Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Нусинова Наталья: " Приключения Джерика " - читать онлайн

Сохранить .

        Приключения Джерика Наталья Ильинична Нусинова

        Автобиографическая повесть Натальи Нусиновой, киноведа, дочери писателя и сценариста Ильи Нусинова — о полюбившемся многим поколениям кинозрителей герое фильма «Внимание, черепаха!» фокстерьере Джерике, о его семье, о доме, дворе и стране, в которой прошло «советское детство» автора. Эта книга перекидывает мостик между нашим временем и той эпохой, из которой в большей или меньшей степени вышли все мы, жители современной России.

        Наталья Нусинова
        Приключения Джерика

        Детям, которые любят собак
        И взрослым, которые все понимают

        Дорогие читатели,
        книжка, которую вы держите в руках,  — это история собаки, но одновременно это еще и история ее хозяев, история семьи, жившей в совсем, казалось бы, недавнее время — но, оказывается, уже в прошлом веке, а главное, в другую эпоху, которая теперь называется «советские времена». Кое-что из той жизни вам уже непонятно: исчезли из русского языка многие слова, исчезли приметы того времени, изменилась психология людей. Ну как объяснить сегодняшнему школьнику, кто такие «тимуровцы» или «старые большевики»? У современных детей все это вызовет, наверное, смех, а скорее всего — недоумение. «А почему вы позволяли такое?» — спросят они нас. И уж тем более, кто из них поверит, что люди, которые когда-то «делали революцию» и «строили коммунизм», далеко не всегда были плохими, а гораздо чаще были наивными, и, во всяком случае, как и все люди на земле, они были разными, им хотелось добиться равенства и справедливости для всех, а создали они новую несправедливость и большое неравенство.
        «У каждого своя правда»,  — сказал французский режиссер Жан Ренуар в фильме «Правила игры». У этих людей тоже была своя правда, которая была их заблуждением, их Великой иллюзией. Но разве мы всегда во всем правы? Из ошибок того поколения мы можем сделать только один вывод: нельзя ничего решать за других. Как сказал поэт и бард той эпохи Александр Галич: «…Бойтесь единственно только того, кто скажет: „Я знаю, как надо!“» Эта книжка — история любви. Это любовь родителей к детям и внукам, любовь детей к папе с мамой, к бабушке с дедушкой, к сестрам и братьям, к друзьям, к собаке, о которой они так долго мечтали, к тому внешнему миру, который открывался перед ними и в который они входили с верой в то, что этот мир им рад. Потому что любовь, которой окружали их в семье,  — это кокон шелкопряда, панцирь черепахи, неприступная крепость, которая будет защищать их от ветра, от дождя и от вторжения недругов всю жизнь, даже тогда, когда многие люди и события их детства превратятся в воспоминания.
        А поэтому приключения в нашей повести напоминают смешные и страшные сериалы старого кино — и какие бы испытания ни выпадали героическому Джерику, он достойно и гордо, как броненосец, пройдет сквозь рифы катастроф, уйдет от погони и выйдет к спасению благодаря своему мужеству и отваге и, конечно, благодаря любви своих хозяек — двух маленьких девочек. Эти девочки, выросшие в любви и ласке, названные родителями в честь двух лучших героинь русской литературы, Наташи Ростовой и Татьяны Лариной, вдруг услышат во дворе своего московского дома, что они не такие как все, что они — полукровки и внучки врага народа. И когда в души детей, привыкших к доброте как к норме и не знающих чувства страха, войдет смятение и обида, верный и отважный Джерик ринется в бой и сумеет постоять за своих друзей.
        Эта повесть обо мне самой, о дорогих мне людях и о нашей собаке. И многие события, описанные в ней, действительно происходили в жизни, а все остальное — чистая фантазия, как положено в книжке. Но я сама уже порой не понимаю, что было вправду, а что я придумала. Сон и явь сплелись в один клубок, в один моток ниток. Я только знаю наверняка, что я стремилась передать с максимальной достоверностью — это характеры людей, отношения, атмосферу той, ушедшей жизни, в которой многое было неправильно, смешно и дико, но вместе с тем кое-что оттуда мне очень дорого. Вот этим дорогим мне воспоминанием о людях, которые умели любить, были чистыми в намерениях и бескорыстными в поступках, я и хочу поделиться с вами.
        Я искренне благодарна издателю, дизайнеру, художнику, редактору — всему творческому коллективу, которому моя книга обязана своим появлением на свет. Я глубоко признательна людям и организациям, любезно предоставившим изобразительные материалы для иллюстраций,  — Фонду Ролана Быкова и лично Е. В. Санаевой и А. Н. Медведеву, Государственному центральному музею кино и лично Э. Р. Малой и Н. И. Клейману, художественному объединению Ван дян У и лично Н. В. и Ю. А. Паршиным.
        Но есть еще два человека, без которых этой книжки бы не было, их имена я хочу назвать отдельно. Это две крестные моей повести, две добрые феи — Елена Бальзамо и Ольга Мяэотс. Они взмахнули волшебной палочкой, и я поверила, что забавные истории, которые я пишу на досуге, могут стать нужной людям книгой, потом они еще раз взмахнули палочкой — и меня нашел издатель, потом еще — и вот перед вами повесть «Приключения Джерика». Мне бы очень хотелось, чтобы вы полюбили ее героев, как люблю их я.
    С любовью к вам, Наталья Нусинова

        1
        Как мы хотели, чтобы у нас была собака…
        …А ее у нас не было

        Все дети имеют право любить собак. Все дети имеют право мечтать о собаке. И все дети имеют право просить, скулить, канючить, клянчить и приставать к родителям, чтобы им купили собаку. Им говорят: «Не нуди!», а они все равно нудят, вздыхают и жалуются на свою трудную судьбу и тяжкую долю до тех пор, пока собака не появится у них в доме, потому что их дело правое и рано или поздно они непременно победят в своей справедливой и честной борьбе за собаку.
        Мы с моей младшей сестрой Таней тоже очень хотели, чтобы у нас дома жили разные звери, а особенно, конечно, собака. Потому что собака — умная и с ней интересно. С ней можно дружить и играть и дрессировать ее. Для меня это было особенно важно, потому что мне уже исполнилось тогда лет семь или восемь и пора было всерьез подумать о будущей профессии. Я подумала и решила, когда вырасту, пойти работать в цирк или в зоопарк, если не укротительницей диких зверей, как моя знаменитая тезка и героиня любимой книжки «Ваш номер!» Наталья Дурова, то уж на худой конец хотя бы простым биологом, который изучает животных и наблюдает за их повадками. А всем известно, что изучать животных и наблюдать за повадками удобнее, если эти животные живут у вас дома, как у моей подружки Мариши из соседнего двора. Родители Мариши были биологи, и поэтому у них дома жили всякие звери: собака, кошка, большая лягушка, много певчих птиц и даже горная курочка кеклик, которая была совсем ручная и свободно гуляла по квартире, всюду оставляя следы своих прогулок и тем оправдывая свое название. Я очень любила после уроков заходить к
Марише доя того, чтобы вместе с ней немного понаблюдать, поизучать и подрессировать ее птиц, кошку и лягушку, а особенно — ее прекрасную собаку Джипси, умнейшую черную спаниелиху с грустными глазами и длинными ушами, которые свисали до пола и которыми Джипка, похоже, закрывалась от нас, когда мы уж очень ее донимали.

        Я пыталась ВОЗДЕЙСТВОВАТЬ на своих родителей и поставить им в пример родителей Мариши, заселивших свои две комнаты в коммунальной квартире массой птиц и зверей, вроде того как сами родители ставили мне в пример Маришу, которая и училась на одни пятерки, и посуду за собой мыла после обеда, и гимнастику делала каждый день, и была всегда очень послушной, и никогда никуда не опаздывала, и никогда ничего не теряла и не забывала. А самое главное — она берегла СВОИ ГЛАЗА и ЧУЖИЕ НЕРВЫ и не читала подряд все книжки прямо на улице (стоя у дверей библиотеки), или на уроках (под партой), или ночью (под одеялом с фонариком), как некоторые. Но, похоже, нежелание следовать чужим положительным примерам и желание совершать собственные ошибки было у нас семейной чертой, и я так же мало реагировала на внушения старших, как они — на мои призывы равняться на родителей Мариши. «Понимаешь, Наталик,  — в утешение говорил мне папа,  — друзей ведь сам себе выбираешь, а с родителями — это уж как повезет». Честно говоря, я совсем и не думала, что нам с Таней так уж не повезло с родителями, скорее даже наоборот, но, с другой
стороны, их упорное нежелание превратить наш дом в зверинец меня огорчало. Я в очередной раз тяжело вздохнула и пошла в гости к моему другу Гоше, которому очень повезло в том, что его папа был эстрадный актер и выступал на сцене с дрессированными животными. У них дома было даже еще интереснее, чем у Мариши: там жила обезьянка Чита, крошечная и страшно прыгучая собачка Пулька, а в коридоре в старом чемодане спал черный уж, довольно большой и старый и очень ленивый. Уж работал на сцене гадюкой — перед выступлениями ему закрашивали желтые пятнышки на голове,  — и он, видимо, от этого возгордился и ВОЗОМНИЛ о себе и совсем не хотел с нами играть. Но все равно, как приятно было взять его в руки, прижать к щеке скользкое кожаное тельце, поцеловать ужиную мордочку или обвить его вокруг своей шеи — как будто бы он удав! Только Гошина мама не разделяла наших восторгов. Она была совсем не дрессировщица, а обычный глазной врач из районной поликлиники, и ей хотелось, чтобы у нее дома было чисто, убрано, спокойно, чтобы по квартире не ползали змеи и не прыгали обезьяны, чтобы не лаяли собаки, и вообще, чтобы все
было КАК У ЛЮДЕЙ — а что может быть скучнее!

        И когда я пришла к Гоше, чтобы поделиться с ним своими горестями, оказалось, что у него тоже стряслась беда.
        «Как можно жить с этой женщиной!  — сквозь слезы прошептал он, указывая глазами на кухню, где гремела кастрюльками его мама.  — У нее нет сердца! Ты представляешь, позвонили из Зоопарка. Такая редкая удача — приехал охотник из Уссурийской тайги! И привез пятерых маленьких тигрят! Совсем детенышей! А Зоопарк не может их принять, ну не может — у них просто нет места. А у нас целых три комнаты! Так вот, из Зоопарка и попросили, чтобы мы взяли пока на воспитание этих маленьких тигряток. Временно! А дома была она одна. И как ты думаешь, что она им сказала?»

        «Что?» — прошептала в ответ и я с самым НЕХОРОШИМ ПРЕДЧУВСТВИЕМ.
        «Она сказала: „Вычеркните, пожалуйста, этот телефон из вашей записной книжки и никогда больше сюда не звоните!“ Нет, ты подумай! Какая жестокость! Пять маленьких тигрят! Кому они помешают?»
        Я кивнула головой и развела руками. Как я сочувствовала Гоше и как понимала его! И как мне жалко было этих тигрят! Где они теперь и как сложится их жизнь в Москве? Такие маленькие в огромном городе… Нам было очень тоскливо. К тому же в тот день обезьянки и собачки дома не было: Гошин папа уехал с ними на гастроли. Мы попытались выманить ужа, притворившись лягушками и слегка поквакав, но он только глубже забился в свой валенок и ни за что не хотел оттуда вылезать. Стало ясно, что игры не получится. Мы попрощались, и я пошла домой.
        Во дворе нашего дома я немного развеселилась, глядя, как дворник дядя Гриша, в белом фартуке и резиновых сапогах, не спеша поливает из шланга высокие кусты сирени, пышные изгороди из желтой акации и заросли еще не распустившихся золотых шаров. Притворно ругаясь на снующих вокруг него детей, дядя Гриша направлял шланг на цветы и старался не забрызгать водой нашу дворовую гордость — единственную в доме машину «Победа», которая никогда никуда не ездила, а стояла себе под брезентом, и из под нее всегда торчали длинные и худые ноги АКАДЕМИКА — дедушки Сережки с пятого этажа, который лежал под своей машиной и чинил ее.

        А кроме того, я увидела своего лучшего друга Юрика. Он тоже меня увидел и побежал ко мне навстречу, размахивая руками и собираясь рассказать что-то интересное. Но тут наперерез ему через весь двор помчался Сережка с пятого этажа, который терпеть не мог, когда я секретничаю с Юриком. С ужасным криком «Я тебя предупреждал! А ты опять!» Сережка выхватил из песочницы чью-то деревянную лопатку и ударил меня ею по плечу, а потом еще больно дернул за косу. А мой лучший друг Юрик вдруг повернулся и побежал в свой подъезд.
        Мне стало очень обидно, и я побрела домой. Так хотелось, чтобы за меня кто-нибудь заступился! Я подумала и решила пожаловаться бабушке. От этой мысли у меня сразу улучшилось настроение, и перед дверью я специально остановилась, настроилась на слезливый лад и противным, ЯБЕДНЫМ голосом заныла: «Бабуш-ка-а-а-а! А чего Сережка с пятого этажа меня лопа-а-аткой ударил!»
        А бабушка стояла у плиты и помешивала ложкой жаркое. Она была человек дела и совсем не хотела вникать в наши склоки и распри. И еще она хотела, чтобы ее внучки были сильными и не ябедничали, а умели ПОСТОЯТЬ ЗА СЕБЯ. Но особенно она не хотела, чтобы подгорело жаркое. Поэтому, не слишком вдаваясь в суть истории, она мне посоветовала спокойным голосом: «А ты пойди и его ударь!»

        И вот тут мне стало ясно, что надо делать. Пришел момент доказать, что я девочка хорошая и БАБУШКУ СЛУШАЮСЬ. Я взяла свою лопатку, пошла во двор, нашла там Сережку с пятого этажа и отлупила его лопаткой так, что он надолго запомнил, да еще и бабушке своей наябедничал, что я его побила. А его бабушка нажаловалась моей бабушке, а моя бабушка была очень довольна и сказала той бабушке: «Да что вы говорите! Не может быть! Ведь она весь день дома сидела — уроки учила, у меня на глазах! И потом, ведь она же хорошая, послушная девочка! Это, наверное, он с мальчишками подрался!»
        Потом ко мне подошел мой лучший друг Юрик и предложил играть в прятки. А я ему сказала: «Почему же ты убежал, когда Сережка с пятого этажа меня лопаткой ударил?» — «Ну Натулька,  — сказал мне Юрик,  — ну как ты не понимаешь, ведь я — ВОЖДЬ ИНДЕЙСКОГО ПЛЕМЕНИ. И как раз в этот момент меня позвали на войну с БЛЕДНОЛИЦЫМИ! Не мог же я отсиживаться во дворе пока наши сражаются!.. Подумай сама — это было бы просто трусостью!»
        Я уважала Юрика за храбрость и с ЗАМИРАНИЕМ СЕРДЦА слушала его увлекательные рассказы о жизни индейцев и об ОХОТЕ ЗА СКАЛЬПАМИ, и к тому же благодаря бабушке я уже поняла, что своих врагов я могу победить и сама, но все-таки мне было обидно, что он за меня не заступился. «Вот если бы у меня была собака!  — подумала я.  — Она бы меня, конечно, защитила! И тогда никакой Сережка с пятого этажа не посмел бы меня лопаткой ударить!»

        Вдруг во дворе протрубил горн. Это приехал наш дедушка со СЛЕТА юных ЛЕНИНЦЕВ ИЗ ДВОРЦА ПИОНЕРОВ. Под барабанную дробь он вылез из такси, тяжело осев на руках у двоих ТИМУРОВЦЕВ. Дедушка оглядел двор в надежде, что соседи его увидят, потом пионеры и тимуровцы в красных галстуках сделали САЛЮТ, дедушка сказал им слабым голосом: «Учиться, учиться и еще раз учиться…» — и, опираясь на палку, медленно во шел в наше парадное.
        Дедушка был старый большевик с неподходящей для КОММУНИСТА фамилией Милюков — так звали одного МИНИСТРА-КАПИТАЛИСТА, члена ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА и довольно-таки порядочного БУРЖУЯ. И дедушке пришлось немало пострадать от нападок всяких менее старых большевиков и других несознательных элементов, которые то и дело спрашивали его с подковыркой, а не родственник ли он тому Милюкову? И дедушку это, конечно, очень обижало и нервировало, а менее старые большевики это видели и еще более ядовито донимали нашего дедушку. И тогда дедушка решил сменить фамилию. Но не просто так, с бухты-барахты,  — пойти и самому сменить фамилию на более благозвучную, например, Октябринов или Революционеров, или Тракторов, или хотя бы Пятилеткин-в-три-года,  — нет, он решил проучить своих обидчиков раз и навсегда, так, чтобы они полопались от зависти, как оно и положено врагам революции. Он решил, что новую фамилию ему должен выбрать Ленин!
        Для того чтобы встретиться с Лениным, нужен был случай, и этот случай представился. Несмотря на свою фамилию, дедушка был избран ДЕЛЕГАТОМ на СЪЕЗД ПАРТИИ. И на этом съезде главным был, конечно же, Ленин. И вот дедушка подловил Ленина в коридоре во время перерыва, когда Ленин куда-то очень спешил. Но дедушка решил не обращать на это внимания, ведь он и сам торопился, потому что перерыв был короткий, а заседания длинные, но он должен был задать Ленину важный вопрос. И он сказал: «Владимир Ильич, вот у меня фамилия — Милюков, и я — СТАРЫЙ ЧЛЕН партии, а всякие несознательные элементы постоянно интересуются, не родственник ли я тому Милюкову».
        Дедушка вспоминал про свою встречу с Лениным на всех пионерских слетах, и обычно после этой фразы наступал главный момент в его рассказе. Он делал паузу и пристально смотрел в глаза пионерам. И только когда он видел, что им стало уже действительно очень интересно, он продолжал: «И тут Ильич посмотрел на меня этак лукаво, потом прищурился и говорит: „Ну так что ж! А пусть у них будет свой Милюков, а у нас — свой!“» И больше Ленин ничего не сказал, а заторопился туда, куда он спешил, и дедушка тоже поспешил туда, куда он торопился, потому что перерыв на съезде был короткий, а заседания длинные, и надо было все успеть. Но дедушка был очень доволен, потому что он успел сделать главное — он как бы сменил фамилию Милюков на своего Милюкова, потому что так решил Ленин. И никакие несознательные элементы были ему уже больше не страшны — он знал, что им ответить.
        Придя домой, дедушка сделал легкую гимнастику (всего несколько наклонов, отжимов и приседаний), а потом стал неторопливо заваривать себе свой любимый чай. Он смешал в чайнике грузинский, цейлонский, краснодарский и индийский чаи, залил их кипятком — вначале немножко, чтобы дать настояться, а потом до верху чайника, прикрыл полотенцем, подождал, затем достал стакан в красивом серебряном подстаканнике, на котором был изображен спутник, огибающий Землю, и две собачки — Белка и Стрелка, и наконец налил в стакан ароматный крепчайший красно-коричневый напиток. Дедушка положил в чай шесть ложек сахару, немного меда, три ложки варенья, размешал, отхлебнул и спросил бабушку: «А что, Лиза, сладенького у нас к чаю ничего не найдется?»
        Бабушка, которая ждала этого вопроса и была к нему готова, с улыбкой достала из буфета сладкий пирог, который она испекла, пока дедушка выступал во Дворце пионеров, и пошла в комнату смотреть телевизор. В этот день повторяли КВН, и бабушка хотела еще раз насладиться победой команды одесских медиков, за которую она болела.
        Как только бабушка вышла из кухни, мы с дедушкой переглянулись. «Ну, что ж ты так долго?  — спросила я.  — Ты помнишь? Ведь ты обещал. СЕГОДНЯ. Я закончила первый класс».  — «Давай завтра,  — предложил дедушка.  — А то сегодня я устал».  — «Ну дедушка!  — заныла я.  — Ведь у тебя завтра партсобрание! Ты же целый день готовиться будешь! И мы опять не пойдем! А нас еще вчера на каникулы распустили! Я тебя весь день жду! И Таня сегодня последний раз в прогулочной группе. Мы ей сюрприз сделаем. Знаешь, как она обрадуется!» — «Хорошо,  — сдался дедушка.  — Только не собаку. А то они нас выгонят вместе с ней».  — «Ну хоть кого-нибудь!  — взмолилась я.  — Но чтоб оно было живое!» — «Одевайся, как будто мы идем гулять в парк!» Дедушка взял шляпу и палку, надел пиджак — для СОЛИДНОСТИ, а я нашла свои прыгалки, панамку и даже прихватила сачок для ловли бабочек — для КОНСПИРАЦИИ.
        «Бабка не слышит?» — шепотом спросил дедушка. Из комнаты доносились бабушкины аплодисменты — она поддерживала свою команду и шумно ругала судей, недостаточно, на ее взгляд, оценивших юмор ее любимцев. «Увлеклась старуха,  — удовлетворенно произнес дедушка.  — Уходим!»

        Но не успели мы открыть входную дверь, как на пороге комнаты показалась бабушка. При всей своей увлеченности игрой любимой команды она неведомым образом ухитрялась держать нас ПОД КОНТРОЛЕМ. «Куда это вы собрались?  — спросила она.  — Небось, в зоомагазин? Только не вздумай ей никого покупать! А то назад понесете! Так и знайте — со зверями в дом не пущу!» — «история нас рассудит!» — испуганно выкрикнул дед петушиным голосом и изо всех сил хлопнул дверью. Мы кубарем скатились с лестницы.

        «Нет, какова язва!  — восхищенно прошептал дедушка.  — И как она догадалась?»
        Мы вышли на Садовое кольцо. Впереди показался троллейбус. «Не отставай!» — и, взяв палку под мышку, дедушка припустился бегом. Он бежал ровно и быстро, выпрямив торс и подняв голову, экономя дыхание и не сбавляя темп. Я еле успевала за ним, и прямо перед остановкой у меня вдруг кончился запас сил. Но тут дедушка прыгнул на подножку и буквально втащил меня за собой в троллейбус, стиснувший створками двери ненужный сачок для бабочек. У меня кололо под ложечкой и кружилась голова. Вдобавок меня вообще тошнило в любом транспорте, и если бы не зоомагазин, я бы ни за что не поехала на троллейбусе.
        Дедушка выдернул мой сачок из двери, продемонстрировал кондуктору и всем присутствующим свое удостоверение персонального пенсионера союзного значения, дающее ему право на бесплатный ПРОЕЗД, и скорбно замер посреди троллейбуса, опустив голову и опершись на палку. Сидящий напротив парень в очках и кепке хотел было уткнуться в свою газету, но под укоризненными взглядами пассажиров нехотя встал и уступил дедушке место. Дедушка слабо улыбнулся, как бы благодаря его через силу, тяжело опустился на сиденье и попытался посадить меня к себе на колени. Но я тут же слезла и встала рядом, чтобы не подумали, что я маленькая.

