Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Печерский Николай: " Жаркое Лето " - читать онлайн

Сохранить .

        Жаркое лето Николай Павлович Печерский

        Журнальный вариант повести Николая Печерского «Жаркое лето». Опубликован в журнале «Костер» №№ 1 -3 в 1972 году.

        Николай Павлович Печерский
        Жаркое лето

        Ванята и Гриша

        Мать Ваняты Пузырева надумала уезжать из села в какие-то далекие края. Ванята услышал об этом и страшно обрадовался. Раньше он никуда не ездил. Только в луга за сеном да на летнюю ферму к матери с пустыми бидонами для молока.
        Но что это за дорога!
        Теперь они уедут навсегда. Очень ему нужны это село и пустые бидоны, которые возит на ферму дед Антоний!
        Даже не вспомнит никогда, даже дорогу сюда забудет!
        Впрочем, может, когда-нибудь и наведается. Пройдет по селу, разыщет приятеля Гришу Самохина, которого дразнят козлом, и скажет:
        — Удивляюсь, как ты еще тут живешь!
        Ванята представил картину будущей встречи с Гришей и даже улыбнулся.
        Здорово он все-таки придумал!
        Жаль только, что вернется он в село не скоро. Ваняте не хотелось ждать тех туманных дней, и он решил объясниться с Гришей сейчас, немедленно. Услышит — наверняка умрет от зависти!
        Ванята принялся искать кепку. На этот раз она оказалась в груде белья, которое мать гладила перед отъездом и складывала в чемодан.
        Кепка была еще хорошая. Только замаслилась неизвестно отчего да козырек согнулся вдвое и стал похож на крышу голубятни.
        Кепку изуродовал в драке Гриша Самохин.
        Дрались они с Ванятой чуть ли не каждый день. Начиналось все по-хорошему: идут по улице мальчишки, болтают про свои дела и вдруг — шум, гам, летят в стороны пух и перья, кипит бой.
        Ванята был слабее Гриши и поэтому терпел одно поражение за другим. Вздует Гриша приятеля и еще недоволен. Смотрит, как размазывает Ванята по лицу перемешанный со слезами пот, и говорит:
        — Какой интерес с тобой драться? Как мочалка.
        Трудно было понять, на каких подпорках держалась дружба Ваняты и Гриши. Умоется Ванята, исследует возле зеркала синяки и царапины и — снова к Грише. Никаких перемен, впрочем, после новых встреч не происходило. Все повторялось как в сказке про белого бычка.
        Гриша считался в селе первым бойцом, и с ним никто не хотел связываться. Только Ванята не признавал Гришиной власти, сам при случае задирал приятеля и бился до последних сил. Уже лежит он пластом на земле, уже просить бы ему по всем правилам пощады, но нет, не сдается. Вертит головой, пинает противника ногами, норовит выскользнуть из цепких объятий.
        Однажды,  — было это, кажется, в прошлую субботу,  — Ваняте все-таки удалось вывернуться вьюном из-под Гриши и затем обратить его в поспешное и позорное бегство. Правда, уже потом Гриша говорил, будто он бежал просто так, чтобы позлить Ваняту. Но хитроумной выдумке этой никто не поверил.
        Так или иначе, но драки после этого прекратились. Видимо, бойцы раздумывали над тем, что произошло, взвешивали силы друг друга.
        Сейчас Ванята готовился к новой встрече с приятелем. Интересно, что он запоет, когда узнает про отъезд? Ванята напялил свою «голубятню», встал на цыпочки и заглянул в тусклое с черными крапинками зеркало. Ванята закончил шестой класс, но ростом был мал и в селе звали его махоткой. Из зеркала пристально посмотрел его двойник — крутолобый, усыпанный до самых ушей веснушками. Картину дополняли торчащие во все стороны волосы и пуговичный, облупленный нос.
        Иной с такой вот личностью вообще бы не подходил никогда к зеркалу и зря не расстраивался. Но Ванята был вполне доволен тем, что дала ему природа. Он поправил кепку, надвинул ее поближе к правому уху, показал самому себе язык и отправился на улицу искать Гришу Самохина.
        Долго искать Гришу не пришлось. Он стоял возле колодца, смотрел, как дед Антоний поит коня из широкого помятого ведра. Конь пил медленно, с расстановкой. Он знал, что впереди у него нет особых удовольствий. Дед Антоний, который навечно закреплен за его душой и рыжим ребристым телом, впряжет его сейчас в телегу, стегнет для порядка по боку и поедет на ферму.
        Ванята смотрел на коня и думал, что, может быть, видит его в последний раз. Но эти мысли тоже не вызвали в его душе ни особой тоски, ни разочарований. Там, куда они уедут с матерью, всего насмотрится. Мать, правда, пока не посвящала Ваняту в подробности их переезда. Но он не сомневался, что место это во всех отношениях хорошее, стоящее.
        Куда попало мать не поедет. Она в колхозе лучшая доярка и в прошлом году даже получила орден на красной шелковой ленточке. Ванята всегда был спокоен за свою судьбу. Сейчас он стоял рядом с Гришей, смотрел, как неторопливо пьет конь воду, и думал, как лучше выразить Грише свои мысли об отъезде.
        Но вот дед Антоний и его конь ушли. Ванята помедлил для приличия, поправил свою знаменитую кепку и потом, будто между прочим, сказал Грише:
        — А мы с матерью насовсем из села уезжаем…
        Гриша никогда и ничему не верил. В душе у него, наверно, без всякого складу и ладу были расставлены на каждом шагу знаки препинания — точки, запятые, вопросы. Не успеет человек рта раскрыть, а у Гриши уже тут как тут наготове его точки, вопросы и вообще бестолковые возражения.
        Не поверил Гриша Самохин и сейчас. Оттопырил нижнюю губу и легкомысленно заржал:
        — Ге-ге-ге!
        — Что «ге-ге-ге»?  — возмутился Ванята.
        — Ври больше,  — сказал Гриша.  — Я тебя давно знаю!
        Ванята рассердился, хотел было треснуть для начала упрямого Козла по лбу, но воздержался.
        — Чудак ты и больше никто,  — сказал Ванята.  — Тебе говорят, а ты… Мать уже чемоданы собирает!
        Чемоданы, с которыми всегда связаны отъезды и перемены в жизни, неожиданно произвели на Гришу впечатление. Точки и запятые в его душе перепутались, смешались, и Гриша вдруг из упрямца стал вполне нормальным человеком, которому знакомы и сомненья, и зависть, и другие человеческие слабости.
        — Завтра уезжаем… а может, послезавтра,  — подлил масла в огонь Ванята.  — Я сейчас домой иду. Печь для пирогов топить надо.
        Ванята рассказал другу о пирогах, которых надо наготовить в дорогу целых полмешка, о консервах, которые они дочиста вымели из магазина; потом сообщил еще одну новость: председатель велел дать им на станцию свою «Волгу» и грузовик для вещей.
        Когда человек увлечется, он может наговорить лишнего. Ванята не заметил, как перешагнул опасную черту и чуть не загубил все дело.
        — Ну и врешь!  — сказал Гриша.  — «Волгу» в ремонт отвезли. Сам вчера видел…
        Ванята начал выкручиваться. Сказал, что про «Волгу» он тоже знает. И вообще «Волга» придет из другого колхоза. Председатель сам туда звонил и сам все сказал матери.
        — Тебе завидно, так ты и не веришь,  — добавил он.  — Если не веришь, сам у председателя спроси. В избе он сидит, с матерью разговаривает….
        Гриша Самохин, которого называли Козлом за его упрямство, поверил Ваняте. Он как-то грустно посмотрел на Ваняту и вздохнул. Ваняте от этого взгляда и этого вздоха тоже стало грустно и даже немного жаль драчливого, но все-таки верного друга.
        — Я же не сам хочу уезжать,  — виновато сказал он.  — Это мать хочет…
        Гриша долго молчал, по лицу его было видно, как мучительно собирался он с мыслями. Наконец он отвернул клапан кармана своей рыжей вельветки, ковырнул что-то ногтем и подал Ваняте серебряный крючок с крохотным круглым ушком для лески.
        — Бери,  — сказал он.  — У меня целых два. На марки у Ермолая выменял…
        Ванята хотел отказаться от подарка. Ему было жаль лишать друга ценной вещи. Там, куда они поедут, возможно, даже нет речки. Ванята искоса поглядывал на крючок и все больше понимал значение щедрой жертвы. Они давно дружили с Гришей, но просто так ничего друг другу не давали. Наоборот, Гриша даже пытался обжулить Ваняту и всучить ему при случае какую-нибудь чепуху.
        Серебряный крючок с круглым ушком и острой тонкой зазубринкой лежал у Гриши на ладони. Ванята не брал подарка. Гриша по-своему понял, какие сомненья копошатся сейчас в голове друга. Он помялся и, стараясь не глядеть на Ваняту, оказал:
        — Ты бери. Я за так даю. Ты ж меня знаешь!
        Гриша в самом деле не жалел крючка. Даже бровью не повел, когда Ванята стал прикалывать его к подкладке замасленной, как у тракториста, кепки.
        — На щуку крючок пускай,  — посоветовал он.  — Такой крючок для нее — первое дело. Таких крючков вообще не найдешь. Я, если хочешь…
        Гриша не закончил мысли и умолк. На лоб одна за другой выбежали и застыли три крутые, похожие на птиц при взлете, полоски. Молчал и Ванята. Друзья поняли все, до самой последней капли. Они были смущены и подавлены открывшейся вдруг им тяжестью и значительностью предстоящих событий.
        По улице прошумел грузовик с нестругаными досками в кузове. На этом грузовике колхозники ездили на базар и на станцию, которая лежала где-то за темной полоской леса. Гриша проводил взглядом машину и опросил:
        — Куда едете-то?
        — Не знаю,  — сознался Ванята.  — Мать пока не сказала. Далеко, в общем…
        Гриша пожевал губами, подумал и совсем тихо, как будто бы только для себя, сказал:
        — Жаль!
        В этом коротеньком слове было столько тоски, что у Ваняты все перевернулось в душе.
        — А мне, думаешь, не жаль!  — сказал он.  — Мне, может, еще жальчей!
        Приятели постояли еще немного и, не сговариваясь, пошли по улице. Все тут было как раньше: тополя у дороги, которые они сажали всей школой, клуб с чистой цинковой крышей, магазин с высоким дощатым крыльцом. За селом мерцала на быстрине юркая, заросшая по берегам тусклыми вербами река Углянка.
        Ванята поглядел на эту реку и вспомнил, как в прошлом году поймал там огромную щуку. Он нес рыбину на плече, и хвост ее доставал почти до самой земли.
        Ванята хотел напомнить Грише про щуку, но посмотрел на озабоченное лицо друга и отвел глаза в сторону.
        Возможно, в эту минуту Гриша тоже думал о речке, где они пропадали с Ванятой до самых звезд, о зеленой зубастой щуке, которая попалась в прошлом году на крючок друга, о драках, которые неизвестно отчего возникали между ними почти каждый день.
        Гриша тронул Ваняту за плечо и тихо сказал ему:
        — Ты попроси свою матерь. Скажи «не надо уезжать» — и все! Взрослые — они тоже понимают… Ладно?
        Глаза мальчишек встретились.
        Ванята решительно надвинул на лоб кепку и отправился домой.
        Хорошо, когда на свете есть друг и этот друг может дать тебе ценный совет. И, в конце концов, совсем не важно, если он сгоряча обзовет тебя мочалкой и треснет по затылку.

        Чтоб вы сгорели!

        Ванята пришел в избу и там увидел пасечника Егорышева. Это был совсем старый старик. Сухое загорелое лицо его состояло из одних морщин — глубоких, будто шрамы. Егорышев никогда не являлся к Пузыревым с пустыми руками. Приносил Ваняте ломтики сотового меда, хрустящее яблоко или конфету в обертке.
        Станет у порога, посмотрит на Ваняту узеньким глазом, в котором прячется карий огонек, и скажет своему любимцу:
        — А ну распахивай рот!
        Таким Ванята помнил Егорышева всю жизнь. Он не менялся, как засохшее да корню дерево.
        Сейчас Егорышев явился без подношений. Похоже, он даже не обрадовался Ваняте. Посмотрел мельком и снова спрятал свои узенькие глаза под кустиками белых колючих бровей.
        Мать стояла возле окошка, смущенно теребила кончик толстой, как у девушки, косы. Наверно, у них тут был разговор, и теперь они не хотели, а может, и не могли продолжать его в присутствии Ваняты. Ванята понял это, но все равно из горницы не пошел.
        Он сел за стол по другую сторону от Егорышева, положил руку на клеенку с розовыми линялыми цветами. На лице его были спокойствие и решимость. Мать и Егорышев переглянулись.
        Ванята не тронулся с места. Он мал, но тут отчасти и его дом. Если смотреть глубже, Ванята тут вообще хозяин. Мужчина всему голова. Так говорил сам Егорышев, когда Ванята заглядывал на пасеку и сидел с ним на пеньке среди золотого немолчного шума пчел.
        Мать и пасечник продолжали разговор. Он был похож на хитроумную задачу с двумя неизвестными. Есть и условие, и ответ в конце учебника, а как решать и за какой уцепиться хвостик,  — не придумаешь, хоть ты тресни.

        Из разговора матери и Егорышева Ванята понял лишь то, что уже знал и раньше: мать уезжает из села, бросает избу, ферму, на которой работает дояркой, садик за плетнем, где греются на солнце крохотные, еще зеленые вишни.
        Егорышев не хотел, чтобы мать уезжала. Сейчас, после встречи с Гришей, Ванята переменил курс на сто восемьдесят градусов и всем своим видом давал понять Егорышеву, что он в данный момент его друг и единомышленник.
        Говорят, будто мысли передаются на расстоянии. Так это или не так, но Егорышев вдруг посмотрел на Ваняту и сердито сказал матери:
        — Ты это, Груша, зря затеяла! Парень не маленький. Все одно когда-нибудь узнает… Это, знаешь,  — шило в мешке…
        Ванята навострил ухо. Картина, покрытая мраком неизвестности, чуть-чуть прояснилась. Тут даже тюфяк, даже Гриша Самохин, который не отличался блеском ума, поймет: Егорышев говорил о нем, Ваняте.
        — Хошь или не хошь, а из села тебя не выпустим,  — продолжал Егорышев.  — Ишь чего удумала!
        Егорышев обернулся к Ваняте. В глазах его снова замерцали лукавые огоньки.
        Ванята не успел ответить старику. Мать бросила косу за плечо, подошла к Егорышеву и сказала:
        — Ты это мне, Егорышев, брось! Тебе говорят, а ты… Понятно тебе?
        Егорышев смущенно и обиженно улыбнулся. Он посидел еще немного, поглядел, как молча и невпопад мать бросала в раскрытый чемодан всякие пожитки, и, расстроенный до крайности, ушел.
        — Чего это вы про меня говорили?  — выждав минуту, спросил Ванята. Спросил и сразу же пожалел. У матери еще не перекипело все, не остыло в душе. Она схватила подвернувшуюся под руку тряпку и замахнулась на Ваняту.
        — Как вытяну сейчас! Иди белье с веревки сымай! Чтоб вы сгорели все, окаянные!..
        Ванята поплелся во двор. Стягивал с веревки и складывал на руку сухое, пахнущее речной свежестью белье, и все думал о разговоре в избе. При чем тут он и этот неожиданный отъезд? Что скрывали от него мать и Егорышев?
        Чем больше думал Ванята, тем больше запутывался.
        Может, он сам виноват? Натворил что-нибудь, и теперь матери стыдно смотреть людям в глаза. Она хочет везти его в далекие края, перевоспитать там и снова сделать человеком…
        Ванята перебирал по пальцам все хорошее и плохое, что удалось ему пока сделать. Получалось так на так, и то было, и это. Порой таскал из школы двойки, нырял ложкой в банку с вареньем, однажды разбил в доме Гриши Самохина стекло. Приходил Гришин отец, стыдил при матери, сулил вздуть ремнем.
        Но уезжать из-за этого, конечно, не стоило. Гришин отец, если разобраться, тоже неправ. Весной Гриша высадил в их окне стекло, но мать не сказала ему ни слова. Залепила дыру бумагой — и все… Нет, как ни крути как ни верти, а Ванята тут ни при чем.
        Зря мать хитрит и скрывает что-то от Ваняты. До сих пор секретов у них не было. Все по-правде, по-честному. А дед Егорышев верно говорит — шила в мешке не утаишь. Правда все равно когда-нибудь вылезет наружу. Пасечник не желал Ваняте зла. Об этом даже думать нечего. Егорышев и Ванята — давние друзья. Ванята приходил в сад к пасечнику, лакомился сотовым медом, в котором застряли крылышки пчел, терпеливо слушал его рассказы. Пасечнику не хотелось терять такого ценного собеседника. Он намекал, что теперь развелись такие люди, которые сами лезут вперед с разговорами, а слушать и вникать не умеют.
        Что же, в конце концов, получилось у матери — поссорилась с доярками, отругал ни за что ни про что председатель колхоза? Председатель был человек крутой, горячий и, как давно заметил Ванята, несправедливый. Однажды от него досталось и Ваняте…
        Не зная беды, Ванята шел с рыбалки. На кукане болтались липкие пескари и живучие полосатые окуни. Председатель увидел Ваняту, перешел через дорогу и без всяких предисловий спросил: «Ты лодку зачем потопил, парень? Говори!» Сказал «говори», а сам даже рта не дал раскрыть, сыпал без передышки вопросами — «зачем, почему, до каких пор?»
        Лодку, на которой переправлялись косари, Ванята не трогал. Даже не подходил к ней. Он рыбачил с берега. Другое дело — Гриша Самохин. Станет в лодку, упрется ногами в борта и давай раскачивать. Только рыбу распугает.
        За все Гришины проделки влетало почему-то Ваняте. Это был не просто случай, не исключение, а система — как в таблице дважды два. Хоть проверяй, хоть не проверяй — итог один и тот же.
        Грустные размышления Ваняты прервал шум мотоцикла. В селе на мотоцикле гоняли только двое — председатель и счетовод. Между прочим, председатель задавил в прошлом году петуха Пузыревых. Петух, правда, был дурак, сам лез, куда его не просили, но факт остается фактом.
        Ванята поглядел вдоль улицы и узнал председателя. Он мчал по дороге на полном газу. Пыль клубилась сзади серым облаком. К плетням, размахивая куцыми крыльями, шарахались куры; с немым упреком смотрели вслед мотоциклу горбоносые рассудительные гуси.
        Мотоцикл сделал по улице крутой вираж, подкатил к Ванятиным воротам, отрывисто фыркнул и тут же заглох. С черного потертого сиденья спрыгнул председатель в пыльных кирзовых сапогах и круглых космических очках на лбу. Он вынул из мотоцикла ключ, повертел его на длинной цепочке и окликнул Ваняту:
        — Мать дома?
        Ванята снимал белье, уклончиво глядел в сторону — на корявую вишню с яркими лакированными листьями, на белого голубя с красной подпалиной на груди, который сидел на коньке черепичной крыши. Голубь был нездешний, залетел из каких-то далеких краев.
        — Ты что — не слышишь?  — спросил председатель.
        Ванята молчал. После случая с лодкой он уже ничего хорошего от председателя не ждал. Только и умеет кричать!
        Председатель подождал минутку, повертел ключ на цепочке и пошел в избу.
        Ванята стоял среди двора с охапкой белья. В небе плыли высокие чистые облака, расстилали по земле свет и тишину. Голубь с красной подпалиной на груди ходил по коньку черепичной крыши…
        Председатель все еще не появлялся. Ванята перебросил с руки на руку белье и пошел в избу. Как он предполагал, так и вышло — председатель расстроил и себя и мать. Красный, злой он ходил взад-вперед по комнате и дымил папиросой. Мать Ваняты сидела возле стола и, уронив голову на руки, плакала.

        Козюркино

        Три дня и три ночи стучат колеса поезда. Ванята и мать в купе одни. На квадратном столике — сверток с едой, цветочный горшок с тремя сухими пожелтевшими окурками. Кроме Пузыревых, в вагоне еще двое — дядька в тусклых синих очках и девушка с грибным кузовком. Поезд часто останавливался, но пассажиров не прибавлялось. Наверно, он мчал в такие края, которые вообще никого не интересовали.
        Ваняте грустно. Льет без передышки холодный косой дождь. Книжка, которую он взял в дорогу, кончилась. В чемодане под сиденьем есть еще одна. Но мать спит, и Ванята не хочет ее тревожить. Уснула она сразу после обеда и до сих пор не открывает глаз, не боится проспать своей станции. Порой Ваняте кажется, что впереди вообще ничего нет — ни станций, ни городов. Только серые тучи, мокрые деревья да лужи.
        Кроме белья и книжки, в чемодане Ваняты лежит еще жестяная коробка с крючками и обернутый полотенцем портрет отца. Отца Ванята не знал и не помнил. Он погиб в сибирской тайге, когда Ваняте исполнилось полтора года.
        До этого отец работал на кирпичном заводе, который был рядом с селом. Ему надоело возить в самосвале кирпичи, потянуло в далекую опасную дорогу. Мать долго размышляла над своей судьбой и в конце концов согласилась ехать с мужем в Сибирь. Отец тронулся в путь один. А через год, когда Ванята подрос и уже сам бегал босиком по двору, мать написала отцу письмо и тоже стала готовиться в дорогу. Тут и пришла нежданно-негаданно в дом Пузыревых страшная весть. В тайге, где строили новый завод, случился от молнии пожар. Отец спасал с рабочими стройку и тайгу и сгорел в глухой, объятой пламенем чаще. Его даже похоронить не смогли. Потом среди гарей нашли только медную пряжку с темной расплавленной звездой. Это была пряжка от ремня, который носил отец.
        На память о прошлом у Пузыревых остался лишь портрет отца в узенькой сосновой рамке. Ванята — вылитый отец. У отца такой же крутой лоб, поставленные чуть-чуть вкось глаза, а на щеках и возле переносицы пятнышки — веснушки…
        Мать все спит и спит. Тихо вздрагивают губы. От ресниц падает на щеку синяя задумчивая тень.
        Ваняте вдруг захотелось сделать для матери что-то большое и значительное. Такое, чтобы она улыбнулась и сказала: «Ну и обрадовал же ты меня, сынок!»
        Он помечтал еще немного, потом встал со скамьи и поправил материну подушку. Мать быстро открыла глаза и улыбнулась Ваняте. Будто она вовсе и не спала, все видела и знает.
        — Ты что, сынок?
        Ванята смутился, сделал вид, что подошел он совсем случайно и вообще смотрит на станцию, которая в самом деле показалась за высоким светофором.
        — Станция вон,  — сказал Ванята.  — Может, купить чего?..
        Мать опустила ноги, достала из рукава платочек с деньгами, потянула зубами узелок и подала Ваняте бумажный рубль.
        — Бери,  — сказала она и улыбнулась краешками губ, возле которых недавно, но, видимо, уже навсегда, прорезался острый горький ручеек.  — Конфет купи или мороженого. Чего хошь.
        Ванята принял рубль, настороженно и строго посмотрел на него и возвратил матери.
        — Ты чего, Ванята?
        — Так просто… спрячь,  — охрипшим глухим голосом сказал Ванята.  — Не надо…
        Мать спрятала деньги и вдруг потянулась вся к Ваняте, прижала к себе крепкой, огрубевшей в работе рукой.
        — Ты, Ванята, не сердись… Когда вырастешь, я тебе сама все обскажу. Ты из меня, сынок, не мотай жилы…
        Они посидели рядышком несколько минут, потом, смущенные и растроганные тем, что произошло, начали собирать вещи, стягивать веревками чемоданы. Долгий путь подходил к концу.
        Ехали они не в город или райцентр, как мечтал Ванята, а в какое-то село с тихим загадочным названьем Козюркино. Там жила вдовая двоюродная сестра матери — Василиса. Она о приезде знает, ждет не дождется Ваняту. Мать будет работать на ферме, и все у них пойдет как раньше. Не надо только распускать слюни. А тайна пускай останется тайной. У каждого есть какой-то секрет. У Ваняты, если подумать, тоже тайн до самой макушки.
        Вскоре в их купе вошел заспанный помятый проводник, громко, как на базаре, прокричал:
        — Граждане пассажиры,  — Козюркино! Прошу приготовиться…
        Они сошли с поезда, поставили на землю чемоданы.

