай, не попасть! — причитал он.
        И вправду пуля чиркнула по стене, не достигнув цели. Петруха выругался. Фёдор неотрывно смотрел на площадку, пытаясь угадать намерения Аймани.
            — Зачем медлишь? Целься! — не унимался Петруха. — Стреляй!
        Фигурка наверху перегнулась через ограждение. Казак услышал характерный свист.
            — Берегись! — крикнул Фёдор. Он крепко ударил Петруху прикладом меж лопаток. Есаул потерял равновесие. Пролетев несколько шагов, он со всего маху ударился лицом и грудью о каменную кладку башни. Округлый кусок гранита размером с большое яблоко ударил в землю, в то самое место, где минуту назад стоял Петруха Фенев. Фёдор видел, как Аймани перемахнула через ограждение, как она ловко, словно и вправду была из беличьего рода, принялась спускаться вниз по стене минарета, но с противоположной стороны. Казак разрядил ружьё в белый свет, как в копеечку.
            — Попал? — поинтересовался Петруха.
        Есаул сидел на земле, подпирая спиной стену минарета. Из губ и носа его сочилась кровь. Он утирал лицо рукавом черкески, сплёвывал кровавой слюной. Ворчал с досады:
            — Экая ж тварь! Хитрая, ловкая! А тебе спасибо, братишка! Хоть рожа и разбита, зато башка цела... Промазал! Экий ты криворукий! Одно слово — порченый!
            — Не стоит благодарности... — рассеянно ответил Фёдор.

* * *

        К своим вышли поздним вечером. Войско расположилось бивуаком на окраине крошечного аула — полдюжины домишек, сгрудившихся вокруг древней полуразрушенной башни. В селении было так же пусто, как в прочих аулах, через которые им довелось пройти.
        Генерал расположился на ночлег в одном из пустующих домов. Там всё осталось на своих местах: и ковры, и утварь. Не хватало лишь оружия — обычного украшения чеченского жилища. Покидая селение, жители унесли с собой клинки и ружья, угнали скот.
            — Пустынно в горах, — докладывал Петруха Мадатову. — Зверь непуганый бродит. Куда-то вся нечисть запропала. Аулы пусты.
        Офицеры собрались вокруг стола: Износков, Переверзев, Силаев. Филька суетливо расставлял на нечистой скатерти наскоро приготовленную еду.
        Есаул Вовка Кречетов, командир второй казачьей сотни, тоже был здесь. Фёдор давно знал Кречетова. В том страшном деле, в устье Ханкальского ущелья, Вовка был с его, Фёдора, старшими братьями. Это он в похоронной телеге доставил мёртвое тело Ильи на их двор. Это он, обнажив буйные вороные кудри, сообщил отцу и матери о том, как в страшной битве пали оба их старших сына. Это он поведал о том, как старшего из братьев, Василия, сначала изрубили шашками, а затем мёртвую голову его свирепые лезгины вздели на пику, словно знамя. Это на него мать излила тогда первое, яростное отчаяние.
            — Все к Грозной подались, — сказал Вовка. Он топтался на пороге сакли, загораживая огромным телом дверной проём, звенел шпорами, крутил заскорузлыми пальцами пышные, седеющие усы.
            — Что, если нам разделиться, Валериан Григорьевич? — предложил майор Износков, нестарый ещё, но седой как лунь, человек. Про него говорили в войске, будто более года провёл он в чеченском плену, в яме. Сумел бежать, подобно Фёдору, долго блуждал по горам. Голодал и прятался до тех пор, пока не посчастливилось встретить своих.
            — Оставим пехоту и пушки с обозом, — продолжал Износков. — А сами поскачем к Сунже. Полтора дня — и мы на месте.
            — На уставших конях, без провианта и боезапаса! — добавил ехидно Переверзев.
            — Мы идём к русской крепости, к штабу командующего... — не сдавался Износков.
            — В горах пусто, Андрей Михайлович! — негодовал капитан Переверзев. — Всё мерзавцы округи собрались под стенами Грозной.
        Мадатов, против обыкновения немногословный, слушал офицеров, покуривая маленькую трубочку.
        Совет закончили за полночь, а ранним утром войско снялось с бивуака и отправилось дальше скорым маршем.
        В селении Казбеги сделали короткую остановку и, едва успев перекрестить лбы, помчались дальше. Белоголовый властелин Кавказа равнодушно взирал на кровавую суету у своих ног, время от времени прикрывая суровый лик завесами туманов. Генерал торопил войско:
            — Марш-марш! Не лениться, ребятушки! Впереди нас ждёт большое дело, — кричал он с высоты седла. — А ты, княжна, зачем под ногами путаешься? Ступай к интендантской роте. Твоё место там!
        Сюйду взирала на генерала холодно, но приказы выполняла беспрекословно. Её посадили на коня казнённого Йовты. Собственная лошадка княжны погибла в жестокой заварухе, в Кетриси. Ёртен скалился, злобно косил в сторону генеральского Дурмана лиловым глазом. Но отважная княжна сумела поладить со свирепым зверем, и Ёртен повиновался. Конь бережно нёс хрупкую наездницу по узким горным дорогам, по-над пропастями, под ярким солнцем и через густой туман. Сюйду, в изумрудного цвета чухе, выложенной золотой тесьмой, в жёлтых козловых сапожках, подобно сказочной жар-птице, порхала над рядами пропылённых воинов. Ни слова не знающая по-русски, она ни разу не выдала скуки или тоски. Единственным человеком в войске, который мог говорить с ней на родном языке, кроме Фёдора Туроверова, был Валериан Григорьевич Мадатов. Она наладилась величать генерала по-домашнему, по-дружески — Рустэм. Но генералу часто бывало не до неё. Отважный боец не любил, когда женщины находились при войске. И княжне доводилось испытывать на себе и тяжесть его нрава, и отвычку от общения со слабым полом. Бывало, смертельная усталость
заставляла Сюйду заснуть в седле. Тогда она склоняла головку к рыжей гриве, и Ёртен умерял шаг, ступал плавно, нёс княжну подобно ладье, плывущей по спокойным водам лесного озера.
        Огромный конь генерала, не знающий усталости бурый исполин, крушил тяжёлыми подковами мелкие камушки дороги. Он шёл во главе войска по узкой дороге, извивавшейся но горным теснинам. Справа — грохочущий бурный Терек, слева — поросший редким кустарником каменистый склон горы или отвесный обрыв, усыпанный редкими островками камнеломки.
        Дорога часто делала крутые повороты, открывая перед взорами путников причудливые, живописные виды, отвлекая от усталости, заставляя забывать о ранах и утратах.
        Фёдор, неотлучно следовавший за княжной, всё ждал, когда же новый изгиб дороги приведёт их в узкую долину. Мечтал увидеть знакомую каменную ограду, крашенные синей краской ворота с медным колоколом над ними. Хотелось ему, оставив княжну на попечение угрюмых обозников, погнать Соколика туда, где под сенью раскидистых тополиных крон Аймани впервые обняла его.
        В один из дней, уже под вечер, после долгого и изнурительного дневного перехода они вошли в сумрачную долину. Вот показалась впереди знакомая тополиная роща и белая каменная ограда, вот под густой сенью дерев низкие дерновые крыши — Лорс.
            — Сегодня ночуем в Лорсе. Приказ генерала! — сказал капитан Михаил Петрович Фёдору. — Эх, да ты снова загрустил, приятель? Зачем? Или хаживал уже по этой дороге?
            — Как не хаживать, хаживал. Да то давно было... В этот раз мы с дороги рано свернули, нам сказали — тревожно здесь, бои...
            — Не наш ли друг Гасан-ага тебя по горам за собой таскал? Он-то за сокровищами Йовты гонялся, а ты за кем?
            — Я выполнял приказ командующего, — буркнул Фёдор.
        Капитан между тем всматривался в мирный пейзаж.
            — Эх, Федя. Мнится мне, что и здесь мы не обнаружим ни души. Сам посуди: ни дымка, ни движения не видно. Словно все повымерли, или...
        Фёдор, не дослушав, пустил коня бодрой рысью. Он обогнал колонну и первым влетел в распахнутые ворота Лорсова кабака. Шаловливый ветерок играл первыми опавшими листочками. Из распахнутых ворот денника веяло запустением. Фёдор спешился, подбежал к воротам, заглянул внутрь. Он мечтал, он надеялся снова, как когда-то, найти на кипе сена в углу мирно спящую собаку с седеющей мордой и рваными ушами. Но денник был пуст. Двери дома и окна оказались запертыми, овчарня пуста. Ни трупного смрада, ни беспорядка после грабежа. Всё выглядело так, словно хозяева, собрав домочадцев и скот, отправились в ближайший аул на свадьбу. Печальные раздумья казака прервала вторая казачья сотня с генералом и Вовкой Кречетовым во главе. Они влетели в пределы Лорсовых владений, подобно зимнему урагану, заполнив двор звоном сбруи, топотом и бранью.

* * *

        Ночевать в Лорсе было неуютно — тесно и шумно. Фёдор мыкался в поисках укромного уголка до тех пор, пока озлобленный Филька не ухватил его за полу черкески.
            — Чего тебе, убогий? — окрысился казак. — Ступай себе, я спать хочу!
            — Пофалуй к его фиятефтву, Туроверов, — прошипел Филька. — Оне ифволят указания отдать. Фтупай, не то...
            — Не грози мне, гаденышь...
            — Не вфе на помутнение умифка фпишетфя, ой не вфе! — бормотал Филька следуя за казаком в Лорсов дом.
        За знакомым столом сидели Мадатов, Переверзев, Износков и оба есаула: Фенев и Кречетов. В углу, на коврах, расположился Аслан-хан. Курахский владетель угрюмо курил кальян. На столе, среди кувшинов с вином и тарелок с едой стоял огромный медный подсвечник с высокими белыми свечами. В горнице было светло, как днём. Пахло недожаренным мясом и козьим сыром. Офицеры говорили по-русски так, словно не замечая владетеля Кураха.
            — Филька нашёл в погребе настоящий продовольственный склад. Эдакое гастрономическое изобилие. Да и кальян к тому же, — пояснил Мадатов. — Видимо, хозяева убегали в спешке и совсем недавно. Добрые соседи ещё не успели воспользоваться Лорсовым добром. Заходи и ты, Алексей! Подходите ближе, ребята для дела званы!
        Фёдор обернулся к двери. Леха Супрунов собственной персоной!
            — Здорово, голопузый! — усмехнулся казак.
        Фёдор помнил Алёшку маленьким, не носившим порток пацанёнком, сопливым и чумазым. Родители Алёшки, никудышные и многосемейные, рано определили сына в строевую часть казачьего войска. Сам-то Леха удался не в отца и не в мать. Не разменяв ещё и третьего десятка, дважды стал он Георгиевским кавалером, был удостоен именного оружия. Сам генерал Сысоев назначил его знаменосцем второй сотни. Алёшка слыл в полку щёголем. Черкеска его даже на марше, даже в дожди и туман, в непролазной грязи оставалась кипенно-белой. Сапоги его нестерпимо блестели, начищенные снадобьем неизвестного состава, секрет которого Алёшка никому не раскрывал. А Алёшкин конь, Пересвет, мышиной масти метис, по быстроте и красоте своей далеко превосходил даже Фёдорова Соколика.
            — Чего уставился, Фёдор Романович? Или сильно я красивый? — усмехнулся Алёшка. — Чай, я не девка, чтоб так пялиться!
            — Разговорчики! — рявкнул Фенев.
            — Слушайте мой приказ, казаки, — провозгласил Мадатов, поднимаясь. — Нынче же ночью отправляетесь к Грозной. Идёте быстро и скрытно горными тропами. Маршрут выбираешь ты, Туроверов. Если вблизи крепости вы не найдёте вражеского войска, являетесь к командующему и докладываете о нашем скором прибытии. Если под стенами крепости обнаружите неприятеля, то, не выдавая себя, возвращаетесь к нам. Приказ понятен?
            — Что ж не понять, всё понятно. — Алёшка мял в руках щегольскую папаху из мышиного цвета каракульчи с красным, шёлковым верхом.
            — А теперь — отдых. Перед рассветом в дорогу, — и Мадатов присоединился к офицерскому собранию, давая понять, что приказания отданы и казаки могут отправляться восвояси.
            — Я и один бы справился... — буркнул Фёдор себе под нос, покидая горницу.
            — Я тож не шибко доволен, — охрызнулся Алёшка. — В полку говорят, будто тронулся ты умом, будто одурманила тебя чеченская колдунья.
        Алёшка внимательно смотрел на Фёдора пронзительно-синими глазами.
            — Уйдём затемно, — ответил Фёдор раздражённо. — Ты, Алексей, черкеску белую для свидания с девками прибереги. Надень в разведку чего попроще да погрязнее. Сам знаешь, по нашей лесной да походной жизни чем нарядней, тем заметней. Да коню своему копыта чем ни есть обмотай. Уж больно звонкие у тебя подковы — за версту слыхать.