        В зоомагазине было одновременно прекрасно и ужасно. Я хотела купить всех животных и птиц, какие только там были. Я уже всех их полюбила, всем придумала имена и представляла себе, как бы мы хорошо жили, если бы у нас дома все так же чирикало, мяукало, лаяло, ухало, квакало и пахло, как в этом замечательном магазине. Но дедушка на сей раз проявил твердость — похоже, он не на шутку опасался встречи с бабушкой. «Что-нибудь одно и очень маленькое!» — сказал он. Я переводила глаза с хомячка на бурундучка, с бурундучка на белочку, с белочки на ежика, с ежика на морскую свинку — и вдруг в самом дальнем углу магазина увидела какие-то маленькие желтые шебуршащие комочки. Это были крошечные утята. Они пищали и прижимались друг к другу. «Утенка!» — сказала я. «Одного!» — подчеркнул дедушка. «А Тане? Ведь нас же двое! И потом, ему одному будет скучно! С кем он будет играть?» Дедушка не выдержал, подошел к кассе и заплатил за двух утят. Их положили в коробку и дали мне в руки. Я была счастлива. Утята копошились в коробке и уже пытались крякать тоненькими голосами.
        Мы поехали домой. Вид у дедушки был задумчивый и какой-то растерянный. Он даже пропустил троллейбус. «Знаешь что,  — сказал он вдруг.  — Надо бы бабке что-нибудь купить. А то видала, как я ее УКОРОТИЛ! Обидится ведь!»
        Мы зашли в «Галантерею», и дед купил бабушке ее любимые духи «Красная Москва». На красной коробочке был нарисован Кремль. Потом дедушка примостился в уголке магазина, опершись на батарею, и долго — КАЛЛИГРАФИЧЕСКИМ ПОЧЕРКОМ — чернильной ручкой выводил дарственную надпись:

        Мы пришли домой и попытались вначале преподнести бабушке духи, а только потом показать ей утят. Но бабушка заметила уток сразу и даже не стала сердиться на нас за то, что мы принесли их в дом,  — такой у них был жалкий вид. «Что вы наделали! Вы же их простудили!  — сказала она нам.  — Они еще совсем маленькие, а вы их по улицам и по магазинам таскали! Да ну вас!» К нашему ужасу утята уже не пищали, а сидели, нахохлившись, с очень несчастным видом и все время пытались закрыть глаза.
        Бабушка унесла птенцов в ванную, вымыла их теплой водой, потом укутала в вату и, когда они отогрелись, накормила мелко порубленным крутым яйцом. Утята прижались к ней, явно приняв ее за большую добрую утку, заменившую им их мать. Стало ясно, что наше самоволие сошло нам с рук. Тех, кого бабушка брала под свое крыло, она в обиду не давала.
        И уже через полчаса, когда воспитательница из прогулочной группы привела домой Таню, бабушка сама показала ей наших утят. «Они их совсем заморили! А я выходила!» — с гордостью заявила она. Таня осторожно взяла в руки утенка, прижала к себе и погладила по головке.

        2
        Как мы уже не надеялись завести собаку…
        …А тут Джерик к нам пришел

        Вечером папа с мамой пришли с работы и, робко глядя на бабушку, сказали, что, кажется, у них появилась уникальная возможность поехать ЗА ГРАНИЦУ!!!  — в ТУРПОЕЗДКУ — в ЮГОСЛАВИЮ!!!  — ВДВОЕМ!!! Ведь это просто невероятно! Это организует Союз кинематографистов! Вы только подумайте — какие свободные настали времена! А между Прочим, Югославия — ПОЛУКАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ страна! Туда же вообще НЕ ПУСКАЮТ! Да еще мужа с женой одновременно! А тут пожалуйста — турпоездка для кинематографистов! На целых две недели! И даже с женами! Просто не верится!
        — А как же мы?  — спросили мы с Таней.
        — А вы поедете на дачу! Мы снимем вам дачу! За границу с детьми не пускают! Неужели вы не понимаете таких простых вещей! Даже странно — ведь вы большие девочки! Должны бы уже понимать!
        Мы совсем было собрались зареветь, но тут вспомнили про уток и сказали:
        — А зато у нас утята!
        — Какие еще утята?  — спросили мама с папой.
        — А какая еще Югославия?  — спросили мы с Таней. Мама с папой переглянулись, вздохнули и ничего не ответили.
        «Дорого небось?» — спросила бабушка.
        «Очень дорого»,  — тихо сказала мама.
        А папа с энтузиазмом подхватил, боясь, чтобы мама не передумала: «Деньги не главное! Деньги можно одолжить! Осенью мы получим гонорар за сценарий. Или зимой. Ну, самое позднее — весной. Если фильм не ПОЛОЖАТ НА ПОЛКУ».
        «Все получим, получим…  — проворчала бабушка.  — А денег все нет и нет».  — «Потому что ЦЕНЗУРА!  — вступилась мама.  — ОНИ же все запрещают!» — «Какая разница, почему…  — вздохнула бабушка.  — Детей-то ведь каждый день кормить надо!»
        Но тут вдруг возмутился дедушка. «Что за МЕЩАНСТВО!  — закричал он.  — Как вы можете говорить о деньгах! Ведь вы собрались к КАПИТАЛИСТАМ! Даже к ПОЛУкапиталистам — а они еще хуже! Там же БУРЖУАЗНАЯ ПРОПАГАНДА!»
        Папа схватился за голову и застонал: «Петр Иванович! Но ведь Ленин был в Цюрихе!» И тут дедушка просиял и сказал, гордясь за Ленина: «А что ж ты думал! Подумаешь — в Цюрихе! Ты еще Польшу вспомни! Он и в Париже бывал! На улице Мари Роз!»
        А потом неожиданно добавил: «Но ведь при царском проклятом режиме выездную комиссию проходить не надо было!»
        Тут все замолчали и переглянулись.
        «Ну, Илья и так все газеты читает,  — сказала бабушка.  — Но Ритка…» — «За меня не волнуйтесь,  — быстро сказала мама.  — Я комиссию пройду».
        С этого дня каждый вечер, вернувшись домой и наскоро поужинав, папа принимался за подготовку к экзамену. Он составлял конспекты ЛЕНИНСКИХ РАБОТ, изучал ОТЧЕТНЫЙ ДОКЛАД СЪЕЗДА И УСТАВ ПАРТИИ, еще более внимательно, чем всегда, читал газеты. Дедушка время от времени устраивал ему контрольные и проверки, задавал КАВЕРЗНЫЕ вопросы, которые специально для этого придумывал целый день, и очень радовался, если папа не сразу находил ответ.
        А мама, казалось, даже не думала о предстоящем экзамене. Папа пытался хотя бы вкратце пересказать ей прочитанное, но она совсем не хотела об ЭТОМ слушать и всякий раз беззаботно отвечала: «Ты, Илюша, главное — учись… А обо мне не беспокойся. Я уж как-нибудь».
        Утром в день экзамена папа встал раньше обычного и еще раз просмотрел свои записи и конспекты. Он так волновался, что подавился яичницей и пролил на себя полчашки кофе с молоком. Хорошо, что мама на всякий случай погладила ему запасную рубашку. Когда он переоделся и вроде бы немного успокоился, зазвонил телефон. Это был папин товарищ, известный кинорежиссер, который проходил комиссию накануне и С ТРЕСКОМ ПРОВАЛИЛСЯ. «Валят ужасно,  — тусклым голосом пожаловался кинорежиссер.  — В комиссии одни старые большевики. Сами знаете, что это за народ (папа молча кивнул в телефон и посмотрел на дедушку). Делать им нечего — придираются ко всему! Газеты все просмотрите еще раз! Устав партии — наизусть! Доклад Брежнева — точно по тексту! Но главное — не вздумайте им сказать, что собираетесь оттуда привезти подарки своим детям — из Югославии запрещено вывозить детские вещи!»
        Папа нервно закурил сигарету, а мама придирчиво оглядела себя в зеркало. Она была очень хороша в простом светло-сером костюмчике от Ляминой с подложенными плечами, вытачками и зауженном в талии и в черной блузке в белый горошек. Но что-то, видимо, всерьез ее тревожило. «Волнуешься?» — сочувственно спросил папа. «Еще как! Просто ума не приложу — бусы или шарфик?  — ответила мама.  — Ну, пожалуй, если старые большевики, то все-таки брошку!» Мама приколола к вырезу блузки брошечку из горного хрусталя, которая очень шла к ее стройной шее, чуть растрепанным и откинутым назад светлым волосам (почти как у Любови Орловой), подкрасила губы и вздохнула. «Ну, все хорошо, Ритик,  — сказал папа.  — Пошли уже, а то опоздаем».  — «Нет,  — ответила вдруг мама с непривычной для нее резкостью.  — Нет, не так». Она исчезла в комнате и вновь появилась через несколько минут. Оказалось, что она сменила блузку на очень скромный и милый черный трикотажный свитерок с белым узором. «Вот так,  — сказала мама.  — И никаких украшений».  — «Что-то больно простенько»,  — неодобрительно покачала головой бабушка. Она любила ткань
в горошек, и ей жаль было, что мама отказалась от блузки. «Именно так»,  — повторила мама твердо. И они отправились на экзамен.

        По маминой просьбе папа проходил комиссию первым. Его НЕЩАДНО ГОНЯЛИ, но ОН все знал и на все БЛЕСТЯЩЕ ответил. Самый старый и самый строгий большевик, раззадорившись, задавал ему все новые вопросы, но сбить папу ему так и не удалось. После часового расспроса усталые и недовольные старые большевики отпустили папу, кисло поздравив его с одержанной победой и велев пригласить жену. Ко всеобщему удивлению, мамы в коридоре не оказалось. Она появилась минут через пятнадцать, держа в руках сумку с продуктами. «Скажи, что ты была в библиотеке»,  — шепнул ей побелевший от волнения папа, перехватывая у нее сумку. Мама ничего ему не ответила и, улыбаясь, пошла на экзамен. Заждавшиеся большевики уже не на шутку рассердились и, коротая время, ссорились друг с другом, обсуждая последние политические новости. «Извините,  — сказала мама.  — Кажется, я немного опоздала. Но у меня УВАЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА — представьте себе, в гастрономе на углу дают сосиски! И „докторскую“ колбасу. И даже масло — по двести грамм в руки. Может быть, вам нужно? Там народу немного — очередь всего на час. Если вы минут через десять
пойдете, то может быть, вам еще достанется». Старые большевики замолчали, волнуясь и не зная, что отвечать. С ними еще никто так не разговаривал на экзамене. Наконец самый старый и строгий большевик решил покончить с этим и прекратить неуместные РАЗГОВОРЫ. «Мне нельзя колбасу,  — проглотив слюну, с горечью сказал он.  — У меня холецистит, диабет, язва и контузия!» — «Ничего страшного,  — ответила мама.  — „Докторскую“, я думаю, можно. Вы с врачом посоветуйтесь. У моего отца тоже повышенная кислотность, но „докторскую“ ему можно». Тут вмешался другой большевик, которому обидно стало, что мама разговаривает не с ним. И он ехидно спросил: «Скажите, а когда родился Гагарин?» — «Он довольно молодой,  — ответила мама и улыбнулась.  — Вы знаете, ведь космос — это такая нагрузка! Пожилого человека туда бы не отправили. Это было бы просто утомительно! Моя мама любит по вечерам смотреть телевизор, и она говорит, что Гагарин симпатичный. У него открытое лицо. А я телевизор не смотрю — мне некогда, ведь у меня двое детей».  — «Ну а газеты вы читаете?» — спросил третий большевик. Первый — тот, которому мама
разрешила есть колбасу, вдруг как-то злобно на него посмотрел, а потом исподтишка подмигнул маме и выразительно кивнул головой, чтобы она сказала, что читает. «Да что вы!  — ответила мама.  — Какие газеты? Когда? Мои девочки учат французский язык и, кроме того, они ходят на фигурное катание! А надо же еще их уроки проверить, постирать, погладить, продукты купить, на каток их сводить и книжку им на ночь почитать (мы только что закончили „Бэмби“ и теперь читаем „Маугли“!)  — а ведь я ЕЩЕ И работаю! А это значит — отпрашиваться приходится. Но у меня очень хороший начальник, он прекрасно ко мне относится и всегда пораньше отпускает!» Большевики сидели как завороженные, будто во сне, медленно покачиваясь, прикрыв глаза и чему-то блаженно улыбаясь. Вдруг один из них встрепенулся, встряхнулся, нахмурился и спросил: «Ну а знаете ли вы, сколько орденов у комсомола?» Мама посмотрела на него с удивлением: «У меня ведь еще и родители есть, слава Богу!  — сказала она (самый старый большевик испуганно посмотрел на нее, боясь, что сейчас она перекрестится, но мама сдержалась и только поплевала через левое плечо).  —
А они очень требовательные и капризные! У отца тяжелый характер. Он, кстати, тоже старый большевик. Вот он бы вам наверняка ответил. Но, подумайте сами, когда же мне пересчитывать ордена комсомола? Ведь я так устаю на работе, а мне еще надо заботиться о моем муже, о старых родителях и о маленьких детях. Разве не так?» — «Конечно!  — вскочив с места, завопил вдруг самый старый большевик, глядя на маму влюбленными глазами.  — Дорогуша! Поезжайте в Югославию — отдохните! Привезите подарки вашим деточкам!» — «Обязательно,  — сказала мама.  — А вам тоже счастливо оставаться! И непременно спросите у доктора про „докторскую“ колбасу! Вам наверняка ее можно». Старый большевик проводил маму до двери и долго смотрел ей вслед, глядя, как она идет по коридору навстречу папе, в простом сером костюмчике от своей любимой портнихи Ляминой, таком чистом и отутюженном, в тонком черном свитерке, в туфлях с пряжками на высоких каблуках и с прической под Любовь Орлову. У него было странное лицо, и, хотя он улыбался, в глазах у него почему-то стояли слезы — наверное, он был одинок, и ему тоже хотелось бы иметь такую дочь,
как наша мама,  — красивую, умную, добрую, заботливую и совсем не читающую газет!

        После того как папа с мамой прошли комиссию, они стали готовиться к поездке. В первую очередь им надо было купить чемодан, с которым не стыдно показаться ЗА ГРАНИЦЕЙ, а потом — сувениры для югославов: для переводчика группы, для официантов или просто для людей, с которыми они могут там познакомиться. Это нужно, чтобы не оказаться в неловком положении, потому что всем известно, что за границей принято все время всем дарить сувениры. Знающие люди сказали, что больше всего югославы ценят русских матрешек и икру, и теперь это надо было купить — а где взять? И мама попросила знакомую продавщицу достать икру с ЛЮБОЙ ПЕРЕПЛАТОЙ, для того чтобы подарить ее прохожим в Югославии, потому что так принято в этой замечательной стране. Продавщица достала банку красной икры, а черную выдали дедушке ко дню его рождения в продуктовом ПАЙКЕ для старых большевиков, и дедушка с гордостью отдал свою икру маме для югославских КОММУНИСТОВ-ПОДПОЛЬЩИКОВ, готовящих МИРОВУЮ РЕВОЛЮЦИЮ.
        Таким образом проблема икры была решена, оставалось уложить чемоданы. Для нас сняли дачу в Кратово, мы должны были переехать туда вместе с бабушкой, дедушкой и утками прямо перед тем, как родители отправятся за границу.

        Накануне нашего переезда на дачу мама с папой вдруг начали перешептываться, а потом куда-то отправились с таинственным видом. Бабушка и дедушка лукаво на нас поглядывали, и дедушке явно хотелось нам что-то рассказать, но бабушка не оставляла нас с ним ни на минуту и следила, чтобы он не раскрыл секрет. «Дедушка, что?» — прошептала я. «Завтра узнаете. Сейчас спать пора»,  — ответила за него бабушка и пошла стелить нам постели. Это было как под Новый год, когда знаешь, что готовится подарок, а какой — неизвестно, но неужели все-таки — СОБАКА? Похоже было, что так.
        На следующий день нас ожидало жестокое разочарование. Никакой собаки в доме не было. У мамы с папой вид был смущенный, бабушка как-то чересчур сосредоточенно жарила котлеты, дедушка закрылся от нас газетой «Правда», делая вид, что он так погружен в чтение, что ничего вокруг себя не видит. А потом я услышала, как мама на кухне говорила бабушке: «Понимаешь, мы все-таки не решились. Илья мне сказал: „Ведь это же как третий ребенок!“» — «А они надеялись»,  — сказала бабушка. «Но ведь мы же вас просили ничего им не говорить»,  — оправдывалась мама. «Да им и говорить ничего не надо. Ты думаешь, они сами не чувствуют»,  — пробурчала бабушка и принялась накрывать на стол. «Ты знаешь,  — сказала мама,  — ведь дело не в этом. Я бы его уговорила, конечно. Но когда я увидела эту собаку, у меня просто сердце защемило. Ее зовут Машенька. У нее позавчера уже забрали одного щенка. И когда мы пришли, она так испугалась, что мы и второго заберем, что мне показалось, будто она заплакала. Ведь я тоже мать! Мне так жаль ее стало. Я не могу причинить такую боль. И когда мы уходили, она нам просто в ноги кланялась за
то, что мы не забрали ее сыночка. А он у нее такой хороший и смешной! Рыжий, как белка. Сам из соски пьет, а уже кусается. Его зовут Чук. А того, которого забрали раньше, звали Гек. Он был черный с белыми пятнами. Конечно, девчонки бы радовались! Но я не хочу, чтобы они радовались, когда кто-то плачет. Даже если это собака».

        «Выдумщица ты, Ритка,  — сказала бабушка.  — Вроде взрослая, а сама как ребенок. Маленькая ты у меня еще, вот что! Что ж им теперь, псарню, что ли, дома открывать? Все равно ведь продадут этого щенка. Да еще и неизвестно, к кому он попадет. Еще в какие руки! Ну ладно! Не расстраивайся! Хватит с нас и уток — зачем нам собака! И так уже надоели мне эти утки хуже горькой редьки! Скорей бы на дачу, а то всю квартиру загадили! Пойди-ка лучше покорми их!» И бабушка вдруг поцеловала маму.
        «Вот странно,  — подумала я.  — Мама — маленькая! Как это может быть! Ведь она же — мама! Нет, бабушка сама выдумщица, вот она кто! Маленькие — это мы. Да и то мы не такие уж маленькие. Я вообще уже во второй класс перешла. Это Танька у нас маленькая! Хотя она уже через год в школу пойдет. Так что она тоже уже довольно-таки большая! А кто же тогда маленький? Это утки — маленькие!» И чтобы не заплакать от обиды, что собаки у нас нет и не будет — теперь уже ясно, НИКОГДА,  — я пошла укладывать уток спать, потому что маленьким полезен дневной сон. Мне было неприятно, что получилось, как будто я подслушала, потому что подслушивать нехорошо, это всем известно. Но что же теперь делать? Я еще раз подумала и решила, что не буду об этом думать.

        Через несколько дней мы переехали на дачу, в поселок Кратово. Уток поселили в просторный загончик, они довольно закрякали, и я сейчас же решила, что у них есть музыкальный слух и у них приятные голоса, и, пожалуй, я займусь с ними пением. А мама пошла на рынок, чтобы купить овощей, и неожиданно вернулась с двумя крольчатами — серым и черным. Их назвали Шустрик и Мямлик. Шустрик был серый, худенький и все время скакал. А Мямлик — пушистый, пуховой, черный, сидел себе на толстой попке, неторопливо шевелил ушами и задумчиво ел морковку. Нас отправили рвать кроликам травку, и я думала о том, как мы будем с ними играть и дрессировать их, чтобы забыть о рыжем Чуке, который живет теперь, наверное, у какой-нибудь другой девочки и даже не знает о том, что он мог бы стать нашей собакой. Мама с папой уехали в Москву, а потом — в Югославию, а мы с Таней остались на даче — с бабушкой, дедушкой, кроликами и утками. В поселке было много детей, и мы каждый день их всех навещали, потому что у нас были велосипеды и мы хорошо на них катались. Но все-таки меня беспокоило, что время идет, а музыкальный слух у уток
пропадает, потому что его надо РАЗВИВАТЬ. И я решила, что хватит бездельничать, и сказала подружкам, что не смогу больше приезжать к ним каждый день, потому что у нас УТКИ. И они музыкальные. И я должна ими заниматься. Они должны научиться петь хором. Это будет первый в Советском Союзе утиный хор.
        Предыдущей зимой я сама пела в хоре, и мне это очень нравилось. Меня пригласила в школьный хор наша учительница пения, потому что она давала уроки музыки Тане и, наверное, решила, что если у одной сестры хороший слух, то и у второй уж какой-нибудь да найдется. Зря, конечно, она так думала. Но мне всегда очень хотелось учиться музыке и пению для того, чтобы участвовать в концертах, которые мы устраивали для взрослых, когда к нам в гости приходила наша двоюродная сестра Катя — Танина ровесница. Она тоже занималась музыкой. И вот все собирались, садились на стулья, и Таня пела песенку: «Солнышко во дворе, а в саду тропинка, сладкая ты моя ягодка малинка!» — и аккомпанировала себе на пианино. А Катя играла «Собачий вальс»: «Тарам-па-па, тарам-па-па…» А Катина собака Муха, если она тоже приходила к нам в гости, тихонько подвывала в такт. Муха была умная и способная собака. Получалось очень хорошо, все восхищались и аплодировали. А я только раздавала пригласительные билеты. Конечно, мне было обидно. Я могла бы прочесть стишок — я знала наизусть очень много разных стихов, но мне казалось, что стихи — это
каждый может — а то ли дело спеть! И тут вдруг меня пригласили петь в школьном хоре!
        Я прибежала домой счастливая и сказала, что меня взяли в хор и уже завтра мы едем выступать во Дворец пионеров! Родители и бабушка почему-то переглянулись. Папа вдруг неуверенно сказал: «Знаешь, а ведь как раз завтра я собирался пойти с вами в зоопарк!» — «В зоопарк — послезавтра!  — пообещала я.  — Сам понимаешь, завтра я не могу, у меня выступление!» Из всей семьи кроме меня ликовал только дедушка. «Я приду на твой концерт во Дворец пионеров!  — заявил он торжественно.  — Только пой громче! Я плохо слышу!» Я пообещала дедушке петь громко, папа и бабушка вздохнули, а мама стала гладить мне школьную форму и стирать белый фартук. Таня предложила разучить со мной песенку про малинку. «Ты что!  — ответила я ей гордо.  — „Малинка“ — это для дошкольников! А у нас — СЕРЬЕЗНЫЙ ПАТРИОТИЧЕСКИЙ РЕПЕРТУАР!» — «О ГОСПОДИ, прости нас, грешных!» — сказала бабушка и пошла готовить ужин.

        На следующий день мы поехали всем классом во Дворец пионеров. Там проходил слет школьных хоров на конкурс патриотической песни. Нам пообещали, что если мы хорошо выступим, то нас всех ПРИМУТ В ОКТЯБРЯТА. Я решила стараться изо всех сил. Теперь от меня зависела судьба всего класса.
        Мы вышли на сцену Дворца пионеров. Нас построили по росту, как на уроке физкультуры, а впереди хора стояла ЗАПЕВАЛА. Это было очень красиво: у нас у всех были одинаковые школьные формы с белыми фартуками, косички с бантами, а у мальчиков — одинаковые серые костюмы и короткие стрижки. Перед нами был огромный зал, полный зрителей. В первый момент у меня екнуло сердце и стало страшно, но я тут же увидела дедушку, который сидел в первом ряду, приложив согнутую ладошку к уху, чтобы лучше слышать.

        Дедушка тоже меня увидел и помахал мне другой рукой, в которой была газета «Правда». Я сразу почувствовала себя как дома и совершенно успокоилась.
        Дедушка делал мне какие-то знаки, и я поняла, что это он мне говорит:
        «Пой громче!» Я кивнула и приготовилась.
        Заиграла музыка, а за ней вступила запевала:
        «На мой флажок, на красненький
        Любуюсь я, гляжу…»

        Дедушка взмахнул газетой «Правда», и я запела вместе с солисткой, но даже еще громче и намного быстрее, чем она:
        «Я с ним в большие праздники
        По улицам хожу…»

        Припев подхватил весь хор:
        «И мой, и мой,
        И мой флажок со мной!»