        Вокруг — ни души. В стороне от низенькой дощатой станции стояла телега.
        Через минуту из дверей станции вышел низенький человек с двумя цинковыми ящиками в руках. Он отнес груз на телегу, кинул сверху брезент и пошел прямым ходом к матери и Ваняте.
        Когда он приблизился, Ванята увидел, что это мальчишка. Такой, как Ванята, а может, на год или два постарше. На мальчишке был синий замасленный комбинезон с длинной молнией, матросская тельняшка и заляпанные снизу доверху сапоги.
        — Здрасте,  — сказал он.  — Вы Пузыревы?
        Лицо матери вмиг просветлело.
        — Пузыревы мы,  — поспешно сказала она.  — И я, и Ванята. Вы за нами?
        — Что же вы перепутали все?  — недовольно сказал мальчишка.  — В телеграмме один поезд, а приехали — другим. Мне кино в Козюркино везти надо.
        Мальчишка поглядел на смущенные лица прибывших и взял на полтона ниже.
        — Давайте, однако, чемоданы. Чего тут!..
        Ванята не допустил мальчишку к чемоданам. Согнулся, подцепил их за ручки и, раскачиваясь из стороны в сторону, пошел к телеге. Сам поднял их и полез на рыхлую, пахнувшую горькой прелью солому.
        Мальчишка обошел вокруг телегу, оглядел колеса, хотя они исправно стояли на своем месте, и начал неторопливо затягивать подпругу.
        — Ну, что, садиться?  — спросила мать.
        Мальчишка наморщил узенькие белесые брови, озабоченно поглядел на часы, которые висели возле станции на высоком столбе, и сказал:
        — Обождем еще чуток. Скоро сорок третий придет…
        Ну и новости! Торопил, говорил, что надо ему поскорее везти в Козюркино кино, а теперь…
        — Приедет еще кто?  — спросила мать.
        — Может, и приедет. В общем, подождем…
        Мальчишка снова пошел на станцию.
        Сорок третий, о котором говорил мальчишка, пришел только через час с четвертью, постоял минутку, коротко просигналил и помчался дальше.
        Вернулся мальчишка один. Был он чем-то озабочен и расстроен. Не глядя на седоков, прыгнул в телегу, щелкнул вожжами по лошадиным бокам и протяжно сказал:
        — Но-о-о!
        Застучали, запрыгали по серым горбатым камням колеса. Потом мостовая кончилась, потянулась вязкая, размытая дождями полевая дорога.
        — Вас как зовут?  — спросила мать угрюмого возницу.
        — А так и зовут — Иваном… У тетки Василисы остановитесь, что ли?
        — У нее, Ваня… Как вы там живете в колхозе?
        — Ничего, живем,  — не оборачиваясь, ответил мальчишка.  — На последнем месте в районе считаемся…
        Мать удивленно подняла брови, подумала о чем-то своем и спросила:
        — Чего ж это вы так оплошали?
        Возница в комбинезоне поглядел на кончик кнута и серьезно, будто о чем-то давно решенном, сказал:
        — Тут дело ясное — оргвопрос!
        Ванята сидел молча. Ему не нравился ни мальчишка, который оказался его тезкой, ни то, что мать называла его на «вы», будто важную птицу.
        Ванята вспоминал Гришу Самохина, сравнивал с новым знакомым. Гриша был настоящим другом. Подарил ему крючок, проводил до самой станции и обещал писать и никогда не забывать. Тут даже сравнивать нечего! Если человек, так сразу видно, что он человек…
        Скрипели колеса, отрывисто, будто кто-то щелкал языком, чавкала копытами лошадь, месила густую дегтярно-черную грязь.
        — Чего же это у вас не ладится в колхозе?  — снова спросила мать.  — Председатель, что ли?..
        — Председатель сейчас ничего, из Тимирязевки прислали…  — Тезка Ваняты взмахнул кнутом и добавил: — Вот парторг вернется, вместе с председателем колесо вертеть будет. Он, парторг, кое-кого прижмет… это уж точно!
        — А где он, парторг ваш?  — спросила мать.
        — В больницу умирать повезли,  — просто, не понижая голоса, ответил возница.  — В областной центр.
        — Это как же — умирать?  — удивленно спросила мать.  — Ты чего выдумываешь?
        — Я не выдумываю. Его третий раз возят. У него…  — Мальчишка замялся.  — Болезнь, в общем, у него… Возят-возят, а он все удирает.
        — Ну, а сейчас как?  — спросила мать.
        — Все то ж. Фельдшер давеча к отцу приходил. Говорит, теперь насовсем увезли.
        — Помрет, значит?
        Мальчишка резко обернулся. На тонкой загорелой шее напряженно вздулась жила.
        — То есть как это — помрет?  — строго и недовольно спросил он.
        — Ты ж сам говоришь…
        — Говоришь, говоришь! Мало чего болтают… Я б этому фельдшеру!..
        Мальчишка озабоченно подергал вожжами и тихо, так, что Ванята едва расслышал, произнес:
        — Вернё-о-тся! Обратно сбежит наш Платон Сергеевич…
        За поворотом дороги, там, где кончалась лесная полоса, показались избы Козюркина. Деревня засела меж двух отлогих холмов. Внизу петляла небольшая речка. В темной воде мерцали серебряной подкладкой листья густой, разросшейся по берегам лозы.
        Мальчишка ткнул куда-то в сторону кнутовищем и сказал:
        — Вона тетка Василиса бежит. Видите?
        По дороге, выбирая тропку посуше, бежала полная женщина в красной косынке. Она подбежала к телеге, распахнула руки.
        — Ах ты ж, боже ж мий!  — запричитала она.  — Ах ты ж, Ваняточка мий! Ах ты ж риднесенький!
        Выпустив Ваняту, тетка Василиса принялась за мать. Когда первый прилив радости прошел, она села в телегу, ткнула в спину мальчишки пальцем и крикнула:
        — Та чего ж ты стоишь? Та гони ж ты ее, проклятую!
        Свистнул кнут, и телега, кренясь и грохоча, помчала в Козюркино.

        Правнук деда Егора

        В чужом доме даже часы тикают иначе. Эти часы и разбудили Ваняту. Длинный ящик из темного дерева висел на стене. Сверкал на солнце неторопливый медный маятник. Часы ударили десять раз. Били они громко и бесцеремонно, будто сообщали, что на этом дело не кончится и, если они захотят, то могут ударить вообще сколько им вздумается.
        Когда часы смолкли, стало еще тише. В избе никого не было. Только Ванята, хитрые часы и лебеди на коврике, которые плавали возле высокого белого замка.
        В незнакомой избе не сразу все найдешь. Пока Ванята разыскивал в сенцах медный рукомойник, пока умывался и раздумывал о своем житье-бытье, часы успели прогреметь еще раз.
        Ванята вышел на крыльцо. Слева за деревянным заборчиком зеленел огород, и там, согнувшись, полола грядки тетка Василиса.
        Была она уже старая, но все еще работала в поле, кухаркой в тракторной бригаде. Когда тетка Василиса узнала, что приезжают Ванята и мать, она отпросилась у трактористов домой — приветить гостей, помочь им освоиться в чужом доме. Тетка Василиса услышала скрип двери, бросила в сторону тяпку, заторопилась к Ваняте.
        — Ах ты ж, Ваняточка! Ах ты ж, боже ж мий! Та ты вже проснувся? Та що ж ты не скажешь! Та ходим же скорей в хату.
        Тетка Василиса на ходу обняла Ваняту и потащила в дом.
        Минута, вторая — и Ванята уже за столом. Перед ним в алюминиевых мисках — картошка, соленые огурцы с мокрыми веточками укропа, кусок жареного мяса с мозговой костью.
        Ванята ест и слушает тетку Василису. Тетка завелась, и теперь ее не остановишь, пока она не выговорится.
        — Та ты ж, Ваняточка, ешь! Та чого ж ты на то мясо дывишься. Ах, боже ж мий! А мать уже на ферму пошла. Така работяща, така гарна! Ах ты ж, боже ж мий!
        Ванята съел, что полагалось, и снова пошел во двор. Он хотел помочь тетке Василисе в огороде, но она замахала руками: Ванята пока еще гость, пускай он лучше идет в село и там найдет себе друзей-приятелей.
        — К той хате иди,  — показала она на большой из красного кирпича дом.  — Ха-а-роший там хлопчик живет. Батька его на ферме работает. Трунов по фамилии. Ну такый хлопчик гарный! Та чого ж ты стоишь? Ах ты ж, боже ж мий! Та йды ж ты, я тоби говорю!
        Тетка Василиса столкнула Ваняту с крыльца, проводила его взглядом до самой дороги и снова пошла в огород к брошенным грядкам.
        Хорошего хлопчика, о котором говорила тетка Василиса, Ванята увидел возле кирпичного дома. Он щелкал семечки, сплевывал шелуху и смотрел на приближавшегося Ваняту. Мальчишка был в длинных брюках и белой, застегнутой на все пуговицы рубашке. Через щеку его тянулась пухлая марлевая повязка.
        Ванята в жизни ни с кем не знакомился. В селе, где он родился, все давно знали друг друга и росли рядышком; как тополя при столбовой дороге. Из всей этой церемонии Ванята четко представлял себе лишь одно — не следует идти первому на сближенье. Он прошагал мимо мальчишки с повязкой, бросив лишь равнодушный, полный достоинства взгляд.
        Все получилось как по нотам. Мальчишка, у которого, вероятно, тоже были свои взгляды и принципы, не утерпел. Он удивленно вытянул шею и крикнул вслед Ваняте:
        — Эй, ты, иди сюда!
        Ванята остановился. Мальчишка подождал минуту и сделал два небольших осторожных шажка. Ванята подумал и тоже сделал навстречу мальчишке два шага. Ровно два — и ни капли больше. Так они и шли друг к другу, как идут к трудной и опасной черте опытные хитроумные дипломаты.
        Последние два шага сделал мальчишка с повязкой.
        — Ты чего это?  — недовольно спросил он.  — Идешь и…
        — А ты чего?
        — Чего-чего! Зачевокал! Тебя как зовут?
        — Ванята.
        — А меня Сашка Трунов. Дружить будем?
        Ванята слегка пожал плечами.
        — Как хочешь…
        — Тогда пошли в избу. Там познакомимся.
        Сашка взял Ваняту за руку и повел в дом.
        — Ты только со мной дружи,  — добавил он.  — С другими дружить не надо. Ну их к чертям. Правда?
        — Это почему?
        — Так… тут такие люди!.. Ваньку Сотника знаешь?
        — Какого?
        — Ну того… на станцию за вами ездил.  — Сашка огорченно покрутил головой, видимо, вспомнил что-то и добавил: — С ним в первую очередь не дружи. Кашалот!
        Сашка привел Ваняту в большую чистую горницу. На стенке возле блестящей кровати отливал синими и красными цветами большой ковер и прямо на нем висел портрет какого-то очень угрюмого бородатого деда.
        Сашка усадил гостя на диван, а сам между тем содрал со своей щеки марлевую повязку, скомкал ее и без сожаления бросил на подоконник.
        — А как же зуб?
        Вместо ответа Сашка сложил пальцы в горстку, надул щеку и пощелкал по тугой и звонкой, будто на барабане, коже.
        — Телят фермских пасть посылали,  — сказал он.  — Я им что — пастух, правда?
        Ванята почувствовал себя как-то неуютно в этом большом незнакомом доме. Со стенки, не сводя с него злых колючих глаз, смотрел бородатый дед. Казалось, сейчас он раздвинет рот, поднатужится и крикнет на всю избу: «А ну, мети отселя, прохиндей!»
        — Кто это?  — стараясь не смотреть на бородача, вполголоса спросил Ванята.
        — Это дед Егор,  — важно сказал Сашка.  — Не слышал про него?
        Ванята смутился. Ему не хотелось показывать перед новым знакомым свою серость и темноту. Может, это и в самом деле какой-нибудь известный и ценный дед!
        — Это мой прадед,  — строго и назидательно объяснил Сашка.  — Личный портрет его в музее висит. Это копия с оригинала. Ясно тебе?
        — Ну, ясно…
        — Это был самый бедный дед в селе,  — добавил Сашка.  — У него только соха была, телега, жеребенок и двое лаптей.
        Правнук деда Егора прищурил глаза и выразительно, будто доклад по бумажке, продекламировал:
        — Это, товарищи, портрет Егора Васильевича Дороха, безлошадного крестьянина, движимое и недвижимое имущество которого оценивалось в тридцать два рубля шестнадцать копеек. Он является типичным представителем мрачной эпохи, для которой было характерно…
        Докладчик запнулся, беспомощно похлопал глазами и добавил, теперь уже от себя:
        — Классный был дед! Скоро фотограф приедет. Портрет с меня сымать будет!
        — А ты тут при чем?
        — Как при чем?  — удивился Сашка.  — Дед вон как жил, а я вон как живу — и телевизор, и ковер… Отец сказал, когда вырасту — мотоцикл купит. С люлькой…
        Сашка Трунов ждал одобрения. На лице его застыло выражение скорбной меланхолии и величия, которое встречается чаще всего на портретах очень серьезных и довольных собою людей.
        — Ты чего молчишь?  — удивленно спросил он.
        У Ваняты не было абсолютно никакого желания расспрашивать Сашку о его коврах, мотоцикле с люлькой и о типичном представителе мрачной эпохи, который оглядывал комнату своих потомков и ждал, чем тут все закончится.
        — Катись ты со своим дедом!  — сказал Ванята.  — Дед на помещика спину гнул, а ты… даже слушать противно!
        — Противно, да?  — крикнул Сашка.  — Я тебе сейчас покажу! Я тебя в момент!..
        — Не ори!  — спокойно сказал Ванята.  — Чего, в самом деле?
        — А ты чего? Приехал и нос дерешь! Я про тебя, если хочешь, уже все знаю. Вот!
        — Ничего ты не знаешь. Мелешь языком…
        — А вот и знаю! В Козюркино чего приехали? Молчишь? Видели мы таких! У нас этих шатунов вот сколько было!
        — Дурак ты!  — сказал Ванята.  — Про нас говорить нечего. Нос сперва утри!
        — А я все равно скажу.
        Ванята ухмыльнулся.
        — Давай, давай! Крой!
        — Все знаю!  — отрывисто и зло прокричал Сашка.  — Вас из колхоза турнули. Погрели ручки на чужом добре, а теперь сюда заявились. Шиш вам с маслом!
        — Ты это брось!  — сказал Ванята.  — За такие шутки, знаешь!..
        — А ты не пугай! Прокурор за ручки возьмет, не так запоете! Отец ему все написал…
        Ванята рывком поднялся с дивана.
        — Чего плетешь! Чего он написал?
        Сашка втянул голову в плечи. Глаза его забегали.
        — Иди ты!.. Пошутить уже нельзя? Чего ты?
        — Что написал, спрашиваю?
        Ванята схватил Сашку за рубаху, будто лошадь за уздечку. Притянул к своему лицу, подержал вот так секунду и швырнул от себя. Сашка попятился и упал.

        Ванята толкнул ногой дверь, сбежал по крылечку и, не оглядываясь, пошел по вязкой после дождя, истоптанной острыми коровьими копытами улице.

        Неожиданная встреча

        Тетка Василиса посмотрела на хмурого взъерошенного Ваняту и не стала ничего спрашивать. Собрала оборочкой губы, подумала минуту и вдруг взорвалась:
        — Та плюнь ты на нього, на того Сашка! Весь в батька пишов. З моста их обоих та в воду. Тьху на них, проклятых!
        Ванята не спросил, почему тетка Василиса костерит без смущенья «гарного хлопчика». Возможно, она поторопилась с выводами, когда расхваливала Сашку, или же хотела, чтобы Ванята не торчал понапрасну дома и проветрил свои мозги.
        Он сидел на крылечке, печально и безнадежно смотрел на тихую безлюдную улицу. Только изредка прогремит грузовая машина, с криком перебежит дорогу сумасшедшая курица, и снова тянет свою тонкую нить тишина.
        Тетка Василиса готовила во дворе обед. В глиняной, похожей на маленький пароход печке потрескивали дрова. Над трубой с черным закопченным ведром наверху мерцал синий зыбкий дымок.
        Посреди улицы Ванята увидел вдруг какого-то человека. В синем галифе с вылинявшим малиновым кантом, старенькой защитной гимнастерке и такой же, как у Ваняты, серой кепке. Незнакомый Ваняте человек, по-солдатски размахивая рукой, быстро направлялся к их дому.
        Тетка Василиса тоже заметила путника и с криком помчалась к калитке.
        — Ой, боже ж мий! Та що ж це таке? Та невжеж ты, Платон Сергеевич! Ой, лишенько ж мое, ох, ты ж мий риднесенький! Та звидки ж ты взявся? Та тебе ж у ту саму болны цю, щоб вона сказылась… Та як же це ты?
        — Приехал, Василиса Андреевна. Ночным приехал.
        На лице тетки Василисы отразились удивленье, восторг и те чувства, которые люди не умеют высказать словами.
        — Значит, втик?  — тихо, почти шепотом спросила она.
        — Убежал, Василиса Андреевна. Ну их, тех врачей, к богу.
        — А я ж тоби що говорю! Та воны ж, ти доктора, тильки пилюли дають. Та я б отих докторов!..
        Тетка Василиса смолкла на минуту, потом радостно и широко улыбнулась.
        — Сотник Ванька цилый день тебе на станции караулил,  — сказала она.  — От же проклятущий хлопец! Гостей моих начисто с голоду поморил.
        Тетка Василиса увлекла гостя к крыльцу и, показывая на Ваняту, сказала:
        — Ось познайомся, пожалуйста. Племянник мий. Ну такый гарный хлопчик!
        Платон Сергеевич протянул Ваняте крепкую сухую ладонь.
        — Здравствуй, Ванята!
        — Откуда вы знаете, что я Ванята?
        Платон Сергеевич улыбнулся.
        — По глазам вижу. Точно такие пузыри, как у матери.
        Ванята хотел обидеться, но передумал и тоже улыбнулся.
        Глаза у Платона Сергеевича были голубые, веселые. Только лицо его тронула дымчатая желтизна да седые виски выдавали немолодые уже годы.
        Платон Сергеевич сел рядом с Ванятой. Тетка Василиса ушла, чтобы не мешать мужскому разговору.
        — Ты что же мне кадры избиваешь?  — спросил Платон Сергеевич, помедлив.
        У Ваняты глаза на лоб полезли.
        — Какие кадры?
        — А вот такие… Сашку Трунова зачем отлупил?
        — Так я ж его…
        — Сам вижу, что ты его… Физиономия вся перевязанная. На ферму прибегал, отцу жаловался. Мать твоя хотела сюда идти, так я отговорил. Сам, сказал, побеседую. Мне все равно по пути.
        — Не бил я его,  — сказал Ванята.  — У него от зуба повязка…
        — Конечно, не бил… Унтер-офицерскую вдову тоже не трогали. Сама себя высекла…
        — Какую вдову?  — еще больше изумился Ванята.
        — У Гоголя такая есть. В «Ревизоре». Не читал?
        — Про вдову не читал,  — сознался Ванята.  — Мы еще не проходили.
        — Это ничего,  — успокоил Платон Сергеевич,  — пройдете. Жизнь, брат, потруднее пройти. Правильно я говорю или у тебя своя точка зрения?
        Честно говоря, у Ваняты не было определенной точки зрения. Но серьезный вопрос требовал серьезного ответа. Ваняте хотелось ответить парторгу строго и веско.
        — У меня тоже такая точка зрения,  — сказал он, запнулся и торопливо добавил,  — тут, главное, оргвопрос…
        Платон Сергеевич рассмеялся, быстро опросил:
        — Нравится тебе Ваня Сотник?
        Неожиданный вопрос смутил Ваняту.
        — Так себе,  — туманно сказал он.  — А вам как?
        — Не особенно,  — сказал Платон Сергеевич.  — Только наполовину.
        — Почему?
        — Трактор в болото загнал. Сел потихоньку от всех и шпарит. А технику только по книжке знает. Пропахал борозду, доехал до края — остановить не может. Так и плюхнулся в болото. Насилу вытащили потом трактор этот…
        — Что же ему было?  — спросил Ванята.
        — А что с него? Как с гуся вода. Отца пришлось на десятку оштрафовать. Пускай воспитывает…
        Платон Сергеевич вынул из кармана мятую пачку папирос, закурил. Тетка Василиса услышала запах дыма, быстро оглянулась и пошла к парторгу.
        — Ах ты ж, боже ж мий, та що ж ты робишь! Та що ж ты оту пакость смалишь! Та тоби що доктора сказали!..
        Платон Сергеевич спрятал папиросу за спину, но тетка Василиса схватила его за руку и вырвала папиросу.
        — Ще раз побачу, так я тебе на твоем партсобрании в пух и прах разделаю! Ну прямо тоби дытына мала, и все. Пишлы в хату обидать. Зварився борщ.
        — Спасибо, Василиса Андреевна. В поле надо. Там пообедаю.
        — Ходим, кажу тоби!
        Платон Сергеевич выставил вперед ладони, отгораживаясь от тетки Василисы и ее борща, который уже пах на весь двор, а возможно, и на все утонувшее в летнем зное Козюркино.
        — Ну хоч чайку попей.
        Не ожидая согласия парторга, тетка Василиса юркнула в избу, загремела чашками и ложками. Платон Сергеевич вынул новую папиросу, подмигнул Ваняте и неожиданно спросил:
        — Ты когда встаешь, рано?
        — Не знаю. Могу и рано. А что?
        — Если рано проснешься, приходи к конторе. Ладно? С ребятами познакомлю. Хватит вам друг другу носы бить. Какая твоя точка зрения?
        — Не бил я вашего Сашку!  — сказал Ванята.  — У него винта в голове не хватает!
        — Ладно, поверим для начала,  — сказал Платон Сергеевич.  — Смотри же, приходи утром. Свеклу прорывать будете. Ребята уж согласились. Народу у нас пока маловато. Хотели из города подмогу прислать так мы отказались. У городских тоже дел по горло. Сами справимся. Верно ведь?
        — Точно!  — сказал Ванята.  — Я уже работал. Вся школа ходила. Яблоки собирали.
        На пороге с деревянным блюдом в руках возникла тетка Василиса. В пузатой фаянсовой чашке дымился горячий чай, рядышком лежали пирожки и острые кусочки колотого сахара.
        Платон Сергеевич взял с блюдца кусочек сахару, задумчиво положил на язык, запил чаем.
        — Спасибо, Василиса Андреевна. Я пошел…
        Он приподнял над головой кепку и зашагал к воротам.
        Делать Ваняте было нечего. Посидел еще на крылечке, вспомнил верного друга Гришу Самохина и решил написать ему письмо.
        Чернил в избе не оказалось. Ванята нашел на подоконнике огрызок карандаша, сел к столу, тряхнул головой и крупными круглыми буквами написал на тетрадочном листке:
        «Здравствуй, дорогой друг Самохин Гриша! Мне тут без тебя ужасно плохо…»