        ЧАСТЬ 8

        «....Господи, Боже мой, удостой
        чтобы я вносил любовь, где ненависть ...»
        СЛОВА МОЛИТВЫ

        Они шли знакомыми тронами, оставляя в стороне проезжие дороги и населённые места. Израсходовав все припасы, завернули в Малгобек, препоганый городишко как раз на середине пути между Лорсом и Грозной. Грязные улицы, в потоках нечистот, унылые, крытые прелой соломой домишки, разноплеменное население. Наполнив перемётные сумы необходимой снедью, тронулись дальше. Даже единый раз ночевать в Малгобеке не хотелось — один постоялый двор на всё селение, да и тот грязный да завшивленный.
        Через неделю после выхода из Лорса, в середине сентября 1817 года Фёдор Туроверов и знаменосец второй сотни Терского казачьего войска Алёшка Супрунов вышли на опушку леса. Вдали за невидимой глазу рекой возвышались бастионы Грозной крепости. Возле опушки пернатые падальщики торопливо доклёвывали труп павшей лошади.
            — Поле! — прошептал Фёдор, не веря собственным глазам.
            — Ну да! — Алёшка подбоченился в седле. — Поле. А почём б ему не быть, полю-то? Поле как поле!
            — Ты, Алёшка, всё древко знаменное в руках таскаешь. Это, конечно, дело почётное. Да только от заботы такой стал ты тож деревянный и всё-то тебе в мире одинаковым кажется. Три месяца минуло, как я Грозную покинул. Уходил лесом, по просеке. Оставил бивак лесной: землянки, груды брёвен да кучи камней. А теперь, сам видишь: на месте этом чистое поле расстилается, крепость, бастионы, пушки...
            — Да, Федя! Долгонько ты с басурманами по горам куролесил. Раньше-то, я припоминаю, молчалив был, а ныне трандишь без умолку!
            — Чтой-то там в поле, Леха, а? Кибитки? Телеги?
        Алексей присмотрелся.
            — То табор цыганский, что же ещё? Смотри: повозки вкруг поставили, костры жгут. Разве подойти поближе и посмотреть?
        В недальней дали, там, где между увалами пряталась мутная Сунжа, на усеянном свежими пеньками и останками поваленных дерев поле стоял лагерем отряд не отряд, табор не табор. Фёдор присмотрелся. Между окованными железом ящиками и тентами кибиток сновали люди верховые и пешие, над ними стелились дымки костров.
            — Не стоит, — отрезал Фёдор.
            — А я думаю: нечего бояться! Домчимся, глянем ближе, что к чему, и назад, — размечтался Алексей. — Там цыганки в цветастых шалях, музыка...
        В этот момент с крепостной стены порхнул легчайший дымок, блеснуло белое пламя, грохот пушечного взрыва отразился эхом от стены деревьев за их спинами. Со стороны «табора» послышался леденящий душу свист, крики людей, конское ржание. Соколик под Фёдором заволновался.
            — Трусишь? — переспросил Алёшка.
            — По «табору» из крепости бьют шрапнелью, братишка... — пробормотал Фёдор. Он разглядел наконец среди ящиков и кибиток орудийный лафет и второй, и третий!
            — Что будем делать? — спросил Алёшка.
            — Ждать пока... — ответил Фёдор. — Бежать обратно навстречу его сиятельству? Какой в том смысл, ежели через пару дней они сами будут здесь? Я мыслю: обождать нам надо, Алёха. Заодно посмотреть что к чему. Эх, сюда бы подзорную трубу Алексея Петровича!
            — Не надо трубы, — пробормотал Алёшка. — Я сам, как смеркнется, схожу к «табору». Посмотрю поближе что да как. К утру вернусь. А ты жди-пожди, а коли чего — беги к его сиятельству.
        На том и порешили.
        Соколик, Пересвет и Фёдор провели беспокойную ночь. Они расположились на пригорке, в густых зарослях орешника, на границе леса и поля. Отсюда в светлое время суток и крепость и вражеский стан были как на ладони. Пересвет и Соколик дремали, низко склонив головы к полупустым мешкам с овсом. От Фёдора сон бежал. Казак то и дело просыпался, присматривался к коням, прислушивался к звукам вражеского лагеря. Там, не скрываясь, жгли костры, слышались звуки барабана и флейты. Бивуачные огни то потухали, то разгорались вновь в других местах. Время от времени порывы слабого ветерка доносили до Фёдора многоголосое пение. Бастионы Грозной, едва различимые во мраке, скудно освещались кострами.
        Алёшка явился на рассвете, когда Фёдора сморил беспокойный сон.
            — Жрать хочу — сил нет, — объявил знаменосец Гребенского полка Терского казачьего войска.
            — Еды нет, — мрачно заметил Фёдор. — В этих краях огонь за версту видать, а голоса за две слыхать, а ты орёшь как оглашённый!
            — Разжигай костёр, Федя. Ныне врагам не до нас. В ночи к ним подкрепление из леса пришло. Всадников много. Несколько сотен, точнее не скажу. Но главное не это. Те, что из лесу пришли, привезли с собой на телегах порох и ядра для пушек. Я близенько подобрался, голоса их ясно слышал. Мож чего и недопонял, но они так рассуждали, будто это сам Нур-Магомет к ним прибыл. Ждали его с нетерпением. Нур-Магомет этот, Федя, первейший из бандитов, не хуже удавленника Йовты! Думаю, нынче будет дело. Так что возжигай хоть маленький огонёк, братишка. Голодный солдат — никудышная тварь.
            — Как же я такого войска не заметил? — недоумевал Фёдор.
        Он уже развёл костерок и старательно помешивал в котелке похлёбку из тощей зайчатинки.
            — Веришь, всю ночь глаз не сомкнул, всё огоньки считал. Они костры до самого утра жгли...
            — Верно, жгли, — подтвердил Алёшка.
            — Неужто я уснул, Алёшка?
            — Коли и уснул, большой беды в том нет. Я не о том думаю. Сидим мы тут с тобой второй день. Почему из крепости по лагерю более не палят, а? Или не видят они, что народу во вражеском стане сильно прибавилось?
            — Я так думаю, что зарядов у них нет, — размышлял Фёдор. — Вчера, как мы прибыли, последний запас картечи расстреляли. И что ныне делать? Ждать прихода его сиятельства с обозом? Да как они пройдут в крепость, коли на поле вражеское войско?
        Алёшка вгрызался в жилистое тельце зайчишки, как голодный нёс. Хлеб у них был на исходе. Последнюю краюху, купленную у старой еврейки в Малгобеке Фёдор приберёг напоследок.
            — Ещё день-два и мы с тобой с голодухи начнём пухнуть, знаменосец. А потому, скучаем тут до завтрашнего вечера, а потом двинемся его сиятельству навстречу. А там уж оне решат, что далее делать...
        Речь Фёдра прервал пушечный залп. Кони вскинули головы. Алёшка подавился зайчатиной, закашлялся, побагровел.
        Фёдор раздвинул ветки орешин, присмотрелся. Вражеский лагерь тонул в пороховом дыму. На крепостной стене были видны фигурки солдат в фуражках, киверах и папахах. Второй залп незамедлительно последовал за первым. На этот раз Фёдор ясно видел полёт ядер, видел, как все они упали в Сунжу, подняв в воздух фонтаны брызг. Лишь одно из ядер на излёте ударило в основание крепостной стены.
            — По крепости палят, басурмане, — сказал Фёдор, звонко ударяя по широкой спине знаменосца. — Да всё мимо! Ой, и тошно мне, братишка, смотреть на такие глупые дела!
        Прокашлявшийся Алёшка тоже уставился на поле брани. По вражескому лагерю мельтешили человеческие фигурки. Противник торопился выкатить орудия из лагеря поближе к крепостным стенам. Коняги и волы тащили повозки с порохом и ядрами.
            — Смотри-ка, Федя! Видишь? Они тащат орудия ближе к крепости. Дурни!
            — Сейчас нашим самое время сделать вылазку, — подтвердил Фёдор. — Но сначала надо дождаться, пока они подойдут ближе!
            — Ближе, дальше! Из ружья по ним всё одно не достать. Ой, смотри, смотри! Видишь?!
        В этот момент опустился перекидной мост, ворота крепости распахнулись, на простор вырвалась группа всадников. Часть из них была в гусарских ментиках и киверах, другие — в черкесках и папахах. В лучах утреннего солнышка блеснуло золото аксельбантов и сталь обнажённых клинков. Впереди мчался что есть мочи всадник в белой черкеске на гнедом скакуне.
            — Смотри-ка! — оживился Фёдор. — Такой же щёголь, как ты! Самойлов, не иначе. Эх, отважен, его сиятельство!
        Со стороны вражеского стана навстречу русской коннице двинулась большая ватага джигитов. Они, улюлюкая, неслись навстречу русским, вздевая к небу клинки, раскручивая над головами ремни пращей. Джигитов было много, не менее двух сотен, и Самойлов отдал команду поворачивать коней, возвращаться в крепость. Русская конница совершила манёвр безупречно. Разделившись на два клина, они уходили к крепостным воротам по широкой дуге. Некоторые из всадников, развернулись в сёдлах задом наперёд и палили по преследователям из ружей и пистолетов. Противник отвечал плотным огнём. В сторону русских летели камни, пущенные из пращей. Что и говорить, горские воины отменно владели древнейшим из орудий убийства. Редкий камень не попадал в цель. Фёдору вспомнилась весна, берег Терека, погибшие товарищи, Аймани...
        Горцы палили из ружей. Несколько русских упали с коней. Остальные продолжали уходить от преследования в сторону крепостных ворот. Казалось ещё немного — и вражеская конница настигнет их.
            — Эх, что же вы, ребята! — шептал Фёдор.
        Наконец с крепостной стены грянул ружейный залп, затем второй, третий, четвёртый. Когда стрельба затихла, поле за спинами русской конницы было усеяно телами убитых врагов. Кони с опустевшими сёдлами в панике топтали тела убитых. Одна из лошадей металась в исступлении, не в силах остановиться. Фёдор не мог оторвать от неё глаз, такими знакомыми показались казаку и изгиб её красивой шеи, и то, как встряхивала она гривой, внезапно меняя направление бешеного бега.
        Когда же, наконец, лошадка с разбега перемахнула лафет, заставив пригнуться орудийную прислугу, Фёдор догадался.
            — Чиагаран! — закричал он вскакивая.
        На несколько мгновений он потерял способность видеть, слышать и дышать. Он чувствовал только, как по щекам потекли постыдные слёзы. Он упал на четвереньки, судорожно хватая ртом воздух. Грудь нестерпимо болела. Наконец ему удалось сделать вдох, ещё мгновение — и он снова обрёл возможность дышать. Но слёзы всё текли, струйками сбегали по усам на подбородок.
            — Чиагаран, Чиагаран, — хрипел он.
        Тем временем, Бебутов со товарищи снова развернули коней, вернулись к месту схватки, подобрали своих. Крепостные ворота уже захлопнулись за их спинами, когда Фёдор наконец нашёл в себе силы утереть лицо пыльной полой черкески. Алёшка, не скрывая жалости, смотрел на него:
            — Эх, говорил мне один солдатик, что ты не в себе, да я не поверил. Думал, врёт деревенщина. А оно вот как...
            — Ничего, это всё пройдёт, забудется... — прошептал Фёдор.
            — Почему они не разнесут лагерь артиллерией? Неужто на бастионах нет дальнобойных пушек?
            — Видать нет ядер для крупного калибра, не хватает пороха. — Фёдор постепенно приходил в себя. Глаза его прояснились, слёзы высохли. Он искал взглядом Чиагаран, но резвая кобылка исчезла из вида.
            — Эх, пробраться бы в крепость! Донести, что его сиятельство с обозом на подходе!

* * *

        Весь день они спали по очереди, чтобы ночью предпринять новую вылазку к вражескому лагерю. Фёдор собрался на дело первым. Пока Алёшка спал, он зарядил пистолеты, отстегнул от пояса ножны Волчка, кинжал засунул в голенище, прочитал короткую молитву, принялся будить Алёшку.
            — Поднимайся, знаменосец! Смотри за конями... Ежели чего — тикай к его сиятельству.
        Алёшка спросонья не сумел ничего возразить. Пока он тёр глаза, Фёдора и след простыл.