        Дедушка улыбался и дирижировал.
        «И мой, и мой!
        И мой флажок со мной!!!» —

        Ответили хору мы с запевалой.
        Концерт прошел хорошо, и потом нас всех отвезли на Красную площадь и там приняли в октябрята, а потом еще повели в мавзолей Ленина, хотя наш хор занял последнее место в конкурсе. Но все равно дедушка был очень доволен, и у меня тоже было праздничное настроение, хотя я немного испугалась — в мавзолее было темно, Ленин лежал на ярко-красном покрывале, а лицо у него было освещено лампой и из-за покрывала казалось розовым. От страха я сжала кулаки и засунула руки в карманы курточки, и тут вдруг часовой, который стоял неподвижно, как статуя, ожил, наклонился ко мне и сказал строгим учительским голосом: «Вынь руки из карманов!»
        А потом мы вышли на улицу, светило солнце, на груди у нас сверкали октябрятские звездочки, уроков в тот день не задали, и все было прекрасно. Мне очень понравилось петь в хоре, и я решила, что буду участвовать во всех концертах.
        Во время репетиций учительница пения ходила по рядам и приговаривала: «Не понимаю, кто это мне весь хор портит?» Мне показалось, что она не должна так говорить, и вообще это было неприятно и неприлично и уж конечно, относилось не ко мне, потому что я пела ГРОМКО, но на всякий случай, когда она проходила мимо, я замолкала. «Наташенька робкая»,  — умиленно говорила учительница, а я скромно опускала глаза.

        Так мне удалось продержаться довольно долго. Мы ездили на спевки, на слеты, на конкурсы, и всюду я СОЛИРОВАЛА вместе с запевалой, и даже как бы отдельно от нее. Родители удивлялись, но все-таки и радовались, что их ребенок поет в школьном хоре.
        И так все было хорошо, пока однажды не стряслась беда. На одной репетиции меня слишком увлекла песня. Это была замечательная песня про пограничника, который стоит на посту и охраняет нас от врага, а враг затаился и подстерегает момент, чтобы пробраться через границу и навредить нашей РОДИНЕ. Я закрыла глаза и пела, представляя себе эту страшную картину:
        «Ночь темна и кругом тишина,
        Спит советская наша страна».

        И тут вдруг из-за спины я услышала вопль: «Так вот она кто!» Я решила, что это кричит враг из песни и что он напал на пограничника, подло подкравшись к нему сзади. Но кричала учительница музыки, впервые услышавшая мое пение на репетиции. У нее были страшные глаза, и я вдруг испугалась, что сейчас она ударит меня отравленным кинжалом, как враг пограничника. Но тут она, наверное, вспомнила, что вот уже почти год каждую неделю приходит к нам домой и разучивает с моей сестрой Таней гаммы и даже поет с ней песенку про малинку, и глаза у нее слегка подобрели. «Знаешь, Наташа,  — сказала она, широко раскрывая передо мной двери актового зала, чтобы мне было удобно выйти из него навсегда,  — ты лучше математикой займись!»
        Это она плохо придумала, что сказать.
        В общем, за год у меня все же появился немалый опыт пения в хоре, и я решила передать его уткам. Я стала петь им разные песни и сыпать корм всякий раз, как они отзывались и крякали. Вначале я попробовала спеть им про малинку, поскольку они были еще маленькие, но им эта песня не понравилась, тогда я спела ПАТРИОТИЧЕСКИЕ, правда, кроме той, про пограничника,  — она мне почему-то вдруг надоела. Утки не реагировали. Я совсем уже было приуныла, но потом вдруг решила попробовать спеть им по-французски. Мой учитель французского Альберт Тигранович научил меня песенке про кораблик, который был такой маленький, что ни разу еще не выходил в море,  — и неожиданно оказалось, что нашим уткам очень нравится эта песня. Как только они слышали первую строчку «Вот жил да был себе кораблик», они начинали громко и, как мне казалось, радостно крякать в такт мелодии, хлопать крылышками, вытягивать шеи и просить корма. «Ты подумай только,  — сказала я Тане,  — оказывается, это французские утки! Их наверняка привезли из Парижа! Они плавали в Сене! Они видели этот кораблик! Они помнят его! Они его любят! И у них настоящий
ПАРИЖСКИЙ ШАРМ! И хорошее произношение! А теперь они поют в первом СОВЕТСКО-ФРАНЦУЗСКОМ утином хоре!»

        Окрыленная успехом, я попробовала научить кроликов танцевать в такт другой французской песенке, про то, как жители города Авиньона целый день пляшут на мосту. Как было бы здорово, если бы утки пели, а кролики танцевали! А собака ходила бы на задних лапах и раздавала билеты зрителям! Это было бы отлично и весело. Но про собаку я старалась не думать. Тем более что и кролики меня подвели. Они ни в какую не соглашались танцевать — ни под русские, ни под французские песенки. «У них нет слуха»,  — подумала я и с сожалением посмотрела на бедных крольчат.

        Время шло быстро. «Дни летят»,  — сказала бабушка. Я посмотрела на небо и ничего не увидела. Вернулись родители из турпоездки, они были в восторге от Югославии, от заграницы и от своего путешествия. Они подружились с грузинским актером Дато и с его женой, которые были в их группе, и рассказывали, какой Дато смешной, толстый и добрый и как его любили все югославы. В ресторане Дато говорил официанту: «Смотри, дарагой…» — и сгибал в локте руку, чтобы было видно, какой он большой и сильный,  — и все смеялись и несли ему огромные порции самой вкусной еды.
        А шофер автобуса, который возил туристов, как-то раз сказал ему: «Какой ты клевый! А я думал, все советские — жлобы и стукачи!» — «Как вы прекрасно говорите по-русски!» — восхитился папа. «Ты тоже законный, Илюша!  — ответил шофер.  — А жена у тебя вообще красавица!» Мама зарделась румянцем и подарила ему для его жены черную икру, которую дедушка послал в подарок югославскому пролетариату. На следующий день шофер подошел к папе с мамой и сказал, что жена просила поблагодарить за подарок, но спросила, как русские дамы этим пользуются. «В каком смысле?» — растерялась мама. «Ну, на что это мазать — на ресницы, на щеки, на губы?» — передал вопрос водитель автобуса. «Мажь на хлеб, дарагой,  — ответил Дато.  — А потом кушай!» — «Ой, шутник,  — рассмеялся шофер.  — Клевые парни грузины! Веселый народ!» И ушел, смеясь, качая головой и так и не получив ответа на свой вопрос.
        Нам, конечно, привезли кучу подарков. Из всей группы только наша мама и жена Дато решились купить детские вещи. Остальные побоялись — ведь им сказали, что ЭТО ЗАПРЕЩЕНО. Но таможенник даже не взглянул на чемоданы бедных СОВЕТСКИХ кинематографистов, и потому мы с Таней остаток лета носили югославские маечки, юбки и шорты. Они были такие красивые и такие заграничные — и совсем не похожи на бесформенные, одинаковые, блеклые платья из советских магазинов.

        Приближалась осень, и уже пора было возвращаться в Москву. Нам сказали, что утки и кролики в Москву не поедут: они выросли, и им будет неудобно в городской квартире. Мы с Таней совсем так не думали, но нам ответили, что это НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ. Кроликов удалось подарить в живой уголок соседней школы, но уток там взять отказались. Я с горечью смотрела на своих хористок, которые совершенно не понимали, что скоро нам придется расстаться, и все так же бодро крякали, вытягивали шеи и шумно хлопали совсем уже большими и белыми крыльями, услышав французскую песенку про маленький кораблик. И вдруг я вспомнила, что осенью птицы улетают на зимовку в ЖАРКИЕ СТРАНЫ, а весной возвращаются назад. Вот было бы здорово, если бы наши утки тоже улетели на зиму в Африку, а через год опять прилетели бы к нам, веселые и загорелые! Но долетят ли они до Африки? Они умели летать, но только совсем немножко, едва отрываясь от земли. Если бы я подумала об этом раньше! Ведь можно было их научить! Я же могла все лето тренировать их перед полетом! Но что ж теперь делать! Теперь выход только один — надо найти человека, который их
туда доставит!
        И я решила такого человека найти. Мне сразу повезло. Как только я спросила хозяина дачи, не знает ли он кого-нибудь, кто может отправить наших уток в жаркие страны, он сказал: «В жаркие страны? Отчего же! Я могу!»

        «Правда?  — обрадовалась я.  — У вас будет такая возможность? Вот спасибо! А то вы знаете, они пока еще плохо летают, они сами не долетят!» — «Ничего,  — утешил меня хозяин дачи.  — На поезде доедут».  — «Спасибо вам большое-пребольшое!  — сказала я ему в ответ.  — Они там только перезимуют, а к весне уже совсем вырастут, научатся летать и тогда прибьются к какой-нибудь стае журавлей или диких лебедей и вернутся!» — «Конечно, детка!» — сказал хозяин дачи и посмотрел на меня ласковым, теплым, отеческим взглядом.
        Я долго еще благодарила этого доброго человека, а потом сообщила родителям радостную весть о том, что утки поедут на поезде зимовать в Африку. Они переглянулись, вздохнули и сказали: «Ну, раз уж ты с ним договорилась!» А бабушка почему-то добавила: «Вот уж пройдоха-то, прости Господи!»

        Мы переехали в Москву, оставив уток на даче. Хозяин обещал с ближайшей оказией переправить их в жаркие страны и сообщить нам о том, как это произошло.
        И действительно, вскоре он прислал бабушке письмо:

        Глубокоуважаемая Елизавета Петровна!
        Утки Ваши оказались тощими и жесткими. Видно, кормили Вы их неправильно.
        С наилучшими пожеланиями и поздравлениями с приближающейся годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции и с Вашими именинами.
    Искренне Ваш Михаил Никодимович

        Прочитав это письмо, бабушка сначала покачала головой, потом схватилась за сердце, а потом спокойно сказала: «Подлец — он и есть подлец! Я сразу поняла, что он у меня огурцы с грядки ворует. Просто связываться не хотелось, потому молчала. Чтоб я да неправильно кормила!» Мне захотелось утешить бабушку:
        «И очень хорошо, что наши уточки худенькие. В Африке жарко, и толстым там тяжело. А они в отличной спортивной форме! Перезимуют и весной вернутся. Окрепнувшие, поздоровевшие. Еще и растолстеют там на кокосах и бананах. Ты знаешь, как я по ним скучаю? Ведь теперь у нас не осталось никаких животных!» Бабушка внимательно посмотрела на меня и спросила: «Тебе сегодня уроки задали?» — «Задали,  — ответила я.  — Стих „Наш Ильич“ и слепить грушу. Стих я уже выучила, а груша у меня не получается».  — «Я тебе слеплю,  — сказала бабушка.  — Иди, погуляй».
        Я пошла во двор играть в классики, а когда вернулась, то увидела на столе в кухне большую красивую грушу, но почему-то синюю и с зеленым бочком. «Какая странная груша,  — подумала я.  — Наверное, новый сорт». Груша была очень аппетитная и спелая, но оказалась несъедобной, потому что была из пластилина — это бабушка выполнила за меня домашнее задание. Она вообще очень хорошо лепила, рисовала и вышивала. Недаром ее сын, наш дядя Боря, стал замечательным художником.
        В это время зазвонил телефон. Это звонила наша двоюродная сестра Оля, самая старшая из всех — она уже училась в седьмом классе! Она сказала, что к ним во двор забежала собака, фокстерьер, мальчик, и он, наверное, потерялся, он уже не щенок, но совсем молодой, с ним вступили в драку большие дворовые собаки, и он один сражается со всеми! Он очень отважный! Ему уже прокусили ухо! Но он не сдается! Он всем дает отпор! Один маленький фокстерьер против пятерых огромных и свирепых овчарок! Дворник еле отогнал этих злобных псов! И что теперь делать? Фокстерьер истекает кровью! А у них самих уже есть Динка! Можно ли сейчас же привезти его к нам?
        Пришедшая в этот момент с работы мама сказала: «Ни в коем случае!» — и повесила трубку. Но было видно, что ей жаль собаку и она переживает.
        «Мама, они же его искусают!» — заплакали мы. «Ну как, Илюша?  — спросила мама и поглядела на папу.  — Возьмем его? А то ведь погибнет».  — «Да, конечно,  — сказал папа.  — Ну, раз так, то что же делать! Надо его спасать. Пусть он поживет у нас временно! Пока не найдутся его хозяева!» Мама позвонила сказать, что мы возьмем собаку, но телефон не отвечал — Оля уже и без того выехала к нам с раненым фокстерьером. «Мы назовем его Джериком»,  — сказала мама.
        Через полчаса раздался звонок в дверь. На пороге с виноватым видом стояла наша двоюродная сестра Оля. На веревке вместо поводка она держала грязного-прегрязного фокстерьера. Из уха у фокстерьера сочилась кровь.
        Так Джерик пришел в наш дом.

        3
        Как мы полюбили Джерика…
        …А он стал нашей собакой

        Первые дни Джерик был очень грустный, лежал у двери, опустив голову на лапы, и почти ничего не ел. Он только пил воду и смотрел на нас печальными глазами. К нему пригласили собачьего врача — ВЕТЕРИНАРА, врач осмотрел его и сказал: «Собака здорова!» — «Так в чем же дело?» — спросили мы. «Он горюет,  — ответил доктор.  — Он думает о своих прежних хозяевах. У собак это очень серьезно. Они не предают того, кого полюбили. Ваш Джерик может даже погибнуть от тоски».
        Бабушка изо всех сил старалась угодить Джерику и приготовить ему что-нибудь самое вкусное из собачьего меню. Мы с Таней пытались придумать какую-нибудь интересную для собаки игру. Таня вначале боялась Джерика — все-таки она была еще маленькая, и ей казалось, что он слишком большой, но она быстро привыкла и освоилась, потому что мы все жалели его. Во время прогулки Джерик все время нюхал землю и пытался взять СЛЕД, чтобы найти своих прежних хозяев.
        «Вот почему я люблю собак,  — сказала бабушка.  — Непродажная они душа!»
        Мы расклеили объявления о том, что нашлась собака:
        ЖЕСТКОШЕРСТНЫЙ, ТРЕХШЕРСТНЫЙ ФОКСТЕРЬЕР, ЧЕРНО-БЕЛО-РЫЖИЙ, МАЛЬЧИК, ВОЗРАСТ — ЧУТЬ МЕНЬШЕ ГОДА, УМНЫЙ И КРАСИВЫЙ!

        Вообще-то мы очень боялись, что найдется старый хозяин, потому что мы сразу полюбили Джерика и поняли, что он — необыкновенная собака, но он был несчастен с нами, потому что он в то время любил не нас, а свою прежнюю семью, и мечтал о том, чтобы туда вернуться. «Было бы просто нечестно ему не помочь,  — сказал папа.  — Ведь там тоже какая-нибудь девочка горюет. Это было бы неблагородно с нашей стороны». Папа нам объяснил, что в жизни все всегда бывают благородными и всегда уступают друг другу, и потому все бывает хорошо.
        И мы благородно готовились отдать Джерика его прежним хозяевам. Но с каждым днем нам все труднее было об этом думать.
        Шли дни, недели и месяцы. На наше объявление никто не откликнулся. Конечно, Джерик уже что-то ел, но только по необходимости и всегда очень мало — еда его вообще не интересовала. «Он аристократ,  — сказала мама.  — Высокодуховная собака!» А мы с Таней молча переглянулись. Мы-то ведь уже догадались, что Джерик — заколдованный принц.
        Оказалось, что доя довольно молодого принца Джерик уже многое умеет: он знал команды «сидеть!» и «лежать!». Мы научили его ходить на задних лапах, поддерживая за одну переднюю, и играть в салочки. И еще мы повязывали ему платочек, чтобы он не простудил раненое ухо. Джерик тоже играл с нами, но все-таки было видно, что он делает это скорее из вежливости, потому что не хочет нас обижать, хорошо к нам относится и благодарен за приют, но на самом деле он думает о старых хозяевах и очень скучает. «Он ПРЕВОЗМОГАЕТ ЛЮБОВЬ,  — сказала мама.  — Это очень трудно. Ему сейчас особенно важно хорошо выглядеть. Для САМООЩУЩЕНИЯ. Надо его красиво постричь. А то вон он какой обросший».  — «Фокстерьеров, кажется, не стригут,  — засомневалась бабушка.  — По-моему, их выщипывают». Мы с Таней испугались, что Джерика будут щипать и ему будет больно, но нам объяснили, что наоборот, фокстерьеру очень полезно и приятно, когда у него выщипывают специальными ножницами лишнюю шерсть — тогда она растет густой и жесткой. И мама позвонила в собачий клуб, чтобы записать Джерика к парикмахеру.
        «Фокстерьер элитный?» — спросила у мамы начальник клуба. «Очень элитный,  — ответила мама.  — Тонкой души собака!» — «А родословная у него есть?» — спросила начальник. «Родословной нет,  — объяснила мама.  — Потому что мы его нашли».  — «Как это „нашли“?» — изумилась начальник. «Ну так. Обыкновенно. Он потерялся. А моя племянница нашла его у себя во дворе. Он с собаками дрался. Они ему ухо прокусили. Ему было негде жить. И мы его взяли к себе. Но ему пока еще трудно к нам привыкнуть, потому что он тоскует по прежним хозяевам. И мы решили, что сейчас ему особенно важно хорошо выглядеть. Для общего настроения»,  — уже подробнее рассказала мама, удивленная, что такая любящая собак женщина, как начальник собачьего клуба, понимает ее не с первого слова. «Да вы что, издеваетесь надо мной?  — возмутилась начальник.  — Вы думаете, мы вашу дворняжку выщипывать будем? Да ни за какие деньги! У нас КЛУБ ЭЛИТНОГО СОБАКОВОДСТВА!» — «А КОГО же вы выщипываете в вашем клубе?» — спросила мама, не привыкшая к такому отношению к себе и к своим близким. «Ну, как вы не понимаете?  — начальник клуба окончательно вышла
из себя.  — Мы выщипываем породистых собак с отличной родословной! Для выставок! Вот например: приходите вы на выставку! С элитной собакой! И проходите конкурс по ЭКСТЕРЬЕРУ! Вы и ваша собака! По квадратности морды, по жесткости шерсти, по черности носа, по обрубленности хвоста! И вас вызывают на ринг — как ваша фамилия, простите?» — «Милюкова»,  — растерянно пробормотала мама. «А кличка собаки?» — «Джерик»,  — уже прошептала мама одними губами. «Не Джерик, а Джерри!  — поправила начальник клуба.  — Надо говорить полную кличку, а не домашний вариант. Так вот, вас вызывают на ринг и объявляют: „Кобель Джерри Милюкова! Встаньте за сукой в кожаном пальто“,  — и вы сейчас же делаете шаг вперед. Но вначале вы, конечно, ошибаетесь — потому что волнуетесь. И тогда вам уже кричат в рупор, да так, что слышно на весь стадион: „Кобель Милюкова! Вы куда несетесь! Оглохли, что ли? Встаньте за сукой! Да не за той сукой, которая мужчина, а за той, которая в зеленых сапогах! Вон она, вон та, перед ней стоит кобель в коричневом берете и нагло курит трубку, и мы его за это сейчас снимем с конкурса, несмотря на его
отличный оскал!“ И вы встаете, наконец, на указанное вам место, вас замеряют, взвешивают, дразнят, чтобы проверить ваши рефлексы, и наконец вы получаете медаль! И вот тут, в торжественную минуту, когда вы с вашей элитной собакой уже стоите на пьедестале почета, радостно пригнув шею, чтобы на нее могли повесить заслуженную награду, в этот самый момент на весь стадион объявляют в рупор: „Кобель Джерри Милюкова! Большая золотая медаль! Щипка Аделаиды Степухиной (это я)!“ Вот для чего мы и существуем. Вот ради таких моментов мы работаем и живем. Теперь понятно?» Тут мама не выдержала и сказала едко: «Вообще-то у меня дети носят фамилию отца. А фамилия моего мужа — Нусинов».  — «Ну, значит, Джерри Нусинов,  — ответила начальник клуба.  — Совсем вы меня запутали с вашей ПРИБЛУДНОЙ и НЕЧИСТОКРОВНОЙ собакой».  — «А кто же Джерика будет щипать?» — спросила мама. «Вот вы сами его и щипите»,  — прошипела в ответ начальник клуба и повесила трубку.
        «Ну просто РАСОВАЯ ДИСКРИМИНАЦИЯ,  — вздохнула мама.  — Господи, я думала, хоть собак это не касается!» И мама сама постригла Джерика ножницами, потому что щипать фокстерьеров она не умела, а стричь умела, но не очень хорошо, тем более что Джерик все время вертелся и хотел посмотреть, как у нее получается, и поэтому стрижка вышла неровная. «Лесенкой»,  — сказала бабушка. «Это асимметрия,  — сказала мама.  — Мода завтрашнего дня!» Но Джерику, кажется, понравилось, что у него такая необычная стрижка. И нам тоже. Мы решили, что теперь он будет чувствовать себя МОРАЛЬНО гораздо лучше. «Он догнал и перегнал заграничную моду!» — заявил дедушка. И мы все согласились с ним.

        Между тем оказалось, что модным и красивым в нашей семье решил стать не только Джерик. Дедушка тоже сходил в парикмахерскую и вернулся оттуда подстриженный и надушенный одеколоном. А бабушка села за свою любимую швейную машинку «Зингер», к которой нам НИКОГДА не разрешали прикасаться, и стала шить себе платье из синего в горошек материала. А дедушка почему-то расстроился и сказал: «Лиза, ну что мы, нищие, что ли! Ведь нам талончик дали в САЛОН ДЛЯ НОВОБРАЧНЫХ! Что люди скажут?» — «А что они скажут?» — спросила я. «А скажут, что старый большевик МИЛЮКОВ, ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПЕНСИОНЕР союзного значения, не может на старости лет своей жене к свадьбе приличное платье заказать!  — простонал дедушка.  — Ну прошу тебя, закажи ты себе, как положено, белое платьице, шелковое!» Но бабушка стала еще быстрее крутить ручку швейной машинки и только пробурчала в ответ: «Некогда мне по портнихам бегать! Сама сошью! Наколбают они в этом ателье, как же! Косыми руками на ножных машинках! За мной этот „Зингер“ мать в приданое дала, он и тогда уже не новый был, а я на нем все пеленки шила да в войну детям валенки тачала, так
что ж он теперь, крепдешин не возьмет? А шелковое платье мне и даром не нужно! Да я его ни за какие коврижки не надену! Что ж это будет-то? Курам на смех! Ведь небось не девочка уже! Шелковое платье! Я тут с вами сама уже как шелковая стала!» Дедушка схватился за голову и застонал: «Лиза! А фата?» — «Какая еще фата!  — возмутилась бабушка.  — Да нам с тобой Бог четверых детей дал, одного забрал, троих сохранил. Уже, слава тебе, Господи, внуков растим! Вот платочек надену — и довольно!» — «Шелковый!» — испуганно пискнул дедушка, и бабушка < решила уступить: «Ладно уж, пусть будет шелковый!» Дедушка обрадовался, сказал: «Вот то-то же!» — и осторожно ударил кулаком по столу, чтобы все знали, кто В ДОМЕ ХОЗЯИН.

        «Бабушка,  — спросила я тихо.  — Так вы что с дедушкой, жениться, что ли, собрались?» — «Ну да,  — ответила бабушка досадливо.  — Для новой квартиры паспортистка свидетельство о браке потребовала».  — «Так значит, вы до сих пор не женаты были?» — удивилась я. «Да ты что,  — обиделась бабушка.  — Выдумала тоже! Как это можно! Мы же в церкви венчаны! Но только когда это было! С тех пор уже две революции прошло, три войны! Иди теперь, найди те записи в церковных книгах!» — «А ты не можешь это ПАСПОРТИСТКЕ объяснить?» — «Да ты что?  — испугалась бабушка.  — Ведь я же член партии!»