        Бусинка

        Платон Сергеевич ушел, и тетка Василиса сразу заскучала. Она слонялась по избе, поправляла на кровати подушки, одергивала марлевые занавески, гоняла полотенцем звонкую, залетевшую на запах борща осу.
        — Ах ты ж, боже ж мий! Та як же воны там, мои хлопчики, в бригаде? Та ж воны голодни там, мои риднесеньки!
        Обещала она оставаться дома, пока вернется мать, но не утерпела. Положила в корзину ломоть сала с розовой жилкой посередине, несколько головок чеснока и смущенно сказала Ваняте:
        — Ты тут пиши, а я пишла. Нехай трактористы чесночку погрызуть. Там же таки гарни хлопчики… Ты ж тут дывысь, Ванята, хозяйнуй…
        Вышла из дома степенной осанистой походкой. За плетнем украдкой поглядела вокруг и припустила под горку мелкой торопливой рысцой.
        Ванята закончил письмо, сделал самодельный конверт-треугольник и вышел на крыльцо. Почтовый ящик был недалеко, висел посреди улицы на старом с оборванными проводами столбе.
        Он опустил письмо и снова пошел домой. Солнце тянуло к вечеру. В небе зарумянилось летучее облачко. От реки, не нарушая строя, шли сытые, довольные судьбой гуси.
        Скоро вернется со своей работы мать. Ванята согрел для рукомойника воды, вынул из шкафчика миски и ложки, нарезал от каравая ломтики хлеба.
        Потом он решил сделать матери сюрприз. Вытащил из чемодана портрет отца и повесил его в горнице на видном месте. Сразу стало теплее и уютнее. Ванята глядел на портрет отца и размышлял, как ему теперь вести себя и стоит ли намекнуть матери о своем разговоре с правнуком деда Егора. Впервые по-настоящему пожалел он, что нет рядом друга и собеседника. От таких бесконечных дум нетрудно спятить.
        Ванята представил на миг, будто бы он тут не один, а рядом с ним — верный и бесценный друг Гриша Самохин. Ванята посмотрел на мнимого Гришу, сделал печальное лицо и, стесняясь самого себя, сказал ему для начала:
        — Вот, Гриша, какие у меня дела. Понимаешь?
        — А чего понимать? Все нормально!  — ответил Гриша.
        — Разве это нормально!  — возмутился Ванята.  — Не знаешь, а говоришь…
        — Зря паникуешь,  — спокойно и убежденно ответил Гриша.  — А Сашка Трунов дурак. Я из твоего письма сразу все понял.
        — Это верно, что дурак,  — согласился Ванята.  — Я тоже так думаю…
        — Чего ж тогда мучаешься?
        — Все-таки… Прокурору, говорит, отец написал.
        — Пускай пишет. А только лично я твоему Сашке ни капли не верю. Сначала щеку себе перевязал, потом отцу про тебя набрехал. Ты ж не бил его?
        — Пока нет. Толкнул только…
        — Эх, ты!  — сказал Гриша.  — Даже постоять за себя не можешь! Я бы этого Сашку в порошок! Понял?
        — Тебе хорошо говорить! Я ж тут новый. Только приехал…
        — Ну и что? А если тебя в космос пошлют, на Венеру. Тогда как?
        — Полечу. Чего мне…
        — Полетишь?! Знаю я тебя, мочалу! Там, знаешь, как надо, на Венере?
        — Скажи, раз ты такой умный!
        — Там надо вот так… смотри как!
        Незримый Гриша Самохин вытянулся в струнку, вскинул ладонь к виску и сказал:
        — Там надо вот так: «Привет, граждане Венеры! Я из СССР!» Понял?
        — Ну, понял…
        — Ничего ты не понял! Только туман напускаешь. Когда человеком сделаешься?
        — Сделаюсь. Я ж тебе сказал…
        — Ну, скорей делайся! А то ждать уже надоело…
        Друзья помолчали. Ванята собрался с мыслями и снова напомнил Грише:
        — Ты, Гриша, все-таки посоветуй, что мне делать с этой историей? Ты ж друг. Я твой крючок всегда помнить буду!
        — А что делать? Я тебе сказал — плюнь и разотри.
        — Не говорить, значит, матери про Сашкину болтовню?
        — Спрашиваешь! Молчи — и все. Мало что лопух этот придумает! Если хочешь, я сам все в нашем колхозе узнаю и напишу тебе. Ладно?
        Ванята не успел ответить верному и суровому другу. Хлопнула дверь, и на пороге появилась мать. Сбросила косынку, поправила сбившиеся на лоб волосы и сказала:
        — Здравствуй, Ванята. Я тебя сегодня еще не видела.
        — Здравствуй, мам!
        — Кормить станешь?
        — Ага. Уже борщ разогрел.
        Ванята смотрел на мать. Она ему нравилась. Впрочем, не только ему. В деревне ее называли красавицей. Ванята видел красавиц только на страницах «Огонька». Пышные дамы в строгих платьях, с блестящими сережками в ушах особого впечатления на него не производили. Мать его была совсем иной. У нее смуглое продолговатое лицо, чуть-чуть вздернутый тонкий нос и черные непроглядные глаза. Если даже внимательно посмотреть в них, все равно не увидишь зрачков.
        На плече матери густая золотистая, как вязка лука, коса. Над головой легкое пышное пламя тонких курчавых волос.
        Мать прошлась по комнате и заметила на стене портрет отца. Губы ее вздрогнули и поджались.
        — Зачем?  — спросила она Ваняту.  — Мы же в чужом доме…
        — А пускай,  — деланно рассмеялся Ванята.  — Тетка ничего не скажет. Она добрая…
        Мать подошла к стене, сняла портрет, задумчиво вытерла стекло рукой и подала Ваняте.
        — Спрячь.
        Мать пошла в сенцы, долго гремела там медной непослушной шляпкой рукомойника.
        Ужинали молча. В тишине избы стучали о края мисок деревянные ложки. Тикали часы. Ваняте было обидно и грустно. Он думал о матери, о портрете отца, который сняла она со стены, о странных порядках, подстерегающих человека в чужом доме.
        Ну кому он помешает, этот портрет!
        Портрет всегда, всю жизнь, висел перед глазами Ваняты. С ним был связан для Ваняты близкий, доступный образ отца. Где-то в уголочке памяти Ваняты засела вкрадчивая надежда: ему казалось, будто отец его жив и в одночасье придет домой.
        Разве мало бывает неожиданных случаев? Может быть, отец выбрался из тайги. Долго лежал на поляне, окунал красное с обгоревшими бровями лицо в ручей. Потом поднялся и поковылял по дороге. Попутная машина подобрала путника, отвезла в больницу. Отца вылечили. На лице его остались страшные рубчатые шрамы. Он посмотрел перед уходом из больницы в зеркало и сразу же закрыл глаза. Он не хотел возвращаться домой вот таким изуродованным и остался навсегда в Сибири. Вспоминал мать, Ваняту и тихо шептал: «Не поеду, не могу я…»
        Но дороги, как бы далеко ни разбегались они по белу свету, все равно приводят человека к родному порогу. Вернется и Ванятин отец. Откроет дверь, поглядит на мать, на Ваняту и сразу расцветет.
        «Молодцы,  — скажет он.  — Значит, не ошибся я. Спасибо вам и, пожалуйста, простите. Виноват…»
        Ванята подождал, пока мать доест борщ, по-хозяйски собрал миски, бросил туда корки хлеба, ложки и только тогда спросил:
        — Приходили на меня жаловаться?
        — Ну приходили…
        — И ты что — поверила?
        — А то я тебя не знаю. Дня без драки прожить не можешь. Такого сраму набралась!
        — Так он же первый! Я разве хотел?
        — Ну тебя! Так на тебя рассерчала! Думала, приду домой и вздую, чтобы знал… потом уже парторг рассоветовал. Сам, сказал, поговорит. Чего ты сцепился с Сашкой этим?
        — Так просто… я ничего, а он…
        — Молчи уж лучше! У всех дети как дети. Ты только… Как горох от тебя все отскакивает.
        Мать устало провела рукой по лицу, подняла глаза на Ваняту.
        — Можешь ты хоть раз вникнуть или не можешь?  — спросила она.
        — Конечно, я всегда…
        — Не дерись ты с ребятами. Будь человеком. Обещаешь?
        — Так я ж не дрался!
        Мать махнула рукой, поднялась из-за стола.
        — Что с тобой говорить. Дикий ты человек! Давай лучше спать. Ноги уж не носят.
        Ванята разделся и полез под одеяло. Лежал, прислушивался к ночным шорохам и ждал, когда мать снова заговорит с ним, спросит о чем-нибудь или сама расскажет о своей ферме, о том, что сулит им теперь жизнь в Козюркине.
        Мать выключила свет, и комната спряталась в темноту. Прошло немного времени, и Ванята заметил в черной пустоте крохотную золотую искринку. Она бегала взад-вперед над материной кроватью, тихо и вкрадчиво тикала. Это раскачивалась на маятнике заглянувшая в окно вечерняя звезда.
        — Как там на ферме?  — не вытерпел наконец Ванята.
        Мать вздохнула.
        — Запустил все Трунов этот. Телята худущие, грязные… Мне самую плохую группу дали. Прямо страх!
        — Зачем же взяла?
        — Кому ж их? Все одно выхаживать. Телочка там одна в дождь простыла. Кашляет и кашляет. Так уже ее жаль! Бусинкой зовут….
        — Ты ее, что ли, так назвала?
        Мать промолчала. Но Ванята догадался — кличку дала мать. В прежнем их селе тоже так было — коровам и бычкам давали вначале скучные, серые клички. Были там и Лысухи, и Маньки, и Рябухи, и Брухатки, и даже одноглазый бык Прогресс.
        Потом все переменилось. Вечером по улице, как пятнисто-белая туча, важно шло стадо. Колхоз, где мать работала дояркой, продавал больше всех теплого, пахнущего лугом молока, густых тягучих сливок, желтого вкусного масла. И все это давали материны Бусинки, Зореньки, Касатки…
        Мать долго не могла уснуть, тихо, так, чтобы не услышал Ванята, вздыхала. А сон между тем знал свое дело. Походил вокруг Ванятиной кровати, взобрался без спросу на подушку и прильнул к Ванятиной щеке.
        — Разбуди завтра пораньше,  — уже сквозь сон сказал Ванята.  — Парторг велел. Ладно, мам?
        И, не дождавшись ответа, тотчас уснул.
        Ночи бывают короткие и длинные. Этой не было ни конца, ни края. За окном лил дождь, гулко, будто кто-то ссыпал в кучу сухие поленья, гремел над самой крышей гром. Ванята проснулся в третий или четвертый раз и увидел в блеске молний мать. Она сидела на кровати и надевала чулки.
        — Чего ты, мам?
        — Спи давай!  — донеслось из темноты.
        — Ты куда?
        — На Бусинку погляжу. Как бы в окно дождь не полил. Стекло там побитое.
        — Не пущу я тебя,  — твердо сказал Ванята.  — Спи и все. Слышишь?
        Мать продолжала одеваться. Тогда Ванята поднялся и еще решительней сказал:
        — Я тоже пойду.
        Он быстро натянул штаны, рубашку, стал искать под кроватью носки.
        — В сенцах тетки Василисы плащ висит,  — оказала мать.  — Надень.
        Кроме плаща, Ванята нашел в сенцах фонарь «летучую мышь», посветил матери, пока она запирала дверь, и вместе с ней шагнул в черный мокрый двор. Фонарь тускло освещал вязкую, уплывающую под ногой дорогу. Мать послушно шла за Ванятой, ступая в его след.

        — Правее держи!  — оборачиваясь, кричал Ванята.  — Правее!
        Скоро в блеске молнии возник на холме длинный приземистый сарай. Вокруг, тычась мордами в изгородь, бродили коровы. Ветер распахнул одну створку ворот сарая, и коровы разбрелись по двору.
        Мать и Ванята с трудом загнали коров на место и побежали к телятникам — узеньким, как пеналы, решетчатым загородкам в конце сарая.
        Ванята сразу же увидел Бусинку. Рыжая телочка лежала на голом полу. В окно наискось били холодные и дымные, как туман, струи дождя. Бусинка жалобно смотрела на Ваняту. Маленькое острое ухо ее с белыми волосками внутри тихо и нервно вздрагивало.
        — Неси солому!  — закричала мать.  — Солому неси!
        Ванята нагреб в углу сарая охапку соломы, спотыкаясь на выщербленном полу, побежал к матери. Она склонилась над Бусинкой, крепко и торопливо растирала ее платком, как растирают в холодной избе детей после купанья.
        — Сюда, Ванята! Сюда неси!
        Мать накрыла телочку соломой, села на корточках перед ней, приговаривала:
        — Не дрожи, Бусинка. Ну не надо, ну спи, хорошая!
        С улицы затекал через порог темный ручей, подкрадывался к стойлам. Ванята разыскал в углу лопату, пошел к двери.
        — Погоди, я сейчас!  — обернулась мать.
        — Я сам! Чего ты!..
        Он прикрыл дверь, огляделся в темноте. Вода разлилась озером возле коровника, выплеснулась через край, бежала быстрым сердитым ручьем.
        Ванята начал копать для него новое русло. Земля раскисла только сверху. Лопата выворачивала щебень и мелкие булыжники. Дождь наотмашь хлестал в лицо, стучал по брезентовому капюшону плаща.
        Ручей не хотел менять русло, злился, клокотал возле Ванятиных сапог.
        — Вот я тебя сейчас!  — цедил сквозь зубы Ванята.  — Я тебя!
        Новое русло становилось глубже и шире. Ручей поклокотал еще немного, подумал и плеснул в канаву первую пригоршню воды.
        — Я тебя!  — крикнул Ванята. Взмахнул лопатой, поскользнулся и плашмя упал в грязь.  — Ты, значит, так!
        Ванята яростно ковырял землю, разговаривал с ручьем, как с хитрым злым противником.
        — Так ты вот как! Дудки! Не выйдет!
        И ручей сдался. Повернул в свое новое русло, быстро побежал прочь от коровника.
        Дождь припустил еще сильней.

        Марфенька

        Ванята простился с матерью на взгорке. Она повернула направо, к ферме, а Ванята — налево, туда, где стоял на пустыре новый кирпичный дом и толпились какие-то мальчишки и девчонки. Ванята пригляделся и вскоре узнал в толпе своего тезку Ваню Сотника и Сашку с завязанной щекой.
        Он подошел к конторе, тихо и смущенно поздоровался. Ребята ответили вразнобой, как солдаты-новобранцы. А правнук деда Егора Сашка Трунов вообще отвернулся и стал что-то шептать двум рыжим, удивительно похожим друг на друга мальчишкам. Те посмотрели на Ваняту и прыснули в ладони.
        Ванята начал знакомиться с козюркинскими. Среди них оказалась и девочка с простым, редким именем — Марфенька. Девочка была в сером платье и коричневом берете,  — ну прямо гриб подберезовик. На щёку Марфеньки упал тонкий светлый косячок волос. Она сдунула волосы со щеки, подала руку Ваняте и сказала:
        — Теперь у нас два Ивана. Один Ваня, а другой — Ванята. Тебя так всегда авали?
        — С самого начала…
        Марфенька улыбнулась.
        — Меня тоже — с начала. Теперь в одном классе учиться будем, правда?
        — Ну да… то есть, откуда ты знаешь?
        Марфенька повела глазом в сторону Вани Сотника.
        — Понял?
        — Понял. Он со станции нас привез… А этот, который с бинтами, он тоже про меня рассказывал?
        Марфенька улыбнулась еще шире.
        — Ага. Это ты ему зуб выбил?
        Голос Марфеньки был вкрадчив и тих. Похоже, ей очень хотелось, чтобы зуб Сашке выбил именно он.
        — Врет,  — неохотно ответил Ванята.  — Я только поговорил с ним по-свойски…
        Марфенька разочарованно поджала губы. Но потом снова улыбнулась, дунула опять на волоски, упавшие на щеку, и сказала:
        — Это ничего! Еще успеешь. У нас его все бьют…
        — Рыжие тоже бьют?  — спросил Ванята, указывая на мальчишек, которые стояли возле Сашки.
        — Эти нет… это братья Пыховы. Их Сашка с толку сбивает. У них отец тракторист…
        Многое еще узнал бы Ванята о братьях Пыховых, но тут на пороге появился Платон Сергеевич.
        — Ну, что?  — оказал он.  — На свеклу пойдем?
        — Пойдем!
        Ванята кричал вместе со всеми. Даже громче других.
        — Пойдём-ом!!!
        Ванята немного жалел, что надел белую рубашку. У козюркинских ребят был какой-то особый взгляд на амуницию. У одних были перешитые солдатские гимнастерки, у других — футболки с наляпанными от руки цифрами, а Ваня Сотник нацепил комбинезон.
        Ваня Сотник отступил несколько шагов в сторону, поправил двумя руками ремень на комбинезоне и крикнул:
        — По двое разбери-и-сь!
        Марфенька толкнула локтем Ваняту.
        — Видишь он какой?
        — Какой?  — не понял Ванята.
        Вокруг поднялись шум и суета. Каждый норовил пролезть вперед, в голову колонны. Но Сотник быстро наводил порядок, строил колонну строго по росту. Он выдергивал за руку низеньких и гнал их на левый фланг. Подошел он и к Ваняте.
        — Иди туда!  — сказал он.
        Ванята не пошевелился. Пусть только попробует взять за руку! Пусть тронет!
        Страшную драку, которой, возможно, не видывало еще Козюркино, отвела Марфенька.
        — Не трогай Ваняту,  — сказала она.  — Пускай стоит здесь.
        Брови Вани сошлись на переносице, по лицу пробежала быстрая тень. Но он отошел.
        Ваняте стало обидно. Марфенька могла подумать, будто он в самом деле испугался.
        А дело шло своим чередом. Парторг рассказал, что они будут делать в поле и кто назначен бригадиром. Но этого он мог и не говорить. Важная персона стояла на виду у всех в синем комбинезоне и матросской тельняшке.
        Парторг пошел вдоль строя, остановился возле Сашки Трунова.
        — Болит?  — спросил он, указывая глазами на пухлый и уже замусоленный бинт.
        — Боли-ит!  — простонал Сашка.
        Платон Сергеевич поморщился. Потом веско, как врач на приеме, сказал:
        — Разрешаю работать без повязки. Если есть время — сними…
        И больше ни звука. Приложил руку к старенькой потертой кепке и кивнул бригадиру.
        «Трогайте, мол. Жмите на все педали».
        Ваняте он улыбнулся издали, как будто извиняясь, что не представил его обществу. Но Ванята и не обижался. Может быть, так даже лучше…
        Они шли по тихой, бегущей в поля дороге. Утро подымалось яркое и чистое, как бывает всегда после грозы. Казалось, всего было сверх меры, сверх того, что может принять земля — и золотого, льющегося, будто липовый мед, света, и пронзительной небесной синевы, и густой свежей зелени, и брошенных горстями сверкающих капель дождя.
        За лесной полоской показалось свекольное поле. Справа и слева белели кофты пропольщиц, сверкали на солнце тяпки. На самой обочине поля, будто распустившийся в одночасье мак, стояла девушка в красной косынке.
        — Это наша Нюська,  — оказала Марфенька и улыбнулась широко и радостно.
        — Какая Нюська?  — спросил Ванята.
        — Агроном. В этом году институт окончила. Теперь она Анна Николаевна. Такая стала, даже трактористы боятся!
        Марфенька вскинула свои голубые глаза на Ваняту и вдруг вздохнула.
        — Я ей вот как завидую, Нюське…
        — Почему?
        — Знает она все. И вообще красавица… Ты кому-нибудь завидуешь?
        — Я никому не завидую,  — сказал Ванята.
        Марфенька рассмеялась.
        — Врё-ошь!
        — Вот еще…
        Марфенька удивленно посмотрела на человека, которому чужды людские слабости.
        — Тебе хорошо! А я всем завидую! Чем лучше человек, тем больше завидую. Даже Ване Сотнику…
        — Ха!  — выдохнул Ванята.  — Чему завидовать?
        — Не знаю. Я не умею объяснять.
        Марфенька наморщила лоб.
        — Ты «Чапаева» видел?
        — Ну да,  — сказал Ванята.
        — Я тоже видела. Несколько раз. На коне. А бурка, как туча…
        Ванята пожал плечами.
        — Что ж, по-твоему, Сотник — Чапаев, да?
        — Не, он не Чапаев. Сотник — он другой. Он…
        Марфенька запнулась, не умея объяснить Ваняте, кто же такой Сотник и что он из себя представляет.
        — Ты чего нахмурился?  — спросила она Ваняту.  — Обиделся, что я про Сотника так говорю?
        Молча шел Ванята рядом с Марфенькой. Конечно, Марфенька загнула со своим сравненьем. Но все равно ему было завидно, что есть на свете люди, о которых так тепло и преданно думают девчонки, похожие на лесной гриб подберезовик.