* * *

        Он крался в зарослях бурьяна, то ползком, то перебегал, низко склоняясь к земле с ружьём наизготовку. Нижнюю часть лица замотал тканью башлыка, папаху низко надвинул на брови. Невдалеке тоскливо перекликалась волчья стая.
        «Ах, Алёшка! — размышлял казак. — Ежели дурню придётся в ночи от волков отстреливаться, выдаст себя с головой!»
        Лагерь охранялся хорошо. Первого дозорного Фёдор снял с коня, не доходя пятисот шагов до ряда повозок. Снял просто. Обоюдоострое лезвие кинжала, брошенное верной рукой, вонзилось стражу в шею, под затылок. Безжизненное тело с глухим стуком рухнуло в траву. Казак переоделся. Черкеска и островерхая овчинная шапка убитого врага оказались ему впору. Кое-как спрятав тело между поваленными стволами, он двинулся дальше.
        Со вторым дозорным удалось договориться.
            — Это ты, Фархат? — голос из ночного мрака прозвучал внезапно. Фёдор вздрогнул.
            — Я... — ответил казак.
            — Салам, Фархат! Поторопись. Тебя ждёт Нур-Магомед...
            — Салам, почтенный, — тихо ответил Фёдор невидимому собеседнику и двинулся дальше.
        Достигнув ряда повозок, казак залез на облучок одной из них, притворился спящим, прислушался. Где-то неподалёку испуганно блеяла овца, пахло жареной бараниной. Люди сидели возле костров, до Фёдора долетали обрывки слов, тихое пение, монотонный скрежет точила о металл.
        Второму врагу пришлось перерезать горло. Сам виноват, подвернулся под руку, словно нарочно искал смерти.
            — Зачем сидишь тут? — спросил гневно. — Кто такой?
        Фёдор, не шевелясь слушал, как незнакомец взводит курок пистолета.
            — Эй, Юсуф! — позвали его из темноты. Любопытный проныра обернулся на голос. Казак обнял любопытного нахчи сзади за плечи, провёл лезвием по шее, почувствовал, как обмякло и отяжелело тело врага. Услышал характерное бульканье — это кровь точками выливалась из узкой раны на шее. Нахчи умер быстро, пистолет его так и не выстрелил, бесшумно упал в примятую траву. Фёдор затащил мертвеца на повозку, поместил под брезентовым тентом между бочонков с порохом.
            — Где ты, Юсуф? — властный, низкий голос прозвучал совсем близко.
        Зажав окровавленный клинок зубами, Фёдор лёг на дно повозки рядом с мёртвым врагом. Затаился.
            — Он недавно был здесь, господин, — промямлил второй голос, так же как и первый, принадлежавший мужчине. Фёдору показалось, что у этого второго не хватает части передних зубов. Казак осторожно приподнял брезент, глянул. Фигуры двоих мужчин были ясно различимы на фоне ярких огней костров. Оба — высокого роста. Первый — в войлочной шапочке, какие горские воины часто надевают под боевой шлем, в кольчуге, перепоясанный мечом. Второй — в папахе и длинном стёганом халате.
            — Найди мне Юсуфа, Навруз, — повторил первый. — И ещё: не смейте резать пленных. Нам надо выманить Ярмула из крепости. Покажем ему муку русских воинов... Но где же Юсуф?
            — Юсуф! — что есть мочи заорал Навруз. — Нур-Магомед зовёт тебя!
        От дальних костров их отозвались хохотом и весёлым улюлюканьем. Нур-Магомед в сердцах огрел крикуна рукоятью меча. Пробурчал сердито:
            — Не вопи громко и останешься цел... И ещё, Навруз, хоть, может быть, и напрасно, но надеюсь на тебя в одном важном деле...
            — К услугам господина! — Навруз поклонился.
            — Отправь сестру убитого урусами Мажита к Аслан-хану...
            — Позволю себе напомнить господину, что Аслан-хан Курахский присягнул русскому царю и носит чин полковника в армии урусов...
            — Чует, чует моё сердце — не предал Аслан-хан истинной веры. Ведомо мне: что тоскует он во вражеском стане, ждёт и жаждет братской помощи. Отправь к нему девку. Дай ей для Аслан-хана золота столько, сколько сможет унести. И пусть обещает ему ещё и ещё. Пусть она скачет к Шаами-юрту. Мой названый брат, Ахверды, сообщил, что урусы уже там. Уразумел?
        Покрытая лохматой папахой голова Навруза склонилась в подобострастном поклоне.
            — И ещё, Навруз: не позволяй джигитам без пользы убивать пленных. Умершего пусть схоронят, а оставшихся двоих в положенный срок предадим воле Аллаха!

* * *

        Всё время до рассвета ушло на поиски одежды. Наконец усталый, но довольный собой, Фёдор сбросил окровавленное тряпье убитого им джигита. От рубахи тоже пришлось избавляться. Вражеская кровь на ней засохла, ткань задубела и царапала кожу. Собственную черкеску Фёдору пришлось надевать на голое тело. Первая осеняя прохлада забиралась под одежду. Высохшие соцветия бурьян-травы неприятно щекотали живот, но Фёдор возвращался к Алёшке и коням счастливым. Аймани жива! Теперь уж он отыщет её, теперь уж он её спасёт!

* * *

            — Ах ты горе! — Алёшка с досады треснул его кулаком в грудь. — Я-то весь извёлся от тревоги, а ты ухмыляешься!
            — Там наши пленные, — сказал Фёдор едва отдышавшись. — Чечены бают, будто один умер. Зато двое других ещё живы. Чечены рыщут дозорами по всей округе. Знают они и об отряде его сиятельства, но нападать опасаются. Я так разумею, генерал Мадатов совсем близко. Думаю, они подходят со стороны Шаами-юрта.
            — Я коней держу под сёдлами, Федя...
            — Это ты молодец, молодец, — приговаривал Фёдор, оглаживая голову Соколика.
        Фёдор вскочил в седло.
            — За мной! Что есть духу к генералу! — и казак дал Соколику шпоры.
        Он слышал, как Алёшка что-то кричал ему в спину, слышал звонкий стук подков Пересвета. Наконец Алёшка нагнал его. Пересвет и Соколик шли голова к голове до тех пор, пока Алёшка не набросил на шею Соколика петлю аркана. Соколик сбился с галопа, замотал головой, принялся вскидывать задние ноги.
            — Что творишь?! Ополоумел?! — закричал Фёдор. Ему с превеликим трудом удавалось удержаться в седле.
            — Куда несёшься, сумасшедший? — отвечал Алёшка. — Коня решил запалить? Шпорами решил друга истерзать? А ну, как возле дороги враг засел в засаду? А тут как раз ты несёшься!
        Кони перешли на шаг, потом вовсе остановились. Алёшка спешился, для верности ухватил Соколика за узду.
            — Зачем ломиться по бездорожью? — уговаривал он Фёдора. — Войско идёт нам навстречу по дороге. Теперь уж они совсем близко. Надо нам двигаться им навстречу!
        Полдня они кружили в окрестностях Грозной, пытаясь выбрать верное направление, угадать, с какой стороны подойдёт к месту будущей баталии отряд Мадатова. Встречный пастушок, косоглазый и кривоногий, с высоким посохом и при отаре из двух дюжин ободранных овец, поведал им, что видел войско с пушками и повозками.
            — Я прятался, прятался, — парнишка трясся как в лихорадке. — Но дядька в бороде выдрал меня из кустов. Так трепал, что воротник оторвался. Оттащил к хану. Хан большой, на коричневом коне, глаза огнём горят, сабля при нём золотая, шпоры из горного хрустала, шапка из...
            — Ну хватит, довольно! Где видел ты русского хана? Когда?
            — Вчера. Рядом с Шаами-юртом. Я сам оттуда... Пощадите...
            — Говорил я тебе, Федя, поскачем по дороге. — Алёшка сплюнул. — Эх, хороший ты солдат, но очень уж упрямый!
        Дальше они двинулись на рысях по недавно проложенной русским войском дороге. Слева и справа мелькали шелковичные деревья, неподалёку среди камышей причудливо извивалась Сунжа. На обочинах дороги лежали кучи поваленных деревьев. Среди мёртвых стволов тут и там возвышались уцелевшие лесные исполины, словно монументы былому величию здешних лесов.
        Они останавливались лишь для того, чтобы напиться и дать отдых коням. Вокруг было тихо и пустынно. За целый день пути они не встретили ни одного человека, ни повозки, ни пасущегося стада.
            — Вся шантрапа к Грозной подалась — ворчал Алёшка. — На поживу надеются.
        Перед вечером им встретился разъезд казачьей разведки.
            — Наконец-то! — весело приветствовал их знакомый казак из первой сотни есаула Фенева. — А мы уж и не чаяли встретить вас живыми. Думали: волки сожрали вместе с конями.
            — Мы были у Грозной, — ответил Фёдор. — Там мы видели полным-полно волков бесхвотых... Там стоит вражеское войско... Ты проводи нас к генералу, мил человек. Дело до него наисрочнейшее!

* * *

        Войско Мадатова встало бивуаком возле опустошённого войной Алхан-юрта. До Грозной оставалось не более дня пути. Дозорный проводил их к палатке генерала, подсвеченной изнутри яркими огнями. Аслан-хан Курахский с сыновьями, Переверзев, Износков, Фенев, Вовка Кречетов — все были тут.
            — Выпей вина, казак, — сказал Мадатов, едва глянув на Фёдора. — А ты, Алексей, неужто не устал?
            — Как не устать, ваше сиятельство, коли весь день скакали, как чумные...
            — Так пойди, займись конями. А ты, Туроверов, докладывай толково.
        Фёдор уже глотнул из поднесённой Филькой кружки сильно разбавленного водой вина и приступил к докладу.
            — Защитники крепости совершают вылазки. Но враги всё прибывают. Эх, обидно мне стало сидеть в кустах и смотреть исподтишка, как товарищи кровь проливают. Да и Алёшка... Он хоть и щёголь и пустослов, но солдат отменный. Что и говорить георгиевские кресты просто так не дают. Вот и ходили мы поочерёдно ко вражескому стану в разведку.
        Мрачнее тучи, Мадатов мерил шагами пространство палатки, говорил раздражённо:
            — Тут как ни прикидывай — потери наши велики будут. Выскочим из леса — тут они нас ружейным огнём положат...
            — Так я прокрадусь! — предложил Фёдор. — Позакладываю бомбы в ящики с порохом. Так рванёт!.. Пусть только конь мой отдохнёт, а сам-то я ничего, не устал. Прорвусь, не впервой... — сказал Фёдор.
            — Поживём-увидим, — задумчиво проговорил Мадатов.
            — Я так мыслю, ваше сиятельство, что кончились в крепости пушечные заряды, потому и молчат батареи, потому и роится под стенами эта нечисть, — не унимался Фёдор.
            — Видел ли Нур-Магомеда? — спросил Мадатов.
            — Так же ясно, как вас сейчас вижу. Ничего себе — знатная фигура, красивый человек, хоть и злой... — во время своей речи Фёдор посматривал в сторону владетеля Кураха. Аслан-хан оставался мрачнее тучи. С необычайным вниманием рассматривал он лаковые мыски своих сапог.
            — ...Троих наших в плен взяли... Двое ещё живы.
            — Что ещё видел, казак? Докладывай! — Мадатов буравил Фёдора чёрными, как ягоды шелковицы, глазами. Смотрел так пристально, будто не верил ни единому слову.
            — Видел пушки, повозки, полные зарядов. Видел неумелых канониров. Видел бомбы. Они чают взорвать крепость.
            — Этому не бывать, — усмехнулся Износков.
            — Я решил! — Мадатов снова уселся на походный стул. — Кавалерия со мною во главе снимется с бивуака на рассвете. Мы пойдёт скорым маршем по бездорожью с тем, чтобы как можно скорее выйти к крепости. Обоз под командой Переверзева и твоей охраной, полковник, — Мадатов кивнул в сторону Аслан-хана, — будет двигаться, поторапливаясь по проезжей дороге с тем, дабы поддержать нас в решающий момент артиллерийским огнём. За сим желаю вам, господа офицеры, нынче крепкого сна, а завтра славной победы.
        Офицеры поднялись, потянулись к выходу из палатки. Аслан-хан торопился уйти первым. Весь вечер лицо Курахского владыки оставалось непроницаемо мрачным, он почти не притрагивался к еде, мало пил.
            — Миша! — окликнул генерал Переверзева. Капитан обернулся.
            — Не спускай глаз с Аслан-хана. Не нравится он мне. Скучный стал, тоскует.
            — Не беспокойтесь, Валериан Григорьевич. Ежели что — живыми не уйдут, — заверил командира Переверзев.
        Внезапно полог палатки откинулся. Она стояла на пороге маленькая и сердитая в изящном наряде мальчишки-казачка, перепоясанная шёлкотканым ремешком, с сабелькой на боку. А ножны-то! Ножны у сабельки бирюзой инкрустированы. Подборок вздёрнут, смотрит строго. Одно слово — княжна.
            — О! Я в восхищении! — Переверзев прижал ладони к груди. — Новый наряд? Изящно, импозантно! Только не ко времени изволили надеть, ваше высочество. Нам ещё надо до крепости добраться. Истреплется эдакое великолепие, запачкается!
        Княжна с неприязнью взирала на капитана, чуя насмешку.
            — Я пойду с кавалерией, — решительно заявила Сюйду на языке нахчи. — Генерал возьмёт меня с собой.
            — О чём говорит её высочество? — переспросил Мадатов. — Ни слова не разберу...
            — Валериан Григорьевич, ваше сиятельство... — развёл руками Переверзев. — Темны речи княжны!..
            — Ёртен осёдлан, я готова отправиться в дорогу. Вы обязаны доставить меня к мужу как можно скорее.
            — Тут и толмач не нужен. Ясно, что говорит, — отрезал генерал. — Ты, твоё высочество, уразумей одно: по-твоему не будет. Кавалерийский рейд — не женское дело.
            — Я — жена Ярмула, — Сюйду притопнула ножкой, обутой в лаковый сапожок.
        Мадатов отвернулся, пряча улыбку. Сказал строго:
            — Приказываю княжне Коби остаться при мне. Если есть желание верхом носиться, рискуя шею свернуть или пулю поймать, — на то её воля. Но в Грозную крепость княжна войдёт только с интендантским обозом!