        Я подумала и кивнула головой: «Ну да, правильно. А когда вы в первый раз женились, ты тоже сама себе платье шила?» — «Да нет,  — ответила бабушка, перекусывая нитку.  — Тогда все по-другому было. Что было, то и надела. Я ведь деда и не знала почти».  — «А что ж ты замуж за него вышла?» — «Мать выдала. Мы под Тулой жили, бедные были совсем. А тут дед приехал — офицер, в мундире, с усами, красивый, знатный. Влюбился в меня с первого взгляда. Все под окнами нашими гарцевал на сером в яблоках коне».  — «А ты в него тоже влюбилась? С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА?» — спросила я, надеясь, что так оно и было. Я представила себе дедушку на сером коне и всего в яблоках, распевающего СЕРЕНАДЫ под балконом бабушкиного дома. Дедушкин конь ест яблоки, дедушка поет, а довольная бабушка машет ему батистовым платочком и украдкой бросает розу. «Да ты что?  — ответила бабушка.  — Ну подумай сама: он богатый, я бедная. Он БЛАГОРОДНОГО ЗВАНИЯ, а мы из простых. Он образованный, а меня едва грамоте научили. Ну разве я ему ровня? Так на что он мне нужен, спрашивается?» Я подумала и кивнула: «Да, правда. А то еще зазнаваться начнет. И
потом, тебе же учиться нужно было».  — «Ну положим,  — обиделась бабушка,  — в школу-то я еще до того ходила, когда маленькая была. В яснополянскую. Сам граф Толстой нас учил! Лев Николаевич, царствие ему небесное! Хвалил меня! Лизочком называл. Говорил, что я хорошенькая и смышленая. Все, бывало, норовит поймать да на колени к себе посадить. Ну а я от него под стол пряталась». Бабушка остановилась в рассказе и, надев вторые очки, стала вдевать в иглу швейной машинки новую нитку. Нитка никак не попадала в игольное ушко, и бабушка, прикусив губу, упорно повторяла попытки. «Ну бабушка!  — заныла я.  — Ну расскажи, почему ты пряталась от Толстого?» — «Что, „бабушка“! Подожди! Я уже четырнадцать лет как бабушка!» — нитка наконец вделась в иголку, машинка «Зингер» неторопливо застрекотала, и бабушка продолжила рассказ: «Боялась я его. Ты знаешь, какой он был страшный? Весь волосатый! У него даже в ушах волосы росли!» Я в ужасе замолчала, но сейчас же вспомнила о дедушке: «А как же ты все-таки за дедушку вышла?» — «Да как все,  — ответила бабушка.  — Мать меня выдала и разговаривать не стала. Я деду
отказала, а он говорит: „Все равно, Лиза, я тебя увезу. Моей ты будешь!“ И пошел к матери моей руки просить, но, правда, все честь честью, как положено,  — сватов прислал с подарками. А мать и говорит: „Человек, видать, порядочный, намерения серьезные, иди за него, а то я вас всех не прокормлю следующую зиму. Ничего, СТЕРПИТСЯ-СЛЮБИТСЯ“. Да и то сказать — сваты пришли, а угостить их нечем. Ну, правда, хлеб-соль мы им вынесли на вышитом полотенце, это уж как положено, не хуже других, но они, видать, голодные были, нет чтобы отщипнуть кусочек и поклониться, будто сыты, а они весь хлеб-соль тут же и съели. В один присест! И сказать-то ведь неудобно, чтобы совесть имели. Все-таки ведь сваты. Так мы в тот день и остались без ужина. Голодные спать легли». Бабушка посмотрела шитье на свет и покачала головой. Что-то ее явно смущало. Она решительно взяла ножницы и стала распарывать только что сшитую ткань. «А вы с дедушкой обвенчались, а потом стали жить-поживать и добра наживать? И тут ты его и полюбила?» — радостно предположила я. «Ну, тут уж, конечно, как положено,  — ответила бабушка.  — Как же иначе!
Только какое там „наживать“. Дед к революционерам перекинулся. Все, значит, состояние по ветру, на революцию отдал, да и немного там было, хотя все-таки, конечно, все равно жалко». Бабушка покачала головой, но в голосе ее особого сожаления не чувствовалось. «Ну а потом?» — спросила я. «А потом начал он носиться по разным городам — то туда, то сюда. А я за ним, да с малыми детьми. Ни кола, ни двора, только приехали, обжились — его уже опять куда-то несет нелегкая. И так, пока до Москвы не добрались. А как в Москву попали, так я и сказала: „Всё. Приехали. Я отсюда больше — никуда“. Ну, он, конечно, полгодика в Москве пожил, с кем-то там поругался и опять уезжать нацелился. А я ему говорю: „Езжай один. А я с ребятами здесь останусь“. Ну, он и уехал — в Вятку. Они там газету какую-то революционную издавали».

        И тут я вспомнила, как мне рассказывала мама, что, когда она была маленькая, они целый год жили с бабушкой в Москве одни. Дедушка каждый день писал им письма, начинавшиеся словами: «Жена моя, ПОВЕЛЕВАЮ тебе следовать за мной!» — «Ишь ты!» — задумчиво говорила бабушка, разрывая очередное дедушкино письмо. И не двигалась с места. Через год дедушка примчался в Москву и вихрем ворвался в дом. Глаза его МЕТАЛИ молнии, вид был грозный и решительный. Бабушка приняла его с почетом, как и положено встречать главу семьи, вернувшегося домой из длительной командировки. Вкусно пообедав и попив чаю, дедушка смирился и остался в Москве навсегда.

        Наступил день свадьбы. Дедушка преподнес бабушке букет красных роз и золотую брошку в форме улитки с большими прозрачными камнями. «Это горный хрусталь,  — сказал он мне по секрету.  — Только никому не говори. Я вообще-то хотел бриллиантовую. Она достойна. Просто мне денег немного не хватило. Я приценивался. Ну ничего, в следующий раз! Вот повысят пенсию!» Я кивнула.
        Но бабушка была, казалось, вполне довольна своей брошкой и сейчас же приколола ее к новому синему платью в горошек, которое она сама себе сшила. Про шелковый платочек дедушка уже забыл, и бабушка не стала его надевать. Она взяла белую сумочку, дедушкины розы, и они пошли жениться во второй раз.
        Вечером к нам пришли гости. Бабушка приготовила праздничный ужин и испекла торт. Взрослые почему-то ничего не говорили о свадьбе и делали вид, что собрались просто так. Только один наш подвыпивший родственник, развеселившись, прокричал: «Горько!» И тогда дедушка, вытянув губы трубочкой, поцеловал бабушку, а она ужасно смутилась. «Браво, Петр Иванович!  — хохотнул родственник.  — Ну, за молодых!» Он выпил рюмку водки и сейчас же налил себе следующую. Джерик, до тех пор с интересом рассматривавший гостей, вдруг залаял. Он не любил и не поощрял пьянство. «Какой же ты клочковатый!» — укоризненно сказал родственник Джерику заплетающимся языком. «Это асимметрическая стрижка!» — объяснили мы. «Надо же!  — развеселился родственник.  — А я думал — ПРОПЛЕШИНЫ! Может, у него ЛИШАЙ?»
        Мы с Таней очень обиделись за Джерика, взрослые растерянно замолчали, переглядываясь между собой, а бабушка спокойно встала и, ни слова не говоря, убрала со стола водку. «Елизавета Петровна!  — торопливо сказал родственник.  — Ну зачем же так резко! Да еще в такой день! Я ведь в хорошем смысле! Чисто по-родственному! А вы меня слишком БУКВАЛЬНО поняли! Я просто хотел сказать, что ОРИГИНАЛЬНАЯ стрижка у вашей собаки!» — «Сейчас будем чай пить,  — сказала бабушка.  — С тортом». Родственник посмотрел на нее в отчаянии и понял, что спорить бесполезно.
        На следующий день мы проснулись от пения.
        «Ехали на тройке с бубенцами,
        А вдали мелькали огоньки…»

        Это пел дедушка. Я вышла на кухню и увидела, что дедушка сидит верхом на табуретке, как на коне, и играет на сковородке, будто на гитаре, победно глядя на бабушку. А бабушка, почему-то смущенная и раскрасневшаяся, с непривычной для нее хлопотливостью и опустив глаза, накрывает стол к завтраку.
        «Дорогой длинною, погодой лунною
        Да с песней той, что в даль летит, звеня,
        И с той старинною да с семиструнною,
        Что по ноча-а-а-м так мучила меня!»

        Бабушка поставила на стол пирог и остатки свадебного торта. Дедушка сыграл на сковородке заключительный аккорд и, окончательно расхорохорившись, вдруг обвел нас всех гордым взглядом и заявил: «А ведь я бы мог на ней и не жениться!» Бабушка спокойно посмотрела на него и уже своим привычным тоном спросила: «Так, еще чего?» — и дедушка сейчас же испугался, сник и робко попросил: «Лиза, дай мне, пожалуйста, какого-нибудь пирожка!» Бабушка достала дедушкин граненый стакан в подстаканнике со спутником и собачками, налила в него крепчайшего чаю и отрезала большой кусок торта. Вновь повеселевший дедушка высыпал в чай полсахарницы сахара, чтобы от души насладиться своим любимым напитком.

        После завтрака я взяла Джерика и пошла с ним гулять во двор. Я решила, что пора начать его серьезно дрессировать, чтобы он стал таким же образованным, как смелая и умная собака Мухтар, которая знала все КОМАНДЫ, ловила шпионов и даже снималась в кино. Я решила дрессировать Джерика так, как дрессировал Мухтара в фильме его хозяин, замечательный клоун и добрый милиционер дядя Юра Никулин. Поэтому я бросала Джерику мячик и кричала: «Апорт!» И Джерик бежал за мячом, ловил его, но вместо того, чтобы принести и отдать мне, носился с ним по двору, подбегая, отбегая и дразнясь. «Он УСВОИЛ уже полкоманды,  — подумала я.  — Мы быстро продвигаемся». Однако похоже было, что Джерик тоже по-своему меня дрессирует и хочет, чтобы я научилась как следует попросить у него мячик и побегать за ним. Из книжек про цирк я знала, что дрессировщик тигров, львов, пантер и фокстерьеров должен всегда иметь в кармане сахар для того, чтобы время от времени ПООЩРЯТЬ животное и вырабатывать у него УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС. И я стала поощрять Джерика и давать ему сахар. Сахар он съел, но мячик все равно не отдал, снова схватил его и
побежал по двору. В огорчении я присела на уголок песочницы и сама стала грызть сахар. Джерик сейчас же подбежал и посмотрел на меня с упреком. Я отдала ему оставшуюся половинку куска, бросила мячик и крикнула: «Апорт!» Джерик прибежал, держа мяч в зубах и виляя хвостом.

        Я достала из кармана новый кусок сахара и сказала: «Пополам! Только по-честному. Вот досюда откуси, остальное мне оставь!» Джерик неосторожно сгрыз весь кусок, проглотил его и посмотрел на меня виноватыми глазами. «Ну как тебе не стыдно!  — рассердилась я.  — Ведь мы же договорились! Вот смотри, как надо»,  — я достала еще кусок сахара, откусила половину, остальное отдала Джерику, а он понимающе вильнул хвостом. Дело явно шло на лад. Ясно было, что Джерик усваивает команды не хуже Мухтара.
        В этот момент я услышала обрывки разговора. «Вшестером в трех комнатах! Буржуи недорезанные! Еще и собаку взяли — места-то полно! Еще бы! Такой метраж! Одна семья в ОТДЕЛЬНОЙ квартире! Так мало им — они еще и вторую квартиру хотят. А мы все в КОММУНАЛКАХ теснимся. Дед-то ихний по отцу РЕПРЕССИРОВАН был. Известно за что! Уж там разберутся. Церемониться не будут. С ихней-то нацией! А что ж! Порядок тоже должен быть. Это теперь кавардак, а раньше порядок был. Раз и забрали. И сразу — УПЛОТНИЛИ. А то расположились! Это на что ж похоже! Баре какие нашлись! Вшестером в трех комнатах!» Я обернулась. На скамейке у подъезда сидели две тетеньки. Они жили в нашем доме и были известными сплетницами. Бабушка одну из них называла «Лошадь», потому что она была очень сильная, а другую — «Трамвайщица», потому что она работала вагоновожатой в трамвае и у нее была красивая форма. Лошадь была большая, а Трамвайщица маленькая. И они всегда сидели у подъезда, обсуждали всех жильцов и все про всех знали. Мама их называла «наши лавочницы». «Наташа, пойди сюда»,  — позвала меня Лошадь. Я взяла Джерика на поводок и подошла
к скамейке. «Наташ, вот мы все думаем, ты кто же это получаешься?» — спросила меня Трамвайщица. «Я Натуля»,  — ответила я. «Нет,  — сказала Лошадь.  — Какой ты нации?» — «Я москвичка»,  — сказала я ВЕЖЛИВО, думая, что вот сейчас меня позовут домой делать уроки, а Джерик еще не до конца усвоил команду, и вообще я не понимаю, что они ко мне пристали и чего они от меня хотят, и мне почему-то уже очень надоели их вопросы. «Не-ет,  — засмеялась Трамвайщица.  — Вот мама-то у тебя русская. А папа-то у тебя еврей! Так ты кто же получаешься?» — «Мама не русская,  — объяснила я ТЕРПЕЛИВО.  — Она москвичка. И папа не еврей. Он тоже москвич. Мы все москвичи. И бабушка, и дедушка, и мы с Таней. И Джерик у нас москвич».  — «Не-ет,  — засмеялись тетки.  — Москва — это город. А нация есть нация. Посмотри на себя! Вылитый отец! Обе вы с Танькой в еврейскую породу пошли!» — «Мы москвички»,  — сказала я и почувствовала, что сейчас заплачу, и еще почему-то почувствовала, что именно сейчас плакать никак нельзя. Я сдерживала слезы, а тетки хохотали и подталкивали друг друга, показывая на меня пальцами. И тут вдруг Джерик
рванулся вперед и сделал ОХОТНИЧЬЮ стойку. Он оскалился, зарычал, у него дыбом встала шерсть, он натянул поводок и кинулся на теток. Я с трудом удерживала его. «Уберите собаку!  — закричали лавочницы.  — Мы сейчас милиционера позовем! Пусть они его заберут! Развели тут собак! Порядочным людям покоя не дают!» От их крика Джерик залаял еще сильнее, и я испугалась, что сейчас он разорвет противных теток на части. «Осторожно, у него МЕРТВАЯ ХВАТКА!  — сказала я испуганно.  — Он не любит, когда кричат!» — «А ты нам не грози!  — ответили сплетницы.  — Сидишь тут, отдыхаешь после работы, никого не трогаешь, а тебя собаками травят! Вот для чего они собаку завели! Да еще с мертвой хваткой! Все сообщим куда следует!» разъяренный фокстерьер резко рванулся вперед, тетки повернулись и со всех ног побежали к своим подъездам. А я тихонько погладила Джерика, чтобы он так не волновался, и быстро повела его домой — а то еще и правда милицию вызовут.

        Дома всем было не до нас. У дедушки были посетители — коммунисты из Ташкента. Они привезли нам в подарок дыню и книжку «По ленинским местам Узбекистана». Дедушка был в восторге. «Лиза, дай нам чаю!» — кричал он. Но бабушка уже и без того собрала большой поднос с угощением, принесла гостям, извинилась, что не может с ними посидеть, и быстро вернулась на кухню — к своим делам. Узбеки с одобрением посмотрели на женщину, которая по приказу мужа накрыла на стол и скромно удалилась. Бабушка тоже была довольна — она не любила «без толку ЛЯСЫ точить и переливать из пустого в порожнее». И дедушка был доволен. Он очень любил, когда к нему приезжали посетители — как когда-то ХОДОКИ к Ленину. Дедушка с ними подолгу беседовал. Вот и сейчас он увлеченно говорил узбекам: «Недавно у меня были товарищи из Чувашии. Они рассказывали, что у них встречаются еще до сих пор отдельные случаи ПЕРЕГИБОВ НА МЕСТАХ. Давно хочу пригласить коммунистов из Якутии. Но вот досада — плохо, товарищи, у нас еще работает почта на Крайнем Севере. Якутские большевики не отвечают на мои письма. А что у вас в ПАРТЯЧЕЙКЕ? Есть еще
отдельные пережитки?» — «Конечно есть, как можно, чтоб не было!  — заверил дедушку улыбающийся узбек, держа в руках чашку, как пиалу.  — У нас в Узбекистане все есть».  — «Что вы говорите?  — оживился дедушка, заложив одну руку за спину и прохаживаясь по комнате взад-вперед.  — И какие же именно?» — «Спелый, сочный…» — начал перечислять коммунист.
        Я не стала слушать про узбекские пережитки и пошла в комнату родителей. Из-за стенки, из нашей детской, доносились звуки пианино и Танин голос. Таня готовилась к уроку музыки.
        «По малинку в сад пойдем, в сад пойдем, в сад пойдем,
        Мы малинку соберем, соберем, соберем»,  —

        пела Таня. Из кухни доносился шум воды. Это бабушка домывала посуду после вчерашней свадьбы. Папы с мамой дома не было.
        Я села на пол, на ковер,  — и вдруг горько заплакала от обиды на злых теток. Почему-то мне было очень противно, и я никак не могла их забыть. Джерик растерянно посмотрел на меня и вдруг полез под кровать, достал оттуда припрятанный мячик и положил его мне на колени. Просто так, безо всякого сахару. Я оттолкнула мяч и продолжала плакать. Мне казалось, что я плачу тихо, но в комнату сейчас же быстрым шагом вошла бабушка, а за ней прибежала Таня. Таня тоже заплакала. «Что случилось?  — спросила бабушка.  — Почему вы плачете?» — «А чего Наташка плачет?» — ответила Таня. Я рассказала бабушке про лавочниц, которые не поверили, что я москвичка. Я знала, что стоит только рассказать бабушке про какую-нибудь неприятность, как она сейчас же успокоит, утешит, и все пройдет, как будто ничего плохого и не было. Но в этот раз было почему-то совсем не так. Бабушка очень испугалась. «Господи,  — сказала она, хватаясь за сердце.  — Неужели ЭТО опять начинается?» — «Что начинается?» — спросили мы с Таней. «Да русские вы!  — сказала бабушка.  — Запомните раз и навсегда! Ну какие вы еврейки!» И, почему-то сердясь на
нас («Стой ты, не вертись!»), она вдруг принялась нас причесывать и вплетать нам в косы яркие ленты, мне — красную, а Тане — синюю.
        «Ля ты хоть кокошники им надень и в лапти их обуй»,  — сказал дедушка. Оказалось, что он на сей раз как-то неожиданно быстро распрощался со своими гостями и тоже вошел в комнату, услышав, что мы плачем.
        «Толку-то что. Разве убережешь? Ты сама посмотри на них. Это ж прямо-таки Шолом Алейхем! Мальчик Мотл!»
        «Я не мальчик,  — сказала Таня.  — Я девочка».  — «Ну а что тут такого, если даже мы и еврейки?  — спросила я.  — Им-то что, завидно, что ли?»

        «Маленькие вы еще,  — сказала бабушка,  — не понимаете. Вы знаете, какие времена были? Деда-то вашего второго, Ильи отца, в тюрьму посадили. А Илью тогда выгнали отовсюду, на работу никуда не брали. И мы все каждый день тряслись, что и его посадят. „СЫН врага НАРОДА“! А он от своего отца не отрекся, не предал. Потому и его могли посадить. И Ритка тоже мужа своего не предала, хоть и русская сама, а делила с ним его судьбу. И в ссылку бы за ним пошла, и в Сибирь! ДЕКАБРИСТКА! На материну зарплату они и жили, и то ее чудом на работе держали, начальник хороший был, очень он ее жалел, любил и уважал. А Илья все за отца хлопотал, все ходил доказывал, что он не враг народа, что ошибка вышла. Тогда немногие на это решались. Ваш-то отец только с виду такой мягкий, а в серьезном — железный прямо. На фронт добровольцем пошел! Героический человек!» — бабушка вытерла глаза уголком фартука.
        «Это те бабушка с дедушкой, которые дедушка Исаак и бабушка Хана?» — спросила я.
        «Ну да,  — ответила бабушка.  — Только дома она его Ициком называла, а он ее — Ханеле. Все, бывало, говорит: „Ханеле, херцеле!“»
        «А что это значит?» — спросили мы.
        «Ну, мол, Аннушка, там, голубушка ты моя. По-ихнему, по-еврейски. Тихая она была, безответная. Обижали ее».  — «А что с ними стало?» — «Умерли они,  — сказала бабушка.  — Исаак Маркович из тюрьмы не вышел, а Хана Исаевна с тоски по нему угасла».
        «Бабушка,  — спросила я.  — А за что дедушку Исаака посадили?»
        «Еврей он был»,  — объяснила бабушка. «А за это что, в тюрьму сажают?» — «Профессор он был».  — «И за это сажают?» — «Ну что ты пристала,  — рассердилась бабушка.  — У нас за все сажают!»
        Тут вмешался дедушка, который попытался ПРОЯСНИТЬ ситуацию: «Исаак Маркович написал книжку „Пушкин и мировая литература“. Про то, что Пушкин любил иностранных писателей и учился у них. А тогда это называлось „космополитизм“».

        «А, ну да!  — обрадовалась я, наконец начиная что-то понимать.  — Про это мы в школе проходили:
        „Что ты ржешь, мой конь ретивый,
        Что ты шею опустил;
        Не потряхиваешь гривой,
        Не грызешь своих удил?“ —

        это же он откуда-то с французского перевел».
        «Ну, тут уж ты, положим, глупости говоришь,  — не выдержал дедушка.  — Ты подумай сама:
        „Али я тебя не холю?
        Али ешь овса не вволю?
        Али сбруя не красна?
        Аль поводья не шелковы,
        Не серебряны подковы,
        Не злачены стремена?“

        — и какой же это француз мог такое написать? Это только наш русский классик, Александр Сергеевич Пушкин. Чисто русская литература». «Да, правда,  — сказала я пристыженно.  — Наверное, я что-то перепутала. Но все равно, Пушкин ведь не русский, а араб».
        «Ну, хватит!  — приказала бабушка, озираясь по сторонам.  — Ты смотри, еще в школе это не скажи».
        «Да сейчас уже можно,  — успокоил дедушка.  — Это после войны за космополитизм сажали. Тогда еще много было ошибок в строительстве социализма. А теперь времена свободные. КУЛЬТ ЛИЧНОСТИ разоблачен! А то, что она сегодня услышала от несознательных элементов, это типичные перегибы на местах, которые еще встречаются в нашем обществе. Но мы с этим будем решительно бороться!»
        «Вот и боритесь,  — сказала бабушка.  — А вы идите уроки учить. Нечего тут разговоры разговаривать. И я с вами зря время трачу». И бабушка собралась уже было выйти из комнаты, но в этот момент я вспомнила про самое главное.
        «Бабушка, подожди!» — «Ну что еще?» — бабушка обернулась на пороге. «А как ты думаешь, если бы дедушка Исаак и бабушка Хана не умерли, они бы нас с Танькой любили?» — «Ну о чем ты говоришь,  — удивилась бабушка.  — Конечно, любили бы! Еще как бы любили! Заботились бы о вас, беспокоились, учили бы вас, гордились бы вами, книжки бы вам читали!»
        «Ну, тогда я их тоже люблю,  — сказала я.  — И я буду их защищать!»

        Дедушка ошибался. Как я узнала уже гораздо позже, это стихотворение Пушкин действительно перевел с французского. Его написал Проспер Мериме, оно называлось «Конь Фомы Второго» и было опубликовано в сборнике «Гюзла».

        «Еще чего придумала,  — опять испугалась бабушка.  — Защитница какая нашлась! Им ты уже не поможешь, а себе навредишь. Не лезь, куда не следует,  — больше толку будет. Ой, да что ж это делается! Третий час уже, а у меня до сих пор обед не приготовлен!» И бабушка ушла на кухню.
        Таня вернулась за пианино — ей задали разучить новую пьеску, дедушка пошел читать газеты, а я опять села на ковер, обняла Джерика за рыжую голову, прижалась к нему и сказала: «Джеринька, голубчик ты мой! Джереле, херцеле! Пожалуйста, не уходи от нас никогда! Ведь ты теперь наша собака!»
        И он лизнул меня в щеку розовым языком.
        Так Джерик стал нашей СОБАКОЙ.