        Оргвопрос

        Ничего выдающегося в Нюське, то есть Анне Николаевне, Ванята не заметил.
        Была она в синих матерчатых брюках с белыми заклепками на карманах. В руках коротенький хлыст. Возле дерева, ревниво поглядывая на хозяйку, стоял рослый гнедой конь.
        Сначала Нюся рассказала про свеклу и живущую в ней сладкую медовую сахарозу, потом склонилась над пышным, зеленовато-бурым кустом, показала, сколько надо выдергивать из него ростков, а сколько оставлять, чтобы корни были тяжелыми, как слитки.
        — Понятно?  — спросила она.  — Ну, тогда приступайте. Только смотрите… без брака!
        Минута — и уже пляшет под Нюсей резвый шальной конь, просит большой быстрой дороги. Только тут Ванята понял, что сам залюбовался Нюсей, а может, и позавидовал ей.
        Ребята подвертывали рукава, становились возле своих рядков. Ваняте не приходилось раньше полоть свеклу. Один раз он вместе с классом обрывал в колхозном саду яблоки, в другой — сажал вдоль большака тополя и гибкие упрямые липы. Вот, пожалуй, и все… Но там совсем иначе — поработал час-другой и шабаш. Не было там ни угрюмого бригадира Сотника, ни девчонки, похожей на гриб подберезовик, которая смотрит на тебя и думает: «Сейчас мы проверим, какой ты есть на самом деле, Ванята Пузырев!»
        Ванята твердо решил, что не ударит лицом в грязь, выжмет сразу третью скорость и обставит всех козюркинских ребят. Пускай тогда чешут затылки и сами решают — шатун он или свойский боевой парень, с которым можно по-настоящему дружить, работать и вообще…
        Ванята стал против густой, уходящей вдаль свекольной строчки, наклонился и начал один за другим выдергивать из земли хрупкие с розовой неокрепшей ножкой ростки.
        По свекольному полю недавно прошел трактор с культиватором на прицепе. Все поле было разлиновано, как тетрадка по арифметике. В каждом квадрате рос пышный кудрявый букет. В этом букете надо было оставить по два-три стебелька — самых живучих и надежных. И тогда они не станут глушить друг друга, всласть будут пить своими корешками терпкие соки земли, припасать к осени сладкий сахар.
        Сначала у Ваняты все шло отлично. Влажные, пахнущие землей ростки так и летели в стороны. А ну, еще раз! Еще раз! Нажми!
        И вот уже осталась позади Марфенька, мельтешили вдалеке Сотник и братья Пыховы.
        Нажми, Ванята!
        Вскоре Ванята стал понемногу сдавать. Устали с непривычки руки, заломило в спине, перед глазами запрыгали радужные и ядовито-зеленые круги. Как-то совсем незаметно обошла Ваняту Марфенька, вырвался вперед Ваня Сотник, пыхтели рядом с ним братья Пыховы. Даже правнук деда Егора Сашка Трунов был впереди Ваняты, оглядывался в его сторону и нахально показывал язык.
        В душе Ваняты закипело от зависти и обиды. Не глядя, сколько попадало под руки и сколько оставалось в свекольном гнезде, он дергал стебельки, швырял их вбок, через голову и вообще куда придется.
        Нажми, Ванята, нажми!
        За низенькой лесной полоской, по ту сторону поля, мелькнула красная косынка. Это возвращалась из тракторной бригады агроном Анна Николаевна.
        Косынка-маковка катилась над острым лесным гребешком, исчезала и появлялась снова.
        Анна Николаевна вынырнула наконец из гущи деревьев на обочину. Спрыгнула с коня, привязала повод к ветке и пошла вдоль свекольных рядков. Изредка наклонялась, выщипывала какую-то травинку и продолжала путь.
        Но вдруг она остановилась, взмахнула над головою рукой.
        — Бригади-ир! Эй, бригади-ир!
        Ваня Сотник бросил работу и помчался к агроному.
        Все подняли головы. Что там случилось?

        Сердце Ваняты сжалось. Он догадался, почему сердится и размахивает руками возле Сашкиного рядка Анна Николаевна. Сашка халтурил так же, как и он. Не случайно он обставил всех и уже добрался почти до самого края поля.
        Сейчас ударит, загремит во всю силу гром и над его головой. Анна Николаевна ни за что не простит. Подойдет к его рядку, взмахнет рукой и крикнет:
        «Эге, брат! И ты такой, как Сашка! А ну, вали отсюда, шатун!»
        Анна Николаевна что-то спрашивала Сашку. Он оправдывался, показывал пальцем на забинтованную щеку, Сотник стоял рядом, слушал. Продолжалось это недолго. Анна Николаевна прогнала Сашку с поля, а сама пошла вместе с Сотником по рядкам — по тем, где работала Марфенька, где пыхтели, не разгибая спины, рыжие братья Пыховы.
        Вот она задержалась на минутку возле Ванятиного рядка, сказала что-то Сотнику и отправилась к работавшим неподалеку колхозницам.
        Неужели увидела? Нет, нет. Не увидела. Иначе не прошла бы мимо. Ни за что не прошла бы!..
        У Ваняты чуть отлегло от сердца. Похоже, все обошлось. Теперь он ни за что не повторит этого. Дурак! Надо же было ему… Ванята поглядел вслед уходящему агроному, потер занывшую поясницу, выругал еще раз сам себя и снова принялся за дело. Злость и досада прибавили сил. Он работал без передышки, не пропуская ни одного кустика, ни одного лишнего ростка. Сотрет ладонью набежавшие капли пота и снова жмет вперед и вперед.
        Пришел в себя Ванята и кое-как отдышался только на краю поля. На взгорке дымилась, просыхая на солнцепеке, трава, над легкими малиновыми шапочками дикого клевера суетились пчелы.
        Возле корявой березки сидел изгнанный с поля Сашка и перематывал вокруг физиономии повязку.
        — Эй, ты, иди сюда!  — крикнул он.
        Ванята помедлил минуту, но все-таки подошел. Теперь ему только с Сашкой Труновым и водиться. Большего он не заслуживает.
        Постоял рядом, поглядел, как мотает бинты Сашка, и ни к селу ни к городу спросил:
        — Чего это тебя турнули?
        — Ничего. Нюська говорит, не так прорываю. Видал такую?
        Сашка завязал на макушке концы бинта, пощупал для верности повязку и сказал:
        — Садись. Курить умеешь?
        Ванята смолчал. Он курил всего один раз в жизни, когда нашел на речке вместе с Гришей Самохиным пачку «Казбека». Кажется, это было в третьем классе. Мать отлупила его и потом еще долго вспоминала эти проклятые папиросы и замахивалась при случае тряпкой.
        — Не умеешь?  — спросил Сашка.  — Не бойсь, научу. Я даже в ноздрю умею. Понял?
        Сашка вытащил из кармана вельветки две пожелтевшие сплющенные папиросы.
        — Бери, не стесняйся…
        Чиркнул спичкой и поднес дрожащий на ветру огонек напарнику.
        — В себя тяни, в середку!  — сказал он. Ванята потянул горький теплый дым, закашлялся и схватился рукой за грудь. Все поплыло, завертелось перед его взором — и березка, и небо, и злосчастный друг-приятель Сашка.
        Ванята перевел дух, поглядел на черный обуглившийся кончик папиросы и швырнул ее в сторону.
        — Фы-ых!  — сказал он, выдыхая из себя остатки дыма и копоти.  — Фы-ых!
        Сашка засмеялся. Он курил без передышки, пуская густые клубы дыма. Лицо его налилось пунцовой краской, в глазах мигали две крупные, как горошины, слезины.
        — Я без папирос не могу,  — отставляя в сторону пальцы, сказал он.  — С детства курю…
        Посмотрел, какое впечатление произвело на Ваняту это ценное признание, и добавил:
        — Зря ты на меня дуешься. Думаешь, я такой, да?
        — Иди ты,  — отмахнулся Ванята.  — Я тебя еще вчера раскусил. Все понял…
        — Не-ет,  — протянул Сашка,  — ничего тебе не понятно. Это я просто так непонятно устроен. Если хочешь знать, даже врачи удивляются. Говорят, с виду он, товарищи, такой, а в середке вообще совсем другой коленкор…
        — Какой такой коленкор?
        — Особенный, значит. Ты думаешь, я повязку зачем ношу? Не знаешь? То-то и оно! Я никому не рассказывал, а тебе окажу. Только об этом — ша! Понял?
        — Ну?
        — Вот тебе и ну!  — передразнил Сашка.  — Это мне врач велел повязку носить. У меня во рту тридцать зубов обнаружено. У всех тридцать два, а у меня — тридцать. На рентгене просвечивали…
        — Ну и что там высветили?
        — Феномен я. Понял? У меня даже места для остальных зубов на деснах не нашли. Не-ет, ты не смейся! Врач сказал — это исключительный случай. Врач отцу так и сказала: «Буду с него книгу писать. Для научной цели». Дошло?
        Ванята рассмеялся.
        — Ну и дурак же ты, Сашка! Прямо хоть стой, хоть падай.
        — Значит, не веришь, да?  — возмутился Сашка.  — Эх, ты!
        Он быстро отслонил рукой вздувшийся на щеке бинт и открыл рот.
        — Ш-шитай!  — не закрывая рта, прошепелявил он.  — Ш-шитай, раз ты такой…

        Ванята поднялся и сердито махнул рукой.
        — Ну тебя к лешему!  — сказал он.  — Сам ш-шитай, если хочешь.
        Темно и глухо, будто в погребе, было у него на душе от дурацкой Сашкиной болтовни. Нет, видимо, в самом деле не хватает у Сашки в голове какого-то очень важного винта.
        Ванята плюнул сгоряча под ноги, ушел от Сашки и сел в сторонке. Даже отвернулся.
        — Ладно-ладно!  — крикнул Сашка.  — Ты еще у меня посмотришь! Ты еще узнаешь! Отец вам ничего не простит. Посмо-о-тришь!
        Но слова эти уже прыгали мимо Ваняты, не задевая сознания. Он только морщился и шептал про себя: «Дурак, свинья!»
        И трудно было сказать, к кому относились сейчас эти слова — к Сашке или, может быть, к себе самому.
        А между тем ребята один за другим кончали свои свекольные рядки, выходили с поля, как из речки, садились на травяную обочину, поджав к подбородку колени.
        Последним выбрался Ваня Сотник. Отряхнул руки, поправил комбинезон и, оглядев всех долгим строгим взором, сказал:
        — Ребята! Анна Николаевна прогнала Сашку Трунова с поля. Он там такого набуровил, аж смотреть страшно. Тип, в общем… Платон Сергеевич узнает, как мы тут пропалываем, обратно в больницу сляжет.
        Ваня Сотник метнул в Сашку взгляд, как палку запустил.
        — Что нам теперь с этим охламоном делать? Думайте…
        Вокруг зашумели, загудели.
        — Доло-ой!
        — Гнать Сашку!
        — На мыло!
        — В погреб паразита!
        И только братья Пыховы помалкивали. Виновато и смущенно слушали, что шепчет им сидевший рядом Сашка.
        — Вы чего молчите?  — спросил Пыховых Сотник.  — Вы не согласны, да?
        Братья Пыховы сначала покраснели, потом, не сговариваясь, отвернулись от Сашки. Пыхов Ким вправо, а Пыхов Гриша — влево.
        По свекольному полю возвращалась от колхозниц Анна Николаевна. Подошла к Сотнику:
        — Как тут у вас?
        — Обсудили, Анна Николаевна… Вас ждем…
        Анна Николаевна села на бугорок, положила на согнутое колено блокнот, стала что-то писать. Закусит нижнюю губу, пошевелит бровями и снова пишет. Но вот закончила считать и сказала:
        — Смотрите, что у меня получилось… Саша Трунов прорывал свеклу как попало. Из каждой свеклы на заводе могли получить пять кусочков сахара. Теперь сахар погиб. Пятьдесят килограммов потеряли на одном рядке!
        — Ого!  — воскликнул Пыхов Ким.  — В самом деле пятьдесят?
        — Точно! Полмешка сахара. Одному человеку целый год чай пить.
        Анна Николаевна спрятала блокнот, спросила Сашку:
        — Ну, вот, теперь скажи, пожалуйста, кого ты без сахара оставил? Чего молчишь!
        Ребята дружно подняли вой.
        — Гнать Сашку!
        — Долой!
        — На мыло!
        Молча сидел бригадир Сотник, смотрел по очереди на Сашку и на Ваняту. Казалось, подойдет он сейчас к Ваняте, возьмет за шиворот и встряхнет, как мешок с сахаром. «А ты, Пузырев, чего молчишь? Тебя это тоже касается! Дрейфишь, да?»
        Ванята ерзал по земле, как на горячей сковородке, на которой чумазые черти жарят в свое удовольствие грешников и разгильдяев.
        Но Сотник ничего подобного Ваняте не сказал.
        — Надо решать оргвопрос,  — обернулся он к агроному.  — У меня есть предложение.
        Он встал, поправил на комбинезоне ремень и голосом суровым и торжественно-печальным, как на похоронах, сказал:
        — Предлагаю исключить Трунова из бригады. На всю жизнь!
        Все притихли, смотрели на Анну Николаевну и на своего сурового друга Ваню Сотника.
        — Я согласна,  — сказала Анна Николаевна.  — Только у меня есть поправка — давайте исключим Трунова условно. Если он еще раз… Голосуй, Ваня!
        За такое решение проголосовали все. Ванята поколебался минуту и тоже поднял руку.

        Письмо

        Пробежало пять дней. Прыг-скок, прыг-скок и допрыгали до воскресенья.
        Каждый день ждал Ванята, что все обнаружится, раскроется и ему намылят шею. Но — пронесло.
        Теперь каяться не имело смысла. Все равно на поле ничего не исправишь. Ванята сделает выводы, учтет. Лопнуть на месте, если соврет и забудет эти слова!
        В воскресенье Ванята первый раз в Козюркине пошел на рыбалку.
        Он сел, нахохлившись, возле старой черной коряги и уставился на поплавок. Рядом с ним Марфенька в коричневом берете.
        Два дня назад Ванята сообщил ей, что пойдет на речку, и показал заветный крючок.
        «Если хочешь, можешь идти,  — разрешил он.  — Посмотришь, как я щук таскать буду».
        Марфенька не знала, что рыбаки приглашают в компанию для отвода глаз. На самом деле они — заядлые молчуны. Но это не от прихоти и характера рыбаков, а от самой рыбы. Она не любит, когда рядом топают, разговаривают, шмыгают носом.
        Берег сползал в воду широкой песчаной отмелью. Не затихая, струилась по ней волнистая рябь, смывала лиловые затонувшие листья тальника.
        Лишь изредка пробежит по дну суетливая тень малька и скроется в глубине. Настоящая рыба упорно не хотела ловиться. Гусиный поплавок с ярким красным кончиком равнодушно покачивался на мелкой стрежневой волне.
        У Марфеньки удочки не было. Она сидела просто так, мешала Ваняте сосредоточиться.
        — Брось свою щуку!  — ныла она.  — Все равно не поймаешь. Брось!..
        Ванята сердился.
        — Отойди, говорю. Слышишь?!
        — Бро-ось! Ну, бро-ось,  — тянула на одной ноте Марфенька.
        Но тут, в эту самую минуту, поплавок нырнул. Кончик удилища вздрогнул и согнулся.
        — Тащи-и-и!  — закричала Марфенька.  — Тащи-и-и!
        Ванята повел леску чуть-чуть в сторону и на себя, подсек рыбу и взмахнул удилищем. В воздухе, растопырив все свои плавники, затрепыхал огромный полосатый окунь.
        Марфенька кинулась на добычу, упавшую в траву, дрожащими от радости и нетерпения руками схватила окуня и подняла вверх, как вымпел.
        За первым окунем пошел второй, третий. Потом на крючок попалась серебряная плотичка и в конце концов — черный и корявый, как веточка ольхи, щуренок.
        — Пымали!  — неслось по берегу.  — Пымали!
        А рыба уже не обращала внимания на эти завывания, цапала все подряд — и червя, и живца, и твердый сплющенный катышек хлеба.
        — Дай я пымаю! Ну дай!  — стонала Марфенька.
        Хуже всего отдавать снасти в самый разгар дела. Но Ванята все же уступил удочку. Насадил на крючок свежего червя, поплевал на него и сказал:
        — Дальше кидай. На середку!
        Поплавок послушно стал на попа, качнулся раз, другой и замер в ожиданье. Чувствовала рыба, что удочку держит неумелая рука, или это просто оказалось делом случая, но клев моментально прекратился.

        Откуда-то с лугов прилетела дымчато-синяя, будто из сказки, стрекоза. Покружила над быстриной, высмотрела, пучеглазая, поплавок и села на красную трепетную верхушку.
        Марфенька дернула леску. Стрекоза неохотно взмыла вверх, полетала там для отвода глаз и вновь уселась на поплавок. Села и — ни с места. Хоть кричи на нее, хоть стучи ногами, хоть запусти в нее комком грязи.
        Рыбачить явно не имело смысла. Ванята полез в воду за куканом с рыбой. Но вдруг за кустами, которые стеной закрывали берег, послышался протяжный крик:
        — Пузы-ырь! Эй, Пузы-ырь!
        Ванята посмотрел на Марфеньку, Марфенька на Ваняту.
        — Пыховы!  — сказала она.  — Вишь орут!
        Кусты тальника раздвинулись, и на берег в самом деле вышли рыжие Пыховы.
        — Пузы-ырь! Тебе письмо-о!
        Пыхов Ким подбежал к Ваняте, дал ему письмо и сказал:
        — У почтальона взял. Назад хотел фугонуть. «Нет, говорит, такого Пузырева — и все». Читай!
        Ванята взглянул на синий помятый конверт и сразу понял — от Гриши Самохина.
        Он ловит тут рыбу на щучий крючок, скучает, а друг не забыл, вспомнил. Вот оно, письмо!
        По душе Ваняты побежало щемящее тепло. Он вмиг увидел и свое село, и речку Углянку в зеленой ряске и кувшинках, и самого Гришу. Ах, ты, друг Гриша!
        — Ты читай, чего ты!  — сказал Ким Пыхов, глядя на Ваняту и на письмо.
        Ванята спрятал конверт за пазуху, потрогал его через рубашку — там ли оно лежит — и еще раз подумал: «Ах, ты ж, друг любезный Гриша!»
        А ребята между тем ничего не понимали — получил письмо и на тебе — спрятал.
        Нет, не знали они, что это за письмо, кто прислал его сюда, в далекое Козюркино.
        Такое письмо надо читать втихомолку. Чтобы вникнуть, подумать, пережить, насладиться до конца!
        — Ты чего не читаешь?  — не вытерпел наконец Пыхов Ким.  — Характер держишь, да?
        Но Ванята не стал ничего объяснять. Пускай — характер, пускай — секрет, пускай думают что угодно. Сейчас все равно не подберешь таких слов, чтобы растолковать все Пыхову Киму.
        — Я потом прочитаю,  — сказал Ванята.  — Ты не думай… Спасибо тебе!
        Не торопясь, по-хозяйски он смотал удочку, воткнул крючок в пробку поплавка и сказал:
        — Рыбу себе берите. Тут на целую уху. Я пошел…
        Сделав несколько шагов, обернулся и добавил, чтобы не обиделись ребята, не подумали, чего не надо:
        — Пока. Вечером в клуб приду… Ешьте уху на здоровье!
        Кусты краснотала вскоре скрыли от взора и Марфеньку, и Пыховых, и то место, где ловил Ванята рыбу на крючок беззаветного друга Гриши Самохина.
        Ванята выбрал уютную полянку и сел на кочку с густой мягкой травой на верхушке. Вокруг цвели желтые лакированные лютики, тянулся к солнцу болиголов, возле куста просыхал на солнце серый коровий блин.
        Ванята достал письмо, еще раз прочел надпись на конверте: «Пузыреву лично, и никому больше».
        Конверт был густо заклеен и прошит суровой ниткой. В самом центре бугрилась рыжая сургучная блямба. Наверно, Гриша выпросил сургуч на почте или в колхозной конторе.
        Ну и чудак все-таки человек!
        Ванята отколупнул с конверта сургуч, оборвал зубами суровую нитку и принялся читать.
        Это было страшное письмо. Страшнее, наверно, и не бывает. Ванята прочитал и долго сидел, опустив голову, не решаясь вновь взглянуть на тетрадочный листок.
        Потом пересилил себя и начал читать снова. Рука его дрожала, а синие буквы прыгали и рассыпались.
        И все-таки он прочел письмо еще раз, запомнил его от первой до последней строчки.
        «Здравствуй, Ванята!
        Сначала я тебе не писал, потому что у нас ничего нового не случилось. Потом я все узнал и пишу тебе все. Только ты не пугайся и вообще плюнь на все и не вешай нос.
        Ванята, оказывается, у тебя есть отец, и он совсем не погиб. Он бросил в тайге рабочих, когда был пожар, а сам удрал. Он кочевал с одной стройки на другую, а потом вообще ограбил один склад и его посадили в тюрьму. Теперь его выпустили. Я тебе все точно описываю, потому что твой отец написал письмо Фроське, которая работает у нас в магазине. Он хочет жениться на ней и сделать своей женой.
        Теперь я понимаю, почему твоя мать уехала из села. Она знала, что твой отец заявится в село и ты все про него узнаешь и тебе будет обидно и жалко, что у тебя оказался такой отец. Он Фроське уже давно писал. Она кому-то проболталась.
        Теперь твой отец скоро приедет в село. Но ты не думай. Мы даже разговаривать с ним не будем. Мы его тут прищучим!
        Я твое письмо с твоим адресом получил и пишу тебе. Больше я твоего адреса никому не давал, чтобы его никто не знал.
        У нас — новость. Дед Антоний, который возит с фермы молоко, идет на пенсию. Он не хочет, а ему все равно говорят — надо, потому что он старый. Он обиделся и сказал председателю, что уедет к вам и сам там будет умирать.
        Пока до свиданья. Я буду тебе писать еще.
        Твой друг навсегда Самохин Г.»
        Ванята поднялся и, спотыкаясь на кочках, поплелся домой.
        Показать письмо матери? Нет, зачем волновать, когда еще ничего не известно. Он поедет на родину сам, найдет в селе Фроську и узнает правду. Поедет зайцем, а если турнут из вагона, пойдет по шпалам, поползет на четвереньках. Все равно доберется до своего села. Все равно!
        Скорее всего Гриша Самохин ошибся или что-то напутал. Он всегда так, этот Гриша — не узнает толком и начнет звонить во все колокола. Нет, этого не может быть. Гриша что-то напутал!
        Ванята пришел домой. Мать сидела возле окна, положив щеку на ладонь, задумчиво смотрела в окно на зеленые огородные грядки.
        — Мам!  — тихо позвал Ванята.
        Мать не обернулась, ниже опустила голову.
        — Ты чего, мам?
        Он подошел сбоку, заглянул в лицо матери. Было оно бледное, осунувшееся. Нижняя губа выдавалась чуть-чуть вперед и вниз. Это придавало лицу грустное, по-детски обиженное выражение.
        — Что случилось?
        — Ничего, сынок,  — ответила мать, смаргивая слезу.  — Поешь там чего-нибудь…
        — Чего ж ты плачешь?
        — Не плачу я. Это… Сейчас пройдет…
        — Обидели тебя?
        Мать всхлипнула, закрыла лицо ладонью. Губы ее задрожали.
        — Бусинка погибла… утром сегодня. Закопали уже Бусинку нашу…
        — Не плачь, чего ты! Этим же не поможешь?
        — Жалко… Я думала — выживет. Я все делала… Кричал на меня Трунов… грозился…
        Ванята положил руку на плечо матери.
        — Перестань, не надо! Я этому Трунову! Я им всем! Ты слышишь?
        Ванята гладил волосы матери, мокрую теплую щеку. Мать прильнула к нему, смолкла. Шелестели за окном вишни. Где-то возле клуба пиликала гармошка.
        — Ты обедала?  — спросил Ванята.
        — Нет. Ешь сам.
        — Не выдумывай, пожалуйста. Сейчас я…
        Он завертелся по комнате, собрал на стол, подал матери ложку. Мать склонилась над миской, грустно улыбнулась.