* * *

        Ох и не легка служба под командой его сиятельства Валериана Георгиевича Мадатова! Кому легко день и ночь не сходя с седла ломиться через дикие дебри? Кому не страшно, презрев опасность, не выслав наперёд разведки, врываться во вражеские поселения, поджигая соломенные крыши, выгоняя из хлевов скот, круша оружием любого, кто попытается сопротивляться?
        Фёдору казалось, будто земля сотрясается, готовая разверзнуться под ударами копыт генеральского Дурмана. Будто листья осыпаются с дерев не от того, что осень наступает, а от одного лишь вида ощетинившегося пиками казачьего войска, идущего скорым маршем навстречу неминуемой победе.
        Покинув обоз перед рассветом, на исходе дня две казачьи сотни и два батальона конных егерей взошли на вершину покрытого редколесьем холма. Вдали, меж тополиных стволов, извивалась коричневая лента Сунжи. По-над ней возвышались бастионы Грозной крепости. Вражеское войско стояло на том же месте, где Фёдор и Алёшка совсем недавно оставили его. Табор не табор, лагерь не лагерь, а только горцы уже выставили наперёд пушки, жгли костры. Фёдору показалось, что в лагере стало ещё многолюдней.
        Генерал отправил Износкова с двумя ротами егерей на левый фланг, к берегу Сунжи. План был таков: как только кони и люди немного отдохнут, Износков и его егеря выскочат из леса, ввяжутся в короткую схватку с целью наделать как можно больше шума. Сделают так, чтобы из крепости их непременно заметили и признали своими. А если удастся — завлекут врага в лесок, на казачьи пики.
            — Эх, пробраться бы в крепость! — волновался Фёдор. — Сговориться с товарищами, чтобы ударить сразу в двух сторон, а попутно подорвать у нехристей порох. Зачем смеяться, ваше сиятельство? Или план мой не хорош?
            — В крепость я Фильку отправил, — ответил генерал.
            — Ах ты! — у Фёдора занялось сердце. — Как же так?!
            — Эх, да ты, казак, чувствительный какой! — засмеялся Мадатов. — Вот и княжна мне весёлую сцену закатила! Пришлось сделать вид, что ни чеченского, ни черкесского языка вовсе не разумею — иначе заколола б кинжалом, ей-богу! Филька мой хоть и бестолков и подленек бывает, но дело своё хорошо умеет делать. В любую дыру просочится, в любую щель проникнет. Мы так уговорились: как только Филька крепости достигнет и ситуацию доложит — они дадут нам знать о том орудийным залпом. Когда Износков вражью силу из лагеря выманит — они дадут по ним картечью второй раз и третий. Заваруха начнётся нешуточная. Вот тогда ты под шумок в их лагерь и проникнешь. После третьего залпа мы условились выскочить из леса. В этот момент наши войска из крепости выйдут. С двух сторон ударим мы по Нур-Магомеду! И тогда уж самое время будет поднять на воздух их поганый арсенал.
            — Муторно мне без дела, ваше сиятельство. Сижу тут как заноза в пятке, а там наши товарищи гибнут...
            — Погоди, казак, не жалуйся. Вот ввяжется в бой Износков с командой, тогда и поскачешь. А мы, помни об этом... Мы выйдем из леса, после третьего залпа! После третьего!
            — Коли нет у них картечи, так не бывать и первому залпу, — вяло возразил Фёдор.
        Казак свистом подозвал коня, достал из торока Волчка и уж вставил ногу в стремя. Внезапно кто-то крепко дёрнул его за полу черкески. Фёдор обернулся.
            — Алёшка? Чего тебе?
            — Поскачем вместе. Петруха Фенев тебя без шуток героем величает... Так я тож хочу к геройским подвигам приобщиться!
            — Я скачу к Износкову. Как только он затеет на поле баталию, подсыплем им перца горького!

* * *

        Износков с двумя ротами конных егерей занял позицию в роще неподалёку, на левом фланге отряда. Ждали залпа крепостных орудий, как сигнала к началу вылазки. Солнце уж склонилось к самому горизонту, когда майор дал команду спешиться.
            — Бесполезно, — сказал он Фёдору с досадой. — Сегодня дела не будет — ночь на дворе.
        В этот момент с бастионов крепости грянул первый залп, словно там услышали сердитые слова майора. Палили из всех двенадцати пушек. Ядра со свистом пронеслись над полем, все попали точно в цель. Вражеский лагерь осветился пламенем разрывов. Среди всполохов огня метались едва различимые тени людей и коней. В центре поля затеялась безумная круговерть. Вспыхивали одинокие огоньки факелов. Занялась одна из повозок вражеского «табора». Пламя то взвивалось кверху, рассыпаясь мириадами искр, то опадало устало, словно невидимый гигант бил по нему своим плащом.
            — Зачем они пальбу в ночи затеяли, а? Вашбродь?
        Износков не отвечал, увлечённый наблюдениями. Он рассматривал поле будущего сражения в подзорную трубу.
            — Ни чёртушки не видно, Федя, — сказал майор с досадой. — Труба моя никуда не годится, и Филька лопоухий не сумел засветло до крепости добраться. Что делать? Недоумеваю. Коннице нет резона в ночи между пней носиться — только ноги коням переломаем.
        Поднимался рассвет. Стали различимы размытые очертания крепостных бастионов. На поле перед крепостью чернели полчища врагов: кони, люди. Крытые повозки поставлены кругом. В середине круга толпились люди.
            — Что это, вашбродь, сходка у них? Смотрите: подожгли!
            — Я вижу столб и привязанного к нему человека... — пробормотал Износков.
        В это время в центре круга вскинулось пламя.
            — Дайте глянуть, вашбродь! — взмолился Фёдор.
            — Смотри!
        И Фёдор поднёс подзорную трубу к глазам.
        Он увидел повозки, толпу горских воинов в черкесках и панцирях, наскоро сооружённую коновязь и коней возле неё. Поставленные вкруг повозки были нагружены бочонками и ящиками.
            — Эх, что ж они не сообразят! — с досадой прошептал Фёдор.
            — Ты о чём, казак?
            — В бочках да ящиках — порох и заряды! Надо целить по повозкам!
            — А ну-ка, дай я ещё раз посмотрю...
            — А это что за бесовское наваждение?! — вскинулся Фёдор.
        В центре огороженного пространства горцы зачем-то свалили хворост и сложили аккуратными стопками дрова. Там же возвышался высокий шест или кол. Привязанный к столбу в кольце огня стоял человек.
            — Он в русской военной форме, Апшеронского полка, кажись...
        Казак вернул подзорную трубу капитану, спросил волнуясь:
            — Что будем делать, вашбродь?
            — Если вынесемся из леса, можем попасть под свою же картечь. Если промедлим — они его спалят.
            — Я к его сиятельству! — вскакивая, крикнул Фёдор.

* * *

            — Отвьючить бурки! Развьючить седла! Наконь! — скомандовал есаул Фенев.
            — Кони нимало не отдохнули... Усталые, эх! Счастью не верь, а беды не пугайся! — сказал Вовка Кречетов.
        Казаки разобрали ники. Алёшка Супрунов развернул синее знамя. В первых рассветных лучах засветился вышитый серебром лик Спаса Нерукотворного.
            — Верой православной спасаемся, ребята! — крикнул Мадатов, вынимая клинок из ножен. — Пики к бою, знамя вперёд!!!
        Лавина всадников выплеснулась из леса. Более версты шли на рысях в полном молчании. Фёдор слышал лишь свист ветра в ушах, глухой топот копыт и размеренное дыхание Соколика. Впереди, в полумраке раннего утра, словно падающая звезда, сверкало навершие полкового знамени.
            — Пики к бою! — прозвучал в отдалении голос Петрухи Фенева.
            — Шашки долой! — эхом отозвался Вовка Кречетов.
        Любезная Митрофания бесшумно выпорхнула из ножен. Вот совсем близко стали видны крытые дерюгой кузова чеченских повозок. Пламя жертвенного костра все выше вздымалось над ними. Кони с рыси перешли в галоп.
        Огромный Дурман, конь Мадатова, первым перелетел через низкую крышу повозки. За ним последовали Алёшка Супрунов, есаул Кречетов и ещё дюжина казаков. Фёдор направил Соколика левее, пытаясь найти просвет между телегами. Они удачно проскочили. Соколик так же легко перемахнул через тележные дышла, как юная кокетка перешагивает через порог лавки белошвейки. А там уж и для Митрофании нашлась работа. Шашка секла плечи и головы, полосовала груди и руки, выскакивавших навстречу противников. Соколик то закручивался волчком, высоко вздымая острые копыта передних ног, то в головокружительном прыжке взмывал над травой, унося всадника из-под удара. Перед глазами казака мелькали искажённые злобой и последним предсмертным ужасом лица врагов. Он склонялся с седла, и Митрофания довершала смертельный замах. Клинок входил в живую плоть, отсекая от неё кровоточащие куски. На смятую траву под ноги коня никчёмной грудой валилось вопящее человеческое мясо. Правый рукав Фёдоровой черкески отяжелел, пропитанный вражеской кровью, багровые пятна покрывали грудь и лицо казака. Фёдор успел увидеть, как Петька Фенев, подняв на
пику чумазого отрока в лохматой папахе, искромсав и изувечив ещё полдюжины джигитов, перескочил через полосу огня. Огромная фигура его скрылась в дымном мареве. Рядовой Апшеронского полка был ещё жив, когда есаул вынес его из огня и положил на залитую кровью траву. В этот момент бой переместился к дальнему концу вражеского лагеря. Там над головами сражающихся блистал серебром на синем фоне лик Нерукотворного Спаса.
            — Труби отступление, Михайла! — орал Петька. — Сердешный со мной!
        Прозвучал сигнал к отступлению. Они сообща положили бесчувственное тело поперёк седла Соколика. Конь, чуя вонь обожжённой плоти, прижимал уши, поворачивал голову, испуганно косил глазом на нового се дока. Вокруг собирались товарищи.
            — Труби отступление, Михайла! — повторил Петька, взлетая в седло.
        На рысях, под прикрытием товарищей, они покидали чеченский лагерь. Их не преследовали. Алёшка Супрунов, передав знамя Феневу и с двумя казаками, из самых отчаянных, вернулся к чеченскому лагерю. Они остановились неподалёку от бивуака, под пологом леса, когда за их спинами прозвучал взрыв. В клубах чёрного дыма вознеслись к синим небесам обода и оглобли вражеских повозок, полыхнуло свирепое пламя.
            — Хороший казак, Лешка Супрунов! Отправил сатанят прямиком к их батьке в адское пекло! — хохотнул Фенев. — Ну как там крестник-то наш, а, Федя? Жив ли?
            — Живой... — ответил Фёдор, — ... сыроват ещё, не до конца прожарился.
            — Не расслабляться! — рявкнул Мадатов. — Дожидаемся Супрунова со товарищи, снимаемся с бивуака, меняем место дислокации!