        4
        Как Джерика украли…
        …А он к нам вернулся

        Каждая собака любит свою семью. И всех людей, которые живут в этой семье и в этом доме. И даже гостей, которые в этот дом приходят. И соседей, которые рядом живут. Но почти всегда одного человека собака себе выбирает, а остальных — любит тоже. Собака бережет этих людей и хорошо к ним относится, но все это ради него, того главного человека, которого собака любит больше всех.
        Для Джерика таким человеком стал наш с Таней папа. Даже непонятно, когда и почему между ними установилась особая связь. Говорят, собаки любят тех, кто их кормит. Да ничего подобного! Папа Джерика почти никогда не кормил. Он был вообще человек не хозяйственный, к быту неприспособленный, а готовить и вовсе не умел. Как и все мужчины в нашей семье. И папу, и Джерика кормила бабушка. А потом, когда бабушка и дедушка переехали на другую квартиру, нас всех кормила мама. А если мама уезжала в командировку и мы оставались одни, с папой и с Джериком, тогда мы с Таней варили пельменный суп и жарили «пожарские» котлеты, которые покупали в кулинарии по семнадцать копеек. Нам это очень нравилось, потому что мы чувствовали себя взрослыми. И тогда папу и Джерика кормили мы, и у нас довольно хорошо получалось, только «пожарские» котлеты иногда снаружи подгорали, а внутри почему-то всегда недожаривались, а пельменный суп выкипал на плиту. Но обычно там еще много оставалось и на всех хватало.
        В общем, кухней в нашей семье заведовали женщины. И несмотря на это, Джерик больше всех любил папу. Может быть, он так и думал, что НЕ МУЖСКОЕ ЭТО ДЕЛО — на кухне торчать. То ли дело — полежать с книжкой на диване. Папа любил читать, он читал всегда, когда не работал, а работал он тоже всегда, потому что он всегда думал о своей работе. И книжки ему помогали в этом. Он любил читать, лежа на диване, а Джерику на диван вообще-то не разрешали. Джерик подходил к дивану, на котором лежал папа, и клал голову на край, смотрел вопросительно и ждал. И папа тоже ждал. Папа ждал, когда отвернется мама. Джерик ждал, когда папа подаст ему знак. А мы с Таней ждали, когда Джерик вспрыгнет на диван, чтобы посмотреть, как все это будет. А мама специально смотрела на Джерика — а он ждал. Но вот наконец мама нарочно выходила из комнаты. И тогда папа быстро кивал Джерику головой, и Джерик быстро прыгал на диван. А мама приходила и говорила: «Ну, что это такое?» А папа говорил: «Не знаю, он как-то сам залез. Наверное, увидел, что постель не постелена, вспомнил, что во дворе сухо, и подумал, что ноги у него чистые. Вот
он и решил, что сегодня можно. Иначе он бы ни за что не полез на диван — никогда в жизни. Ты ж его знаешь». И Джерик смотрел на маму честными глазами безупречно порядочного фокстерьера, и мама сдавалась. И так Джерик с папой лежали себе и читали.

        Но все-таки у них была общая обязанность по дому. По выходным и воскресным дням они ходили в булочную и в молочную. В более серьезные магазины их посылать не решались — они могли что-нибудь не то купить. Однажды только мама сказала: «Илюша, пойди в магазин, купи чего-нибудь, а то ни хрена нет». И папа пошел в магазин и принес баночку хрена. Но вообще-то он не очень хорошо знал, что и где надо покупать. Он был очень непрактичный человек. А может быть, просто мама нас всех избаловала, она слишком много забот брала на себя. Но в булочную и в молочную папа с Джериком в воскресенье всегда ходили. Часто, по крайней мере. Они покупали хлеб, молоко, кефир и еще сметану. Папа очень любил сметану. Он всегда говорил: «Когда я буду миллионером, я каждый день буду есть сметанку». У него были довольно скромные представления о роскошной жизни — как у всех людей, кто в молодости пережил войну. И поэтому он покупал сметану, хотя мама его и просила этого не делать. Она знала, что сметана — это опасная покупка. Потому что сметана в те годы продавалась в незапечатанных бумажных стаканчиках. Хозяйственные люди, когда
шли в магазин, брали с собой банку с завинчивающейся крышкой. Тогда в магазин собирались, как в лес на охоту — с целым снаряжением, с банками, с сумками, с пакетами, с пустыми бутылками — а вдруг, например, масло продавать будут! А куда его нальешь? А на то у тебя и бутылка. А вдруг сметана? А вот вам и банка — пожалуйста. Но никто не знал, что ему удастся купить — какой зверь попадется в магазине, такого и подстрелишь. Зато все чувствовали себя настоящими добытчиками и страшно гордились купленными продуктами и с торжеством выкладывали их дома перед семьей. Но когда папе с Джериком попадалась сметана, у них, конечно, никогда не было банки, и им наливали ее в магазине в незакрытый бумажный стаканчик. И они гордо шли по двору одинаковой походкой, чуть-чуть подпрыгивая и уклоняясь вбок,  — несли домой добытую сметану: папа вел на поводке Джерика и в той же руке держал веревочную сумку-авоську (авось, чего купишь), а в авоське был хлеб и молоко для всех, сигареты для папы, сахар для Джерика и сыр, который Джерику есть было нельзя ни в коем случае, а то нюх пропадет, ведь он был — ОХОТНИЧЬЯ СОБАКА, и мы
этим очень гордились. А в другой руке папа держал баночку со сметаной — картонный стаканчик без крышки. И все было хорошо, пока папе не приходилось лезть в карман за ключом, чтобы открыть дверь. Если мама не успевала увидеть в окно, что они уже вернулись, и не открывала сама — катастрофа была неминуема. Мама потом каждый раз удивлялась, отстирывая папину одежду: как же так, ведь всего двести граммов сметаны, а на все хватило — и на пальто, и на пиджак, и на брюки, и даже на рубашку осталось. В этот момент к ней подходил Джерик, и оказывалось, что, хотя он и облизал уже себя как мог и о ковер спину вытер насколько мог чисто, а все равно его лучше вымыть шампунем — вид мокрого фокстерьера под белым соусом хозяйский глаз не радует. Вообще и папа, и Джерик, когда они стояли на пороге, облитые сметаной, выглядели одинаково виноватыми и несчастными, но уже скоро, вымытые и накормленные, они лежали на диване и читали книжку. И мама нам строго-настрого запрещала напоминать им про сметану. Она говорила: «Они ни в чем не виноваты, ведь покупать сметану — это вообще-то моя обязанность. Просто они хотели мне
помочь».
        И вот как-то раз папа с Джериком пошли в магазин. Это было 5 декабря — тогда это был день-КОНСТИТУЦИИ. Это значит, что в школу ходить не надо, и на работу родители тоже не пойдут, но длится день-КОНСТИТУЦИИ всего один день, это еще не каникулы. И парада нет, на улице неинтересно. Правда, вечером все-таки салют. Ну, в общем, неплохой все же праздник, хотя и не самый лучший. Не то что, например, I Мая или 7 Ноября, когда всюду воздушные шары, красные флаги и леденцы на палочке.
        И папа с Джериком пошли в булочную. Но что-то долго их не было. Мы уже стали волноваться — думаем, неужели им сметана попалась, а потом, например, кошка побежала, Джерик рванулся, и они сметану до лестничной клетки не донесли. А еще хуже, если он голову из ошейника вытащил и побежал — а теперь лови его, да еще со сметаной в руках. У Джерика был слишком свободный ошейник, и он умел из него вытаскивать голову. Мы все хотели ему в ошейнике новую дырочку проделать, но так и не собрались. Вот теперь и ругай себя! Ну а может быть, ничего плохого и не произошло, просто они знакомых встретили, стоят себе разговаривают. Все-таки ДЕНЬ КОНСТИТУЦИИ. А тут мама говорит: «А если Джерика украли?» Она всегда все вперед чувствовала — просто дар у нее такой был.
        И мы стали смотреть в окно в ужасной тревоге. И вдруг я вспомнила, что один раз мы уже так стояли и ждали — папа пошел ко мне в школу на родительское собрание — и его все не было. Я думаю: «Неужели меня так долго ругают? Все по очереди, что ли?» И тут подъезжает милицейская коляска, а в ней папа, весь в снегу, без пальто, с развевающимся шарфом. Очень веселый и оживленный. Обсуждает с милиционером ПЛАН ПОИМКИ ПРЕСТУПНИКА. Оказывается, во время собрания из раздевалки украли папино пальто, а когда это обнаружилось, то учительницы вызвали милиционера, чтобы он нашел вора. Милиционер, правда, вора не нашел, зато довез папу домой на мотоцикле с коляской. Но тогда я тоже обрадовалась и сказала папе: «Ведь я же говорила тебе, что незачем ходить на эти родительские собрания!» И теперь я вспомнила об этом случае и подумала: «Пускай все опять хорошо кончится».
        И вдруг видим — а папа идет один. Без Джерика. Вошел, а мы к нему: «Где Джерька?» А он говорит: «Нет Джерьки. Украли у меня Джерика».
        Оказалось, что дело было так: папа привязал Джерика у дверей булочной, а сам пошел за хлебом. А когда вернулся — Джерика не было. Он спросил у мороженщика, который стоял рядом: «Собаку не видели?» А мороженщик сказал: «Фокстерьера, что ли? Да вот, увели его только что. Подошел какой-то человек, отвязал поводок, потянул за него, фокстерьер упирался, а он его все равно увел. Я еще подумал: „Почему собака так упрямится, идти не хочет?“»
        Это был ужасно грустный день. Мы с Таней плакали у себя в комнате. Мы понимали, что никогда больше не увидим нашего Джерика. И еще больше, чем всегда, мы понимали, как мы его любим. Папа лежал на диване — один — и делал вид, что читает.
        Но читать он не мог. Мама что-то делала на кухне — наверное, тоже плакала, одна, чтобы мы не видели. Вдруг папа сказал: «Надо повесить объявление. Чтобы вернули — за ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ». И мы все оживились. Папа вставил в пишущую машинку несколько листов бумаги с копиркой между ними и стал писать:
        ПРОПАЛА СОБАКА. ЖЕСТКОШЕРСТНЫЙ ТРЕХШЕРСТНЫЙ ФОКСТЕРЬЕР ПО КЛИЧКЕ ДЖЕРИК. НАШЕДШЕМУ — ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

        Он вынул бумагу из машинки — и оказалось, что копирка была заправлена неправильно. Все отпечаталось на обороте первой странички. С папой такого не случалось никогда — он писал на машинке каждый день и очень хорошо умел ею пользоваться. Но просто он очень волновался. И еще он чувствовал себя виноватым перед нами — ведь это У НЕГО украли Джерика.
        Нам всем было очень плохо. Никто в доме больше не бегал, не прыгал, не лаял, не грыз мебель, ни с кем не нужно было гулять во дворе и некому было менять воду в мисочке, не с кем было играть в охоту на тигров в Африке и в Красную Шапочку. И вообще — не было Джерика, его глаз, ушей, его черного кожаного носа и его короткого хвоста, которым он так весело вилял из стороны в сторону, когда мы приходили из школы. И никогда уже больше этого не будет — так думали мы все, разошедшись по комнатам и уткнув в подушки мокрые от слез лица.

        И вдруг я услышала легкое царапанье в дверь, как будто мышь какая-то скребется. Боясь поверить счастью, я побежала открывать и столкнулась у двери со всеми. Мама, папа и Таня — все услышали этот тихий-тихий звук и все побежали в коридор. Вот так мы столкнулись у двери и открыли ее, а я была впереди всех, и мне прямо на руки прыгнул Джерик и лизнул меня в щеку горячим языком.
        ДЕНЬКОНСТИТУЦИИ, который начался так трагично, стал одним из самых счастливых дней нашего с Таней детства. Мы всей семьей стояли около Джерика и смотрели, как он жадно пьет воду. Он попил и заснул — ему надо было восстановить силы. Он даже есть не мог вначале, потому что он очень много пережил за этот день. Он, наверное, тоже не надеялся больше нас увидеть. А ведь он уже один раз терял хозяев — в щенячьем возрасте — и так боялся этого. Когда он лег спать и вытянул ноги, то оказалось, что у него до крови стерты подушечки пальцев. Он, наверное, долго бежал: вначале убегал от вора, который украл его, а потом искал свой дом. Позже нам позвонил соседский мальчик и спросил: «Джерик вернулся?» Потому что все любили Джерика и все переживали за него.
        Мальчик видел его в другом районе, довольно далеко. Джерик перебегал через дорогу, но когда его окликнули, он шарахнулся в сторону — он уже теперь всех боялся, никому не доверял и хотел только одного — вернуться к себе домой. Он был без ошейника и без поводка — наверное, воспользовался старой хитростью и вытащил голову. Как хорошо, что мы не проделали ему новую дырочку в ошейнике и он смог спастись ОТ ПОХИТИТЕЛЕЙ!
        Джерик проспал много-много часов. А потом, когда проснулся, еще долго был обижен на папу: думал, а вдруг папа специально его не уберег. И папа ужасно переживал, что Джерик считает его предателем. И всячески старался заслужить прощение. И Джерик простил его. Ведь он так любил папу. Он любил его больше всех. И потому поверил ему. Ведь он был благородная собака. Наверное, он действительно был заколдованный принц.
        А мы с Таней потом говорили: «Как все-таки хорошо, что мы не давали Джерику сыр. Если бы он не был охотничьей собакой и у него не был бы такой нюх, он бы не нашел дорогу домой». И мы еще больше гордились Джериком и еще сильнее любили его после этой истории.

        5
        Как Джерик поймал курицу…
        …А она потом несла яйца

        Летом мы опять жили на даче — с бабушкой и с дедушкой. Эта дача находилась в поселке Заветы Ильича. Дедушке ее «дали» — не навсегда, а на время, за то, что он был старый большевик. Он и вправду вступил в партию еще до революции, воевал и вообще всю жизнь боролся за советскую власть. А потом преподавал историю КПСС в институте и каллиграфическим почерком писал воспоминания. А до революции он был офицер и по образованию историк. Но он все бросил, потому что очень хотел, чтобы наступил побыстрее коммунизм и все были бы наконец равны и счастливы. И еще ему хотелось, чтобы все ему были благодарны за то, что он так хорошо все это для них устроил. А мама ему иногда говорила: «Погорячился ты, папа, в 17-м году». А он тогда очень сердился и говорил: «Молчи, не смей, что ты несешь, а еще, называется, дочка старого большевика!» Но потом добавлял, чуть грустно и в то же время немножко хвастаясь: «А ведь у меня бы сейчас собственный выезд был! А может, и два…»
        В общем, дедушка был доволен, что партия ВЫСОКО ОЦЕНИЛА его заслуги и разрешила целых четыре года снимать задешево дачу в поселке с таким хорошим названием. И еще он гордился этим перед семьей — он очень любил, чтобы мы видели, как его уважают. В Заветах Ильича у нас была всего четверть дома — две маленькие комнатки и терраса, но мы как-то все там размещались, и нам совсем не было тесно. Еще и гости приезжали — кто на неделю, кто на месяц. И мы были им рады. Но главное — там был большой сад, огромный, заброшенный, с яблонями — по ним можно было лазить — и с малинником — в нем хорошо было играть в прятки,  — и еще была поляна с мягкой травой — на ней так приятно было лежать и ничего не делать. И Джерик, конечно, всегда был с нами. Он ловил пчел, которые прилетали на наш участок, когда бабушка варила варенье в большом медном тазу, или валялся на траве вместе с нами, или бегал, когда мы бегали, и весело лаял, когда мы смеялись.
        А дедушка все время ждал, что партия позовет ЕГО на помощь. Ведь не зря же его поселили на такой отличной даче, в таком прекрасном поселке с таким чудесным названием. И все старые большевики, которые жили на соседних дачах, тоже этого очень ждали. Иногда они собирались на ПАРТСОБРАНИЯ, пили чай, обсуждали РЕШЕНИЯ СЪЕЗДА и ОТЧЕТНЫЙ ДОКЛАД и думали, что же теперь делать со страной, спорили друг с другом и ссорились — даже чаще, чем мы с Таней, а потом мирились — тоже совсем как мы, но чувствовалось, что всего этого им недостаточно, потому что они хотят быть стране полезными и ждут, что их обязательно позовут на помощь. А их все не звали. И тогда дедушка решил ПРОЯВИТЬ ИНИЦИАТИВУ и стать полезным сейчас же, не дожидаясь, пока его позовут. Он решил помочь совхозу. И для этого первым делом — скосить траву на нашей любимой поляне. И отдать ее в совхоз, совхозным коровам. Потому что им ведь так нужно сено. Он нам объяснил, что мы должны быть СОЗНАТЕЛЬНЫМИ, что сено для коровы — это и корм на зиму, и сухая подстилка, и уют. И мы должны понять это и пожертвовать своей маленькой полянкой и своими мелкими
частными интересами ради ОБЩЕСТВЕННОГО БЛАГА совхозных коров. Ведь для нас полянка — это только забава, а для коровы сено — это необходимость. И дедушка где-то раздобыл косу, долго точил ее, а потом очень старательно и неторопливо косил нашу полянку. Он натер себе трудовые мозоли, и даже порезался, и очень устал, потому что не умел косить,  — но, несмотря на это, был доволен, потому что теперь совхозным коровам будет что есть. А мы грустно смотрели на нашу бывшую полянку, которая была коротко острижена, как молодой призывник, который жил себе и гулял, а потом вдруг понадобился стране для важного дела. Полянку подстригли под ежик, и почему-то оказалось, что стриженая трава превратилась в колючки. И Джерику это тоже не понравилось: он наступил ногой, укололся о колючую травку, сел рядом и удивленно высунул язык.

        Дедушка торжествовал: «Теперь это все надо только ПРОСУШИТЬ, потом ПЕРЕВОРОШИТЬ вилами, потом СОСТОГОВАТЬ — и сено готово»,  — объяснял он нам. «Коровы будут накормлены зимой, и хотя бы одна проблема совхоза будет решена. Представляете, что будет, если каждый человек поможет решить хотя бы одну проблему! В государственном масштабе это значит — спасти экономику»,  — мечтал дедушка. И он каждый день сушил, ворошил и стоговал сено и все советовал нам на нем поваляться — он говорил, что это очень приятно и все деревенские дети именно так и делают и получают от этого огромное удовольствие. Мы из вежливости немного повалялись на сене, чтобы не огорчать дедушку, но нам это не очень понравилось: сено было довольно колючее и сильно подгнившее — видимо, дедушка недостаточно его просушил, а может быть, плохо переворошил или рано состоговал — но, во всяком случае, оно было сырое и плохо пахло, и еще в нем завелись какие-то маленькие мухи, и мы не пускали туда Джерика, потому что боялись, что это блохи, а блохи очень опасны для собак — это мы точно знали.

        Но вот настал торжественный день, когда дедушка надел свой лучший костюм, и повесил на грудь все свои ордена и медали, и пошел к председателю совхоза, и заявил, что он, старый большевик Милюков, решил из сознательности помочь совхозу с заготовкой КОРМОВ на зиму — и заготовил сено, скосив полянку на своем участке. А председатель совхоза сказал ему, что сено им вовсе не нужно — коровы его не едят, да и коров-то не осталось, да и везти это сено не на чем, да и хранить его негде. Дедушка сказал: «Как же так!» И обвинил председателя колхоза в САБОТАЖЕ и в нежелании ПРИУМНОЖАТЬ И ДАЛЕЕ общественную собственность, что может быть приравнено к ХИЩЕНИЮ, поскольку от этого страдают совхозные коровы — не может быть, чтобы ни одной не осталось, уж одна-то, наверное, все-таки есть, вот ей-то сено и сгодится, все равно его очень мало — на двух бы и не хватило, а одной в самый раз — ну, хоть на подстилку, оно ведь не все гнилое — я вас очень прошу, я ведь, между прочим, старый большевик и персональный пенсионер союзного значения, я могу в случае чего и в ЦК пожаловаться. Но председатель был неумолим и сказал, что
у него забот и без того хватает.
        И тогда дедушка стал каждый день ходить в сельсовет и ругаться, и засел писать статью в газету «Правда» о небережливом отношении к государственной собственности НА МЕСТАХ, которое в отдельных случаях еще встречается в нашей стране, и еще стал писать письма Брежневу, которые начинались словами: «Молодой человек, вы идете по неправильному пути…» — и тогда бабушка поняла, что дело плохо, и заплатила рубль сторожу из совхоза, чтобы он приехал и забрал наше сено. Сторож приехал на телеге, погрузил на нее сено и увез, а дедушка был очень доволен, потому что он любил, чтобы все получалось, как он решил, и потому что теперь все совхозные коровы будут сыты, ну хотя бы одна — ведь не может быть, чтобы ни одной не осталось,  — она будет сыта и довольна и даст много молока, из него сделают творог, сметану (и мороженое — мысленно добавляли мы, вспоминая нашу бывшую полянку), и если бы все были такими сознательными, то в стране давно была бы решена проблема ДЕФИЦИТА ПРОДУКТОВ, все бы жили хорошо и в достатке, а там уже и до КОММУНИЗМА рукой подать. Ну и сейчас, при РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ, жить тоже можно        И пока дедушка нам это объяснял, сторож, который вез сено, сделал крутой вираж (бабушка сказала, что он с самого утра был уже «подшофе» — мы решили, что это значит «почти как шофер», ведь он на телеге приехал), и вот этот сторож «подшофе» (дедушка называл его «товарищ ИЗ СОВХОЗА») сделал какой-то крутой вираж на телеге с сеном, и из-под колес этой телеги выскочила курица, которая до того спокойно гуляла по дорожке; она громко кудахтала, хлопала крыльями, почти летела, всем своим видом давая понять, что она себе гуляла, клевала подорожник, искала червяков, а ее (мирную курицу) чуть было не раздавил лихой наездник на быстрой колеснице.
        И когда Джерик увидел это безобразие, всех этих летающих кур, у него тут же сработал охотничий ИНСТИНКТ — ведь он был фокстерьер, у него даже была мертвая хватка,  — и он помчался вдогонку за курицей, чтобы она совсем не улетела,  — и поймал ее за ноги прямо в воздухе. Не только поймал, но еще и принес нам свою добычу — и был очень горд, потому что он тоже любил сделать что-нибудь для семьи, в этом они с дедушкой были похожи. И Джерику (как всякому зверю и как всякому человеку) тоже хотелось, чтобы его усилия оценили. Но за курицей бежал ее хозяин, а за хозяином бежала хозяйка, и они громко ругали Джерика и грозились поколотить его.
        К счастью, это было в субботу, и к нам приехали папа с мамой, и они стали заступаться за Джерика и объяснять хозяевам курицы, что он не виноват, потому что он — охотничья собака, жесткошерстный трехшерстный фокстерьер, и у него есть охотничий инстинкт, и у него может даже проявиться мертвая хватка, а виновата сама курица. Папа сказал, что ВИКТИМОЛОГИЧЕСКИ — она провокатор, потому что она дразнила его, кричала, летала и хлопала крыльями, а Джерик вообще-то добрый и не хотел ее обидеть, но мы все равно просим прощения — у самой курицы и у ее хозяев. Но хозяева курицы совершенно не хотели слушать про Джерикин охотничий инстинкт и про науку ВИКТИМОЛОГИЮ, они ужасно ругались всеми понятными и еще многими непонятными для меня словами (новые слова я старалась получше запомнить, чтобы потом посмотреть в словаре или спросить у учительницы в школе и записать в свою тетрадку). Курицыны хозяева требовали возмездия! Они хотели, чтобы Джерика покарали жестокой карой — потому что он злодей и зверски напал на беззащитную курицу, которая столько пережила и так переволновалась, что теперь уже, конечно, никогда не
оправится от потрясения. В доказательство они предлагали нам посмотреть курице в глаза и убедиться в том, что они стали какими-то мутными и невыразительными, в то время как раньше взгляд у этой замечательной птицы был ясный, ироничный и пронзительный.