        Эликсир бодрости

        Беда шла косяком. В понедельник погибли еще две телочки, а в четверг почтальон принес Пузыревым повестку. Мать Ваняты вызывал к себе прокурор района. Ванята был дома один. Он взял синий твердый листок и, поджав губы, долго читал.
        Хорошо, что не бросил он мать и не удрал в свое прежнее село. Если даже не поможет ей, все равно — вдвоем легче. Но он придумает что-нибудь. Обязательно! Пойдет, например, в правление колхоза и позвонит прокурору. Или, еще лучше — расскажет все Платону Сергеевичу. Конечно! Чего зря сидеть и смотреть на эту повестку!
        Над селом опускался вечер. С лугов возвращалось стадо. Впереди, потряхивая головой, шел круторогий серьезный козел. Вдоль дороги стелилась легкая дымчато-сизая пыль.
        Но нужного человека никогда сразу не найдешь. Ванята обегал все село. Побывал в мастерской у трактористов, заглянул о клуб. Парторг как сквозь землю провалился.
        Вечер уже разливал по селу густую мглу. В избах замерцали огоньки.
        Где же он может быть?
        Ванята отправился к колхозной конторе. Там было темно. Только в крайнем окошке теплился желтый тусклый свет. Наверно, от настольной лампы.
        Ванята кружил возле конторы, не решался войти. Остановится возле окна, подумает и снова идет прочь. Под ногой щелкнула какая-то ветка. Ванята вздрогнул и присел от неожиданности на корточки. Тотчас распахнулись обе половинки окна и появился в нем Платон Сергеевич.
        — А ну иди сюда, злой разбойник! Не прячься, я тебя разоблачил!
        Ванята смущенно поднялся.
        — Иди, иди! Нечего тут ходить и подглядывать. Давай руку. Вот так… Куда же ты, леший! Тут цветы. Не видишь?
        Ванята стоял в комнате перед Платоном Сергеевичем.
        — Ты садись,  — сказал парторг.  — Вот сюда, на диван. Я, брат, тебя давно поджидаю…
        — Шутите?
        — Чего ради! Познакомились, сказал — будем дружить, а теперь и носа не кажешь…
        Платон Сергеевич сел напротив, смотрел, прищурив глаза.
        — Матери повестку прислали,  — сказал Ванята. Сказал — как камнем в воду запустил. Без всякой подготовки и вводных предложений.  — В райцентр вызывают.
        Платон Сергеевич быстро вскинул голову. На худой длинной шее его вздулись жилы.
        — Прислали? Я ж ему говорил! Я ж ему звонил этому прокурору!
        Парторг поднялся, сел к накрытому красным кумачом столу, взял телефонную трубку.
        Повертел ручку, подул в решетку и сказал кому-то далекому, на другом конце провода.
        — Разыщите Тищенко… Знаю, что поздно. Из-под земли достаньте. Ладно? Ну спасибо, я подожду.
        Платон Сергеевич положил трубку на место и сказал Ваняте:
        — Сейчас найдут. Не переживай.
        — А ее не будут судить?  — шепотом спросил Ванята.
        — Чудак ты! Это только раньше кого попало за шиворот хватали. В пятнадцатом веке, представь себе, даже петуха судили.
        — Ну да!  — кисло улыбнулся Ванята.
        — Точно! Придрались, как будто бы петух яйцо снес, и давай его мурыжить… Речи, обвинения, свидетели. Приговорили, в общем…
        — В самом деле?
        — Исторический факт. В Базеле это было, в Швейцарии. Признали петуха виновным. Оттяпали голову топором и крышка. Понял?
        Зазвонил телефон. Парторг встрепенулся и потянулся рукой к трубке.
        — Здравствуй, Тищенко! Ты чего же это повестки Пузыревой шлешь? Трунов жалуется? Это я без тебя знаю… Ладно, ладно, не пугай. В сухую погоду грязи боишься. Пузыреву мы никуда не пустим. Завтра на правлении колхоза субчика этого слушать будем. Вот-вот, приезжай сам, поможешь разобраться. До завтра, в общем. Будь здоров!
        Платон Сергеевич положил трубку и покачал головой.
        — Не жизнь, а сквозняк,  — сказал он.  — Аж руки от злости дрожат. У тебя так бывает? Вот видишь, я тоже за тобой замечал. Колючий ты какой-то, как еж. И Сотник тебе чем-то не угодил, и Пыховы… Так, брат, со всем светом перессориться можно.
        — Я с Пыховыми не ссорился. Кто вам сказал?
        Платон Сергеевич задвинул ящик стола, щелкнул ключом, подошел к Ваняте.
        — Сиди, сиди. Сейчас проверим — еж или нет!
        Он коснулся ладонью Ванятиной щеки, потрогал теплыми пальцами подбородок. Ванята невольно улыбнулся, посмотрел снизу вверх на парторга.
        — Ну, что?
        — Странно!  — сказал парторг.  — Колючек еще нет.  — И рассмеялся вместе с Ванятой.  — Пошли ко мне чай пить. Конфетами угощу. Целый склад у меня. В больницу натаскали.
        Ночь накрыла землю черной душной попоной. В избах светились огни. Платон Сергеевич шел, обняв Ваняту, на ощупь угадывал в темноте тропку.
        — Ты, Ванята, смелей ходи по земле,  — оказал он.  — Мнет тебя жизнь, ломает, а ты — держись. Так-то! Думаешь, зря я тебе рассказываю? Нет… Растет человек, и ему про все надо узнать — и про жизнь, и про смерть… Хитрить нам и в кошки-мышки играть нечего. Верно? Какая твоя точка зрения?
        Ванята молчал, не знал, что ответить.
        Платон Сергеевич жил в маленьком рубленом доме. Кровать возле стенки, стол с кучей книжек и бумаг; на стене висела на длинном ремне полевая сумка и, наверно уже просто так, для виду — бинокль.
        Ванята украдкой разглядывал нехитрое убранство холостяцкого жилья — крохотный приемник на тумбочке, стакан с тремя красными гвоздиками, пепельница из морской ракушки, фотография в фанерной, затейливо выпиленной лобзиком рамке. На карточке была снята женщина в белой, по-крестьянски повязанной косынке, девочка с кружевным воротничком и мальчишка с круглыми озорными глазами.
        — Кто это?  — спросил Ванята.
        Платон Сергеевич поставил на электрическую плитку чайник, подошел к Ваняте.
        — Это мои… Это — жена, это — Федюха, а это — Наташа. В сорок третьем снимались. Последняя карточка…
        — Они погибли?
        Платон Сергеевич вздохнул. Поправил красные цветочки в стакане с водой.
        — Нет больше их.
        Долго он стоял молча за спиной у Ваняты. Видимо, тоже рассматривал фотографию, что-то вспоминал. Потом ушел в угол, где стояла на табуретке электрическая плитка, фыркал, собирая под крышкой горячий пар, чайник.
        Платон Сергеевич принес на стол чашки, положил непочатую коробку конфет.
        — Сейчас мы с тобой попируем. Потерпи чуток.
        Он ушел к шкафчику с тусклым матовым стеклом на дверцах, озабоченно зазвенел ложками, ножами, отодвигал и снова закрывал ящички. Потом обернулся к Ваняте, растерянно развел руками.
        — Знаешь что? Трагедия у меня, брат…
        — Что такое?  — спросил Ванята.
        — Хлеба нет. В магазин сбегать забыл. Понимаешь?
        Ванята рассмеялся.
        — Ну и пускай. Без хлеба даже лучше. С конфетами!
        Платон Сергеевич еще раз открыл шкафчик, полез в какой-то дальний угол и радостно воскликнул:
        — Эврика! Нашел!
        Обернулся к Ваняте и показал черный, скрюченный сухарь.
        — А ты говоришь! Эх, ты! Сейчас мы нажмем на этот провиант. Верно?
        Платон Сергеевич переломил сухарь, положил по кусочку в каждую ладонь, спрятал руки за спину, поколдовал минутку и притянул Ваняте крепко сжатые кулаки.
        — Выбирай. В какой руке?
        Ванята ударил ладонью по правой. Платон Сергеевич быстро разжал кулак и подал Ваняте обломок сухаря.
        — У тебя больший,  — огорченно сказал он.  — Мне всегда не везет.
        Сел, положил в рот свой сухарь, громко хрустнул.
        — А вообще, Ванята, это ты правильно заметил — не надо никогда падать духом.
        Ванята тоже взял сухарь в рот, разгрыз на мелкие части.
        — Я этого не говорил, Платон Сергеевич!
        — Разве? Ну, извини… это я напутал. Но вообще — это верно. У меня даже специальный эликсир для нытиков есть. Повесит человек нос, заскучает, а я его — фр-р, побрызгаю и — все — опять оживет!
        — Правда?
        — Конечно. Напьешься чаю, я тебе покажу. Сам убедишься.
        Быстро летит время за чаем и приятным разговором. За окном послышались голоса. Взвизгнула тихонько для начала и запела всеми голосами гармоника. Это возвращалась из клуба молодежь.
        — Пора, Ванята!  — сказал парторг.  — А то мать заругает… Ты ей скажи — пускай не волнуется. Утром на ферму приду, все объясню. В обиду, в общем, не дадим. Понял?
        — Скажу. Спасибо, Платон Сергеевич…
        — Ну вот, до свиданья…
        Платон Сергеевич поднялся, провел рукой по лицу. Было оно усталое и грустное.
        — До свиданья. Чего ж ты?
        — Я так… Про эликсир вы говорили… пофыркайте, если осталось…
        В глазах Платона Сергеевича зажглись два быстрых лукавых огонька.
        — Как это — не осталось! Погоди минутку…
        Он подошел к тумбочке, взял какой-то пузырек с зеленой наклейкой, тонкой резиновой трубкой возле пробки и красной грушей в нитяной сеточке.
        — Закрывай глаза!  — приказал он.  — Плотнее. Вот так.
        Зашипела в его руке резиновая груша, зафыркал вокруг мелкий быстрый дождь — фр, фр!
        Платон Сергеевич обрызгал эликсиром лицо Ваняты, перешел на затылок, пустил холодную рассыпчатую струйку за шиворот.
        — Хватит, что ли?
        — Хва-а-тит!  — застонал Ванята.  — Себя теперь!
        Платон Сергеевич побрызгал себя, поставил флакон на место и еще раз напомнил Ваняте:
        — Смотри же, матери все скажи. Сегодня!
        Не чуя ног от радости, Ванята шел домой. На всю улицу пахло эликсиром бодрости, похожим на тройной одеколон, которым душился после бритья старинный приятель Ваняты дед Антоний.
        По дороге попадались парни и девчата. Они останавливались, удивленно смотрели на Ваняту, шевелили с недоверием и любопытством ноздрями. Пахло как из парикмахерской…

        Крутые повороты

        Вечером заведующего фермой Трунова и Ванятину мать вызвали на заседание правления колхоза. Народу в конторе — с верхушкой. Колхозники стояли даже возле дверей, дымили папиросами, ловили ухом долетавшие из глуби дома голоса. Возле палисадника стояли две машины. На одной приехал прокурор, а на другой, болтали, секретарь райкома партии.
        Три раза Ванята наведывался к конторе. Уже давно смерклось, а там все заседали и заседали. Ванята потолкался возле дверей и пошел домой.
        Чтобы сократить дорогу, пошел через огороды, но запутался и снова вернулся на большак. Он устал и хотел спать. Веки слипались, а в ушах стоял глухой протяжный шум. Будто где-то там, за темным перелеском, шел скорый поезд.
        Ванята приплелся домой, сел на минутку к столу, положил голову на согнутую руку и, сам того не заметив, уснул.
        Разбудил Ваняту скрип половицы. Он открыл глаза и увидел мать. Окончательно проснулся и пришел в себя.
        — Ну, что там, мам?  — спросил он.
        Мать разулась, оставила туфли у порога и пошла по коврику в нитяных чулках.
        — Худо, сынок!
        — Говори же!
        Мать села рядом и тихим упавшим голосом сказала:
        — Ой, Ванята, плохо… заведующей фермой меня, дуру, поставили! И просила их, и плакала… все одно — назначили. Назначаем, говорят, и точка…
        — Ладно уж тебе!  — строго сказал Ванята.  — Чего переживаешь? Это ж — оргвопрос!..
        Чтобы успокоить человека, порой нужна целая лекция, а иногда достаточно и одного слова. Мать улыбнулась, прильнула щекой к Ванятиному плечу. Видимо, думала, что с таким человеком, как Ванята, не пропадешь.
        Часы пробили двенадцать. Мать охнула и начала разбирать постели.
        — Ложись, Ванята. На ферму завтра пойдем,  — сказала она.  — Всю вашу компанию дали. Там же такое на ферме — ужас!.. Утром всех зови. Ладно, что ли?
        Ванята натянул одеяло к подбородку, положил под щеку кулак.
        — Ладно,  — сказал он.  — Разбуди только пораньше.
        Ночь пролетела, как одна минута. Закрыл глаза Ванята — и вот уже оно — утро. Из каждой щелочки струились в избу солнечные лучи. Мать причесывалась возле зеркала.
        — Жаль тебя было будить,  — сказала она.  — Вставай, пора!
        Ванята не стал завтракать. Выпил с ходу кружку чаю, схватил ломоть пирога и — на улицу.
        Первым делом забежал к Марфеньке, затем вместе с ней пошел к Пыховым. Пыхов Гриша делал возле крыльца зарядку — подымал над головой и опускал тяжелый ноздреватый камень. Рядом лежал белый пес с черными ушами. Он тявкнул для приличия на гостей.
        — Гриша, здравствуй,  — сказала Марфенька.  — Собирайся скорее. Ким где?
        Пыхов Гриша поднял еще раз камень, опустил на землю и встал, избочась.
        — Спит Ким,  — сказал Гриша.  — Он бастует. Отец взял к себе прицепщиком Ваньку Сотника. Ну, он и бастует. Не встану вообще, говорит.
        Вместе с Гришей Ванята и Марфенька пошли к Пыхову Киму. Забастовщик спал лицом вверх. Уголок верхней губы его вздувался быстрым круглым пузырьком и снова падал — пых-пых!
        — Ким, вставай!  — сказала Марфенька.
        На лице Кима не дрогнула ни одна жилка.
        — Не встанет!  — сообщил Гриша.  — Я его знаю.
        Пыхов Гриша в самом деле знал брата и видел его насквозь.
        Когда Гришу отправили в первый класс, ушел тайком в школу и Пыхов Ким. Учитель с трудом выдворил самозванца и сказал, чтобы и духу его в классе не было. Ким обиделся, но все равно решил не сдаваться и не уступать брату, который почему-то родился на год раньше него.
        Когда Гриша садился дома за уроки, Ким устраивался напротив и вместе с ним грыз гранит науки. Так они вместе научились читать. Была между ними только одна небольшая разница: Гриша читал книгу как все люди, а Ким — шиворот-навыворот.
        Долго потом пришлось маяться учителю. Отвернется на миг, а у Пыхова Кима уже букварь вверх ногами.
        Не забывал Ким первой науки и сейчас. Он с удовольствием читал на досуге книгу запрещенным методом, а в классе без труда списывал с тетрадок ребят, которые сидели сзади него.
        Марфенька и Ванята принялись изо всех сил будить Кима. Они толкали его под бока, дергали за ногу, подымали на попа. Ким сидел на кровати, не раскрывая глаз, а когда от него на минуту отступали, снова валился набок.
        Но в мире нет ничего невозможного. Пыхов Гриша помозговал и нашел все-таки выход. Он подошел к кровати, наклонился к Киму и голосом суровым и решительным прокричал:
        — Пыхов Ким, к доске!
        Ким моментально вскочил. Ошалелым взглядом начал искать классную доску. Но потом все понял. И не обиделся, а только чуть-чуть поворчал на брата. И вообще Ким не стал волынить и сразу согласился идти на ферму, добровольно прекратил забастовку.
        Вскоре вся бригада была в сборе. Сзади всех плелся правнук деда Егора Сашка Трунов.
        Они шли на ферму полевой тропкой. Справа и слева колосилась, желтела на глазах пшеница, летали наискосок юркие длиннохвостые касатки. Вдалеке среди хлебного разлива маячил высокий серый памятник. Ванята был на ферме ночью и памятника этого не заметил.
        — Кому это?  — спросил он Марфеньку.
        — Саше,  — тихо сказала она.  — Пять танков он подбил. На этом месте… Пойдем… цветочки ему положим.
        Марфенька свернула на узенькую боковую тропку, пошла по ней, раздвигая колосья руками.
        Саша стоял на высокой каменной глыбе. Он был похож на мальчишку в своей распахнутой на груди гимнастерке, с короткой челкой волос над крутым упрямым сводом лба.
        — Он здешний?  — спросил Ванята.
        — Не… никто не знает. Спрашивали, а он уже ничего не мог сказать. Только сказал «Саша» — и все… Может, это и не его имя. Может, это его девушка. Но мы все равно Сашей зовем. Это наш Саша…
        Марфенька наклонилась, сорвала белую с желтым сердечком ромашку.
        — Ты тоже рви,  — сказала она.
        Ванята набрал букет из ромашек и сизых степных колокольчиков, положил возле серого тяжелого камня. Постояли все немного у Сашиной могилы, помолчали и снова двинулись в путь.
        Ферма была уже рядом. На водокачке татакал мотор.
        Мать стояла возле коровника и ждала ребят. Ванята подошел к ней строгим степенным шагом и, сдерживая радость, сказал:
        — Всю бригаду тебе привел. Всех до одного…
        А на ферме уже дым стоял коромыслом. Стучали топорами плотники; колхозники, закрыв носы платками, сваливали в яму белую едкую известку. Двери коровников были распахнуты настежь. Телята бродили в длинном загоне, грелись на солнце.
        Ванята подошел к загородке, протянул белому с рыжей звездочкой на лбу теленку комочек серой ноздреватой соли. Теленок облизал соль и Ванятины пальцы, преданно посмотрел на него круглым фиолетовым глазом.

        Наверно, он помнил темную ночь, мокрый холодный дождь и мальчишку, который спасал телят от беды. Помнил, но не мог, конечно, ничего сказать…

        Кольцо

        В конце огорода среди капустных грядок стоял заброшенный колодец. На деревянном, потрескавшемся от времени и зноя вороте висела, теперь уже без всякой надобности, веревка с ржавым крючком на конце.
        Воду из колодца не брали уже полгода. В селе провели водопровод, поставили возле дворов чугунные колонки с кранами и короткими тугими рычажками.
        Председатель колхоза несколько раз предлагал тетке Василисе засыпать колодец, но она не разрешала и однажды прогнала прочь пришедших с лопатами землекопов.
        — Идить, идить, хлопчики!  — сказала она.  — Не вашего це ума дело. Ишь чего придумали!
        Немногие в Козюркине знали, почему добрая и сговорчивая тетка Василиса заупрямилась, не желает сравнивать с землей старый, никому не нужный колодец.
        Среди этих немногих были Ванята и его мать. Как-то вечером, когда они сумерничали в избе, тетка Василиса открыла давнюю, видимо, не дававшую ей покоя тайну.
        На второй год войны в Козюркино ворвались на танках фашисты. Муж тетки Василисы партизанил в лесах. Она хотела податься туда же, но не успела. Пока то да се, чужаки уже были в Козюркине, шастали по избам, искали партизан и спрятанное оружие.
        В дом тетки Василисы заявился длинноногий фриц с автоматом на груди.
        — Партизан где?  — картавя, спросил он.  — Давай партизан!
        Тетка Василиса стояла возле окна, нахмурив брови, смотрела на фашиста с белыми черепами на петлицах.
        — Я тоби зараз дам партизана, собачий сын!  — глухо сказала она.  — Иди геть с хаты!
        Фашист изучал русский язык по словарику. «Собачьего сына» там, видимо, не было. Он похлопал глазами, стараясь вникнуть в смысл чужой речи, и принялся шарить в доме.
        И тут он заметил на пальце тетки Василисы золотое обручальное кольцо.
        — Дать сюда это!  — крикнул он.  — Живо торопись! Кому говори!
        — Не дам!  — закричала тетка Василиса.  — Не дам, анафема иродова!
        Тетка Василиса обежала стол, который стоял посреди комнаты, кинулась к двери. Фашист — за ней.
        — Дать сюда!  — неслось вслед.  — Живо торопись!
        Тетка Василиса бегала по огороду, размахивала руками и кричала:
        — Не дам, проклятый! Все одно не дам!
        Фриц понял, что увертливую женщину не догнать. Он вскинул автомат к плечу.
        — Дать кольцо! Быстрее торопись!
        Тетка Василиса метнулась в сторону. Она сдернула с пальца обручальное кольцо и швырнула его в глубокий, вырытый перед самой войной колодец.
        — Ось тоби, гадюка, кольцо! Ось тоби!
        Только случай спас тетку Василису. Хваленый немецкий автомат дал осечку. Фашист подергал спусковой крючок, выругался по-своему и ушел.
        После войны по просьбе тетки Василисы в колодец лазил один смельчак. Кольца он не нашел. Только перемазался весь в глине и долго щелкал зубами, стараясь согреться и прийти в себя…
        Ванята подошел к темному осевшему срубу, заглянул вниз. Колодец был глубокий и темный, как шахта. Даже в жаркие дни где-то возле дна серебрился на деревянных венцах дымный колючий иней.
        Ну и что такого! Чего бояться? Он опустится по веревке, разыщет кольцо и вернется наверх. Если на то пошло, у него уже есть опыт. Возле школы, в том селе, где жил раньше Ванята, висел на перекладине канат. Ванята запросто взбирался по нему на самую верхушку. Посидит там, скрестив ноги, посвистит для фасона и — вниз. Даже Гриша Самохин завидовал!
        Ванята нашел в сарае моток проволоки, сделал несколько крючков, соединил их вместе на деревянном держаке. Воды в колодце было по колено, не больше. Бояться абсолютно нечего. Подумаешь, посидеть полчаса в холоде! В крайнем случае, наденет свитер. Да и свитера не надо. Не мерзляк!
        Ванята деловито размотал веревку, сделал на конце тугой толстый узел. Веревка была еще хоть куда. Только побелела вся на солнце и кое-где чуть-чуть потерлась. Не только Ваняту, кого хочешь выдержит!
        Ванята прицепил к ремню грабли-самоделки, взялся за веревку и посмотрел еще раз в колодец. И тут храбрость его как ветром сдуло. Закрыв глаза, стоял он возле сруба и не дышал. Потом опомнился, стал ругать сам себя. «Эх, ты, мочала, мочала! Чего же ты стоишь? Лезь!»
        Несколько раз брал он в руки веревку и снова отходил прочь. И все же решился. Прижал веревку к груди, подтянулся, перебросил ноги через венец сруба и начал медленно спускаться вниз. Все дальше уходило в вышину небо, все ближе и ближе кружочек черной, пахнущей прелью воды.
        Холод обнимал Ваняту со всех сторон. Будто окунался он в ледяную речку. Жаль, что не надел свитера. Ну, ничего — не подыматься же назад! Сойдет и так…
        И вот Ванята внизу. Уперся ногами в ребристые брусчатые стенки и, не выпуская веревки из левой руки, начал водить граблями по вязкому дну. Воды оказалось меньше, чем он думал. Руку замочил только до локтя. Если свалится, тоже не страшно. Чудак! Только зря переживал…
        Вскоре грабли наткнулись на что-то твердое, глухо звякнули. «Нашел!» Ванята осторожно потянул грабли вверх. На крючках оказалась полукруглая ржавая ручка от ведра. Ванята сбросил ее и снова начал шарить граблями. Нет, видимо, кольцо не найти. Давно закрыло его илом, а может, и вообще кто-то вытащил тайком и зажилил. Все ведь могло случиться! Надо вылезать. А то в самом деле замерзнешь тут и пропадешь ни за что.
        Ванята бросил грабли в воду, посмотрел еще раз для очистки совести вокруг. И тут увидел он, как тускло сверкнуло что-то между двумя разъехавшимися в стороны брусками.
        «Кольцо! Ну, конечно же, кольцо!» Оно преспокойно лежало, будто на полочке, и ждало, когда люди увидят и заберут. Все еще не веря своему счастью, Ванята наклонился и протянул руку. «Кольцо! В самом деле, кольцо!»
        Вмиг ушли страхи и сомненья. Ванята спрятал кольцо в карман и полез наверх. Но, видимо, не рассчитал он свои силы, забыл, что опускаться легче, чем карабкаться вверх. Он поднялся на метр или два и снова уперся ногами и спиной в стенку сруба. Где-то далеко вверху синел пятачок неба и мерцала крохотная, видимая лишь из колодца звезда.
        Неужели не выберется? Нет, нет, нечего паниковать!
        Откуда-то издалека, будто с того света, донеслись вдруг до Ваняты голоса.
        — Пузы-ырь! Эй, Пузы-ырь!
        Видимо, пришел во двор кто-то из ребят. Скорее всего, Пыхов Ким и его брат Гриша. Они обещали зайти сегодня и порыбачить с ним на речке. Ваняте сразу стало легче от этих далеких, едва слышных голосов.
        — Эге-ге-гей!  — закричал в ответ Ванята.
        Но там, наверху, не услышали. Ребята покричали еще немного и ушли.
        Ванята собрал остаток сил и, схватив ногами гибкую пружинистую веревку, стал карабкаться вверх.
        Чудо это или не чудо, но он выбрался из колодца, снова очутился на земле — там, где жили люди, шелестели листьями деревья, светило яркое чистое солнце.
        Ванята снял рубашку, подставил спину лучам. Солнце жгло изо всех сил, но он никак не мог согреться. Будто где-то за пазухой лежал белый нетающий кусок льда.
        Ванята вошел в избу, надел другие штаны и рубашку. Стало чуточку теплее. Он завернул кольцо в носовой платок, спрятал в карман и помчался в тракторную бригаду. Тетка Василиса оказалась на месте. Она сидела возле полевого дощатого домика трактористов, чистила картошку и бросала в широкое, наполненное водой ведро.
        Ванята подбежал к тетке Василисе, развернул платок и подал ей обручальное кольцо.
        — Вот, тетя Василиса, берите… кольцо ваше!
        Тетка Василиса, не понимая еще, что произошло, взяла двумя пальцами кольцо из ладони Ваняты и вдруг закричала, затрясла седой головой:
        — Ой, боже ж мий! Ой, хлопчики ж вы мои риднесеньки! Та у мене ж кольцо! Та це ж мое обручальне! Та це ж мий муж подарыв!
        Не в силах сдержать нахлынувших воспоминаний, она кричала на все поле:
        — Та риднесеньки ж вы мои! Та я ж умру зараз! Ой, хлопчики ж вы мои!..
        Смущенно переминались с ноги на ногу трактористы. Опустив глаза, молча стоял Ванята. Никому ни слова не скажет он, как доставал кольцо и чуть-чуть не застрял в черном, заброшенном колодце. Он не будет хвастать! То, что увидел Ванята сейчас, было для него важнее всего…