* * *

        Первым явился Филька. Он приполз юрким выползнем в середине дня, когда развеялись дымы пожарища. Так и возник из обожжённых кустов, как чёртик из табакерки, заметался между лежащими вповалку солдатами и их истомлёнными усталостью конями, причитая:
            — Ой, ребятуфки! Ой дафи фару! Ой, мы уф думафи фветопредфтафление нафтафо! — бессвязные речи взволнованного Фильки рассмешили усталое воинство.
        Его отослали в генеральскую палатку. Там Филька доложил офицерству, что ядра и картечь в крепости действительно на исходе, а порох и патроны пока есть. Что ждут в крепости прихода обоза под командой Переверзева, как манны небесной, а пока в большой бой ввязываться не торопятся. Что готовы ударить по войску Нур-Магомеда, как только конница Валериана Георгиевича немного отдохнёт, то есть на следующий день с первыми петухами.
        Вторым, при ярком свете дня явился Алёшка Супрунов. Фёдор с нескрываемой досадой рассматривал его опалённый чуб и покрытое сажей лицо.
            — Где шатался, герой? — сурово спросил Алёшку Фенев. — Мы уж ладились панихиду по тебе справлять. Думали: прибило тебя колесом или оглоблей. Никифор и Яшка подобру-поздорову вернулись. Доложили, как ты от них отбился. Опять за своё взялся? Своевольничать надумал? Эх, две у меня заботы — ты да Туроверов. Но Федька хоть тоске подвержен, тихим бывает, а ты, Супрунов, ни страху ни удержу не знаешь.
        Так ворчал есаул Пётр Ермолаевич Фенев, осматривая опалённую морду Алёшки и его израненного коня.
            — Говори же толком, где с ночи таскался?
            — Я, ваше благородие, под шумок по окрестностям шарился. Нур-Магомет в соседнем леске сызнова конницу собирает. В ночи хотят выгрести с пожарища уцелевшие пушки. Пётр Ермолаич, мне б на доклад к генералу...
            — К генералу?! — зарычал Фенев. Много вас тут собралося, желающих генеральское внимание получить! Одна княжна чего стоит: день и ночь его сиятельство тиранит, в крепость ей срочно надобно! Ты посмотри на Пересвета своего! Конь едва жив... Ах ты, жалость-то какая! Зачем скотину не бережёшь? Конь, он не человек, не двужильная тварь, которая одним лишь святым духом пробавляясь, может всё превозмочь. Конь — он тварь хрупкая, заботы требующая и ласки...
        Так приговаривался Петруха Фенев, распрягая измученного и израненного Пересвета, промывая чистой водой раны на его шее и ногах. Алёшка же повалился на траву, подставил солнышку чумазое лицо, улыбался загадочно:
            — Эх, Петруха, теперь я — настоящий герой. Стану набольшим командиром и будете вы с Филькой у меня на побегушках!
        Третьим, ближе к вечеру, на взмыленном коне прискакал вестовой солдат от Переверзева со срочным посланием для генерала. Сам Валериан Григорьевич, Износков, Фенев и Кречетов читали и перечитывали тревожное послание. Позвали и Фёдора послушать, покумекать сообща. В полумраке шатра голос Износкова звучал глухо, устало:
        «Пишу второпях, ваше сиятельство, а потому не обессудьте.
        Случилось у нас событие пренеприятное и даже трагическое. Нынче ночью, едва я проверил караулы и сам прилёг передохнуть, примчался ко мне меньшой сын нашего знатного друга Аслан-хана, Муртаз-Али. На юнца было жутко смотреть, когда он возник из темноты в перепачканной кровью исподней рубахе и окровавленным кинжалом в руке. Будто в горячечном бреду поведал он мне, как ночью из леса в их палатку пробралась женщина в чёрной одежде — вооружённая до зубов чеченская амазонка. Как отец немедленно признал её старой знакомой, начал расспрашивать, а их со старшим братом попросил удалиться из шатра. Видно, разговор их оказался долгим, потому что Муртаз-Али и его брат Ахмад заснули крепким сном. Разбудили их шум и крики, доносившиеся из шатра. Едва опомнившись, они кинулись на помощь отцу, ворвались в шатёр. Ахмад был сражён на месте. Его голову разбил камень, пущенный из пращи. Княжич кинулся к отцу, обнаружил того едва живым, поднял тревогу. Муртаз-Али, между прочим, утверждает, что сумел ранить амазонку кинжалом, прежде чем та скрылась в ночи. Княжич плохо помнит дальнейшие события. Да и немудрено, парнишке
от роду не более десяти лет. Обеспамятел от страха, куда ему!
        Состояние Аслан-хана крайне тяжело. Лекарь насчитал на его теле пять ножевых ран. Помимо этого коварная злодейка разбила князю Кураху голову. Юный Ахмад мёртв, Муртаз-Али в отчаянии. Я посылаю к вам вестового с этими странными новостями, а сам спешу с обозом следом. Надеюсь достичь вас не позже завтрашнего утра. Конница Аслан-хана пока ведёт себя спокойно, не выходит из повиновения. Умирающий князь Кураха и его малолетний отпрыск всё ещё внушают своим поданным страх и уважение.
        С надеждой на скорую встречу Михаил Переверзев».
            — Странные дела ... — вздохнул генерал.
            — Ничего странного, Валериан Григорьевич, — возразил Износков. — Дикари режут друг друга. Так было испокон веков и так будет всегда. Кто из них кому враг, а кому союзник — то пусть разбирает их Аллах, а нам, православным, не постичь их хитросплетений.
            — Вернуться, разве, встретить их? — задумчиво молвил Кречетов.
            — И погубить коней, — возразил Фенев.
            — Ты, Федя, — проговорил Мадатов, — ступай-ка, посмотри, что противник в лесу поделывает. Если собирается обоз разорять — придётся нам из крепости помощи просить. В любом случае, план Алексея Петровича и хорош, и своевременен. Нам надо ударить не позднее рассвета завтрашнего дня да так, чтобы сразу и наверняка разбить врага!

* * *

        В тот вечер, мало что не праздничный, разожгли высокие костры. Наготовили вдоволь горячей еды, нагрели воды, разлили по кружкам остатки вина.
        Фёдор, наскоро поужинав и испросив, как положено по уставу, дозволения начальства, отправился в разведку. Соколика, помятуя правильные слова Фенева, оставил на попечение товарищей. Правда святая — конь не человек, не двужильная тварь. Обёрнутый в бурку, с башлыком на шее, в сопровождении Фенева, он отправился на опушку леса, туда, где начиналось освобождённое от леса пространство перед Грозной крепостью. Туда, где ещё вчера стоял чеченский лагерь.
            — Помни, Федька, — шептал ему в спину Фенев, — твоё дело досмотреть, что враг делать станет. Потащат они с поля уцелевшие пушки или так оставят. Лампу взял?
            — Как не взять...
            — Не засвечивай её попусту. Остерегайся... — Фенев внимательно, с немым недоверием смотрел на него тёмными, будто спелые вишни, не русскими глазами. — И к утру чтоб вернулся! Слышишь, Федька?
            — Как не слыхать... — эхом ответил Фёдор, скрываясь между изломанных ветвей подлеска.

* * *

        Фёдор ждал наступления ночи. Обустроил гнездо в узкой ложбинке между тёплыми валунами, затаился. Вот утихло пение стрекоз. Вот бьют крыльями пернатые падальщики. Они поднимаются в воздух, покидая место дневного пиршества, чтобы вернуться с рассветом для продолжения тризны. Вот зашуршал в сухой траве осторожный полоз. Вот послышался голодный вой, рыщущей неподалёку волчьей стаи. Лесные хищники всё ещё опасаются выходить из леса — совсем неподалёку люди. Много людей с их ружьями, пистолетами, с их пороховой вонью и кострами, с их отчаянной решимостью вступить в смертельную схватку. Фёдор вытащил Митрофанию и Волчка из ножен, положил клинки слева и справа от себя, под руки. Засунул в голенище сапога обнажённое лезвие кинжала, лёг на спину. Над ним неисчислимые стада далёких светил блуждали по чёрному небосклону. Мироздание погружалось в ночь так же неумолимо, как тонет в тёмных водах омута упущенный неловкой прачкой рушник.
        Наконец, когда в ночной тишине стали явственно слышны отдалённая возня и стоны, Фёдор тронулся с места. Короткими перебежками, измочив полы черкески холодной осенней росой, он достиг наконец того места, где совсем недавно располагался чеченский лагерь. Сначала казак двигался по наитию, ориентируясь на едва слышимые звуки. Потом, почуяв запах пороховой гари, он выпрямился в полный рост и побежал, почти не скрываясь. Вонь пожарища всё усиливалась и наконец стала совершенно нестерпимой. Фёдор остановился, чтобы обернуть нижнюю часть лица башлыком.
            — Господи, Боже мой, — шептал он, пробираясь между обломками чеченских повозок. — Удостой меня быть орудием мира Твоего, чтобы я вносил любовь, где ненависть, чтобы я прощал, где обижают...
        Приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы различить в темноте обгорелые доски, обломки ящиков. Вот темнеющая груда — труп лошади. Вот торчащая глаголью палка — разбитая взрывом повозка с переломанными оглоблями. Фёдор двигался всё медленней, боясь оступиться. Дважды он поскользнулся, но смог устоять, морщась и крестясь, чуя запах запёкшейся крови.
            — Господи, Боже мой, удостой, чтобы я соединял, где ссора... чтобы я говорил правду, где господствует заблуждение... чтобы я воздвигал веру, где давит сомнение... Ах!
        Он всё же он упал, споткнулся о труп. Убитым оказался молоденький мальчишка, почти ребёнок. Его босое лицо ярко белело во мраке. Веки, опушённые длинными ресницами, казались сомкнутыми. Он будто заснул. Фёдор склонился над телом, решился засветить огонёк масляной лампы. Оранжевый свет, едва пробивался через закопчённое стекло. Казак поднёс лампу к лицу мальчишки. Под гладким подбородком убитого, зияла расклёванная рана. Белели разорванные жилы и артерии. Рана была огромной — начиналась под подбородком и заканчивалась под волосами, в том месте, где у живых и неискалеченных людей находится левое ухо. Фёдор вздохнул, нашарил возле головы парнишки промокшую от росы папаху, прикрыл ею мёртвое лицо, поднялся на ноги, заслоняя ладонью блёклый огонёк лампы.
            — ...Чтобы я возбуждал надежду, где мучает отчаяние... Чтобы я вносил свет во тьму. — Фёдор медленно шептал молитву. Рука его дрогнула, совершая привычное движение крестного знамения. — ...Чтобы я будил радость там, где горе живёт!
        Кто-то жалобно с подвыванием заскулил, застонал совсем рядом. Послышались шорох, возня, чавканье. Потом всё стихло. Фёдор замер, всматриваясь в кромешный мрак. Вот блеснули алым светом глаза. Что-то живое завозилось, зашевелилось неподалёку. Тяжёлая, чёрная масса двигалась проворно, словно кто-то полз на четвереньках. А может, это злой хищник польстился на лёгкую добычу, решился выйти из леса? Митрофания, шипя по-змеиному, выползла из ножен.
            — Господи, Боже мой, удостой, не чтобы меня утешали, но чтобы я утешал, не чтобы меня понимали, но чтобы я понимал, не чтобы меня любили, но чтобы я любил. — Теперь Фёдор твердил слова молитвы почти в полный голос. Он сделал несколько быстрых шагов в направлении уставившихся на него из темноты, горящих красным огнём глаз и замер. Тёмная фигура медленно двигалась ему навстречу, тихо поскуливая. Фёдор левой рукой поднял повыше едва мерцающею лампу, правой — крепче сжал рукоять Митрофании. Существо задвигалось быстрее, но инстинкт охотника подсказывал Фёдору, что оно не готовится к прыжку, не намеревается напасть. Наконец, в круг света, отбрасываемого лампой, ступил Ушан. Шерсть на его псивой морде и лохматой холке слиплась от высохшей крови. Но пёс не был ранен. Он печально помахивал обрубком хвоста. В ореховых его глазах плескалась неизбывная печаль. Он, тихонько подвывая, обнюхал мокрые полы казачьей черкески и побрёл обратно, в темноту.

* * *

        Пёс привёл Фёдора прямёхонько к ней. Покружился по-собачьи, улёгся рядом с мёртвым телом, прикрыл печальные глаза, тяжко завздыхал, постанывая.
        Фёдор сел на землю, поставив лампу возле головы Аймани. Её неподвижное тело, разбросанные в стороны руки, её лицо, прикрытое волнами волос, окровавленный подол туники, под которым не угадывалось ног, — всё было мертвым-мертво. Ни скорбь, ни тоска не покатились слезами по его щекам. Только вдруг стало так сыро и холодно, словно сидел он не на обгорелой траве, а на свежем зябком снегу, в ледяной норе, в промерзшем чреве Мамисонского ледника.
        Оставшуюся часть ночи Фёдор крошил кинжалом изборождённую корнями землю. Не чуя скорби и усталости, будто в бреду, он обернул тело Аймани в свою бурку, поднял на руки, прижал к груди, как мать прижимает, баюкая, приболевшее дитя. Положив её на дно могилы, долго сидел радом. Сырая земля холодила ему спину, обрубки корней впивались в бесчувственную плоть. Ушан примостился рядом, привалился горячим боком к его согнутым коленям. Так просидели они до самых серых сумерек.
            — Надо завершать дело, братишка, — бормотал Фёдор, выбираясь следом за собакой на поверхность земли.
        Он сгребал усталыми руками влажные комья прямо в открытую могилу. Собака безучастно сидела рядом, полуприкрыв ореховые глаза. Вот уже чёрная шесть бурки скрылась с глаз, засыпанная землёй. Фёдор опомнился.
            — Что же это я? — выдохнул он.
        Фёдор снова спустился в яму, голыми руками раскидал в стороны комья земли. Ушан внимательно наблюдал за ним сверху, с земляного бруствера. Фёдор раскрыл полы бурки. Поблекшее золото её волос блеснуло в неярком свете утренних сумерек. Он отрезал кинжалом огненную прядь, поспешно спрятал за пазуху, впервые за эту ночь, словно нечаянно, глянул в лицо Аймани и сразу отвёл взгляд.
            — Что же это я делаю? — встрепенулся Фёдор. — А ну, как волосы её найдут у меня? Что тогда? Отнимут? Накажут?
        И он бережно положил прядь обратно, под полу бурки.
            — Что же мне взять на память, а? Ушан?
        Он шире распахнул полы бурки и уже не смог отвести взгляда от обезображенного страхом лица мёртвой Аймани. Спасительные слёзы застилали его глаза, когда он отстёгивал от её наборного, слаженного из чеканных медных пластинок, пояска кожаный мешочек с круглыми камнями для пращи. Само оружие, древнее, как высящиеся на горизонте заснеженные вершины, так же перекочевало в нагрудный карман казачьей черкески.