        Ситуация казалось ужасной, мы с Таней плакали, родители уже исчерпали все АРГУМЕНТЫ в защиту Джерика и были совершенно растеряны, дедушка не сдавался и говорил о том, что вообще-то место курицы — в совхозе, а не в частном хозяйстве, потому что частная курица — это ПЕРЕЖИТОК капитализма, и тогда хозяева курицы еще больше рассердились и сказали много новых слов (я их про себя сквозь слезы повторила, чтобы не забыть)  — но тут пришла бабушка. Ее позвала на помощь соседка, которая из-за забора наблюдала эту сцену и поняла, что без бабушки нам бой не выиграть. Бабушка была нашим главным орудием, вроде «Катюши» во Вторую мировую войну. Но у нее было мало времени, она была очень занята. Как раз в этот момент она лепила пирожки и сразу жарила их — пышные, круглые, с мясом и с капустой — а в духовке у нее тем временем пеклась огромная кулебяка, и ей нельзя было отходить от плиты ни на одну минуту. Но она сразу же подошла, вытирая руки о передник, и ничего обсуждать не стала, а только строго спросила: «Ну, и почем?» А хозяева курицы почему-то совершенно не обиделись на то, что бабушка ни о чем не
расспрашивала и даже не поздоровалась с ними (а ведь вообще-то она была вежливая), а наоборот как-то сразу обрадовались и оживились и стали дуть курице в затылок и называть ее «наваристой», совершенно забыв о том, что только что представляли ее как КЛАДЕЗЬ УМА И ЗНАНИЙ. А потом сказали: «Пять рублей».  — «Вот за эту дохлятину?» — спросила бабушка спокойно, но хозяева курицы почему-то не раскричались, а стали ей что-то быстро говорить почти заискивающим тоном, и было видно, что они сразу поняли, кто тут главный, и прониклись к бабушке уважением. Бабушку вообще все всегда уважали, она умела себя поставить. И видно было, что они сейчас уступят — курица стоила в то время в два, а то и в три раза меньше — правда, то были обычные куры, а это ведь была какая-то необыкновенная. Но папа не стал торговаться и тут же с большим облегчением вытащил из кошелька пять рублей и отдал хозяевам курицы — он как будто даже боялся, что они передумают. А хозяева курицы не передумали, они сразу же взяли пять рублей — еще быстрее, чем папа их достал из кошелька, и у них сразу улучшилось настроение, они улыбнулись и почему-то
пожелали нам приятного аппетита. Я подумала: «Откуда они знают, что бабушка жарит пирожки?» А хозяева курицы улыбнулись, обнялись, кивнули друг другу и извинились, что торопятся — им срочно понадобилось в магазин, пока он не закрылся. Они отдали нам курицу и быстро ушли.
        А у нас появилась другая забота: что делать с курицей? Я вообще-то думала, что пять рублей нужны на ее лечение, но нам ее отдали навсегда, несмотря на то, что так хорошо к ней относились. Я подумала: «Какие жестокие люди, я бы никогда не отдала свое животное вот так, в неизвестные руки. Ведь у нас еще никогда не было курицы, и мы не умеем за ней ухаживать. А ведь казалось, что они ее очень любят». Хотя в общем-то, честно говоря, мы с Таней даже обрадовались, что у нас теперь будет жить еще и курица. Но нам сразу сказали, чтобы мы на это даже не рассчитывали — в Москву мы ее с собой точно не возьмем. А Джерик сразу попытался опять на нее охотиться — он тоже совсем не хотел, чтобы она у нас жила, и даже не из-за охотничьего инстинкта, а потому что он был ревнивый и другого зверя в доме он бы не потерпел. Поэтому стало ясно, что курица у нас действительно жить не сможет. И тогда папа сказал: «Надо было им ее отдать, пусть бы и забрали». А мама сказала: «Ну уж нет, из принципа». А папа сказал: «Ну и что теперь с ней прикажешь делать?» И они тяжело вздохнули. Похоже, их обоих мучила какая-то мысль, и
эта мысль была им неприятна, но с нами они ею не делились.
        Мы привязали курицу за ножку к лавочке, а Джерику надели ошейник с поводком и прицепили поводок к крыльцу. Но он все время смотрел на курицу и рычал на нее.

        Мама что-то стирала и молча покусывала губу — она всегда так делала, когда ее что-то сильно тревожило. Папа читал книжку, но видно было, что он очень нервничает. А дедушка достал топор, который он когда-то раздобыл, чтобы наколоть дрова для районной школы, но это ему не удалось, потому что в школе было ЦЕНТРАЛЬНОЕ ОТОПЛЕНИЕ, и теперь он ходил с этим топором взад-вперед мимо папы со злорадным видом, пробуя пальцем тупое лезвие и бросая выразительные взгляды — то на папу, то на курицу. А папа утыкался в книжку и мрачнел еще больше. Мы с Таней сидели, съежившись от страха, и думали, когда будет правильнее зареветь. А еще я думала: «Ведь была же оказия, отправить бы ее в жаркие страны на зиму, как тех уток, но где же теперь найдешь того доброго человека».
        Тут бабушка позвала всех ужинать. Никто не хотел есть, хотя обычно ее пирожки все просто обожали, таких вкусных пирожков я вообще ни у кого больше не пробовала. Но тут нам было не до еды — мы думали, что делать с курицей. И мама, и папа, и дедушка — он ведь только для вида ходил с топором. А про нас с Таней и говорить нечего. А про Джерика — тем более, он был весь на нервах. Поужинать расположена была, пожалуй, разве что сама курица. Но не отдавать же ей было все пироги — она же все-таки курица, а не страус. И бабушке это не понравилось. Она вообще очень не любила, когда не ценили ее кулинарию. Даже не то что не любила — а просто терпеть не могла. Да и не было такого никогда и быть не могло, потому что готовила она превосходно. Поэтому бабушка, никого ни о чем не спрашивая, тут же продала курицу соседке — той самой, которая жила прямо через забор от нас. Соседкин муж тоже был старый большевик. И поэтому соседка купила курицу у нас за три рубля, сказав нам, что она жена старого большевика и сама СТАРАЯ БОЛЬШЕВИЧКА и потому не может поощрять спекуляцию курами. И все с ней согласились и сейчас же с
благодарностью передали ей курицу через забор. И были очень довольны, что все так хорошо закончилось. И сели пировать и наслаждаться бабушкиными пирожками.
        А курица с тех пор жила у соседки — долго и счастливо. Она оказалась отличной несушкой и каждый день несла яйца. Но бабушку это почему-то совсем не радовало. Ей просто даже было обидно, что наша курица несется для соседки. И всякий раз, когда курица гордо кудахтала, сообщая о своей новой удаче, бабушка хваталась за сердце и сокрушенно говорила маме. «Нет, ну ты подумай, опять яйцо!» И ей вторил Джерик, который всегда громко лаял, услышав хвастливое кудахтанье этой противной и, как он считал, довольно наглой и вредной птицы.

        6
        Как к Джерику приходил милиционер…
        …А он лаял на сплетниц с подоконника и катал детей на санках

        Наш с Таней папа был сценаристом. Вместе со своим другом и соавтором Семеном Лунгиным он писал сценарии для кино и пьесы для театра. И по их сценариям было сделано много хороших фильмов. Например, фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Этот фильм смотрели все, и все его очень любили и часто вспоминали и ЦИТИРОВАЛИ. И нам он тоже нравился, потому что он был смешной: про пионерский лагерь и про детей, которые в конце концов победили взрослых и прогнали своего противного директора. После этого фильма мне тоже очень хотелось в такой пионерский лагерь — уж мы бы этому Дынину показали! Но нас не отдавали в лагерь, и даже в детский сад мы не ходили — мы были домашние девочки. Пока мы были маленькие, до школы, мы ходили гулять в ПРОГУЛОЧНУЮ ГРУППУ к Лидии Семеновне. У Лидии Семеновны было пальто с лисьим воротником, и сама она была немножко похожа на лису с длинным носом, покрасневшим на морозе,  — ведь она целый день с нами гуляла, такая у нее была работа. Лидия Семеновна всегда стояла около песочницы и разговаривала с Зинаидой Степановной и с Ольгой Сергеевной — у них тоже были
прогулочные группы, только они были больше похожи на птиц: одна — на цаплю, а другая — на индюшку. А мы тем временем копали песок или снег в песочнице, строили замки, лепили куличики — и угощали друг друга. И всем было хорошо. Наши родители были спокойны, что мы под присмотром и на воздухе, а мы радовались, что нам не мешают играть, и Лидия Семеновна тоже была довольна, потому что она РАБОТАЕТ. Но только она очень боялась ФИНА. И говорила: «Если придет фин, скажите ему, что вы мои племянники». Я тогда не знала, что фин — это ФИНАНСОВЫЙ ИНСПЕКТОР, который собирает налоги, и думала, что он — ФИНН, то есть житель Финляндии, и он за что-то преследует Лидию Семеновну, и уж конечно, ей не поздоровится, если в трудный момент у нее не окажется племянников. И поэтому все дошкольники нашего и соседних домов готовились встретить нашествие грозных и воинственных финнов, когда они на лыжах прикатят из своей северной страны, и тут мы им сразу скажем, что все мы, сколько нас ни на есть,  — племянники Лидии Семеновны, Зинаиды Степановны и Ольги Сергеевны. «Пусть так и знают!» — говорили мы друг другу, поднимая вверх
лопатки, как шпаги, и заедая свое торжественное обещание куличиками из снега или песка, пока наши воспитательницы, собравшись в кружок, обсуждали и осуждали всех жильцов нашего дома, района и города Москвы.
        Иногда они сплетничали очень громко или даже ссорились, объединяясь вдвоем против третьей воспитательницы или против какой-нибудь соседки, а мы в это время дрались лопатками или просто сидели на земле и с интересом смотрели на них и спорили кто победит? Когда у нас появился Джерик, мы с Таней были уже большие и гуляли сами, без взрослых. А во дворе были другие дети, у них были другие воспитательницы, которые так же боялись финов и так же сплетничали.

        Но эти дети уже не были без присмотра, потому что теперь за порядком во дворе следил Джерик. Он стоял на окне и зорко глядел с подоконника вниз. Это был его наблюдательный пункт. И если он видел что-нибудь неподобающее, неприличное или просто НЕДОПУСТИМОЕ, он начинал громко лаять, быстро вилять хвостом и подпрыгивать на подоконнике. И даже сквозь стекло было слышно, как он лает.
        И кто-нибудь мог сразу подойти к окну и увидеть, как дети сидят на снегу или едят песок. И конечно, воспитательницам это совсем не нравилось. Поэтому они объединились с лавочницами — Лошадью и Трамвайщицей, устроили заговор против Джерика и написали на него ДОНОС в милицию. И сказали нам, очень довольные: «Вот скоро придет милиционер и заберет вашу собаку!» Мы, конечно, испугались, но время шло, милиционер не приходил, и мы решили, что все обошлось.
        И вдруг как-то раз, совсем перед Новым годом, вечером раздался звонок в дверь. «Это милиционер!» — в ужасе подумала я и побежала прятать Джерика в ванной, но тут услышала веселый мамин голос: «Девочки, идите посмотрите, кто к нам пришел!»
        На пороге стояли настоящие Дед Мороз и Снегурочка! Мы с Таней просто обомлели от восторга. Они пришли к нам домой! Если правду сказать, я в последнее время вообще уже сомневалась в том, что они действительно бывают, мне стало казаться, что взрослые нас просто обманывают и сами покупают нам подарки, а иначе — почему Дед Мороз всегда приходит, когда мы спим, и потом — как же он успевает заехать перед Новым Годом ко всем детям и всем что-нибудь принести, да еще угадать, кому чего хочется. «Нет,  — думала я.  — Это сказки для маленьких! А я уже взрослая!» Но тут оказалось, что я не права. Вот же они — Дед Мороз и Снегурочка, самые что ни на есть настоящие! Они сами нашли нас и сами пришли к нам домой.
        «Принимайте гостей, девочки!» — сказала мама. Но мы так растерялись, что не могли произнести ни слова и только смотрели во все глаза на Деда Мороза и на его внучку. Они были прекрасны. У Деда Мороза была огромная борода, правда, она почему-то съехала набок, но это, наверное, из-за снега. Вся правая половина красной шубы у дедушки Мороза была в снегу, как будто бы он только что упал в сугроб, а Снегурка ему помогала оттуда вылезти и сама поскользнулась и ударилась, и потому у нее синяк под глазом, и они оба так устали, что еле держались на ногах. «Здравствуйте, дети!» — сказал Дед Мороз и икнул. «Сейчас я принесу вам водички»,  — предложила мама. «Водички?  — переспросил Дед Мороз возмущенно.  — Это не поможет. На улице мороз».  — «Ну а может, хватит уже?  — ответила мама.  — По-моему, вполне достаточно. Вам ведь к детям идти, Дедушка».  — «Да ладно, Рита, что это изменит, а то и не по-людски как-то,  — сказала бабушка, приехавшая в тот день навестить нас.  — Скажут, плохо приняли. Надо угостить».  — «Вот именно!  — сказал Дед Мороз, приободрившись.  — Надо угостить! А то совершенно не по-людски
выходит. Разве нас так встречают? А про детей не сомневайтесь, мы свое дело знаем. Ваша мама правильно говорит, она мудрая женщина».  — И уже обращаясь к нам, спросил: «А вы, дети, маму слушаетесь? Маму надо слушаться». Мы задумались и переглянулись. «Как когда»,  — сказала я нерешительно. «Не всегда»,  — подтвердила Таня. «А уроки вы делаете?» — продолжал допытываться Дедушка Мороз. Похоже было, что подарков нам на сей раз не видать. В этот момент бабушка принесла Деду Морозу и Снегурочке угощение на подносе. «Ну, за ваше здоровье в наступающем году!» — сказал Дед Мороз, они со Снегуркой чокнулись и быстро выпили по стопочке, понюхав после этого рукава своих шуб. От закуски они вежливо отказались. «На работе не едим. Работать трудно будет,  — объяснила Снегурочка.  — После дома поужинаем, зато уж как положено». Бабушка унесла поднос на кухню. Дед Мороз поморщился и заторопился. «Ну, за то, что вы послушные девочки и уроки делаете вовремя, вот вам подарки!» — Дед Мороз вынул из мешка двух прекрасных немецких кукол из магазина «Лейпциг» и две пары лаковых туфелек. Куклы умели закрывать и открывать
глаза и пищали, если им нажать на живот. «Спасибо, Дедушка Мороз»,  — сказали мы в восхищении от подарков и в особенности от того, что он так правильно угадал, чего мы хотели к Новому году. «Ну а нам пора,  — сказал добрый волшебник.  — А то еще много детей не охвачено. Пошли, внученька»,  — и они со Снегуркой повернулись к выходу, но на пороге споткнулись, зацепились о косяк, и у нас на двери повис клок шубы Деда Мороза. Дед Мороз, кажется, этого совершенно не заметил и медленно стал спускаться по ступенькам. «Дедушка Мороз старенький, он устал,  — сказала нам мама.  — Ну-ка, девочки, померьте туфли». Мы примерили туфельки, и оказалось, что мне мои как раз впору, а Танины сильно ей велики. «Надо же, на целых два размера,  — сказала расстроенная мама.  — Я так и знала. А что было делать? Ведь два часа в ГУМе в очереди отстояла. Прямо передо мной маленькие кончились. Какая-то СПЕКУЛЯНТКА все скупила. Я думаю: „А вдруг все-таки подойдут?“ Как обидно! Придется теперь сослуживице их уступить, ее дочке как раз будут впору. Она так просила! Ну, не огорчайся, Танечка. Тебе Дед Мороз что-нибудь другое
подарит. Хочешь новые коньки или игру какую-нибудь?» Ни слова не говоря, Таня взяла свои подарки и ушла в комнату. Ложась спать, она положила коробку с туфлями под подушку, а куклу рядом с собой. Нам всем было очень досадно.

        Наутро, едва проснувшись, Таня снова померила туфельки. Они были ей как раз, будто на заказ сделаны. «Ничего не понимаю!  — сказала мама.  — За одну ночь у тебя нога выросла на два размера! Если бы мне такое рассказали, я бы не поверила». Таня улыбнулась.

        К вечеру того же дня в дверь снова неожиданно позвонили. «Наверное, это опять Дед Мороз!» — сказала я и побежала в коридор. Таня быстро надела свои туфельки.
        Мама открыла дверь. Вместо Деда Мороза на пороге стоял милиционер. А внизу притаились воспитательницы и лавочницы, потирая ручки и ожидая, что вот сейчас Джерика арестуют и посадят в тюрьму.
        Милиционер вошел и сказал грозно: «Поступила информация, что у вас собака!» И посмотрел на маму. А мама улыбнулась и сказала: «Да, правда. А у вас?» И тогда милиционер вдруг увидел, какая мама красивая, растерялся и сказал: «Нет, у меня хомяк». А мама ему сказала: «Ничего, вы не расстраивайтесь, у вас тоже когда-нибудь обязательно будет собака! У нас тоже вначале были только золотые рыбки и гуппи, а теперь вот собака».  — «Вы думаете?» — спросил милиционер и тоже улыбнулся, глядя, как Джерик прыгает рядом. Но тут он вспомнил, зачем пришел, потому что Джерик как-то очень уж настойчиво обнюхивал его сапоги и особенно брюки и даже делал СТОЙКУ — ведь он был охотничий — а милиционер обиделся, потому что он не хотел, чтобы мама подумала, что он плохо пахнет, и тогда он опять превратился В ГРОЗНОГО СТРАЖА ПОРЯДКА и сказал: «Но ваша собака лает!» А мама удивилась и сказала: «Но ведь он же не кошка, чтобы мяукать!» — «Это правда!  — сказал милиционер.  — Но соседки жалуются!» — «Это из-за того, что они вечно ругаются и кричат друг на друга,  — сказала мама.  — А наш Джерик следит за порядком. А они это не
ценят».  — «Это никто не ценит»,  — сказал милиционер и вздохнул. И посмотрел на Джерика как на КОЛЛЕГУ. «Вас все обязательно оценят»,  — сказала мама и опять улыбнулась. «А вы ему сахар даете?» — спросил милиционер. «Сахар немножко, очень редко, только по праздникам, или когда очень просит, или просто так,  — объяснили мы с Таней.  — Он его любит, но ему для глаз вредно. Самое главное — не давать сыр. А то у него нюх пропадет. Это же охотничья собака».  — «Надо же,  — сказал милиционер и посмотрел на Джерика с уважением.  — Но все-таки пусть он потише лает».  — «Хорошо,  — сказали мы.  — Он будет лаять потише. А у вас обязательно когда-нибудь тоже будет собака».  — «Я хочу добермана,  — сказал милиционер.  — Потому что по-немецки это значит: „добрый человек“».  — «Мы не понимаем по-немецки,  — сказали мы.  — Мы французский учим».
        «Плохо, девочки,  — строго сказал милиционер.  — В ваши годы мы лучше учились». Мы пообещали исправиться, чтобы, когда вырастем, стать как он, а милиционер попрощался с мамой, потрепал Джерика за ухом, надел фуражку и с гордым видом стал спускаться по лестнице.

        А мы взяли Джерика и пошли во двор. В этот день стоял очень сильный мороз, и в школе даже отменили занятия, чтобы дети не простудились. Мы обрадовались и целый день гуляли. Снегу было так много, что мы решили играть в Клондайк: будто бы мы золотоискатели, а Джерик — собачья упряжка. Мы запрягли его в санки, и тут же пришли наши друзья и подруги, и Джерик стал всех катать по двору. Ему тоже нравилась эта игра, и он тянул санки изо всех сил, высунув язык и перебирая лапами. Ему было нелегко, но он был хоть и маленький, но очень сильный, и к тому же он вообще любил, когда все вместе играют и он за главного. Он возил нас по очереди на санках по двору, громко и весело лаял, а мы смеялись, снимали варежки и голыми руками на морозе хлопали в ладоши и лепили снежки, а они не лепились из-за холода, но мы все равно бросались друг в друга снегом, а лавочницы, воспитательницы и сплетницы разозлились и ушли. Они забились в свои теплые квартиры и там, в пальто и в валенках, прижавшись к горячим батареям, ругались и ворчали, что мы шумим.
        Но милиционер к нам больше не приходил — наверное, он завел себе добермана и теперь учит его не лаять.

        7
        Как Джерик снимался в кино…
        …А потом почти совсем не зазнался, но только очень скучал по работе

        Сценарии, которые писали для кино наш с Таней папа и его соавтор дядя Сима, были и для детей, и для взрослых. Как они сами говорили — «для взрослых, которые были детьми, и для детей, которые обязательно станут взрослыми». Например, их сценарий фильма про первоклассников «Внимание, черепаха!» назывался «кинокомедия для самых маленьких детей, для их братьев и сестер, для их пап и мам, а также для их дедушек и бабушек». И там была роль для собаки, а собаку звали Джерик, и вообще-то это и было про нашего Джерика. Там были описаны все его повадки и привычки и игры, в которые мы с ним играли. И конечно, нам хотелось, чтобы Джерик снялся в кино. Этот фильм ставил очень хороший режиссер и актер Ролан Быков. Он любил детей и любил снимать детские фильмы. И он дружил с нашим папой. Но Джерика он снимать вначале не захотел. Во-первых, потому что он вообще немножко боялся собак — кажется, они его покусали на какой-то съемке, когда он по роли от них убегал. Собаки не любят, когда от них убегают,  — ведь они же не знают, что это ПО РОЛИ. Они сразу начинают преследовать и охотиться. А ведь Джерик к тому же был
охотничий. Но, несмотря на это, он был очень добрый и никогда никого не кусал. Только меня один раз чуть было не укусил, когда я с ним играла в тигра. Тигром был Джерик, а я была охотником в Африке. И, как все африканские охотники, я преодолевала препятствия, ползком пробиралась через пустыню и тащила тигра за хвост. А Джерик, наверное, подумал, что тигры должны при этом рычать и кусаться, ведь они все же хищники, и он грозно зарычал на меня, но потом сам очень переживал и раскаивался, вилял хвостом и лизал мне щеку. А вообще он никогда не кусался. Но Ролан Быков все равно его боялся вначале или, может быть, просто делал вид, что боится, чтобы нас развеселить,  — ведь он был великий актер. И как только он приходил к нам домой, он сейчас же начинал кричать, будто бы он в ужасе: «Посадите его на цепь! Заприте его в ванну!» И Джерика уводили. А про роль в «Черепахе» Ролан Быков сказал: «Нет, я возьму другую собаку. Такую черную и маленькую, как у Карандаша». И действительно, он потом снял скотчтерьера в другом своем фильме — «Автомобиль, скрипка и собака Клякса».
        А мы очень огорчились, что Джерика не берут в кино. Я вообще боялась, что он обидится, потому что это несправедливо, ведь роль же писалась с него, он был ПРОТОТИП и ГЕРОЙ, а сниматься возьмут какого-то коротышку скотчтерьера. Я подумала, что надо это чем-то Джерику возместить, иначе у него разовьются КОМПЛЕКСЫ, и собралась уже было учить его пению, как тех уток. В общем — что же делать, мы все смирились с тем, что Джерик актером не станет. Все, кроме мамы. Мама нечасто принимала решения, но уж если она что-нибудь решала, то это значило — так тому и быть. И вот она ничего никому не сказала, ни с кем не стала спорить, а просто вымыла Джерика, причесала его и тихонько впустила в папин кабинет, когда папа, его соавтор и Ролан Быков работали над режиссерским сценарием будущего фильма. И в этот момент к ним вошел Джерик. И Ролан Быков увидел, какой он красивый, и, конечно, сразу же решил снимать его в кино.