        Горький сахар

        Тихо шаркают по щербатой кирпичной стене малярные кисти. Вверх-вниз, вверх-вниз. Тут и Ванята, и Марфенька, и Пыховы. Возит кистью и Сашка Трунов. Он белит высокие деревянные стояки, которые бегут один за другим по коровнику.
        Сашка белит своим способом. Наквасит сверху известкой, подождет, пока она стечет кривыми ручейками вниз, а потом начинает заглаживать, подлизывать кистью потеки. И получается совсем не так, как показала мать — в одном месте густо, а в другом — пусто. Не столб, а полосатая зебра.
        Вместе со школьной бригадой белят две доярки. Одна — пожилая молчунья тетя Луша, а другая — совсем молоденькая, Вера. В том году она закончила десятый класс, а теперь работает на ферме и учится где-то в заочном институте. Вера уже несколько раз подходила к Сашке, тыкала носом в его мазню. Сашка делал вид, будто он все понял и учел. А только отойдет Вера, он снова начинает валять дурака. Мать уехала на грузовике за краской для окон, и Сашка пользуется случаем.
        Ребятам Сашка объявил бойкот. Даже Пыхову Киму, который уже подходил к нему и хотел что-то рассказать. Ваняте не хотелось связываться с Сашкой. Но все же не утерпел, подошел к нему и сказал:
        — Ты слышал, что Вера говорила? Ты чего!
        Сашка промычал что-то и отвернулся. Катись, мол, и не лезь не в свое дело. Тоже бригадир нашелся!
        Ванята плюнул в Сашкино ведерко с известкой и ушел. Приедет мать, все равно заставит переделать. И вообще скажет, чтобы взялся он, наконец, за ум. Вчера в конторе Сашкиному отцу приказали работать в полевой бригаде. Говорили что-то и про Сашку. Но это пока не пошло им впрок. Трунов укатил вечером жаловаться в область, а Сашка — вон он чего… Ванята окунул кисть в ведерко и, бросив косой взгляд на Сашку, снова начал шаркать по стене. Вверх-вниз, вверх-вниз.

        Вскоре приехала мать. Привезла в банках сурик и рыжую охру для рам и перегородок. Она зашла в коровник и поглядела, как работают ребята. Сашкину мазню мать тоже заметила. Подошла и начала что-то объяснять этому халтурщику и бузотеру. Напоследок взяла Сашкину кисть, провела несколько раз по стояку.
        — Теперь понятно?  — спросила она.
        Сашка делал вид, будто ему не все понятно и надо посмотреть и поучиться немножко еще.
        Марфенька работала рядом с Ванятой. Они вкалывали без передышки целый час и теперь отдыхали на перевернутых вверх дном телячьих кормушках.
        — Видал, какой паразит?  — спросила Марфенька.
        — Ага! Чего вы не врежете ему?
        — Уже били,  — сказала Марфенька.  — Не помогает. Он сразу отцу жалуется…
        За окном коровника послышался скрип телеги и густой, протяжный голос тетки Василисы.
        — Та хлопчики ж вы мои! Та де ж вы там? Там йдить же обидать. Та боже ж ты мий!
        Бригада повалила из коровника на вольный воздух. Под деревьями стоял сбитый на скорую руку стол из досок, суетилась возле зеленого ведерного термоса тетка Василиса.
        Есть Ваняте не хотелось. Он как-то весь размяк, раскис, через силу ел борщ и пшенную с луковой подливой кашу. Он даже пытался шутить с ребятами, улыбался сидевшей рядом Марфеньке. Главное, чтобы мать не заметила. Она и сама вон как измоталась! Только делает вид, будто веселая.
        Ванята не спасовал, дотянул до конца работы. Вымыл в кадушке кисть, поставил в угол ведерко для известки и втихомолку, чтобы не увидела мать, выскользнул из коровника.
        Сначала ребята шли шагом, потом, когда за бугром засинела речка, помчались во весь дух. Ванята тоже бежал. Спотыкался на кочках, падал и снова мчался вперед.
        Он разделся еще на ходу и первым бросился в речку. Вода была теплой и почему-то пахла арбузными корками.
        — За мно-ой!  — крикнул он.
        Вслед за Ванятой бухнули с берега братья Пыховы. Поеживаясь, вошел в речку узкоплечий длиннорукий Сашка. Потом из-за кустов вышла в черных мальчишеских трусах Марфенька. Подбежала к обрыву, оттолкнулась ногой и юркнула в самую глубину.
        Вода разошлась быстрыми волнистыми кругами и вновь сомкнулась. Ванята смотрел влево, вправо. Но нет, не было ее, Марфеньки, нигде. Двадцать, тридцать счетов-секунд — и вот забурлила рядом с Ванятой вода, запрыгали пузыри и мокрая Марфенькина голова показалась из речки.
        Она торопливо вытерла ладонью лицо и засмеялась.
        — Лови-и-и!
        Марфенька подняла руки и снова ушла «солдатиком» в глубину. Ванята нырнул, открыл глаза. Что-то быстрое, белое мелькнуло в стороне и пропало. Но он все-таки поймал Марфеньку за голое скользкое плечо, запятнал и, разгребая воду руками, ушел к самому дну.
        Мальчишки и девчонки замерли, считали секунды. Где же этот Ванята? Никто и никогда, наверно, не нырял так здорово в Козюркине.
        Уже показался в небе молодой месяц, выплывший проводить заходящее солнце.
        Ого! Вон, оказывается, сколько купались! А ведь пришли в самую жару. Впрочем, на реке время всегда летит, как самолет. Не успеешь поваляться на песочке, поджарить на солнце бока, поплавать от берега к берегу,  — и вечер уже тут как тут. Хочешь или не хочешь, а надо бросать все и убираться восвояси…
        Откуда-то из степи пал на реку зыбкий сквозной ветер. Качнулись, зашуршали листьями деревья. Ванята выбрался на берег, выкрутил на себе мокрые холодные трусы. Мелко застучали зубы, кожа на теле съежилась.
        — П-пошли!  — крикнул Ванята барахтавшимся в воде друзьям.  — Н-на работу завтра!
        И вот опустел берег. Остались на песке только следы от босых ног да сорванная и забытая кем-то желтая кувшинка.
        Ванята бежал домой через огороды, размахивая руками, согреваясь.
        В избе горел свет, озабоченно стучала швейная машинка. Мать шила обещанный Ваняте комбинезон.
        — Чтой-то долго ты?  — мать повернула голову навстречу Ваняте.  — Ужинать станешь? Садись. Сейчас я каши тебе…
        Поставила перед ним миску с гречневой кашей, подвинула ближе кружку с чаем.
        — Что ж это у тебя так нехорошо получилось?  — спросила она.  — А я и не знала до сих пор…
        Ванята опустил ложку, удивленно посмотрел на мать.
        — Нюсю агрономшу встретила. Рассказала, как свеклу прорывал. Говорит, простила тебя на первый раз, не хотела перед ребятами позорить. Есть у тебя совесть или нет? У меня ж и без тебя… А еще комбинезон просишь… Эх, ты!
        — Так я ж, мама…
        — Лучше молчи! Пей вон чай. Только сахара нет. И не проси! В поле наш сахар остался.
        Мать посмотрела сверху вниз на сгорбившегося притихшего Ваняту, толкнула пальцем в плечо.
        — Возьми уж кусочек…
        Ванята склонил голову, отпил несколько маленьких горячих глотков и поставил кружку на стол.
        — Я пойду, мам. Спать охота…
        Потащился к своей кровати, повесил рубашку на спинку стула и лег. Он уснул в ту же минуту. Все погасло вокруг — и комната, и мать в белой с черными горошинками блузке, и комбинезон с блестящими, как звездочки, пистонами на карманах.

        Пусть знают все!

        В колхозную контору пришла телеграмма. На сером бланке было напечатано:
        «Прошу подготовить съемке правнука Егора Дорохина Сашу Трунова. Приеду вторник. Фотограф Бадаяк».
        Старый с желтыми прокуренными усами бухгалтер ничему на свете не удивлялся. Не удивился он и этой странной, не совсем понятной телеграмме. Бухгалтер прочел ее еще раз, почесал кончиком ручки за ухом и написал в уголке крупным разборчивым почерком:
        «Тов. Трунов! Прошу обеспечить!»
        Телеграмму с резолюцией бухгалтер передал колхозному рассыльному деду Савелию. В ожидании распоряжений Савелий сидел с утра в уголке конторы, втихомолку покуривал и пускал дым в открытую дверцу печки.
        Рассыльный неохотно взял телеграмму и вышел с ней на крылечко. Закурил еще раз на воле, поглядел не торопясь вокруг и тут заметил идущего по улице Ваняту.
        — Эй, хлопец!  — крикнул он.  — Сюда иди!
        Ванята подошел.
        — Пузыревой ты сын, что ли?
        — Ага, Пузыревой…
        — Ну, молодец,  — похвалил Савелий.  — Труновы, знаешь, где живут? Ну, вот, сынок, снеси вот это. Отдай там…
        Ванята устал после работы, мечтал вдоволь накупаться, а если останется время, посидеть с удочкой.
        Но отступать было поздно. Дед Савелий без дальнейших расспросов передал телеграмму Ваняте, сказал еще раз, что он молодец, и, довольный таким исходом дела, скрылся в конторе.
        Так, не думая, не гадая, Ванята попал в капкан. Вместо речки потащился к дому Сашки Трунова. Дверь в избе была открыта, но там никого не оказалось. Ванята хотел воткнуть телеграмму в дверную ручку и тут увидел Сашку.
        Правнук деда Егора вышел из-за сарая, заметил неожиданного гостя и спросил:
        — На речку звать пришел?
        — Нет, вот принес! Бери…
        Сашка начал читать телеграмму. Лицо его как-то сразу залоснилось, будто бы его смазали постным маслом. Он прочел еще раз телеграмму, бережно свернул ее и спрятал в карман.
        — Ты иди,  — сказал он Ваняте.  — Мне к съемке готовиться надо…
        Посмотрел куда-то мимо Ваняты и добавил:
        — Завтра я на ферму опоздаю. Скажешь там…
        Утром Сашка, как и обещал, пришел на ферму позже всех. Бригада уже закончила работу в коровнике, белила наружные стены. Сашку увидели издалека. Правнук деда Егора был разодет, как именинник. Новая вельветовая куртка с кружевным платочком в кармане, расклешенные брюки и длинные, видимо, с чужой ноги, штиблеты.
        Ребята смотрели на Сашку и хохотали. Марфенька даже взвизгнула от восторга и закричала:
        — Ой, держите меня, а то я сейчас упаду!
        Не смеялся только учитель истории Иван Григорьевич. Он дал Сашке малярную кисть и сказал:
        — Бери и работай. Пока не закончишь, не отпустим. Так и знай!
        Иван Григорьевич тоже взял кисть, макнул в ведерко с известкой и, не обращая больше внимания на разодетого в пух и прах Сашку, начал белить. Припекало солнце. Ветер доносил издалека пресные запахи спелых нив. За холмом, там, где стоял памятник артиллеристу Саше, стрекотали комбайны, гремели гусеницами тракторы. В колхозе началась жатва.
        Марфеньку выбрали бригадиром. Она работала рядом с Ванятой. Лицо и руки ее загорели, а густые брови слиняли на солнце, стали как два желтых колоска. Ванята водил кистью по стене, украдкой поглядывал на Марфеньку. Он и сам не понимал, почему так легко и чисто у него на душе, замирало и снова постукивало быстрым молоточком сердце. Может, ему нравилось высокое синее небо, текущий с полей рокот комбайнов, а может, что-то совсем другое… Видимо, этого не объяснишь. А может, и не надо объяснять. Лучше постоять, послушать шорохи степи и помолчать.
        Фотограф Бадаяк, который прислал вчера в колхоз телеграмму, приехал двенадцатичасовым. Высокий, с черным пятнышком усов, он вынул из кармана красную книжечку. Начал что-то быстро и энергично разъяснять учителю.
        Марфенька и Ванята наблюдали за гостем с фотоаппаратами на шее и учителем. Иван Григорьевич и Бадаяк что-то безуспешно пытались доказать друг другу. Спор затихал на минутку и разгорался с новой силой. Трудно было решить, кто возьмет верх — спокойный, рассудительный учитель истории или горячий, напористый Бадаяк.
        Не повышая голоса, учитель говорил Бадаяку о какой-то роли личности в истории. Бадаяк слушал рассеянно, с нетерпеньем ученика, который ждет не дождется звонка на перемену.
        — Почему нельзя?  — не дождавшись перемены, воскликнул Бадаяк.  — Я буду жаловаться! У меня распоряжение. Вот оно!
        Картина для Ваняты и Марфеньки постепенно прояснялась. Учитель не хотел, чтобы Бадаяк снимал правнука деда Егора и вывешивал его фотографию в музее.
        — Можете не просить. Я сказал — нет, значит, нет. Если хотите, можете сфотографировать всю бригаду. Я не возражаю. Ребята хорошо работают.
        Бадаяк покипятился еще немного и, поняв, что учителя не переубедишь, согласился.
        — Вы меня без ножа режете!  — сказал он.  — Давайте скорее своих ребят! У меня и так в голове шурум-бурум! Я на поезд опаздываю!
        Бригаду упрашивать не пришлось. Ребята взяли малярные кисти наизготовку, застыли в живописных, отвечающих моменту позах. Бадаяк прицелился аппаратом, начал щелкать кнопкой, быстро перематывать кадры. Сначала он снял бригаду на узкую пленку, потом — на широкую, потом сделал — уже другим аппаратом — цветной кадр. Бадаяк вошел во вкус, и ему даже нравились чумазые лица ребят, поднятые, как винтовки, малярные кисти и заляпанные известкой сверху донизу рубашки и комбинезоны.

        — Замечательные снимки!  — сказал он.  — Спасибо, товарищ учитель!
        Бадаяк закончил съемку, сказал всем «до свиданья» и пожал руку Ивана Григорьевича.
        После съемки ребята добелили коровник и отправились по домам. Пыхов Ким увязался за Ванятой. Он украдкой дергал приятеля за рукав, давал понять, что у него есть важная новость и они должны остаться наедине. У Кима всегда были про запас какие-нибудь истории.
        Ванята знал эту слабость Кима. Он не стал обижать приятеля, замедлил шаг, подождал, пока прошли мимо все ребята, спросил Кима:
        — Что у тебя еще? Выкладывай…
        — Я тебе про Сашку хотел рассказать…
        — Говори. Чего тянешь резину?
        — Он вот он чего… он говорит, парторг Трунова с фермы из-за твоей мамани наладил. Он еще не так брешет. Он говорит, Платон Сергеевич за ней ухажерничает… Понял?
        Слова эти, будто кипятком, обожгли Ваняту. Он круто повернулся к Пыхову Киму.
        — Чего мелешь?
        — Разве это я? Я всегда за тебя! Я тебе сам говорю — давай Сашке морду набьем!
        — Чего глупости говоришь!
        Ванята дрожал от злости.
        Он схватил приятеля за грудки, встряхнул его быстро и порывисто.
        — Я тебя за такие слова!
        Пыхов Ким попятился.
        — Тю на тебя, сумасшедший! Чего ты!
        Он отбежал в сторонку. Поняв, что теперь в безопасности, засунул руки в карманы и зашагал прочь.
        Ванята растерянно стоял на дороге, смотрел вслед Киму. Скоро приятель скрылся вдали.
        Ванята не пошел на речку. Подумал минуту и отправился напрямик по полю к мелькавшим за бугром избам.
        Платон Сергеевич приходил несколько раз к ним, это точно. Он долбил с матерью книжку о кормовых рационах, подолгу рассказывал ей о колхозе, о каких-то знакомых и незнакомых Ваняте людях. Матери нравились эти разговоры. Когда Платон Сергеевич уходил — Ванята сразу заметил это — мать становилась грустной и рассеянной.
        Он знал, как трудно сложилась у матери судьба, никогда не напоминал ей зря про отца…
        Ванята с яростью размахивал на ходу рукой, кусал сухие шершавые губы. После разговора с Кимом ему стало вдруг как-то по-особому жаль и себя, и мать, и отца, которого он никогда не видел…
        Размышляя о своей горькой участи, Ванята прошел полсела. И тут с правой стороны улицы, неподалеку от Марфенькиной избы, неожиданно увидел парторга. В гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, в синем галифе с вылинявшим малиновым кантом, он шел навстречу Ваняте быстрым солдатским шагом.
        Сейчас, когда слились воедино в душе Ваняты все обиды и огорченья, он не хотел встречаться с Платоном Сергеевичем. Он никого не желал видеть сейчас — ни друзей, ни врагов!
        Ванята растерянно поглядел вокруг. Он решил было шмыгнуть в чужую калитку, спрятаться за плетнем, но Платон Сергеевич уже заметил Ваняту. Подошел к нему и, улыбаясь, сказал:
        — Ну, еж, как дела? Мать дома?
        Ванята молча и угрюмо смотрел в землю.
        — Эге-гей!  — воскликнул парторг.  — Это что же такое — снова колючки? А ну, дай попробую…
        Ванята отстранил его руку.
        — Не надо…
        — Чего сердишься?  — удивленно спросил парторг.  — Я ж шутя… Давай рассказывай — что у тебя? Чего такой надутый?
        Злые слова, которые уже сидели на самом кончике языка, неизвестно отчего рассыпались. Голос Ваняты дрогнул, сорвался.
        — Я не надутый!  — прохрипел он.  — Я вам не еж! Я вам все объяснил. Вот!..
        Платон Сергеевич опустил бровь. В щелочке глаза блеснул торопливый зрачок.
        — То есть, как это — все?  — удивился он.  — Погоди-погоди, давай, друг, разберемся!..
        Парторг протянул руку, чтобы обнять Ваняту. Но Ванята отступил на шаг в сторону, освободил дорогу.
        — До свиданья!  — сказал он.  — Вам, кажется, некогда…
        Смущенный тем, что произошло, Ванята миновал несколько домов и оглянулся. В эту самую минуту парторг тоже повернул голову.
        Ванята тряхнул головой и еще быстрее зашагал к дому.
        В избе никого не было. На столе возле окна лежала тетрадка и книжка с длинным скучным названьем — «Кормовые рационы для крупного рогатого скота». Ванята постоял, вспомнил что-то, полез в чемодан и вынул из него фотографию в простой деревянной рамке.
        Ванята нашел гвоздь, вбил его посреди стены и повесил рамку за тонкое проволочное ушко.
        У него есть отец. Пускай об этом знают все!

        Радостная весть

        Всю неделю лил дождь. Умолкли в поле тракторы, опустели дороги. Промокли, потемнели плетни и черепичные крыши; сникли в палисадниках цветы.
        Сегодня воскресенье. Ванята сидит возле окна, разбирает коробку с крючками и грузилами. Мать закутала плечи платком, читает книжку о кормовых рационах.
        Она то и дело подымает голову, придерживая пальцем строчку, слушает шорохи за окном.
        — Никак идет кто?  — спрашивает она.
        Ванята гремит крючками и грузилами, молчит. Неужели она не справится сама с этими глупыми рационами?
        Вкрадчиво тикают часы. Остановятся, послушают вместе с матерью — не идет ли кто — и снова стучат.
        «А может, мать и Платон Сергеевич в самом деле нравятся друг другу?» — думает Ванята. Конечно, это не его дело, а все-таки обидно…
        Шестой час, а в избе уже по-вечернему сумрачно. Тускло поблескивает на стене фотография отца. Лица его не видно.
        Нежданно-негаданно появилась в кирзовых сапогах и сером брезентовом плаще тетка Василиса.
        — Ой, боже ж ты мий!  — запричитала она.  — Та що ж там на вулици робыться! Лье и лье, дощ отой проклятый! Та там же хлиб увесь погние! Та що ж це за напасть на нашу голову!