* * *

        Он долго стоял на коленях перед могильным холмиком, вновь и вновь твердя слова молитвы:
            — ...Ибо, кто даёт, тот получает, кто забывает себя, тот обретает, кто прощает, тому простится, кто умирает, тот просыпается к вечной жизни...
        Фёдора приведи в чувство жаркие лучи пробудившегося светила. Он долго блуждал по обожжённым пожаром, мёртвым зарослям в поисках потерянной папахи. Он видел обгорелые, изувеченные тела людей и лошадей, разбросанные стихией взрыва среди пней и обломков повозок. Он ступал по напоённой кровью земле, спотыкаясь о мёртвые тела. Временами ему казалось, что мертвецы хватают его за ноги. Тогда он снова принимался шептать слова молитвы. Он не помнил, как нашёл перепачканную кровью и грязью папаху, как покрыл ею голову.
        Собака бесследно исчезла, будто её и не было рядом с ним этой скорбной ночью. Ни единой живой души не встретил он тем утром в округе вражеского лагеря. Солнце давно перевалило за полдень, когда ноги вынесли его к бивуаку отряда Мадатова. Он вышел к сторожевому секрету едва живой, чернее ночи, страшнее чёрта. Дозорные казаки встретили его.
            — Что с тобой, Федя? — спросил один из них. — Зачем так смотришь? Не признаешь?
        Обнажив головы, крестясь украдкой, они напоили его холодной водой, поднесли к губам краюху хлеба. Остаток дня Фёдор провалялся в тени ветвей боярышника между сном и явью.
        Фенев явился под покровом темноты в сопровождении трёх казаков для смены дозорных в секрете. Спросил шёпотом:
            — Спит, бесталанная головушка?
            — Видать, с нечистой силой спознался. Валяется весь день сам не свой. Не разговаривает, — отвечали ему. — Благо, что хоть живой...
        Фёдор чуял: есаул пристально смотрит на него и даже слегка тычет в бок носком сапога, открыл глаза.
            — Гляди-тка, глаза отворил! — сказал кто-то.
            — Вставай, вояка, — буркнул Фенев. — Их благородие, капитан Михал Петрович с обозом прибыли. Ночь ночуем, а завтра марш-марш к крепости. Надеемся, что обоз завидев, шайтановы выползни из лесу выйдут. Ввяжемся в бой, а там нам из крепости помогут. Слышишь ли меня, Федя?
            — Слышу, как не слыхать, Пётр Ермолаевич! — Фёдор нашёл в себе силы сесть.
            — А чего не отвечаешь? — Фенев, звеня шпорами, уселся рядом с ним на землю, шашку положил поперёк коленей. — Конь твой ждёт-пождёт, когда седлать его станешь, ко мне пристаёт. А я ему в ответ: ушёл твой всадник. Ушёл и покамест не вернулся...
        Фёдор вздрогнул. Холодный пот выступил на лбу его, заструился, разъедая глаза.
            — Чего дрожишь? Вправду болен? — Фенев по-прежнему пристально, с недоверием рассматривал его.
            — Жрать хочу, Петруха. От голодухи заходится тело...

* * *

        Фёдор надел чистую сорочку белёного льна. Тронул пальцами выпуклую вышивку — голубые васильки и игольчатые, зелёненькие листочки. Машенька вышивала их прошедшею зимой, после Рождества, перед тем, как он ушёл на кардон. Фёдор вспомнил её русую головку, украшенную толстой косой, склонённую над рукоделием в полумраке хаты, уютное печное тепло, колеблющийся огонёк лучины, шумное дыхание скотины в закуте. Казак достал из торока кольчугу. Металл знакомо холодил тело через полотно рубахи. Вроде всё как надо: черкеска, портупея, слева — ножны Митрофании, справа — Волчка. У пояса — кинжал и плеть. У седла — полная патронов лядунница, расчехлённое ружьё, пистолеты. Соколик стоит под седлом, присмиревший, поводит острыми ушами. Поминает, сердечный, своего лошадиного бога в преддверии кровавой схватки.
            — Укороти стремена, — советовал неугомонный Фенев. — Мало ли что. Экий же ты смурной, словно и вправду чёрта узрел прошлой ночью.
        Сам есаул с высоты седла обозревал готовящееся к схватке воинство. Конь его мышастой масти, кусачий, как лесной волчара, грыз удила и раздувал ноздри, готовый сию минуту ринуться в атаку.
            — Наконь! — прокричал Кречетов в отдалении.
            — Наконь! — эхом отозвался Фенев.
        Обоз уже выполз из леса и медленно катился по открытой местности, громыхая ободьями колёс по неровной дороге. Слева и справа от него рота конных егерей. Делают вид, будто задремали в сёдлах, разморённые утренним теплом. Впереди обоза сам генерал в высоком кивере с пером. Из-под бурки высверкивает золото галунов и аксельбантов. Дурман под ним вышагивает важно, степенно переставляя колонноподобные ноги. Вокруг обоза, как полагается, рыщут казачьи разъезды. До крепости остаётся не более двух вёрст марша по открытому полю. На ярком сентябрьском небе ни облачка. Одно только солнышко смотрит со смеющихся небес на славное воинство, марширующее к верной победе.
            — Помните, ребята, — твердил своё Фенев над ухом у Фёдора. — Как только татарская конница появится из леса — палим из ружей. Единым одним духом палим. Далее — ждём приказа! Выскакиваем на иоле только по сигналу Кречетова, после моего приказа!
            — Эх, не поведутся они! — причитал голос за спиной у Фёдора. — Хоть и нехристи, а всё ж не такие дураки!

* * *

        Сначала прогремел пушечный залп. Опушка леса справа от того места, где расположилась сотня Фенева, украсилась нарядными дымами. Фёдор не сумел проследить за полётом ядер, но одно из них метко угодило в цель. Одна из повозок в середине обоза высоко подскочила в воздух. Тело возницы, доски бортов и пола, колеса, вращаясь, взлетели в воздух в клубах чёрного дыма. Волы, истошно вопя, кинулись в сторону. Они волокли за собой переломанные оглобли. На изогнутых рогах одного из них повис клок окровавленной одежды.
        Вслед за первым грянул второй залп. Ему отозвались пушки с бастионов крепости. Обоз ускорил движение, в то время как сопровождавшие его всадники, развернули коней в сторону леса, ожидая атаки.
            — Ружья к бою! — скомандовал Кречетов.
            — Ружья к бою! — повторил Фенев. — Целься!
        В это время вражеская конница выскочила из леса. Всадники неслись по направлению к обозу, перескакивая через пни и поваленные деревья. Навстречу им со стороны обоза летели пули. Всё смешалось: истошный вой всадников, скачущих в атаку, ружейная пальба, крики раненых людей и лошадей.
            — Целься как следует, ребята! — крикнул Фенев. — Пли!
        И он опустил вниз воздетое к небу лезвие шашки. Грянул залп.
            — Заряжай! — орал Фенев. — Пли!
        Фёдор успел заметить, как одна из вражеских лошадей сбилась с шага, запнулась. Передние ноги её подогнулись. На всём скаку она ударилась грудью о землю, выбрасывая из седла мёртвое тело всадника.
            — Пики к бою! — скомандовал Кречетов.
            — Шашки долой! — в унисон ему отозвался Фенев, давая шпоры коню.

* * *

        Соколик летел над полем, подобно хищной птице, своей тёзке, едва касаясь земли. На скаку Фёдор успел сделать ещё несколько выстрелов из ружья. Он неизменно метко попадал в цель. Последняя из выпущенных им пуль вошла вражескому коню в лоб, как раз между ушей. Всадник убитого коня оказался отменным ловкачом. Перелетев через голову павшего замертво животного, он ухитрился приземлиться на ноги, успел выстрелить. Фёдор слышал, как пуля пролетела над самой его головой, заставляя склониться ниже к шее Соколика. Они стремительно сближались. Фёдор видел перед собой искажённое яростью и страхом лицо горца. Соколик шёл на врага грудью, высоко вздымая передние копыта. Фёдор встал на стременах, выстрелил, не прицеливаясь. Пуля вошла противнику в лоб, вонзилась в мех лохматой папахи, выбивая наружу алые брызги. Соколик прянул в сторону, вынося всадника из-под шашечного удара другого врага.
        Конь и его всадник носились по смертному полю, часто меняя направление движения, настигая убегающих врагов, уворачиваясь от ударов, неся смерть и увечье врагам. Пули щадили обоих, рассекая пространство над их головами, выбивая фонтаны щепы из тел поваленных деревьев, увязая в пропитанной кровью земле под ногами Соколика. Лезвия Волчка и Митрофании мелькали в лучах яркого солнца, неся смерть и увечье врагам. Вой, визг, свист пуль, лязг металла о металл, крики раненых и конское ржание оглушали Фёдора. Он потерял папаху, черкеска на его плечах была рассечена в нескольких местах сабельными ударами. Кольца кольчуги матово блестели в прорехах сукна. Лицо и руки его покрывала кровь врагов.
        Бывает так, что бой утихает внезапно и воин, лишь мгновение назад одержимый азартом схватки, оказывается один на один с пустотой.
        Фёдор и Соколик — оба в немом оцепенении смотрели на закованного в латы всадника. Он нёсся прямо на них. Оружие своё — огромную палицу — он держал в правой руке, на отлёте. Левой рукой он сжимал щит. Фёдор не мог отвести взгляда от изображения на щите: вооружённый длинным копьём всадник убивал извивающегося гада. Конь его попирает копытами тело раненого ящера. Фёдор оцепенел.
        «Святой Георгий? Христианин?» — мысль мелькнула перед тем, как удар в грудь лишил казака способности дышать. Мир перевернулся, глаза застлала кровавая муть, Фёдор широко открыл рот, пытаясь сделать вдох. Второй удар, в спину, выбив из лёгких остатки воздуха, позволил сделать короткий, судорожный вдох. В глазах прояснилось. Фёдор увидел синее небо. Белое облачко на нём очертаниями походило на певчую пташку-зяблика.
        — Вставай, чего разлёгся? — услышал он знакомый голос, увидел стройные ноги и склонившуюся к нему знакомую морду Пересвета. — Да не маши ж ты шашкой, коня изранишь! Вставай, вставай! Стоять можешь — значит, цел, братишка, — ворчал Алёшка Супрунов.
        Фёдор поднял голову. Над бедовой головой Алёшки трепетало на лёгком ветерке синее знамя с ликом Нерукотворного Спаса.
            — Глянь, какое чудище я сразил с Божьей помощью, — хвастался Алёшка, указывая остриём пики на поверженного им врага. Вооружённый палицей латник лежал на спине, раскинув в стороны руки в кольчужных рукавицах и неловко подогнув под себя ноги. Под надобьём его шлема, там, где у живого и здорового человека располагаются нос и глаза, зияла огромная кровавая рана.
            — Метко попал! — смеялся Алёшка. — А щит его ныне моим стал. В горнице на стену повешу, коли доживу!
        Алёшка не успел насмеяться вдоволь. Волна кровавой схватки снова накрыла их, повлекла, закружила. Фёдор перестал думать и чувствовать. Любовь к ближним, страх смерти, давешняя невыносимая тоска — всё уснуло в нём до поры. Действовали лишь убийственные инстинкты потомственного бойца, помогавшие поколениям его предков выживать самим и сберегать жизнь семьи под этими немирными небесами.
        Каждым мускулом натруженного тела, каждым движением изболевшейся души Фёдор крушил и рубил врага. Ружьё и пистолеты сгинули в водовороте схватки вместе с Соколиком. Волчок покинул его, застряв в костях поверженного врага. К концу дела при нём осталась одна лишь верная Митрофания, бессменная подруга, дедово наследство. Жадная до крови, она рассекала живые тела, превращая их в груды кровоточащего мяса. Едва завершив схватку, она снова рвалась в бой, искала новой поживы.
        Когда делалось туго, он становился спиной к спине с товарищами, дабы отразить злые наскоки врага. Так удавалось продержаться до тех пор, пока перипетии боя не позволяли однополчанам прийти к ним на подмогу. Впрочем, ряды врагов постепенно редели. И вот Фёдор уже заметил, как группа казаков с Алёшкой Супруновым во главе гонит кучку горцев, пеших и конных, в сторону ближней опушки. Они загоняли бегущих врагов по одному, словно зверей, секли шашками, поднимали на пики. Их кони затаптывали копытами поверженные тела.