        То есть, вообще-то, не сразу, потому что вначале его стали ПРОБОВАТЬ — он прошел ФОТОПРОБЫ, потом КИНОПРОБЫ, потом познакомился с детьми и с артистами, которые должны были сниматься в фильме, его сразу все полюбили, он прошел все испытания блестяще, и тогда его УТВЕРДИЛИ НА РОЛЬ. Мы очень этим гордились. Особенно папа. Своими собственными успехами он никогда не хвастался — вообще-то он был очень скромный человек, но тут просто не мог сдержаться. Он старался не показать, как ему приятно, но всем знакомым при встрече говорил, как бы невзначай и между прочим: «А нашего-то Джерьку Ролан снимает. Вот уж и не думали… Надо же!» И все вокруг улыбались. А мама ничего не говорила и тоже тихо улыбалась. Она-то ведь знала, как получилось, что Джерика утвердили на роль.
        И вдруг оказалось, что Джерикина КАРЬЕРА в опасности! Потому что хозяева собаки, которая снимается в кино, по правилам должны привозить ее на съемки и присутствовать на них, пока собака снимается,  — а вдруг ей захочется попить или отдохнуть, и вообще она не должна волноваться и думать, что ее бросили одну. За это собаке платят зарплату за каждый съемочный день, чтобы она могла кормить и содержать своих хозяев, которые ее сопровождают. А у нас никто не мог возить Джерика на съемки: мы с Таней ходили в школу, мама — на работу, а папа со своим другом и соавтором писали сценарии у нас дома. И тогда я спросила папу: «А может быть, вы с дядей Симой будете ездить с Джериком на студию? Понимаешь, мама не может — у нее на работе НАЧАЛЬНИК, а вас ведь никто ругать не будет. А сценарии вы можете прямо там писать, пока Джерик снимается».  — «Нет,  — ответил папа серьезно.  — Это невозможно». И тогда я обрадовалась и объявила, торжественно и печально: «Ну, что же делать! Раз так, то я готова! ЖЕРТВУЮ ШКОЛОЙ!»
        Но мне это тоже, к сожалению, не разрешили и, наоборот, сейчас же отправили в школу. Я пошла туда очень неохотно, думая о том, что Джерик может ПОТЕРЯТЬ РОЛЬ, а нам как раз в этот день обещали контрольную по арифметике, и кому охота без толку нарываться на неприятности — ведь была же вполне УВАЖИТЕЛЬНАЯ ПРИЧИНА, чтобы в школу не ходить. Но оказалось, что не все так плохо — контрольную отменили, и Валентина Анатольевна будет читать нам вслух книжку Джанни Родари «Джельсомино в Стране лжецов».
        Мы очень любили нашу Валентину Анатольевну, потому что она была молодая, веселая и добрая и могла вот просто так взять — и отменить контрольную и читать нам интересную книжку. И она тоже всех нас любила и всех называла: «Мои хорошие». И еще она разговаривала с нами на уроках как со взрослыми. Вот и тут она вдруг перестала читать и посмотрела на нас грустными глазами. «Что, опять ОН?  — спросили мы с сочувствием.  — Опять НЕ гасит?» Мы знали, что наша Валентина Анатольевна живет в коммунальной квартире и у нее КОШМАРНЫЙ СОСЕД, который курит, не гасит свет в туалете и слушает ГОЛОСА. «Чьи голоса?  — спросили мы, когда она нам пожаловалась в первый раз.  — Он что — сумасшедший? Ему мерещится?» — «ВРАЖЕСКИЕ голоса,  — ответила Валентина Анатольевна.  — Он радио слушает». (Когда она это сказала, я замолчала, потому что у нас дома тоже был радиоприемник «Спидола» и папа часто его слушал, прижавшись к нему ухом, а в нем что-то шумело, скрипело, тарахтело и жужжало. Но это были, конечно, не вражеские голоса и вообще никакие не голоса, а самые обыкновенные ГЛУШИЛКИ).

        «Не гасит свет? Слушает голоса?» — повторили мы вопрос. Валентина Анатольевна посмотрёла на нас значительно и сказала: «Хуже. Докатился соврем. Он НЕ ВЕРНУЛСЯ». Учительница объяснила нам, что ее сосед поехал за границу («Как его только ВЫПУСТИЛИ?  — удивлялась она.  — Ведь мы же ПИСАЛИ») и остался там навсегда. «Это называется „НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ“,  — объяснила нам Валентина Анатольевна.  — ПРЕДАТЕЛЬ РОДИНЫ. Польстился на буржуйские коврижки. И ведь ничего никому не сказал! А теперь еще неизвестно, удастся ли нам ПОЛУЧИТЬ его комнату». Мы все в ужасе замолчали, а я подумала: «Совсем как наши утки. Ведь они не прилетели весной. Значит, они тоже невозвращенки. Небось, нашли там себе в Африке черных селезней, повыскакивали за них замуж, свили гнезда на пальмах, нарожали черно-белых утят и думать забыли про нашу дачу, про утиный хор и про бабушкину пшенную кашу!

        Ведь по-утиному они были очень недурны, стройны и кокетливы, а французский язык знали с детства и еще подучили благодаря песенкам, которые мы с ними пели. Ну и ладно, пусть им там будет ХОРОШО! Только нельзя рассказывать об этом». И я решила никому ничего не говорить про уток. В это время прозвенел звонок, мы все кинулись к Валентине Анатольевне, облепили ее со всех сторон, как виноградины, и стали утешать. Мы решили защитить нашу учительницу, которую измучил сосед, и я вернулась домой, клокоча от гнева, и тут же рассказала родителям эту возмутительную историю.
        Папа с мамой молча переглянулись. Я им терпеливо втолковывала: «Ведь он же предатель Родины!» — «Понимаешь, Наталик,  — сказал мне папа,  — все не так просто».  — «Да что же тут не просто,  — удивилась я.  — Чего же тут сложного? Вначале свет в туалете не гасил, а теперь Родину предал». Я не понимала, как это мои родители могут оправдывать злейшего ВРАГА нашей Родины и нашей любимой Валентины Анатольевны, которая вместо контрольной по арифметике читает нам книжку «Джельсомино в Стране лжецов». «Ну надо же, и чтоб в собственном доме!  — развел руками папа.  — Ну, прямо хоть в школу их не пускай!» — «А кто просил?  — ответила я.  — Я же предлагала — давайте я лучше поеду с Джериком на съемки. А теперь он еще и роль потеряет!» Но оказалось, что со съемками все уже уладилось, потому что мама нашла выход. «Джерика будет возить тетя Саня,  — сказала она.  — Я с ней договорилась».
        Тетя Саня жила в нашем доме и иногда помогала нам по хозяйству, если мама уезжала в командировки. Она была очень трудолюбивая и добрая, хотя судьба у нее была совсем нелегкой. Она еще в молодости осталась вдовой с двумя сыновьями. Старший сын у нее жил в тюрьме. Не «сидел», а именно жил. Ему там нравилось, и он очень расстраивался, когда пора было выходить на свободу. Тогда он только на минутку заходил домой — проведать свою маму и попить чаю, а потом сейчас же бежал в ближайший магазин и воровал там какой-нибудь недорогой товар, стараясь побольше нашуметь и сделать так, чтобы его поймали на месте преступления. А потом он требовал, чтобы продавцы вызвали милицию, даже если они этого совсем не хотели. А поскольку он был РЕЦИДИВИСТ, то его сейчас же возвращали в тюрьму. Он очень этим гордился и говорил: «Скоро меня уже за одну булку сажать будут. Я там поживу и отдохну, а вы здесь пока поработайте». И отправлялся назад в тюрьму, которая стала ему родным домом.
        А второй сын тети Сани был немножко странный. Он был взрослый, но совсем как ребенок. Хотя у него была жена — такая же странная, как он, и даже дочка. Он любил кино и познакомился со своей невестой на фильме «Анжелика — маркиза ангелов». Фильм им настолько понравился, что они в тот же день поженились, и у них сразу родилась дочка, и они, конечно, назвали ее Анжелой — в честь маркизы ангелов. Анжела была в детском саду на пятидневке, ее мама играла с нами в классики, папа запускал с мальчишками бумажных голубей или без билета катался на троллейбусе «Б» по Садовому кольцу — виток за витком, целый день, а тетя Саня работала на нескольких работах, чтобы кормить свою семью.
        Она тоже любила кино, как и ее сын, и потому с большим удовольствием согласилась возить Джерика на съемки.

        И Джерик начал сниматься. Он очень серьезно относился к своей РАБОТЕ. С самого утра он волновался, все время пил воду, бегал по квартире и вилял хвостом. Потом вскакивал на подоконник и ждал, когда за ним приедут. И как только видел во дворе машину с надписью «Мосфильм», он сейчас же бросался к дверям и громко лаял, чтобы быстрей открыли. А на пороге уже стояла тетя Саня, торжественная, нарядная и готовая к выезду на СЪЕМОЧНУЮ площадку. «Совсем его замучили,  — жаловалась она нам.  — Каждый день собака снимается, и по целой смене. Детям-то по полсмены положено, а они его куда крупнее! Вон, глядите, как он осунулся. А я Быкову вчера прямо сказала: „И не просите, Ролан Антонович, я вам в следующий раз на целую смену собаку не дам“. А он мне говорит: „Извините, тетя Саня,  — работа у нас такая — съемочный план, смета. Дети меняются, а Джерик один. Может, ему дублера взять?“ А дети расстроились и говорят: „А Джерикин дублер тоже фокстерьер? А вдруг он кусаться станет?“ Ну, тут я встала и говорю: „Не будет этого!“ Придумали тоже — дублера! Да где они другого такого найдут? И умница, и красавец! Не надо
нам никого! Сами отснимемся!»
        Джерик был с этим согласен. Он совсем не уставал и вовсе не хотел, чтобы какой-то другой фокстерьер был у него дублером. Он стал немножко тщеславным и ревнивым, как все актеры. А кроме того, он любил работать. Ему очень нравилось сниматься в кино. По-видимому, у него от природы был АКТЕРСКИЙ ТАЛАНТ. И кроме того, на съемках ему пригодилось все то многое, чему мы его научили: он ходил на задних лапах, ему повязывали платочек, а главное, он с радостью бегал с детьми и участвовал в их играх.

        Действие фильма происходило в сентябре, в самом начале учебного года. Но работа затянулась до конца октября, в Москве начались дожди, с деревьев опали листья. И тогда режиссер решил перенести съемки на юг — и снять московский сентябрь в ноябре в Сочи. И Джерик с тетей Саней отправились в СЪЕМОЧНУЮ ЭКСПЕДИЦИЮ.
        Они жили в комфортабельной гостинице со всей съемочной группой. У них был отдельный номер. Папа тоже приехал туда на несколько дней по своей работе и зашел навестить их. Джерик вдвойне обрадовался ему — как собака хозяину и как актер сценаристу, а тетя Саня сказала: «Вы, Илья Исаакович, не волнуйтесь. Я Джерику в ресторане питаться не позволяю. Неизвестно, на каком масле они там готовят. Я с собой примус привезла, керосину достала и тут, прямо в номере, то картошечки на сальце ему поджарю, то котлеток наверчу. Он как придет со съемок, так покушает и спать ложится. Директор гостиницы хотел у меня примус отобрать — запах ему не нравится, ИНТУРИСТЫ, видите ли, недовольны — а я прямо сказала: „Не дам собаку на съемки, и все тут! Еще чего, будет он в вашем ресторане травиться, желудок себе портить!“ И Ролан Антонович за нас вступился: „Правда, говорит, у меня у самого язва желудка, а все из-за экспедиций. Профессиональная болезнь актеров!“ Ну, тут директор и замолчал, конечно. Крыть-то нечем! Подумаешь тоже, интуристы у него!»
        Вернувшись домой, папа смущенно сказал маме: «Знаешь, Ритик, по-моему, они там нуждаются. Питаются в номере, в ресторан не ходят. Понимаешь, у Джерика ведь зарплата небольшая, на двоих, наверное, не хватает. А то, что мы тете Сане платим, она своим детям отдает. В общем, я там подкинул им немного — на фрукты, на развлечения».  — «Конечно, Илюша, ты правильно сделал!» — засмеялась мама и пошла чистить папин костюм, который был весь в следах от Джерикиных лап — уж очень они обрадовались друг другу.

        Закончилась осень, Джерик вернулся в Москву и был очень счастлив, что он снова дома, с нами. И мы, конечно, тоже были страшно рады, что он к нам наконец вернулся. Но с «Мосфильма» за ним приезжать перестали, потому что съемки закончились. А Джерик об этом не знал. И еще долго он каждое утро вскакивал на окно и ждал знакомую машину. Но если до десяти не приезжали, он понимал, что сегодня — не его съемочный день, и, тяжело вздохнув, спрыгивал с подоконника. Он переживал то, что переживает всякий актер, один раз снявшийся в кино,  — только вчера он был нужен всем и очень уставал, и вдруг сегодня — о нем будто бы все и забыли. Это очень обидно. Но ведь он был в семье, и мы с Таней старались еще больше, чем раньше, гулять с ним, и учить его разным играм, и строго дрессировать его, чтобы он знал, как он нам нужен.

        А потом фильм «Внимание, черепаха!» ВЫШЕЛ на экран. Мы пошли в дом кино на премьеру и во время всего ПРОСМОТРА ждали появлений Джерика и ревниво следили за тем, как его ПРИНИМАЮТ ЗРИТЕЛИ. А принимали его очень хорошо. Он был в кино такой же добрый, смелый и веселый, как и в жизни. И еще он был ФОТОГЕНИЧНЫЙ. И потому он очень нравился зрителям. Они ему АПЛОДИРОВАЛИ и смеялись. Фильм вообще был удачный — папа и его соавтор написали очень хороший сценарий, Ролан Быков прекрасно его поставил, там снимались замечательные актеры, дети тоже отлично играли, но все-таки без Джерика фильм таким бы не был! Поэтому нам было обидно, что его роль не очень большая. Правда, у черепахи роль была еще меньше, а она все-таки главная героиня. Но все-таки мы слегка обиделись, и мама даже сказала Быкову, что зря он так много ВЫРЕЗАЛ Джерикиного МАТЕРИАЛА. А Быков ей сказал: «Извини. Я ему сделал роль как себе. У него один КРУПНЫЙ ПЛАН, и у меня один крупный план, А он все-таки дебютант, а я, между прочим, заслуженный артист», и тут было нечего возразить.
        А тетя Саня после выхода фильма стала называть Джерика на «Вы». Выходим мы погулять, встречаем тетю Саню, а она к нам сразу бросается и говорит: «Здравствуйте, Джерик, как вы поживаете?» Как-то раз я ее спросила: «Тетя Саня, почему вы Джерика на „Вы“ называете, ведь он же собака!» А она мне отвечает: «Ну так и что же с того, что Они собака! Вот я за всю жизнь ни разу у моря не побывала, а Они меня к морю вывезли! Мой муж покойный, царствие ему небесное, не хочу худым словом поминать, но чего ж тут и греха таить, ведь иной раз, бывало, выпивал, да и буянил, да и поколачивал — а от Них я ни разу грубого слова не слыхала. Они всегда с лаской подойдут, хвостиком повиляют, сахарку кусочек съедят и всем довольны. А чтоб выпили там, ну хоть с премии, или промокши с моря, или после работы,  — так ни в коем случае. А получали Они, между прочим, очень даже прилично. И все до копейки мне отдавали, да еще и в кино меня работать устроили. На хорошую студию, к отличному режиссеру! Ну, уж и я, конечно, для Них старалась — и за ушком почешу, и покушать сготовлю, и погулять выведу. А все говорят: „собака“! Да за
Ними лучше, чем за другим мужем жить!»
        Тетя Саня умильно посмотрела на своего благодетеля, а я покрепче натянула поводок и увела Джерика. «Не хватает, чтобы она за него посваталась!  — подумала я.  — Еще чего! Вон она насколько его старше!»
        И Джерик, по молодости лет не думая о женитьбе, повернулся и пошел домой. Ему не хватало съемок, он все еще надеялся, что за ним приедут со студии, но с другой стороны, у него ведь и дома было дел невпроворот: надо было каждый день дежурить на подоконнике, чтобы держать в узде дворовых сплетниц и вконец распустившихся за время его отсутствия дворовых кошек, надо было присматривать за детьми и играть с ними, но самое главное — ведь у него были мы, его семья. А семья — это, что ни говори, такая ответственность!..

        Список трудных и советских слов
        (с объяснениями, которые я выписывала себе в тетрадку, чтобы не забыть, а теперь нашла и перечитала)
        Союз Советских Социалистических Республик
        Дома и в семье…
        Московская квартира…

        ОТДЕЛЬНАЯ КВАРТИРА — это когда в квартире живут бабушка, дедушка, мама, папа, их дети, их собаки и разные звери — в общем, только одна семья. Скучновато, конечно, зато просторно. И много МЕТРАЖА. А сколько метров надо для жизни каждому — это, кажется, определяют в ЦК по росту человека.

        КОММУНАЛКА — тоже квартира, только в ней живет несколько семей сразу. Многие мои друзья живут в коммуналках. У них всегда очень весело: на двери несколько звонков, в коридоре много электросчетчиков, всюду стоят чьи-то коробки, сундуки, помойные ведра, на стенках висят велосипеды, на кухне пар и ЧАД (там кипятят белье в баках на плите и одновременно с этим варят сразу несколько разных обедов), и еще все ругаются, дерутся, а кто-то, наоборот, поет — НАЗЛО НАДМЕННОМУ СОСЕДУ!  — плохо только, когда кошек друг другу в суп бросают, потому что кошек жалко. Лучше в соседский суп плевать, тогда потом его, скорее всего, и так отдадут кошкам. И все будут довольны — и кошки, и люди. Кроме соседей, конечно. Но им так и надо. Потому что они — ВРЕДНЫЕ. (Это я тогда, конечно, в шутку написала и еще чтобы кошек защитить. А в суп, вообще-то, никому никогда плевать не надо. А с соседями лучше дружить, но жить все-таки в разных квартирах.)

        УПЛОТНЕНИЕ — когда в отдельную квартиру вдруг подселяют чужих людей и получается коммуналка. А иногда те, которых подселили, что-то такое потом делают и выселяют прежних жильцов из их дома вообще, и тогда эта квартира опять становится отдельной.

        ЦЕНТРАЛЬНОЕ ОТОПЛЕНИЕ — это если не сам себе печку топишь, а топят где-то там, наверное, в КОМПАРТИИ (их потому так и называют — ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ),  — они себе топят, а у людей от этого раскаляются батареи и болит голова.
        На даче…

        СОВХОЗ — это когда все хозяйство в поселке общее и никто ни за чем не следит, потому что каждый думает, что это сделает кто-нибудь еще.

        СЕЛЬСОВЕТ — совет, который управляет совхозом.

        СТОГА СЕНА — куча скошенной и высушенной травы. Когда это показывают в кино, то выглядит очень красиво, и все говорят, что хорошо пахнет. А у нас почему-то получилось не так.

        ПРИМУС — такая маленькая смешная плитка, в нее наливают КЕРОСИН и долго разжигают, а она дымится и фырчит, и если не начинается пожар, то на ней готовят обед. Очень удобная вещь, особенно для гостиницы и для дачи.
        Любовь и свадьба…

        ЛЮБОВЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА — когда юноша и девушка только увидели друг друга — и сейчас же влюбились. И стали жених и невеста.

        СТЕРПИТСЯ-СЛЮБИТСЯ — если жених и невеста вначале поженились, а потом уже влюбились.

        БРАКОСОЧЕТАНИЕ — это когда жених и невеста идут в ЗАГС, подают заявление, получают талончик в САЛОН для НОВОБРАЧНЫХ, где можно все купить для свадьбы, потом опять приходят в ЗАГС, там расписываются в книге, тетенька с лентой их поздравляет, регистрирует и выдает им свидетельство о браке, а потом, когда они разводятся, то опять приходят в ЗАГС, подают заявление, их опять поздравляют и выдают СВИДЕТЕЛЬСТВО О РАЗВОДЕ. Но талончик в салон для новобрачных дадут уже только тогда, когда они опять придут с кем-нибудь жениться. А теперь вместо этих талончиков дают дисконтные карточки, чтобы все купить со скидкой.

        ВЕНЧАНИЕ — наши бабушка и дедушка до революции ВЕНЧАЛИСЬ — это значит, женились в церкви. Вначале дедушка ПРОСИЛ бабушкиной РУКИ, получил ОТКАЗ, потом ЗАСЛАЛ СВАТОВ к ним домой, и бабушкина мама ВЫДАЛА бабушку ЗАМУЖ. Их привезли в церковь, там священник совершил над ними обряд венчания, обвел бабушку с дедушкой вокруг АНАЛОЯ, соединил их руки, сказал, что теперь они муж и жена и только смерть может разлучить их. И так оно и было. С этого момента дедушка стал ГЛАВОЙ СЕМЬИ, а бабушка — ХОЗЯЙКОЙ В ДОМЕ. У них родились дети, а потом внуки, и всех они растили и любили.
        Собака…

        ФОКСТЕРЬЕР — самая лучшая собака на свете. А самый лучший из всех фокстерьеров — наш Джерик. ФОКСТЕРЬЕРЫ — это ОХОТНИЧЬИ СОБАКИ, ОНИ охотятся на лис, потому что у них есть охотничий ИНСТИНКТ. Они могут ВЗЯТЬ СЛЕД, потому что у них хороший НЮХ. Когда они чуют лису, они делают СТОЙКУ. И охотник тогда дает команду. А собака понимает команду, потому что у нее выработан УСЛОВНЫЙ рефлекс — ее специально дрессировали. И тогда фокстерьер лезет в лисью нору и хватает лису за хвост МЕРТВОЙ ХВАТКОЙ. А охотник тянет из норы за хвост фокстерьера, который тянет за хвост лису. Потом охотник дает фокстерьеру сахар, фокстерьер отпускает лису, охотник забирает ее и везет в зоопарк или в цирк. Лису дрессируют, а охотник с фокстерьером должны немножко отдохнуть, прежде чем опять пойти на охоту.

        ЭКСТЕРЬЕР — это собачья внешность. Как собака выглядит, как она сложена, какая у нее шерсть. Вообще-то наш Джерик ЖЕСТКОШЕРСТНЫЙ, но это если бы его выщипывали, а поскольку в КЛУБЕ СОБАКОВОДСТВА его выщипывать отказались из-за того, что у нас не было его РОДОСЛОВНОЙ, пришлось его стричь, и от этого у него постепенно шерсть стала совсем мягкой. А подстригли его неровно с двух сторон. Это называется АСИММЕТРИЯ. Бывает, что людям или собакам специально делают АСИММЕТРИЧЕСКУЮ СТРИЖКУ, а у него это само собой получилось. Еще он ТРЕХШЕРСТНЫЙ — черно-бело-рыжий, голова у него рыжая, на спине — вроде черной попонки, чуть сползающей на один бок, а животик и лапы белые. И еще на передней лапе рыжее пятно. Он был очень красивый.

        КОБЕЛЬ И СУКА — собаки мужского и женского пола. Когда так говорят про собак, то это вполне нормально. А когда так говорят про людей, то это очень неприлично и оскорбительно.

        СОБАЧЬЯ УПРЯЖКА — это такая северная телега, в которую вместо лошадей запрягают собак. Обычно это делают на Клондайке, когда ищут золото. Но в нашем дворе тоже получалась упряжка — мы запрягали Джерика в санки, и он нас катал быстро-быстро.

        БЛАГОДЕТЕЛЬ — собака, которая свозила человека к морю и устроила его работать в кино.
        Техника…

        МАШИНА — главная ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЬ нашего двора, это машина «Победа», которая стоит под брезентом. Ее хозяин, АКАДЕМИК, очень ею гордится и все время ее чинит. А вообще машин в Москве тогда было мало. Зато было много трамваев и троллейбусов.