        Тетка Василиса принесла из сеней охапку дров. С грохотом открыла дверцу печки, начала растапливать. Затрещали поленья, в избе запахло теплой смолой и лесом.
        — Как там ваши хлопчики?  — спросила мать, когда тетка Василиса перестала ворчать и хлопать дверцей.
        — Ты вже краще не пытай! Поза мерзлы, як цуцики. А з поля — ни шагу. Погоды, сердешны, ждуть. И Ванька Сотник там мерзне. Аж дывытысь больно. Та включи ты оте радио! Що воны там про погоду брешуть? Та шо ж ты сидишь, я тоби кажу!
        Мать включила репродуктор. Кто-то далекий тихо и задумчиво играл на скрипке.
        Музыка неожиданно смолкла. В репродукторе что-то щелкнуло, зашипело и вдруг знакомым хрипловатым голосом сказало:
        — Внимание! Говорит козюркинский радиоузел. Товарищи колхозники, завтра ожидается хорошая погода. Партийная организация и правление колхоза просят всех бригадиров и звеньевых немедленно явиться в контору. До свиданья, товарищи. Включаем Москву.
        Тетка Василиса и мать оделись, вместе вышли из дома. Тетка отправилась к трактористам, а мать — в контору.
        Ванята недолго оставался один. Прошло минут двадцать или тридцать, и за окошком послышались хлюпающие по грязи шаги. Пришла Марфенька. Она была в стеганой телогрейке и мокром коричневом берете.
        — Собирайся, Пузырев!  — сказала она.  — Пойдем ребят предупреждать. Чего расселся!
        — Тоже выдумала!  — поморщился Ванята.  — Видишь, льет…
        — Я тебе сказала или не сказала? На зерно нас завтра бросают. Весь колхоз пойдет.
        Ванята спрятал коробку, начал неохотно одеваться.
        Они вышли на улицу. Пригнув шеи, побрели вдоль плетней.
        Вокруг текли серые мутные потоки. Все притаилось, примолкло. Лишь изредка закричит сдуру в темном сарае петух и тут же смущенно умолкнет.
        Долго бродили по селу от одной избы к другой Марфенька и Ванята. Всех нашли, всем рассказали, что надо, что будут делать завтра. И видно, не зря месили они сапогами грязь. Дождь начал утихать, а где-то там, у далекого горизонта, выжелтилась между туч узкая чистая полоска заката. Померцала и скрылась из глаз, обещая сухой жаркий день.
        Ванята проводил Марфеньку до калитки и тоже пошел домой. Неподалеку от колхозной конторы он увидел почтальона Наташу.
        — Эй, Пузырев! Тебе письмо. Получай!
        Ванята схватил письмо и помчался домой. Комья грязи летели во все стороны, будто от грузовика.
        Матери дома еще не было. Ванята включил свет, вытащил из кармана письмо. На этот раз не было на нем ни сургучной печати, ни суровых, продернутых сквозь бумагу ниток. Ну и чудак же этот Гриша Самохин! Даже конверта и то не заклеил как следует!
        Ванята ковырнул ногтем треугольный клапан, вынул письмо. И тут он очень удивился. Письмо было совсем не от Гриши Самохина. Гриша писал крупными и круглыми буквами, а тут были какие-то острые торопливые крючки и юркие завитушки.
        Что за чепуха!
        Ванята начал читать странное письмо. Прочел и даже подпрыгнул от радости. Да это же письмо от его собственного отца! Отец написал письмо матери, а Ванята по ошибке прочел. Он думал, что это — от Гриши. Дурак этот Гриша Самохин, сто раз дурак! Никуда отец не убегал и не прятался! Он скоро приедет к матери и Ваняте в Козюркино.
        Все верно и точно, как в аптеке! Он приедет в следующее воскресенье, в двенадцать ноль-ноль. Просит, чтобы мать не сердилась и встретила его на вокзале.
        Ванята встал на руки, поболтал в воздухе ногами.
        — Ур-р-ра!
        Счастье распирало Ваняту. Скорее бы уже приходила мать. Вот будет радость!
        Ванята снова взял письмо, провел языком по липкому сладкому краешку конверта и положил на стол. Он ничего не видел, не читал и не знает.
        Ванята накрылся с головой одеялом, оставил в уголочке узенькую щелочку для глаз и стал ждать. Ему было видно все, что надо: дверь из сеней, письмо на столе и часы с черными острыми стрелками. Часы никого не ждали, равнодушно передвигали стрелки. Куда торопиться? Всего еще насмотрятся за свою долгую жизнь.
        «Ладно тебе уже,  — говорили они Ваняте.  — Спи давай!»
        Ванята долго сопротивлялся, но все же не выдержал и уснул.

        Эники-беники-клец!

        Они шли по обочине широкой полевой дороги. Навстречу то и дело мчались машины, наполненные до краев зерном. На центральном току уже давно кипела работа.
        Ребята обогнули густую полосу степного леска и увидели ток. На высокой арке — яркий кумачовый лозунг. Белыми крупными буквами на нем было написано: «Уберем хлеб до последнего зернышка!»
        На току, не затихая ни на минуту, гудели зерноочистки; возле хлебных курганов стояли на своих трех колесах погрузчики с длинными, поднятыми ввысь хоботами, жужжали на холостых оборотах автомашины. Наполненные хлебом бортовые машины бережно въезжали на огромные дощатые весы и, постояв несколько минут, мчались одна за другой на станцию, к хлебному элеватору. На каждой машине трепыхал красный флажок.
        На току с деревянными лопатами в руках суетились люди. Иван Григорьевич был уже тут. Он увидел ребят, замахал рукой.
        — Эй, народ, сюда!
        Ребята припустили к току. Тут им сразу нашлось дело. Кто взял метелку, кто стал с лопатой возле торопливого прожорливого погрузчика, а кто — возле навесов, под которыми лежали сыпучие золотые взгорья пшеницы.
        Ваняте и Пыхову Киму досталось работать на машине. Ребята вместе с Иваном Григорьевичем подгребали к лапам погрузчика пшеницу, а Ванята с Кимом хозяйничали в кузове. Будто горная река, лилось с верхотуры зерно. Упустишь минуту — и перед тобой уже высокий хлебный холм. Попробуй потом разбросай его по всему кузову!

        Из кузова было видно все поле. Слева, за леском, тянулась желтовато-зеленая полоска кукурузы, справа, среди пшеничного клина, мерцали лопастями комбайны, вспыхивали и таяли на глазах легкие синие клубочки дыма.
        — Не зева-ай!  — покрикивали шоферы.  — Шевелись!
        В полдень на попутной машине приехал Платон Сергеевич. Поговорил о чем-то с колхозниками, которые работали возле навесов, потом взял лопату и прошел к погрузчику. Ребята с радостью приняли его в компанию. Работа закипела вовсю.
        Платон Сергеевич подгребал зерно вместе с учителем. Бросят несколько лопат, смахнут со лба капельки пота и снова за дело. Вокруг суетились ребята, гребли зерно к погрузчику, подметали ток свежими березовыми метелками.
        Пыхов Ким с завистью поглядывал на ребят — вон каких помощников себе нашли!
        Разве теперь за ними угонишься! Ким не терпел конкуренции. Он растопырил руки и закричал:
        — Давайте к нам! На верхотуру! Платон Серге-ич!
        Ким зазевался. Поток зерна ударил его сверху, повалил навзничь. Ванята бросился спасать друга. Вокруг стоял хохот и визг. Смеялись вместе со всеми Платон Сергеевич и учитель. Похоже, им тоже хотелось забраться на машину, поработать и подурачиться вместе с Пыховым и Ванятой.
        С тока ушла последняя машина. Пока разгрузится на элеваторе и вернется, можно отдохнуть и даже искупаться возле бочки с водой. В степи стоял сухой белый зной. Даже дышать — и то горячо. Все повалили к дощатому навесу. Сели в кружок, стали слушать парторга — как идет уборка и когда в колхозе будет праздник урожая.
        Оказалось, уборке скоро конец, остались одни хвостики. А праздник будет хоть куда — и доклад, и кино, и пляски, а возможно, даже цирк.
        — Плясать будешь?  — спросил Пыхова Кима парторг.
        Ким любил, когда к нему обращались с вопросами. Но сейчас он надулся и замотал рыжей головой.
        — Зна-а-ем эти танцы!  — протянул он.  — В том году уже танцевал. За ухо из клуба выволокли. Аж сейчас болит!
        — Вот так дело! А я и не знал. Как же это тебя?
        Все смотрели на Кима, на Платона Сергеевича и улыбались.
        — Не, он не так говорит,  — сказала Марфенька.  — Он сел в первый ряд, а там для трактористов места оставили. Директор клуба говорит: «Ты, Ким, пересядь на другое место»,  — а он забастовку устроил. Он у нас, Платон Сергеевич, всегда бастует.
        Парторг выслушал Марфеньку, сказал, что Ким дал осечку, но и директор тоже неправ и выводить из клуба за ухо живых людей не годится.
        — Ты, Ким, не переживай,  — успокоил он.  — Теперь не выведут. Все будет как надо — и кино посмотришь, и выступления послушаешь. Все бригадиры отчитываться будут. Ты, Марфенька, это учти. Слышишь?
        Странно, но слова эти Кима не успокоили. Он сердито посмотрел на Марфеньку, встал с места, отошел в сторонку и лег на охапку соломы. Возможно, он устал от зноя и переживаний, а возможно, снова объявил забастовку. Кима ведь с одного раза не раскусишь…
        Платон Сергеевич уехал. Ким лежал без всякого движения и, похоже, даже не дышал. Ванята подошел к другу и напарнику по работе, участливо сказал:
        — Ты брось! Чего ты из-за пустяков?..
        Пыхов Ким открыл глаза, поднялся на локте.
        — А она чего? Я ж им говорил — зачем ее бригадиром? Я им говорил — давайте Ваняту. Ты думаешь, они со мной считаются?
        — Ну не злись ты!
        — Нет, я буду злиться,  — твердо сказал Ким.  — Разве ж она на празднике выступит? Она все перепутает. В том году на сборе дружины выступала. Вышла на сцену — тпр-фр — и точка. За животы все хватались. До сих пор смешно.
        — Ну и что тут такого,  — сказал Ванята.  — Ты думаешь, выступать легко? Ого! Это, знаешь!..
        — Чего тут уметь? Рассказал про все, а потом — клятву. У нас уже есть клятва. Будь здоров! Гришка придумал. Во клятва! Все наши мальчишки знают!
        — Врешь, наверно?  — сказал Ванята.  — Опять выдумываешь…
        — Чего врать!  — возмутился Ким.  — Я правду… Законная клятва! Сказать? Ну, ладно. Другому ни за что не оказал бы. Я тебя с первого дня понял. Как увидел, так сразу и понял…
        Пыхов Ким встал со своего насеста. Оглянулся на всякий случай вокруг, затем сложил руки по швам, вытянулся весь как струна и голосом суровым и страстным сказал:
        — Вперед! Крепко, как штык! Навсегда! Кто нарушит, тому на обед сто лягушек и банку червей. Эники-беники-клец! Конец!
        Пыхов Ким опустил голову, не глядя на Ваняту, вытер рукой потный лоб.
        — Ничего?  — с надеждой спросил он.  — Нравится?
        — Не знаю! Тут как-то…
        — Значит, не знаешь, да? Теперь я вижу, какой ты! Все вы такие! Возьму и брошу всех. Посмотришь! Назло брошу. В пустыню Сахару уеду. Буду на верблюдах ездить.
        Взгляд Пыхова принял мстительное выражение.
        Но поссориться Пыхову Киму и Ваняте не удалось. На ток, запыленная до лобного стекла дорожной пылью, прикатила машина. Грузовик развернулся и подъехал к погрузчику. Коротко и требовательно загудел сигнал.
        — По места-ам!  — крикнула Марфенька.  — По места-ам!

        На тракторе

        В час дня появилась со своими зелеными термосами тетка Василиса. Она была и за повара, и за кучера. Тпрукнула на лошадь и крикнула ребятам:
        — Скорийше, хлопчики, скорийше, а то борщ остыне! Там вже такого борщу наварила, ну просто тоби одын вкус!

        Колхозники и ребята повалили к навесу. Тетка Василиса затрещала деревянными ложками, загремела алюминиевыми погнутыми мисками.
        Все дружно принялись за еду. Миски держали на коленях, как держат свои котелки солдаты на фронте. Где уж тут думать о столах и стульях — похлебал борща, поел крутой пшенной каши и снова за работу.
        Не зевай, жми на все гайки!
        А машинам не было ни конца, ни края. Нагрузишь одну — и тут же, точно корабль у причала, стоит еще одна.
        Торопись, ребята!
        В два часа дня Иван Григорьевич приказал шабашить.
        — Хватит вам на сегодня,  — сказал он.  — А то председатель колхоза заругает. И так уже из-за вас влетело…
        С председателем не шути. Так взгреет, не опомнишься!
        Председателя, правда, Ванята видел всего два или три раза. С утра до сумерек гонял он по бригадам на новеньком, недавно купленном «козле». Нередко оставался на ночь в поле, при свете фонаря ладил с механиками тракторы и комбайны.
        Ванята слышал о молодом, прибывшем из Тимирязевки председателе — и от матери, и от Платона Сергеевича, и от Сотника. Похоже, им были довольны в селе… Зря только прижимал он школьников, гнал с поля раньше срока… Вон ведь какое жаркое лето в колхозе!
        Домой Марфенька и Ванята шли вместе. Ребята разбрелись по степным дорожкам, кто — вправо, кто — влево. Марфенька и Ванята выбрали самую короткую, по жнивью, тропу. В стороне мелькали стога соломы, бороздили поля гусеничные тракторы. По черной борозде ходили друг за другом и кланялись земле серьезные птицы грачи.
        Марфенька остановилась, посмотрела из-под ладони в степь.
        — Видишь?  — спросила она.  — Пыхов с Сотником пашут!
        — Пускай… зачем они тебе?
        — Какой ты! Мне с Ваней посоветоваться надо.
        — Советуйся. Я не держу!
        — Не пойдешь?
        — Не хочу.
        — Чего не хочешь?
        — Так…
        — Не, я знаю чего! Ты Сотнику завидуешь, вот чего!
        — Сама завидуешь, а на меня сваливаешь!
        — Не, я не так завидую! Идем сейчас же!
        Марфенька потянула Ваняту за рукав, повела к чернеющей вдалеке пашне. Они долго шли по жесткой колючей стерне, обогнули стог соломы и снова увидели трактористов. Трактор неторопливо полз по полю. Сзади тянулась глубокая борозда; металлическим блеском отливали поднятые лемехами отвалы земли.
        Положив ладони на рычаги, Сотник сидел на круглом, обшитом дерматином сиденье. Тракторист Пыхов в красной майке стоял рядом, не спуская глаз с напарника, следил за каждым движеньем его руки.
        — Здравствуй, Ваня-а!  — закричала Марфенька.
        Сотник даже ухом не повел.
        — Вон как фасонит, видала?
        Марфенька серьезно и сосредоточенно смотрела на приближающийся трактор. Трактористы вскоре подъехали к тому месту, где стояли Марфенька и Ванята. Пыхов заглушил мотор, спрыгнул на землю и сказал напарнику:
        — Иди с ребятами поговори… Я масло проверю.
        С грохотом откинул железный ребристый капот и стал копаться в моторе.
        Сотник подошел к Марфеньке и Ваняте.
        — Здравствуй, Ваня!  — сказала Марфенька.  — Я кричу-кричу… аж охрипла. Я к тебе вчера приходила, а тебя дома не было. Ты тут до ночи вкалываешь?
        — Ничего не до ночи! Полсмены только.
        Сотник вытер лицо рукой. На щеке густо отпечаталась черная маслянистая полоса. Он стал сразу каким-то смешным и задиристым.
        Пыхов с грохотом опустил капот, обернулся к напарнику, сказал:
        — Садись, что ли? Поедем…
        Сотник торопливо пошел к трактору. Сел на обитое дерматином сиденье, положил руки на рычаги.
        — Ну, а вы чего стоите?  — спросил Пыхов.  — Специального приглашения ждете? Садитесь, коли так…
        Марфенька с Ванятой ринулись к трактору. Марфенька стала справа от Сотника, а Ванята — слева. Больше на тракторе места не было. Сотник смотрел из-за плеча на Пыхова. В глазах его слились воедино и удивленье и просьба.
        А Пыхов между тем поднял руку и, будто бы все у него было заранее намечено, врастяжку прокричал:
        — Трога-ай, тракторист! Смотри — осторожней там! Смотри-и мне!
        Сотник рванул рычаги на себя. Трактор взревел, качнулся и пошел по полю. Марфенька и Ванята стояли по бокам, и казалось им, что это не Сотник, а сами они сидят за рычагами, ведут по полю тяжелый, гремящий гусеницами трактор.
        Ваня сделал полный круг и остановил трактор на том самом месте, где сидел на земле и курил неторопливыми затяжками Пыхов.
        — Слезайте!  — подымаясь, сказал он пассажирам.  — Покатались — и хватит…
        Марфенька и Ванята слезли с трактора. Пыхов сел за рычаги, а Сотник стал сбоку. И трактор снова пошел по полю.

        В овраге

        Ванята и Марфенька шли вдвоем. Справа и слева, насколько хватало глаз, расстилались поля. Хлеб уже почти весь убрали. Только кое-где мелькали гривы нескошенной пшеницы. Еще день-два — и жатве конец. И тогда ударит в колхозном клубе барабан, запоют трубы, начнется веселый летний праздник — дожинки.
        Марфенька тоже выступит на празднике. Расскажет, как они работали, помогали колхозникам убирать урожай и вообще, как думают теперь жить.
        Ванята выждал удобную минутку и, будто между прочим, спросил:
        — Ты не боишься выступать?
        Марфенька замедлила шаг.
        — Не, я уже не боюсь,  — сказала она.  — Я все продумала. Концовки только нет. И так думала, и так, а она не получается…
        — Ерунда,  — сказал Ванята.  — Скажи что-нибудь — и все. Главное, чтоб в середине хорошо было. А концовка — пустяк. Гриша Пыхов запросто придумал. Знаешь, как получилось?
        В глазах Марфеньки блеснул хитрый огонек.
        — Не,  — сказала она.  — Про лягушек и червей нельзя. Это у мальчишек наших такая клятва. Это Пыхов Ким придумал.
        — А Ким болтал — Гриша.
        — Не, он врет. Это Ким. Я сама придумаю, а то смеяться будут.
        Тропа опустилась с холма и вошла, будто в речку, в глубокий овраг. На крутых откосах его торчали серые камни, бежали вверх кусты колючей боярки. Овраг петлял по степи и заканчивался где-то возле молочных ферм.
        Марфенька и Ванята шли по дну оврага. Было тут после вчерашнего дождя сыро и душно. Без устали трещали, выпрыгивали из-под ног серые с красными подкрылками кузнечики. Где-то в стороне, а где — не поймешь,  — звенел ручеек. Марфенька остановилась, склонив голову, начала слушать.
        — Вон где!  — оказала она.  — Пошли!
        Они свернули с тропки и увидели: струйка воды прыгала с камешка на камешек, растекалась по траве жидким прозрачным стеклом. Рядом на ветке шиповника сидела зеленоватая белощекая синица. Она только что нашла ручеек, хотела напиться и теперь недовольно поглядывала на гостей круглым черным глазом.
        Вода была холодная и чуть-чуть отдавала полынной горчинкой.
        С трудом выбрались они из оврага. Солнце заливало степь ярким слепящим светом. В синем высоком небе, будто белый поплавок, плыл самолет.
        Они разыскали среди жнивья тропку и пошли домой. Теперь до деревни было рукой подать. Марфенька с любопытством поглядывала на Ваняту и улыбалась.
        — Чего улыбаешься?  — спросил Ванята.
        — Просто так… разве нельзя?
        Ванята не знал, обижаться ему на Марфеньку или не стоит. Разве поймешь, что на уме у этой хитрой девчонки?