* * *

        Фёдор шёл по залитому кровью полю. Беспечная синева небес у него над головой была, так же как он, равнодушна и глуха к вою и стону раненых. Спешившиеся казаки из сотни Фенева бродили окрест, добивая пиками живых ещё врагов. Время от времени чья-то рука вцеплялась в голенище казачьего сапога. Тогда плечо Фёдора совершало привычное с малых лет движение, и Митрофания, замерев на единственный миг, орошала землю алой капелью. Он голосом и свистом звал Соколика, но конь не приходил, запропастился куда-то. Тогда Фёдор принялся расспрашивать встречных казаков и нагайцев-прислужников из санитарной роты, сновавших по полю с носилками:
            — Эй! Постой! Не видал ли коня золотистой масти с белой звездой на лбу? Резвый такой, бойкий, умница... Не видал? Экая жалость...
        Ближе к вечеру его разыскал Фенев. Подъехал верхами, остановился поодаль, снова принялся рассматривать, будто чужого. Фёдор сидел на обрубке поваленного ствола, положив Митрофанию поперёк колен. Пучком сохлой травы он очищал лезвие от кровяных пятен, ковырял почерневшем ногтем в желобке клинка, вздыхал устало.
            — Слыхал ли, где твой Соколик? — осторожно спросил его Фенев, не сходя с седла.
            — Не слыхал... — безучастно ответил Фёдор. — Нешто тоже убит?
            — Не-а! — Фенев наконец решился спешиться. — Его сиятельство, Валериан Георгиевич, прислал вестового. Велено тебе прибыть в крепость, к генеральской землянке. Ну это, если ты жив, конечно. Но ведь ты жив, а?
        Фенев, звеня шпорами, подошёл к Фёдору вплотную. Фёдор поморщился.
            — Чего кривисси? — обиделся Фенев. — Нынче от каждого из нас не лавандой духмяной пахнет. Что поделать, война!
            — Я не о том, Петруха. Уж больно много шума от тебя, много звону...
            — Приказываю подняться и следовать за мной, — буркнул Фенев.
        Казак через силу, кривясь, словно от невыносимой боли, посмотрел на товарища. Фенев стоял перед ним, держа за острый конец Волчка. Есаул настойчиво протягивал товарищу его потерянное оружие до тех пор, пока рукоять Волчка не упёрлась Фёдору в грудь.
            — Глянь-ка: одна пропажа отыскалась. Обрадуйся же! — из чернющих глаз Фенева потоками солёной, окаянной влаги изливалась жалость.
            — Как благодарить прикажешь, есаул? — Фёдор сжал пальцами рукоять Волчка.
            — Благодарить не надо. Ты только смерти более не ищи. Видел я, как ты бился... Страшно было смотреть. Думал: не увижу более тебя живым.
        Так и пошли они бок о бок по кровавому полю. Фёдор вложил Волчка в ножны, а Митрофанию нёс обнажённой. Левою рукой держался за стремя есаулова коня, словно боялся упасть.
            — Вот чую я — нет тебе покоя, Туроверов, — ворчал есаул, склоняясь с седла. — И солдат ты хороший, и герой, и семья у тебя крепкая, и красотой Господь не обделил. Не понять мне, о чём ты страдаешь.
            — А о том страдаю я, Петруха, — отвечал Фёдор, — что Супрунов снова меня опередил. Не я, а он поднял чеченский табор на воздух. И теперь ему, а не мне очередного «Георгия» на грудь повесят...

* * *

        Так они и вошли в Грозную крепость бок о бок, перепачканные кровью, в иссечённой вражеским оружием одежде, но живые. Один — в седле, другой — и на собственных ногах.
        На узких уличках было многолюдно. Обозные возницы распрягали и разводили по стойлам волов и коней, солдаты сгружали с повозок ящики с зарядами и порохом. Из дверей лазарета пахло испражнениями и свежей кровью, слышались крики и стоны раненых.
        Повсюду сновали бабы в цветных платках и свитках. Кто с полными вёдрами на коромыслах, кто с кипами стираных бинтов для перевязки раненых. Слышалась многоголосая русская речь: шутки, брань, причитания, горестные всхлипы.
        Близился вечер. Они миновали ярко освещённые окна штабной землянки, дома офицеров. Генеральская землянка располагалась на том же месте, рядом — коновязь и площадка для выгула лошадей. Казалось, жилище генерала ещё глубже вросло в землю. Какая-то добрая душа украсила подслеповатые оконца резными наличниками да на крыше прибавилось свежей соломы, а в остальном всё осталось по-прежнему: тесно, кривобоко. У коновязи Фёдор заметил рыжую громаду Ёртена. Конь бандитского вожака, распряжённый, обихоженный и стреноженный мирно поедал овёс из яслей. Фёдор ухмыльнулся:
            — Достигла своего, голубка, добилась. Только станет ли счастливой?..
            — Ты о чём, парень? — переспросил Фенев, склоняясь с седла.
            — Я о том волнуюсь, что княжна, дева неземной красоты и булатного нрава, ни слова на нашем языке не разумеет. Как жить среди нас станет?
            — Тебе-то в чём печаль? — зевнул Фенев. — Чай, при его превосходительстве плохо ей не будет...
            — Поживи среди чужих — познаешь, в чём печаль, — вяло огрызнулся Фёдор.
        Так они вошли в казарменный двор — небольшую площадь, со всех сторон уставленную длинными строениями, сложенными из грубо отёсанного камня. Крыши казарм, крытые тёсом, вымощенный булыжником плац, будка часового, оружейные склады — всё было новым, чистым, свежебелёным и недавно выкрашенным. В дальнем конце площади, в самом углу, как положено, располагалась баня. Из её невысокой трубы струился ароматный кизяковый дымок. В центре площади под навесом коновязи, возле яслей стояли кони и лежали казацкие седла и сбруя. Пахло конским навозом, свежеиспечённым хлебом и домашним теплом.
        В самом начале ночи, едва освободившись из железных объятий кольчуги, смыв с лица и рук вражью кровь, Фёдор провалился в тяжёлый сон без сновидений. Проснулся с рассветом. Нетерпимо ныл ушиб на груди — след от удара палицы чеченского латника.
        Фёдор, пошатываясь спросонья, вышел на крылечко казармы. Из тени коновязи, как кладбищенский призрак, возник татарчонок Мурза. Подошёл бочком, заговорил робко на ломаном русском языке:
            — Твой коня нашёл Ярмул. Дал хлеба, лечил доктор. Сердитого Гишаню приставил плеваться и ухаживать....
            — Что ты мелешь? — насторожился Фёдор.
            — Гришаня зовёт тебя. Твой конь ему надоел. Говорит: раз жив остался — пусть сам за зверем ухаживает...
            — Где мой Соколик? — Фёдор вскочил, забыв о боли в груди.
            — Там... — Мурза неопределённо махнул грязной рукой. — Генеральская конюшня, тепло, овёс, Гришаня...

* * *

        В день кровавого сражения губернатор Кавказа, генерал-полковник Алексей Петрович Ермолов бродил по бранному полю. Он широко ставил ноги, обутые в ботфорты, легко перешагивал через обугленные пеньки и распростёртые тела. Увидев солдата в русской форме, раненого, беспомощного или придавленного к земле смертельной усталостью, командующий подходил к нему, смотрел в лицо, заговаривал. При нём неотлучно находились Кирилл Максимович с генеральским конём в поводу. Адъютанты, Бебутов, Самойлов и Нилов, следовали за ними. Замыкали шествие двое ногайских татар в перепоясанных кожаными кушаками халатах и войлочных шапках, с носилками наперевес.
        В правой руке, в горсти, Ермолов сжимал Георгиевские кресты. Вытаскивал по одному, опускал на грудь раненого страдальца или вкладывал в заскорузлую, грязную и окровавленную ладонь. Говорил и ласково, и строго:
            — Прими на память о победной баталии, герой. Отечество благодарит тебя, а я, грешный, горжусь твоей храбростью...
        Максимович осенял себя и награждённого героя крестным знамением. Офицеры салютовали шашками.
        Так бродили они по полю весь вечер до темноты между обгоревшими пнями и лошадиными трупами. Пока не набрели на потерянного Фёдором Соколика.
            — Алексей Петрович, взгляните-ка! — первым всполошился Николаша Самойлов. — Красивейший карабахский жеребец, а седло казацкое и ранен он. Вот жалость!
            — Похоже, в ногу пуля попала, — предположил Кирилл Максимович. — Эх, подойти бы поближе, ваше сиятельство, да посмотреть....
            — Кто же решится подойти к такому? — возразил Бебутов. — Не подпустит. Смотрите, он уж косит на нас недобро... Карабахские скакуны известны своей боевой выучкой — никому не подчинится, пока жив его всадник. Впрочем, нам-то этот конь знаком.
            — Правда твоя, Бебутов, — подтвердил Алексей Петрович. Генерал опустил огромное своё тело на поданный заботливыми руками Кирилла Максимовича походный стул. — Это конь казака Туроверова. Того самого, что сгинул в этих треклятых горах два месяца назад.
            — По всему выходит, что не сгинул, — приговаривал Кирилл Максимович. В карманах его мундира сыскалась свежая ещё краюха белого хлебца. И теперь старый ординарец Ермолова пытался подступиться к раненому коню, держа на вытянутой ладони вкусную приманку.
            — Давно хлебца-то не едал, бродяга, — приговаривал Кирилл Максимович. — На-а-а-а, попробуй! Нетто лучше голодать? Отведай!
        И конь склонил голову, потянулся к лакомству, раздувая влажные ноздри. Сделал в сторону старого солдата несколько осторожных шагов, позволил взять за уздечку, принял заботу.

* * *

        — Это не конь вовсе, а дикий зверь лесной, — кривился Гришаня. — Дохтур как пулю ему вынимал, как мазью генеральской мазал, как бинтовал — всё ничего! А меня, только приблизился, — цоп за плечо! Да больно так!
        Гришаня принялся стягивать через голову рубаху, чтобы показать Фёдору нанесённые Соколиком увечья.
            — На! Гляди, казак! — Фёдор мельком глянул на костлявое тело казачка и мигом отвернулся. — Чего морду-то воротишь? С тебя причитаеца. А чести-то сколько! А почёту! Сам Лексей Петрович через Максимовича человечью мазь для этого зверя передали. А он и счастья своего не разумеет!
            — Отзынь, рябая морда! — буркнул Фёдор. Он ласкал пальцами белую звезду на лбу вновь обретённого друга. Соколик, смежив веки, стоял смирно, дышал неслышно.
            — Экий ты счастливый, братишка! — нашёптывал Фёдор в его острое ушко. — Экий ты красивый! Слава Господу — хоть ты живой!
            — Рябая али гладкая — всё одно причитаеца! — не отставал Гришаня. — Я тоже могу подвиги свершать! Слышал я, как Фенев рассуждал насчёт твоего геройства. Будто ты смерти вовсе не боисси, будто герой ты из героев, будто положил в землю чеченцев один не менее пяти десятков. Оно, наверное, и правда. Есаулу-то виднее. Да только вот я, а не Фенев на крепостной стене с канонирами стоя, всю картину боя видел. Посносили бы вам головы чеченские лыцари, коли не выскочил из крепости его превосходительство господин подполковник Верховской во главе славной гусарской конницы. Если б не оне, быть бы вам мёртвыми всем до единого! Уж так они на вас насели, так сражалися! Да что и говорить, сильно много их было. Одно слово, несметные полчища из лесу выскочили. И это несмотря на то, что накануне кто-то из ваших же казаков цельный их лагерь изловчился взорвать. Этот феверк нам со стены тоже был отлично-хорошо виден. От славная случилась баталия! Сам Лексей Петрович на коне сидючи войском командовал. Вестовые шныряють туда-сюда, приказы расносют, пушки палят да так, что все заряды расстреляли. И далее...
            — А далее умолкни, — не выдержал Фёдор.
        Уходя, казак чувствительно протянул Гришаню вдоль спины ножнами Митрофании.
            — Правду, правду бают о тебе, будто в снегах горних лазая, ты умом тронулся, будто околдовала тебя девка чеченская!.. — вякал ему вослед неугомонный Гришаня.