        Встреча

        В доме Пузыревых дым стоит коромыслом. Мать, засучив рукава, стряпает шанежки, тетка Василиса гремит посудой, накрывает широкий праздничный стол. Тысячу дел придумали Ваняте. Сначала он драил тертым кирпичом медный самовар, потом подметал двор, потом скоблил ножом крыльцо…

        Сегодня в двенадцать ноль-ноль приезжает отец. Ваняте об этом не оказали. Он поглядывает на мать и тетку Василису, ухмыляется. Ну и хитрецы! Ничего, он подождет, уже недолго!
        Стол трещит от всякой еды, а тетка Василиса придумывает все новые и новые угощенья. Станет посреди избы, взмахнет руками и скажет:
        — Ой, боже ж ты мий, та що ж це робиться! Та тут же ничого нема! Може ще яку консерву купить? Та чого ж вы мовчите? Та бижи ж ты, Ванята, в той магазин! Та що ж мени з вами робить!
        В последнюю минуту, когда уже все было готово и можно было наконец сделать передышку, тетка Василиса погнала Ваняту в магазин купить кофе. В доме Пузыревых кофе не пили, но тетка Василиса решила, что теперь без него не обойтись.
        Ванята спрятал деньги в карман и пошел в магазин. Тетка Василиса сказала, чтобы он летел пулей, но Ванята решил не торопиться. Было всего только десять часов. Сто раз успеет сбегать в магазин!
        Сегодня у Ваняты два праздника. Во-первых, приезжает отец, а во-вторых,  — дожинки. В кармане его комбинезона лежит отпечатанный на машинке узенький листок: «Уважаемый тов. Пузырев! Партийная организация и правление колхоза просят Вас пожаловать в клуб на праздник урожая. Явка обязательна».
        Узнал бы про это Гриша Самохин, умер бы от зависти! Эх, Гриша, Гриша, жаль, нет тебя здесь!
        Ванята дал небольшой крюк, решил сначала посмотреть на клуб, который украшали вчера колхозники, и на стенную газету, которая висела возле клуба за стеклянной витриной. Ее тоже делали вчера. Ванята ходил в клуб вместе с Марфенькой, Пыховыми и все видел — как печатали на машинке статейки, клеили фотографии, рисовали красками заголовки.
        В газете была статейка о Сашкином прадеде. Как жили раньше крестьяне и как живут теперь. Была и фотография. Дед Егор строго смотрел из-под своих густых бровей и как будто бы говорил: «Ничего, однако, поработали: и хлебушко есть, и молоко, и прочее. Жаль, не довелось глянуть на вашу жизнь своим глазом. Молодцы, граждане, то есть товарищи колхозники. Одобряю!»
        Много знакомых людей увидел Ванята на фотографиях — и отца Пыховых, и комбайнеров, и тетку Василису с деревянной поварешкой в руке. Была в газете и еще одна фотография. Ее прислал накануне в твердом картонном пакете суетливый и немного смешной человек — Бадаяк. Ванята сразу нашел на снимке себя, Марфеньку, Пыховых. Не попал в кадр только Сашка Трунов.
        Ванята подошел к клубу. Все здесь было в порядке. Газета висела на месте. На фасаде трепыхались флажки. Над входом в клуб звал в гости огромный лозунг — «Добро пожаловать, товарищи хлеборобы!» Ванята полюбовался этим лозунгом, проверил на всякий случай — цел ли пригласительный билет с «уважаемым товарищем» и только тогда пошел выполнять поручение тетки Василисы.
        Размахивая рыжей коробкой кофе и кульком конфет, Ванята возвращался домой. От радости у него все пело и плясало в душе. Жаль, что мать не берет его с собой на вокзал, но это понятно: отец и мать давно не виделись. У них будут свои разговоры, и Ваняте знать их не надо. Пускай будет так, как задумала мать. Главное — приедет отец. Больше ему ничего не надо!
        Пританцовывая, вбежал Ванята в избу, поднял, как пароль, как пропуск к счастью, коробку кофе и конфеты.
        — Купил, тетя Василиса! Мировецкого! С цикорием!
        Но что это? Тетка Василиса и мать даже не посмотрели на него. Пока Ванята вертелся возле клуба, выбирал в магазине самый лучший кофе и конфеты, тут что-то произошло. Полчаса назад мать была в белой праздничной кофте и синей юбке, а теперь надела серое с бледными цветочками платье, в котором работала на ферме, повязалась простым платочком.
        Мать и тетка Василиса из-за чего-то поссорились. Тетка Василиса наступала, а мать тихо и виновато защищалась.
        — Та що ж це такое робится?  — кричала тетка Василиса.  — Та що ж це такое надумала! Ой, боже ж ты мий! Та подумай же ты своею головою! Та тьху на тебе за таки дила! Та йды ж ты, я тоби кажу, на отой вокзал!
        Ваняте стало все ясно. Мать передумала почему-то идти на вокзал. Отца никто не встретит. Он обидится и, возможно, даже уедет назад. Теперь уже навсегда, на всю жизнь!
        Ваняте стало страшно. Чистый, полный надежд и ожиданья день, который так хорошо начался для него, померк, закрылся непроглядной косматой тучей.
        Мать не видела этого молчаливого упрека в глазах Ваняты. Она ушла на ферму, а Ванята и тетка Василиса остались в избе. Тетка Василиса кипела от гнева. Она ни с того ни с сего замахнулась на Ваняту и закричала:
        — Та кинь ты отой чортив кохве! Та на биса ты купив оту гадость? Ой, боже ж ты мий, та що ж це на овити робится? Та довго я буду за всих страдаты? Та чого ж ты стоишь, як отой пенек, я тоби кажу!
        Тетка Василиса оглядела огорченным взором стол с едой, оказала: «Тьху на вас на всих!» — и вышла из дома, хлопнув изо всей силы дверью. Жалобно и тонко зазвенели на столе рюмки.
        А через минуту Ванята уже был на улице. Задыхаясь, мчался он по жнивью, по тропкам и дорожкам на вокзал. Он встретит отца, приведет его домой и навечно помирит с матерью.
        По большаку сзади Ваняты пылила машина. Ванята свернул в сторону, добежал до телеграфных столбов и замахал над головой кепкой.
        — Сто-ой!  — закричал он.  — Сто-ой!
        Машина затормозила невдалеке, прокатилась юзом по гладкой, накатанной до белого сияния колее. Шофер высунулся из кабины, погрозил кулаком.
        — Ты что — сдурел? Я ж тебя, как куренка, мог… в минуту!
        — Возьмите. Мне на вокзал! Дяденька-а!
        — Я тебе дам — дяденька! Ишь, моду взяли! Садись скорее, окаянный!
        Заскрежетала дверца. Ванята влез по высоким подножкам в кабину, сел на черное, вытертое до ниток сиденье. Машина дала газ и снова рванулась вперед.
        Шофер поправил зеркальце над головой, сердито оказал:
        — За таких наш брат и страдает. Лезут под самые колеса — и все. Встречаешь кого, что ли?
        — Отца. С Востока едет. С границы он почти…
        Шофер закурил, теперь уже одобрительно посмотрел на пассажира.
        — Чего ж молчал? Так бы сразу и сказал! Тоже мне…
        Машина домчала Ваняту до перекрестка. Направо дымил кирпичный завод, налево, в гуще пыльных деревьев мелькали станционные дома, светил издалека яркий зеленый огонек светофора.
        — Теперь успеешь,  — сказал шофер, открывая дверцу.  — Давай, давай. У меня работа!
        Шофер свернул к заводу, а Ванята помчался на станцию.
        Он прибежал как раз к сроку. Электровоз, замедляя ход, прополз мимо станции, чихнул тормозами и остановился. Ванята выбрал местечко возле дощатой калитки для пассажиров. Над ней на двух тонких трубах висела белая дощечка с надписью — «Выход в Козюркино».
        Проводники открыли тамбуры, не торопясь вытерли тряпкой серые прямые поручни, сошли со своими флажками на перрон. Ванята не спускал глаз с вагонов — только бы не прозевать отца!
        Пассажиров, как всегда, в Козюркине было немного. Показались какая-то женщина с грудным ребенком на руках, два длинноногих суворовца с яркими малиновыми погонами на плечах; размахивая кефирной бутылкой и оглядываясь на окошко своего вагона, побежала к дощатому киоску девчонка в синих джинсах.
        В дверях одного из вагонов появился седой старик в черном костюме и с узелком в руке. Он сполз по ступенькам на землю, сказал что-то проводнице и пошел к выходу.
        Электровоз постоял еще минуту-две, толкнул для порядка взад и вперед вагоны, и, набирая ход, умчался в свой далекий путь. Опустив руки, стоял Ванята возле калитки. Прошла мимо женщина с ребенком, прогремели своими черными курносыми ботинками суворовцы.
        Навстречу Ваняте ковылял с узелком в руке последний пассажир. Что-то далекое, что-то полузабытое напомнил Ваняте этот старик в черном костюме. Сухое морщинистое лицо, тонкие седые волосы на крутых висках, медная цепочка-висюлька в кармане на груди. Ванята сразу увидел заросшую тусклой ряской речку Углянку, дорогу на материну ферму и на этой дороге телегу с бидонами для молока. На телеге, свесив ноги, сидели двое — мальчишка в кепке, похожей на голубятню, и старик с ременным кнутом в руке.
        Пассажир тоже узнал Ваняту. Он перебросил из руки в руку узелок, заторопился.
        — Здравствуй, Ванята! А я тебя сразу и не признал! Встречать никак пришел? Ну, уважил. Ну, прямо я тебе дам!
        Дед Антоний схватил Ваняту в охапку жилистыми сухими руками, приподнял и снова опустил на землю.
        — А меня, друг ситный, на пенсию спихнули,  — сказал он.  — Куда хочу, туда и еду. Дай, думаю, к Пузыревым наведаюсь. Скучал тут без меня? Ну-ну, по глазам примечаю! Пошли, чего же ты?
        Ванята опустил голову. Стараясь не смотреть на деда Антония, ответил:
        — Нет, я сейчас не могу. Еще один поезд придет. Мне встречать надо…
        — Беда с твоими поездами! Их же — вон сколь ходит. Рази все встретишь? Пошли, тут я тебе подарочек привез от Гришки Самохина. Помнишь Гришку, однако?
        Дед Антоний полез в карман, достал узенький бумажный пакетик. Ванята развернул бумажку, увидел три тонких серебряных крючка.
        — На щуку Гришка велел пускать. Нехай, говорит, ловит. Мне, говорит, без него вот так скучно. Так, говорит, и передайте. Ну, чего ж мы стоим? Духмень вон какая! Аж в пот кинуло. Пошли в тенек. Чего ты, однако?
        Они пошли в конец перрона, туда, где росли корявые акации и текла тонкой струйкой из чугунной колонки вода. Дед Антоний сел на длинную дощатую скамейку, устало вытянул ноги. На земле мерцала кружевная тень от деревьев, по луже возле колонки ходили пешком голуби.
        Дед Антоний поглядел на Ваняту, вздохнул и, быстро роняя слова, сказал:
        — Не мечтал я тебе говорить, Ванята, а скажу. Ты этого поезда не жди. Не приедет твой отец. Другая у него линия жизни вышла, чтоб ему…
        — Вы что, дед Антоний?!
        — Ото самое, Ванята! Думала мать, возвернется муж и все у вас будет браво. Надеялась, в общем. А не вышло вот… Отсидел отец срок, а потом за прежние дела принялся. Там такого натворил — не говори!
        Дед Антоний взял Ваняту за руку и повел по дороге, как слепца.
        Он хотел отвлечь Ваняту, а может, и самого себя от мрачных непрошеных мыслей, без умолку рассказывал все, что придет вдруг на память.
        — Проводили меня, в общем, Ванята, на пенсию. Часы в презент купили. Узнали, что разбил свои, ну и уважили. Всю область объездили, а нашли. «Павел Буре» по названию. Помнишь часы мои прежние? Как зверь ходили!
        Дед Антоний вынул из кармана часы с медной цепочкой и поболтал возле уха, как тухлое яйцо. Часы торопливо застрекотали колесиками и виновато смолкли.
        — Пружина, видать, лопнула,  — сообщил дед Антоний.  — А так — ценная вещь… Мне, Ванята, теперь часы ми к чему. У меня времени с верхушкой до самой смерти хватит. К вам вот приехал. Чего мне без толку на печке сидеть? Председатель так и сказал — ты, говорит, мотай к Пузыревым, зови обратно. Поедешь, что ли? Гришка там Самохин ждет. Отдайте, говорит, крючки Ваняте — дружба у нас…
        Много мог еще рассказывать Ваняте дед Антоний, потому что дорога длинная, а память человека еще длиннее. Но из-за поворота выскочила на полном газу бортовая машина. Шофер круто затормозил возле путников, высунул голову из кабины.
        — Эй, парень!  — крикнул он.  — Встретил отца?
        Дед Антоний подошел к машине, сердито сказал:
        — Чего орешь на всю степь? Тоже мне хлюст! Подвезешь ай нет? Открывай калитку…
        Шофер безропотно дернул ручку, впустил в кабину деда Антония. Ванята полез по скату в кузов. Машина подождала минутку и снова помчалась вперед.

        Крепко, как штык! Навсегда!

        Платон Сергеевич стоял возле зеркала, надевал галстук. Он увидел, как открылась дверь и в просвете ее появилась голова мальчишки в кепке, похожей на голубятню.
        — Можно, Платон Сергеевич?
        Парторг подергал узелок галстука, распустил его, как шнурки на ботинках, обернулся к нежданному гостю.
        — Заходи. Галстуки умеешь цеплять? Что-то не получается. Забыл систему…
        Ванята вошел в комнату. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как был он в гостях и пил чай с конфетами. Стоял возле окошка стол, заваленный книжками и бумагами, висела на стене фотография; в стакане с водой краснели три гвоздики.
        Только Платон Сергеевич был каким-то иным, непохожим. Наверно, оттого, что в новом пиджаке вместо гимнастерки и белой рубашке с непослушным воротничком.
        — Не умеешь, значит, цеплять? Ладно, без украшений обойдемся. Какая твоя точка зрения?
        — Не знаю, Платон Сергеевич… Я, знаете, чего пришел?
        — Конечно! Ссориться пришел. Сколько мы с тобой не разговаривали?
        — Неделю…
        — Плохо считаешь. Неделю и четыре дня.
        — Я же не хотел. Это так получилось… я рассказать пришел… можно, Платон Сергеевич?
        — Давай… садись на диван.
        Ванята сел, положил руки на колени.
        — Не нравишься ты мне сегодня,  — сказал Платон Сергеевич.  — Что там у тебя — говори. А то в клуб опоздаем…
        В горле Ваняты что-то запнулось — тугое, противное. Будто купался в речке и хлебнул теплой воды. Ванята закрыл лицо ладонями, тихо и печально заплакал.
        — Я не могу больше, Платон Сергеевич. Я никуда не пойду…
        — Что ты? У нас же праздник! Дожинки. Вот чудак!
        Парторг придвинулся к Ваняте, обнял его за плечи крепкой, дрогнувшей на миг рукой.
        — Ну, перестань. Слышишь!
        Ванята не отнимал от лица ладоней. Будто в ковшик, падали в них одна за другой теплые соленые слезы.
        — Я к вам пришел… я хотел сказать, Платон Сергеевич…
        Он умолк на минуту. Сдерживая дрожь в голосе, быстро сказал:
        — Платон Сергеевич! Женитесь на моей маме. Я разрешаю…
        Парторг еще крепче сдавил пальцами Ванятино плечо.
        — Ах, ты ж, Ванята! Ну какой ты еще маленький! Вот, значит, отчего поссорился! Чудак ты! Перестань, я тебя прошу…
        Ванята притих.
        — Я честно, Платон Сергеевич. Я…
        Платон Сергеевич быстро поднялся.
        — Не смей об этом! Я запрещаю!
        На лбу его, разделяя брови, прорезалась глубокая ямка. Он искал слова, чтобы высказать мысли, которые должен понять сейчас мальчик в синем комбинезоне.
        — Ванята, если ты хочешь, можешь быть моим сыном,  — ласково сказал он.  — Ты слышишь?
        — Слышу, Платон Сергеевич…
        — У меня никого на свете нет. Я тебе уже говорил… Будешь моим сыном?
        — Буду, Платон Сергеевич.
        — Честно?
        — Я же сказал — я честно…
        — По-партийному?
        — По-партийному, Платон Сергеевич!
        — Давай руку. Вот так! Теперь иди умойся. Чернила на носу. Ты что — носом пишешь?
        — Я сегодня не писал, Платон Сергеевич…
        — Не рассуждай. Раз отец сказал, значит — точка. В коридоре умывальник.
        Ванята долго плескал в лицо холодной водой, тер щеки полотенцем. Посмотрел в круглое тусклое зеркальце на стене, смахнул пальцем последнюю слезу и вошел в комнату.
        — Эликсиром брызнуть?  — спросил Платон Сергеевич, кивнул головой на пузырек с красной резиновой грушей.
        Ванята улыбнулся.
        — Не надо. И так сойдет.
        — Тогда пошли. Опаздываем уже.
        Платон Сергеевич вел за руку Ваняту. На пиджаке его позванивали тихим серебряным звоном ордена и медали. Ванята старался не отставать, шагал рядом со своим новым отцом размашистым шагом.
        — Всех на дожинки пригласили?  — спросил погодя Ванята.
        — А как же! Всю вашу бригаду.
        — Стенную газету возле клуба видел. Там только ухо Сашкино получилось. Не попал он в кадр…
        — Верно, не попал,  — ответил парторг.  — Я уже давно про этого Сашку думаю. Надо из него все-таки порядочного человека сделать. Какая твоя точка зрения?
        — Не знаю, Платон Сергеевич. Он…
        — Нет, тут даже думать нечего… Сашка ж сейчас,  — ну как тебе лучше сказать,  — ну, как крот, что ли — вслепую живет. Куда толкнут, туда и лезет… Сам я, Ванята, виноват. Сплоховал, одним словом…
        — При чем тут вы, Платон Сергеевич?
        — Отцу Сашкиному надо было гайку потуже завернуть. А я, видишь, промазал, смалодушничал… Ну ладно, разберемся еще. Рано тебе это пока знать…
        Ванята зашел чуть-чуть вперед, не выпуская ладони из руки парторга, заглянул ему в лицо.
        — Платон Сергеевич, а вы ж сами говорили — детям все надо знать: и про жизнь, и про смерть… Помните?
        — Конечно, помню… С тобой ведь ухо востро надо держать! К каждому слову цепляешься…
        Парторг прошел несколько шагов, улыбнулся чему-то и сказал:
        — А все-таки ты, Ванята, еж! Нет, нет, не оправдывайся! Все равно не убедишь… Давай нажимай, а то в самом деле к шапочному разбору придем.
        На дворе еще было светло, а возле клуба уже горели электрические лампочки. В фойе играл оркестр, за окнами кружились пары.
        У подъезда толпились мальчишки и девчонки. Они были чем-то взволнованы и возмущены. Вокруг стоял шум, хоть уши затыкай. Громче всех орал Пыхов Ким. Ванята сразу узнал голос своего беспокойного обидчивого друга.
        — Пошли скорее,  — сказал Платон Сергеевич.
        Они прибавили шагу.
        — Эй, люди, что там у вас?  — крикнул парторг.
        Пыхов Ким замахал рукой.
        — Не пускают, Платон Сергеевич! Обратно за ухи хотят! Я ж вам говорил!
        Похоже, Ванятиных друзей в самом деле не пускали на праздник. У подъезда, заглядывая в двери, возле которых стоял билетер с красной повязкой на рукаве, толпились все деревенские ребята. Были тут и Гриша Пыхов, и Марфенька, и Сашка Трунов, и Ваня Сотник.
        — Это как же не пускают?  — спросил парторг Кима.  — Билет у тебя есть?
        — А то нет! Вот он — «уважаемый товарищ». За ухи, Платон Сергеевич, хотят. Не считаются!
        Парторг отстранил Пыхова Кима, подошел к двери. Загородив вход рукой, там стояла Клавдия Ивановна, или просто тетя Клаша. Утром она убирала клуб, а вечером, когда крутили кино, отрывала на билетах контроля, следила, чтобы в зал не проникли хитроумные «зайцы».
        — Тетя Клаша, чего это вы их?  — спросил парторг.
        — То есть, как чего? Вы поглядите на них — конбинезоны понацепляли. Как сговорились усе! Тут праздник, а тут… Не пущу — и все. Ишь, тоже, валеты — на палочку надеты! Перемазать усе хотят. Та я их!
        — Мы чистые!  — крикнул из-за плеча парторга Пыхов Ким.  — Мы постиранные. Мы так решили, Платон Сергеевич. Чего она!..
        Платон Сергеевич ласково и тихо взял контролера за руку.
        — Пустите, тетя Клаша. Я вас прошу…
        — Ну, балуете вы их, Платон Сергеевич! Сами сказали, чтоб порядок, а сами… Чего стоите, архаровцы? Заходите, если по-человечески просят. Ну!
        Наступая друг другу на пятки, архаровцы повалили в дверь.
        Первый ряд, как и обещал парторг, был забронирован — то есть оставлен школьной бригаде. Исключение сделали только для деда Антония. Он сидел в кресле первого ряда и, ожидая начала, поглядывал на часы «Павел Буре».

        Ванята сел в центре. Справа от него заняла место Марфенька, а слева — Ваня Сотник. Марфенька тоже была в комбинезоне. Только не в синем, а в зеленом. Из карманчика выглядывала белая с золотым сердечком ромашка.
        Эх, Гриша Самохин! Жаль, нет тебя здесь! Словами о дожинках не расскажешь. Не знаешь, с какого бока и начать — с самого начала, с конца или со срединки. По ковровой дорожке в зал вошла тетка Василиса. Красная от смущенья, она несла на руках поднос с пышным караваем на белом полотенце. Рядышком лежала горстка спелых, убранных с последнего поля колосьев. Тетка Василиса остановилась посреди зала, тихим грудным голосом сказала:
        — Поздравляю, товарищи колхозники, с дожинками! Покуштуйте нового хлибця. Спасибо, риднесеньки! Спасибо вам, хлопчики, за все!

        Заскрипели кресла. Колхозники один за другим подходили к тетке Василисе, кланялись ей в пояс, отщипывали от каравая маленькие хрустящие корочки.
        Сотник потянул Ваняту за рукав, шепнул:
        — Пошли, Ванята! Ты не сердись! Я ж по дружбе всегда… Хочешь, на тракторе учить буду? Ты думаешь, я просто так откололся от бригады? Я ж про трактор всю жизнь мечтал… Вставай!
        Никогда не пробовал Ванята такого вкусного хлеба. Был он лучше городских плетеных калачей, лучше бубликов с маком и печатных, облитых белой глазурью пряников. Да что говорить! Даже сравнивать не с чем этот степной, собравший в себя все духовитые соки земли колхозный хлеб!
        Да, всего не расскажешь, не опишешь в письме Грише Самохину — и выступлений бригадиров, и кино, и циркачей…
        Марфенька тоже выступала. Пыхов Ким не зря болтал на току. Марфенька запуталась и чуть-чуть не заплакала при всей публике. Она стояла на трибуне, беззвучно шевелила губами, старалась вспомнить оборвавшуюся на самой срединке мысль.
        Ванята смотрел на Марфеньку, переживал, не знал, как помочь, выручить ее в эту трудную минуту из беды. Он не утерпел, приподнял руку и замахал над головой. Глаза Марфеньки и Ваняты встретились. Вполне возможно, вспомнила она жаркий летний день, когда шли они по оврагу, и клятву, которую придумал для всех Пыхов Ким. Может, так, а может, и не так. Но Марфенька вдруг встала на цыпочки, вытянулась вся и голосом торжественным и страстным сказала:
        — Мы тоже будем колхозниками!
        Все захлопали Марфеньке, а духовой оркестр, который давно ждал подходящего случая, рявкнул во все свои трубы. Марфенька сбежала со сцены, села на прежнее место, рядом с Ванятой. Она долго сидела молча, покусывая спекшиеся от волнения губы. И только потом, когда с трибуны уже говорил другой бригадир, тихо, почти шепотом, спросила Ваняту:
        — Ничего я выступала?
        — Здорово!  — сказал Ванята.  — Я так не умею. Правильно тебя бригадиром выбрали.
        Но самого конца дожинок ребята не увидели. После циркачей к ним подошла тетя Клаша с красной повязкой на рукаве и сказала:
        — Теперь хватит. Хучь и уважаемые, а пора спать. Выметайтесь усе до одного!
        Спорить с тетей Клашей и прятаться не имело смысла. От нее — это Ванята уже проверил — нигде не спрячешься, даже за сценой. Она знала в зале все тайники и безошибочно вытаскивала оттуда за шиворот безбилетников. В клубе была ее полная и неразделимая власть.
        Ванята огорченно вздохнул и пошел к выходу.
        У дверей его поджидала мать. Щеки матери порозовели, а морщинки на лбу разгладились, вытянулись в тонкие, почти незаметные ниточки.
        — Можно мне остаться?  — спросила она.  — С народом немного побуду…
        — Конечно, мам!
        — Ну, иди, сынок! Деда Антония захвати. Видишь, дремлет…
        Опустив голову, дед Антоний сидел в первом ряду. Дед утомился за долгий день, выпил перед праздником рюмку и весь вечер добросовестно проспал.
        — Пойдемте, дедушка!
        Дед Антоний встрепенулся, захлопал глазами.
        — А? Что? Кто тут?
        — Домой пойдемте, говорю!
        Дед Антоний понял, наконец, в чем дело. Он вытер ладонью лицо, прогоняя остатки сна, обиженно сказал:
        — Тю на тебя — и все! Я ж ишшо плясать буду. Тоже мне сказанул! Времени ишшо вон скоко!
        Дед Антоний вынул из кармана часы, поболтал возле уха, как яйцо.
        — Иди, иди!  — сказал он Ваняте.  — Я ишшо на том свете отосплюсь. Тоже выдумал!
        Ванята вышел из клуба. Луна заливала серебряным светом Козюркино. Был виден каждый листок на дереве и каждый камешек на дороге. Где-то высоко-высоко, не нарушая тишины, летел самолет. За рекой маячила строгая серая фигура артиллериста Саши.
        Ванята вспоминал праздник, парторга, тетку Василису с белым караваем и девочку, похожую на гриб подберезовик. Вспоминал и улыбался, будто впервые в жизни нашел для себя что-то очень важное и большое:
        — Вперед! Крепко, как штык! Навсегда!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к