* * *

        В тот день начала октября Фёдор вывел Соколика на прогулку. Они сошли по дощатым мосткам в чисто выметенный двор, остановились перед воротами конюшни. Соколик всё ещё припадал на левую переднюю ногу, но совсем чуть-чуть, едва заметно. Благодаря рачительным заботам Фёдора рана на ноге коня быстро зажила, и гарнизонный эскулап заверил казака, что со временем следы увечья исчезнут совсем. Гришаня волокся следом, сонно сопя и почёсывая безволосую грудь в вырезе нечистой рубахи.
            — Да уж и сел бы ты в седло, что ли! — осторожно бубнил он, поглядывая на витую Фёдорову плеть. — Бережёшь коня, как родного отца! Конь — оно, конечно, дело важное. Но это ж конь, не человек!
            — Умолкни, говорливый! — буркнул Фёдор.
            — И вправду, Романыч, — присоединился к увещеваниям Гришани Фенев, нарядившийся по случаю воскресенья в красное полукафтанье и новую синюю, тонкого сукна черкеску.
            — Через неделю уж до дому станем собираться. Хочешь не хочешь, а в седло придётся сесть. Опробуй коня! Посмотри, он уж не хромает почти с пустым-то седлом!..
        Фёдор погладил золотистую шерсть на шее коня, поцеловал белую звезду на его лбу. Осенив грудь крестным знамением, казак вскочил в седло. Соколик вскинул голову, прыгнул вперёд, готовый пуститься в галоп.
            — Вот это дело! — захохотал Фенев. — Конь здоров, теперь дело за всадником! Скачи, казак, пусть зябкие ветры выдуют из сердца тоску-печаль!
        Но Фёдор не слышал его слов. Он пустил коня неспешной рысью, потихоньку на пробу. Соколик пошёл ровно, едва заметно припадая на раненую ногу. Так они оказались за воротами конного двора, на одной из кривых улочек Грозной крепости. Колокол в часовне уже отзвонил, и на улице было полным-полно одетого по-воскресному народа.
        Фёдор издали увидел Сюйду. Кто же ещё, если не она, мог ходить по военному лагерю в высокой, как корона, шапке? Её зелёный, расшитый золотом платок мелькал среди мундиров, накрест перечёркнутых ремнями портупей, черкесок, цветастых шалей казачек. Она порхала над пылью и суетой военного лагеря, подобно чудесной бабочке. Кто мог не заметить её розовое одеяние из струящегося шёлка, её изящные туфельки. Кто мог не расслышать волшебный звон её браслетов и монист? Она, как чужестранный цветов, принесённый беспечными ветрами из дальних мест, расцветала среди грязи и ужасов войны. Сюйду сопровождала прислужница-казачка, вдова преклонных лет. Елена Фроловна, единственная в Грозной женщина, понимавшая родной для Сюйду черкесский язык, стала наперсницей княжны.
        Сюйду несла на плече чеканный кувшин с высоким горлом. Чистое её лицо хранило выражение сосредоточенной серьёзности. Служилый люд оборачивался, глядел ей вслед. Непристойные шутки и грубая брань умолкали. Фёдор видел, как она подошла к генеральской землянке, поставила кувшин на лавку у двери, скрылась внутри жилища.
            — Я смотрю, конь твой выздоровел. Радостно видеть тебя снова в седле, — услышал казак знакомый голос.
        Кирилл Максимович сидел на скамейке возле коновязи в шилом и мотком суровых ниток в руках.
            — Поклон тебе, Максимович! — отозвался Фёдор.
        Он спешился, уселся на лавку рядом со старым ординарцем Ермолова.
            — Радуйся, пока есть время рассиживаться! — Кирилл Максимович улыбался. — Алексей Петрович справлялся о тебе, но звать не приказывал. Так, по-дружески спрашивал, дескать, оправился ли ты, отошёл ли. Просил передать, коли увижу, чтобы заглянул, проведал его с женой... А нынче как раз воскресение...
            — Ты, дяденька, намекаешь, что нынче же и уместно зайти? Слыхал я, будто утром они с их сиятельством из поездки вернулись, будто снова неделю день и ночь Нур-Магомеда по лесам гоняли... Уместно ли нынче-то?
            — Как не уместно, коли уместно? Ступай, родимец!

* * *

        Фёдор приблизился к двери землянки. Все те же почерневшие доски, та же низкая крыша над крытым старой соломой крылечком. В сенях жестяная банка с ваксой для сапог, кнутовище, ковш и кадка с водой. Тут же зачем-то забыта старая генеральская фуражка. Скромный и незамысловатый солдатский быт. Фёдор видел, как несколько минут назад сюда впорхнула волшебная пташка — Сюйду.
        Обнажив голову, Фёдор открыл дверь в горницу. Прислушался к тишине, вошёл.
        Она стояла за спинкой генеральского кресла, наблюдала с молчаливым любопытством, как тот водит гусиным пером по бумаге. Наконец он поднял голову. В полумраке комнаты лицо его с крупными чертами, обрамленное седеющими кудрями и бакенбардами, походило на львиный лик. Она отшатнулась, приложила розовую ладошку к губам.
            — Устала, голубка? — Ермолов поднялся. — Зачем смотришь испуганно? Страшен?
        Сюйду подошла ближе, тронула пальчиками серую от усталости и пороховой гари щёку генерала.
            — Что, милая, страшен я стал? — повторил генерал, перехватывая её ручку огромной ладонью. — Подурнел?
        Она смотрела на генерала янтарными, влажными от слёз глазами. Лепетала нежно на черкесском языке:
            — Устал, милый. Всё война, всё заботы. Тосковал ли без меня?
            — Совсем львиным лицо сделалось? Волосы дыбом... Тосковал без тебя, — угадывал генерал её мысли.
            — ...очи горят! Здоров ли? Нет ли лихорадки?
        Смуглые щёки Сюйду зарделись румянцем, губы дрожали.
            — Люди сказали мне, что Рустэм-ага снова ранен, что лежит в своём доме не в силах подняться. Три дня назад вестовой прискакал... мне Елена-ханум рассказала... Да я и сама видела, как привезли его, едва живого. Рустэм-ага — храбрейший из воинов! — она говорила быстро, внимательно оглядывая голову и руки генерала. Потом отступила на шаг, осмотрела его целиком.
            — Да цел же я! Не беспокойся, милая! — захохотал Ермолов, раскрывая объятия. — Настолько здоров, что безмерно соскучился! Ступай же ко мне, моя прелесть.
        Фёдор разжал пальцы. Витая плеть с грохотом упала на дощатый пол землянки. Сюйду вздрогнула, прикрыла личико краем платка.
            — Не вовремя я... — пробормотал Фёдор, оборачиваясь к двери.
            — Постой, казак! — Ермолов сделал несколько стремительных шагов в его сторону. Доски пола ходили ходуном, прогибались под весом его мощного тела. Генерал схватил Фёдора, стиснул в объятиях.
            — Эх, не смог я тебя вовремя отблагодарить, да и не хотел, по правде говоря. — Ермолов смотрел в лицо Фёдора пронзительными серыми глазами, да так, что мурашки побежали по спине казака.
            — Я должник твой, — продолжал генерал. — Не дал ты пропасть моей голубке, горя хлебнул... видел я тебя: тело цело, а душа надорванной оказалась.
        Он забегал по комнате, шарил огромными руками на столе между бумаг, в ящиках бюро. Наконец, чертыхаясь, отпер саквояж, потом и ларчик.
            — Что ищет Ярмул? Что потерял супруг? — взволнованно спрашивала Сюйду, но генерал продолжал поиски, не обращая внимания на расспросы жены.
            — Сюйду-ханум спрашивает вас, ваше высокородие, что, дескать, потеряли, — вставил Фёдор.
        Ермолов замер. Он уже нашёл пропажу. В его ладони притаилась серебряная ладанка на витом шёлковом шнурке. Фёдор склонил голову.
            — Это дала мне няня, — шептал генерал, убирая ладанку за ворот Фёдоровой рубахи. — Всё тот же Спас Нерукотворный, что на вашем полковом знамени. Это поможет тебе, в следующий раз оборонит....
        Покидая генеральскую землянку, Фёдор в последний раз глянул на Сюйду. Княжна стояла, низко склонив черноволосую головку, покрытую высокой шапочкой, ресницы её были влажны. Она сплела тонкие пальчики, словно возносила молитву своему немилосердному богу, одна посреди пустыни.

* * *

        Выздоравливая от усталости и печали, Фёдор повадился ходить на берег Сунжи. Он подолгу сидел там, катая и вертя пальцами гладкие гранитные шарики, которые всегда теперь носил с собою, в кармане. Он не удил рыбу и не высматривал зверя. Просто сидел и смотрел в мутную реку, которая несла свои воды к Тереку, а потом далее — в Каспий. Таким, безучастно сидящим на берегу, застал его однажды Кирилл Максимович.
            — Видел я не раз, что ходишь ты на это место... — сказал старый солдат, усаживаясь рядом. — Скоро ли до дома? Ранее-то ты непоседливым был. Чуть что — и нет тебя. Глядь, а ты уж в разведку или в дозор напросился. А ныне?
            — Что же ныне, дяденька? Фенев говорит, будто в ноябре до дому пойдём. Рождество в родных стенах праздновать будем, — неохотно ответил Фёдор. — Да и то правда. Надо двигаться. Конь мой совсем уж здоров. Коли не домой, так снова в дозор... — Фёдор говорил неохотно, словно сквозь сон.
            — Будто подменили тебя. Как от Коби вернулся, совсем другим сделался. Вот и Алексей Петрович замечает...
            — Устал я, дяденька. Наверное, и вправду до дому надо. К семье.
            — Зачем тоскуешь, парень? — Кирилл Максимович положил руку на его плечо. — По девке чеченской кручинишься? Полюбилась?
        Фёдор дрогнул, спрятал каменные кругляши в карман, набычился, уставился в мутные воды Сунжи.
            — Не горюй. Тоска пройдёт. Всё забывается — забудется и это, не сомневайся. И тоску, и печаль унесёт время. Вон, видишь, обломанный сук влекёт по быстрине? Узрел? Вот так же и нынешние горести убегут от тебя. А любовь-то, она при тебе так и останется. Любовь время не уносит. Она вот тут вот оседает, — и Кирилл Максимович похлопал твёрдой ладонью по груди.
        Закурили. Максимович затянулся, выпустил из ноздрей продолговатые колечки дыма. Проследил, как тают они во влажном воздухе. Произнёс задумчиво:
            — Любовь — она в огне не тонет и в воде не горит. Что бы ни было: хоть смерть, хоть война, меньше её не становится. Она только приумножается.
        notes

        Примечания

        1

        Дельпоццо Иван Петрович (1739 —1821) - один из генералов - покорителей Кавказа, деятель доермоловской эпохи.

        2

        Кубинское ханство в XIX веке располагалось в юго-восточной прикаспийской части современного Дагестана.

        3

        Лядунница - деревянная коробка с гнездами на 40 патронов, обтянутая юфтью. С внешней стороны лядунницы прибивался во всю величину медный лист с государственным гербом (двуглавый орёл). Лядунницу носили на широком юфтевом ремне через левое плечо, около правого бедра.

        4

        Нагалище - чехол для ружья.

        5

        Сергей Алексеевич Булгаков (? —1824) - генерал от инфантерии. Один из выдающихся деятелей Кавказской войны.

        6

        Нахчи — самоназвание чеченцев.

        7

        В 1805 году хан Мустафа Ширванский подписал трактат о вступлении Ширванского ханства в подданство Российской империи, о чём дал присягу на Коране. В 1820 году хан Мустафа изменит данной им клятве и сбежит в Персию.

        8

        Гарда - чеченская шашка.

        9

        Бутурлуки - доспехи, защищающие ноги.

        10

        Андреевской деревней называли старинное поселение на рубеже горной и равнинной частей Северного Кавказа. До появления на Северном Кавказе А.П. Ермолова жители Андреевской деревни промышляли работорговлей.

        11

        Горда - шашка, изготовленная чеченским клиночником.

        12

        Маймун - обезьяна (язык нахчи).

        13

        Печь.

        14

        Укрепление, редут.

        15

        Боевой клич вайнахов.

        16

        Праща.

        17

        Лук.

        18

        Ёртен (аланский язык) - пожар.

        19

        Киай (язык нахчи) - пуля.

        20

        В начале девятнадцатого века султанство Илису находилось на территории нынешнего Дагестана, в южной его части.

        21

        Уцмийство Кара-Кайтагское - в начале девятнадцатого века часть территории современного Дагестана, примыкающая к Каспийскому морю.

        22

        Пляска.

        23

        Мехтулинское ханство в начале девятнадцатого века находилось на территории Дагестана.

        24

        Адат (араб.) - совокупность обычаев и народной юридической практики в самых разнообразных сферах имущественных, семейных и т. п. отношений в домусульманском и мусульманском обществе.

        25

        В описываемый период каждая часть русской регулярной армии имела свою форму.

        26

        Кахетинское царство с 1801 года часть Грузинской губернии.

        27

        Ханство Кюринское - часть территории современного Дагестана.

        28

        Имеретинское царство - часть территории нынешней Грузии.

        29

        Боевой топор (чеченский язык).

        30

        Ртуть (чеченский язык).

        31

        Илла - чеченская народная песня.

        32

        Пондур — струнный музыкальный инструмент у вайнахов.

        33

        Каменным маслом в старину называли нефть.

        34

        Посконина - домотканое полотно, изготавливаемое из конопли.

        35

        Цылов Николай Иванович (1801-1879) - генерал-майор, во время Кавказской войны состоял адъютантом при Ермолове.

        36

        Меги-Шамхаль правитель шамхальства Тарковского, княжества на каспийском побережье современного Дагестана. Правители шамхальства Тарковского были союзниками России в Кавказской войне.

        37

        Пестель Андрей Борисович (1779-1863) - генерал-майор, участник войны на Кавказе.

        38

        Ермолов имеет в виду генерала казачьего войска В. А. Сысоева.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к