        ТЕЛЕВИЗОР — он назывался «КВН», перед ним стояла большая линза, чтобы лучше было видно. Он появился в нашей семье раньше, чем у других, и к нам приходили иногда соседи — посмотреть кино, мы с Таней были тогда еще совсем маленькие. А теперь у нас другой телевизор, больше и лучше. На самом деле это тоже был совсем маленький черно-белый телевизор. Как-то раз по нему показывали нашего папу, и мы с Таней очень волновались, зачем его туда засунули и как же он теперь оттуда вылезет.

        ШВЕЙНАЯ МАШИНКА — у бабушки есть ручная швейная машинка фирмы «Зингер». Ее мама дала ей этот «Зингер» в приданое, когда она выходила замуж за дедушку, и машинка уже тогда была подержанная. И бабушка шила на ней пеленки своим детям, сорочки дедушке, теплые вещи для всех во время войны, а потом — сарафанчики внучкам, платья, фартуки и халаты для себя. Она очень дорожила своей машинкой, и нам никогда не разрешали крутить ее ручку. Я и до сих пор этого не делаю, потому что бабушка не велела, хотя машинка — еще хоть куда, почти как новая, и шьет отлично.

        ПИШУЩАЯ МАШИНКА — а у дедушки есть пишущая машинка «Рейнметалл». Дедушка очень за ней ухаживает, смазывает и бережет. Даже больше, чем наш папа свою машинку «Колибри». В машинку вставлялась черная лента, чтобы отпечатывались буквы, а между листами прокладывалась черная бумажка — копирка, чтобы получалось два экземпляра. А если копирку клали не той стороной, то вместо второго экземпляра все отпечатывалось на обороте первого. Дедушкин «Рейнметалл» нам тоже трогать не разрешали. Считалось, что дети могут испортить технику. Но гораздо позже, когда, я уже училась в Университете, дедушка вдруг неожиданно вызвал меня к себе. Он был тогда уже очень больной и старенький и плохо видел. В его кабинете на письменном столе стояла пишущая машинка, особенно тщательно вычищенная, смазанная маслом, с заправленной новой лентой, в закрытом специальном чемоданчике и почему-то перевязанная красивым бантом. «Это тебе, внученька,  — сказал мне дедушка.  — Теперь ты на ней будешь писать. Твоя очередь». Я ехала домой на такси, прижимая к себе дедушкину машинку, и глотала слезы. И на каком бы компьютере я ни писала, теперь
или в будущем, я никогда не забуду и не выброшу дедушкин «Рейнметалл», который он передал мне, как эстафетную палочку.
        МАГНИТОФОН — это такой большой серый ящик, а на нем катушки с пленками. Он казался чудом техники. Папа записывает на него песни Александра Галича, с которым он дружит и который приходит к нам с гитарой. Тогда нас рано отправляют спать, а родители и их гости слушают песни, чему-то смеются и говорят: «Тише, тише, пожалуйста». Наверное, боятся нас разбудить.
        В школе…

        РОДИТЕЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ — это когда родители вместе с учителями обсуждают детей в их отсутствие. Кстати, не очень-то это вежливо, особенно если ЗА ГЛАЗА отзываются о человеке не лучшим образом. Но, между прочим, дети в это же самое время тоже ведь могут собраться и обсудить между собой сразу и родителей, и учителей.

        ЖИВОЙ УГОЛОК — самый лучший уголок. Там находится все живое, что есть в школе — звери, рыбы и птицы. Если бы в этот уголок ставили провинившихся школьников, дисциплина в классах была бы идеальной, потому что классы были бы пустые.

        КАЛЛИГРАФИЧЕСКИЙ ПОЧЕРК — это красивый почерк, которого теперь вообще не бывает, а раньше у некоторых был. Например, у нашего дедушки, потому что в те времена, когда он учился грамоте, гимназисты писали не на компьютере, и даже не на пишущей машинке, и даже не фломастерами, и не шариковыми, и не чернильными ручками. Как-то раз я спросила дедушку: «Вы тогда гусиными перьями писали?» — «Да ты что!  — обиделся дедушка.  — Думаешь, я такой старый? Это Пушкин писал гусиным пером! А мы — уже вставочками!» Это были такие металлические перышки, которые надевали на деревянные палочки. Их макали в чернильницу, и можно было каждую букву рисовать, как картинку, то нажимая на перо (чтобы получилась жирная линия), то едва касаясь бумаги (для волосяной), а то — с завитушками, росчерками и разными виньетками и финтифлюшками!

        КОМПЛЕКСЫ — это когда ребенок думает, что он чего-то не сможет или не сумеет, или он в чем-то обделен и переживает из-за этого. Некоторым детям ничего не запрещают, чтобы у них не было КОМПЛЕКСОВ,  — мы об этом сказали нашим родителям, но они объяснили, что если нам все на свете будут разрешать, то у нас появятся комплексы из-за того, что всем будто бы вообще безразлично, что мы делаем. Они найдут, что ответить.
        В СССР…

        КОММУНИЗМ — что-то вроде летних каникул для детей и взрослых, но только круглый год. При коммунизме будет очень хорошо: в магазин придешь — никаких тебе очередей, все есть и все бесплатно — бери, чего хочешь. На работу ходить вообще не надо — никому твоя работа не нужна. Но все равно туда ходят и ничего оттуда не уносят, потому что все граждане СОЗНАТЕЛЬНЫЕ. Я много раз спрашивала, но таки не поняла: а в школу при коммунизме нужно будет всем ходить или только сознательным?

        РАЗВИТОЙ СОЦИАЛИЗМ — то, что у нас есть, пока мы ждем коммунизма. (Смотри: коммуналки, дефицит, уплотнение, партсобрания, выездная комиссия и др). Все недостатки системы и трудности жизни назывались тогда «перегибы на местах» и «отдельные пережитки капитализма». Их предполагалось изжить в ближайшем будущем, а оттуда уже — и до светлого будущего коммунизма рукой подать.

        ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — это такая революция, когда выгнали всех: государя-императора — еще раньше, а тут уже и министров-капиталистов, и даже буржуев недорезанных. Остались только Ульянов-Ленин и его партия большевиков. Деда Мороза вначале тоже прогнали, но потом он все-таки вернулся. Наверное, потому что это случилось осенью, а он тогда еще был у себя в Великом Устюге и Снегурочка ему нарочно ничего не сказала, чтобы не огорчать. А уже потом, когда он опять приехал в Москву под Новый год, да еще с мешком подарков, тут уж его, конечно, оставили.

        СТАРЫЙ БОЛЬШЕВИК И СТАРАЯ БОЛЬШЕВИЧКА — члены Партии большевиков, которые ПОЛОЖИЛИ ВСЮ СВОЮ МОЛОДОСТЬ на то, чтобы сделать для нас Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Они называли друг друга «товарищи», соблюдали КОНСПИРАЦИЮ, то есть все делали секретно, чтобы ВРАГ не узнал и не навредил. А теперь они состарились, ушли на пенсию, главные из них стали персональными пенсионерами СОЮЗНОГО ЗНАЧЕНИЯ, и все они начали изучать МАРКСИЗМ-ЛЕНИНИЗМ, читать ЛЕНИНСКИЕ РАБОТЫ в коричневых и синих томиках, ходить на ПАРТСОБРАНИЯ и иногда даже думать о том, что же это они наделали-то! Они не всегда были плохие, они были разные и часто даже очень хорошие и совершенно бескорыстные, но просто им казалось, что они знают, как сделать, чтобы всем людям было хорошо жить, и они считали, что могут — все решать за других,  — а вот этого они не должны были делать. Они хотели, чтобы мир стал справедливым, а получилось, что он опять стал несправедливым, но ЦК — Центральный комитет (смотри: «Центральное отопление»).
        СЪЕЗД ПАРТИИ — то же самое, что партсобрание, но для коммунистов со всей страны. Их называли «делегаты». Они принимали решения, которые выполнять было необязательно. Руководители партии делали на съездах отчетный доклад. Его надо было обязательно прочитать и запомнить.

        УСТАВ ПАРТИИ — правила жизни для членов партии. Это называлось «Моральный кодекс строителей коммунизма».

        ПАРТСОБРАНИЕ — это когда старые или не очень старые большевики собираются вместе, чтобы обсудить партийные вопросы, и одни выступают, а другие в это время спят или тихонечко ссорятся друг с другом.

        ЛЕНИН, СТАЛИН, ХРУЩЕВ, БРЕЖНЕВ — они по очереди руководили КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИЕЙ и Советским Союзом.

        ЛЕНИН возглавил Партию большевиков, организовал революцию в России и создал СССР.

        СТАЛИН создал КУЛЬТ своей ЛИЧНОСТИ — это значит, что ему все поклонялись и очень боялись его. При нем честных и невинных людей сажали в тюрьмы и в лагеря, мучили и убивали, от их детей требовали, чтобы они отреклись от своих родителей, а если они этого не делали, то их тоже преследовали и могли посадить как детей врагов народа. Врачей объявляли «убийцами в белых халатах», ученых, изучавших культуру разных народов, называли безродными космополитами, простым людям внушали, что кругом затаились враги и шпионы, а Сталин день и ночь работает, чтобы их найти и обезвредить.

        ХРУЩЕВ разоблачил Сталина, его сообщника Берию и весь культ личности. У Хрущева было много смешных и нелепых черт, он был безграмотный человек, но он положил конец массовому кровопролитию в стране. При нем настали более свободные времена. Они назывались «периодом оттепели».

        БРЕЖНЕВ перестал всюду сажать кукурузу, на которой ПОМЕШАЛСЯ Хрущев, но также он довольно быстро расправился с остатками хрущевской «оттепели», и в стране начался «период застоя». Когда в маленькую Чехословакию ввели танки за то, что она хотела жить по-своему, российской интеллигенции стало очень стыдно за свое правительство. Многие решили уехать за границу насовсем — их старались не отпустить, некоторые протестовали — и их называли диссидентами и сажали в тюрьмы, а большинство порядочных людей просто старались быть подальше от политики, не вступать в партию и не участвовать в подлостях. Не участвовать — это тоже была форма протеста. Как мы узнали гораздо позже, потому что от нас это скрывали, чтобы мы не рассказали в школе, наш папа и его соавтор были «подписанты» — это значило, что они подписали одно коллективное письмо к правительству в защиту инакомыслящих — людей, которые были этому правительству неугодны,  — и за это они долго были без работы, их пьесы не шли в театрах, а сценарии были запрещены к постановке. И это была одна из причин, по которой они написали сценарий «Внимание, черепаха!» —
невинную и добрую комедию о первоклашках, которые спасают черепаху от своих одноклассников, решивших подложить ее под гусеницы танка ради научного эксперимента, для испытания крепости ее панциря. Семен Лунгин и Илья Нусинов написали этот сценарий потому, что они действительно любили детей и хотели, чтобы они росли добрыми и свободными, но еще и потому, что они не могли больше сидеть без работы и решили на время отойти ото всякой политики. Каково же было всеобщее удивление, когда в Министерстве кинематографии начали говорить, что «Внимание, черепаха!» — это наверняка намек: на недавние события в Чехословакии: фильм про то, как большой советский танк пытается раздавить своими гусеницами маленькое беззащитное существо, название которого начинается на букву «Ч»!

        МАВЗОЛЕЙ ЛЕНИНА — мраморный, как стенки в метро, домик на Красной площади, прямо напротив магазина ГУМ, и там внутри, в витрине, выставлен Владимир Ильич Ленин. К нему тоже большая очередь.

        ХОДОКИ — люди, которые приходили навестить Ленина, пока он был еще жив. Те, которые теперь приходят в Мавзолей,  — уже не ходоки, а экскурсанты.

        СОЗНАТЕЛЬНОСТЬ — ну, это, например, когда человек берет билет в троллейбусе без кондуктора, бесплатно работает на СУББОТНИКЕ или тратит свой отпуск на сбор МЕТАЛЛОЛОМА. При коммунизме все такими должны были стать, а при развитом социализме — только некоторые.

        НЕСОЗНАТЕЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ — отдельные элементы, которые совсем не проявляют сознательность и даже инициативу.
        Каникулы, выходные и праздники…

        КАНИКУЛЫ — ради них целый год учишься, но их всегда не хватает. Хотя после летних каникул денек-другой приятно бывает и в школе: можно повидаться с друзьями, рассказать, кто чему научился за лето. Ну, два-три дня — это ладно, а дальше-то что?

        ВЫХОДНЫЕ — теперешним детям везет, они в субботу не учатся. А мы учились. Взрослые себе отдыхали, а дети сидели за партами. Где же была справедливость?
        Праздники…

        ДЕНЬ КОНСТИТУЦИИ — вообще-то, кажется, пишут: День Конституции, но произносится это вместе, как одно слово. Говорят, какой-то ЕДИНЫЙ ОБЩИЙ ЗАКОН в этот день приняли, а какой может быть общий закон, если конституция у каждого человека своя. Ведь так и говорят про толстого человека или про очень худого: «Что ж тут поделаешь, это у него конституция такая!» Но раз закон, так, наверное, надо, чтобы все были одинаковыми, как кубики в конструкторе. Чтобы толстые похудели, худые поправились. Это удобно: тогда и одежду можно шить одинакового размера. А то что же получается: школьная форма у всех детей одинаковая (так было при социализме). А размер разный. Вот они и решили уравнять. А в общем праздник неплохой, потому что все сидят дома, но в то же время и не очень хороший, потому что парада нет.

        1 МАЯ — День труда, это значит, что все отдыхают, причем несколько дней подряд, а потом, 9 мая, День труда переходит в День Победы, тут все взрослые очень радуются и опять отдыхают, а дети уже не просто отдыхают, а всерьез готовятся к летним каникулам. Все это вместе называется Майские праздники. I мая бывает парад и демонстрация трудящихся, а 9 мая — опять ВОЕННЫЙ ПАРАД на Красной площади. Это значит, что по улицам Москвы вместо машин целый день ездят танки, пулеметы там разные и «Катюши», а за ними бегут голые спортсмены в ярких трусиках, а еще продают воздушные шары, леденцы на палочках, эскимо, красные флажки, обезьянок на резиночках и свистульки «уйди-уйди». 1 мая надо идти гулять, и обязательно с папой — он купит все! Дедушка может увлечься парадом, а мама может, например, не купить мороженое, если мы после ангины. Нам с папой, правда, потом за наше мороженое влетит, но тут надо сразу подключать бабушку, и она скажет: «Да брось ты, Рита, они же у нас закаленные, здоровее будут!» А вечером еще салют и концерт по телевизору. Хороший праздник.

        7 НОЯБРЯ — День Великой Октябрьской социалистической революции и бабушкин день рождения. Это значит, что кроме парада и салюта будут еще и гости у бабушки с дедушкой. Надо обязательно приготовить два подарка: бабушке, потому что у нее день рождения, и дедушке, потому что иначе он за революцию обидится. Но бабушкин подарок должен быть немножко лучше, чтобы она почувствовала, что она в этот день главнее. Она за этим очень следит. Для дедушки ценность подарка не имеет значения, ему важно только, чтобы его уважали и чтобы были ему благодарны за революцию. Вечером — праздничный концерт по телевизору.

        НОВЫЙ ГОД — вот странно, ведь ни парада, ни салюта, и все равно это наш самый любимый праздник. А может быть, именно из-за того, что нет ни парада, ни салюта? Потому что он вроде бы и для всех, но в то же время у каждой семьи как будто бы только свой. Ну и, конечно, елка и подарки. А один раз к нам с Таней даже настоящий Дед Мороз пришел со Снегурочкой. И еще — сразу после Нового года начинаются зимние каникулы, и всюду бывают елки для детей, например, у нас в группе по фигурному катанию, на стадионе в Лужниках, был новогодний БАЛ-КАРНАВАЛ на льду. Нас с Таней нарядили Снежинками. Правда, Снежинок и Дюймовочек было больше всего. Еще у нас было пять Буратино, три Карлсона, четыре Красные Шапочки и два Кота в сапогах. Но были и Баба-Яга, и Бармалей, и Черномор, и Змей Горыныч, и Кащей Бессмертный, и Карабас-Барабас, и другие любимые герои детских сказок. Я очень волновалась за Деда Мороза — как же он на коньках, ведь он даже в валенках падает! Он же старенький! Но оказалось, Дед Мороз отлично катается. Он делал даже разные фигуры, которым нас учили,  — вращения, прыжки, троечки, ВОЛЧКИ, ФОНАРИКИ, а
когда вынимал для нас подарки из мешка, то делал ЛАСТОЧКУ. Я сказала толстому мальчику в костюме Мойдодыра, который стоял рядом со мной: «Хорошо дедушка катается! Видно, что на Севере живет!» А мальчик ответил: «Ну, не то чтобы хорошо, но для своего возраста — довольно прилично». А потом Дед Мороз позвал нас водить хоровод вокруг елки, и мы все поехали ПОДСЕЧКОЙ ВПЕРЕД по кругу, а он мимо нас ПОДСЕЧКОЙ НАЗАД внутри круга, и вдруг он зацепился за елку, у него отклеилась борода, и мы увидели, что это наш тренер. И тогда мы начали смеяться, и тренер тоже засмеялся, и мы все взялись за руки и спели: «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…» А над нами шел снег, он постепенно заметал лед, и настоящие снежинки падали на наши костюмы.
        Организации, в которые должны были вступать маленькие и большие дети…

        ОКТЯБРЯТА — это почти как пионеры, только совсем маленькие. Первоклашки, второклашки, третьеклашки. Первым делом им задают выучить стишок: «Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой…» А потом им дают октябрятский значок с фотографией Володи Ульянова — он там и вправду кудрявый, не то что потом. И всем велят учиться так же хорошо, как он. А потом говорят, что когда Володю Ульянова из гимназии выгнали, то он ни чуточки не расстроился и даже не заплакал, а очень правильно сказал: «Учиться никогда не поздно!» Когда мы были октябрятами, мы старались быть как маленький Ленин.

        ПИОНЕРЫ — это как комсомольцы, но только помладше, лет с десяти и до старших классов. Я очень гордилась, когда меня приняли в пионеры. Потому что я была маленького роста, и если мы встречали на улице маминых подруг, они меня спрашивали: «А ты уже в школу ходишь?» А я, например, была в это время уже в третьем классе, и, конечно, мне было просто обидно это слышать. А тут как наденешь пионерский галстук поверх пальто — и никаких вопросов. Значит, уже не меньше чем в четвертом. И еще можно ходить на ПИОНЕРСКИЙ СЛЕТ и на СПЕВКИ во ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ — петь в хоре ПАТРИОТИЧЕСКОЙ ПЕСНИ и заниматься в разных интересных кружках. Например, самим собирать радиоприемник, чтобы перехватывать секретные сигналы вражеских ШПИОНСКИХ СЛУЖБ.

        ТИМУРОВЦЫ — это такие пионеры, которые делают ДОБРЫЕ ДЕЛА и всем помогают. Вот, например, идет себе старушка по улице, а тимуровцы на нее набрасываются всем отрядом и тащат ее через дорогу. Она, бедная, барахтается, кричит, сопротивляется: «Мне,  — говорит,  — совсем туда не нужно, я к подружке иду, она в другой стороне живет!» — но кто же ее слушать будет? Пусть теперь ждет, когда подбежит другой отряд тимуровцев и опять переведет ее через дорогу. Но вообще-то были и настоящие тимуровцы, которые действительно помогали людям. О них написано в книге Аркадия Гайдара «Тимур и его команда».

        КОМСОМОЛЬЦЫ — они как коммунисты, только еще совсем молодые. Это ПАТРИОТИЧЕСКАЯ организация. В комсомол вступать необязательно, но всем надо, иначе в университет не примут.

        ОРДЕНА КОМСОМОЛА — вот этого я уже просто не понимаю. Вроде бы ордена и медали дают людям (за мужество, за отвагу, за труд) или собакам (за красоту, за смелость, за рефлексы), а тут дали целой организации. Кто же их носит на груди, в таком случае? Все по очереди, наверное.
        Магазины…

        ДЕФИЦИТ ПРОДУКТОВ — это когда трудно Достать еду. Почему-то в магазинах при советской власти не было почти совсем никаких продуктов. Ведь вот, казалось бы, политика — это одно дело. А, например, колбаса — тоже дело, но уже совсем другое. А выходит, что эти два разных дела как-то связаны между собой. При большевиках колбаса и все прочее куда-то исчезло. А поскольку магазины были почти пустые, то самые богатые и уважаемые люди были продавцы. Ведь они могли достать продукты своим знакомым просто так, по дружбе, или продать их с большой переплатой. Еще были заказы и праздничные наборы, которые привозили прямо в учреждения, на работу к людям. Часто их не хватало на всех, и их разыгрывали в лотерею. В этих наборах были и хорошие продукты, и совсем плохие, и всегда много ненужного, но все страшно хотели их получить (за деньги, конечно), потому что это было не только полезно для семьи, но еще и почетно. Приятно было так, между прочим, как будто это для нас дело обычное, сказать друзьям: «Не хотите ли сервелату? Мы тут вчера заказ получили». А наш дедушка как старый большевик иногда получал паек из очень
хороших продуктов в специальном закрытом магазине-«распределителе», как в свое время Ленин в Кремле. Дедушка очень этим гордился, а бабушка делила продукты из пайка между тремя детьми и пятерыми внуками, и еще сестре своей уделяла и угощала гостей. Но когда не было ни заказов, ни пайков, ни знакомых продавцов, то люди подолгу стояли в очереди, чтобы, например, купить колбасу. А если в магазине в это же самое время случайно продавали, скажем, еще и сыр, то советские покупатели занимали две очереди, а если вдруг еще и апельсины — то три очереди, но это уже было слишком большое напряжение для их нервов и здоровья, потому что им приходилось все время перебегать из одной очереди в другую, волнуясь, что они свою очередь пропустят или что колбаса, сыр или апельсины кончатся прямо перед ними и им не достанется. И поэтому весь магазин находился в постоянном движении и беспокойстве, все покупатели были в страшном напряжении и кричали: «Не давайте больше двух килограммов апельсин в одни руки!» (То есть в две руки, конечно, но в смысле, что одному человеку). А потом, когда их очередь подходила, они снова кричали,
но уже возмущенно: «А раньше вы давали по три килограмма!» «Давали» — в смысле «продавали». Но про деньги уже никто не думал, потому что казалось, что если в магазине хоть что-то есть, кроме стенок из кафеля и пустых прилавков, то это уже подарок. И все каждый раз не то чтобы хитрили, но как-то проявляли изобретательность, чтобы побольше чего-нибудь купить. Например, когда на даче бабушка стояла в очереди за сахарным песком, чтобы сварить варенье, она вызывала в магазин нас с Таней, дедушку и всех родственников, которые у нас в этот момент гостили, чтобы всем продали по два килограмма. Мы с Таней приезжали на велосипедах, а за нами, высунув язык, прибегал Джерик, но ему сахар не продавали, хотя он сахар любил, и нам тоже не хотели продавать, потому что говорили: «Они еще маленькие и варенья не варят!» — «Да,  — отвечала бабушка спокойно.  — Не варят. Но ведь они же его едят!» И мы покупали на всех сахарный песок, грузили тяжелые сумки на велосипеды и гордо шли домой. А впереди бежал довольный Джерик.

        ДЕФИЦИТ ТОВАРОВ — это когда трудно достать одежду и разные другие вещи тоже. Товаров при развитом социализме тоже не было, как и продуктов. За ними стояли в больших очередях в ГУМе или в других магазинах, и их всегда на всех не хватало. Я теперь просто не понимаю, как мама ухитрялась нас с Таней одевать, да еще так красиво. Просто она очень нас любила, и еще у нее был хороший вкус. Она сама придумывала нам платья, объясняла портнихе фасон, а та только сшивала ткань. Но, скажем, обувь она нам изобрести не могла. И поэтому ей приходилось стоять в огромных очередях, чтобы купить нам туфли или сапожки. Или надо было искать спекулянтов. Спекулянты — это были такие люди, которые могли достать разные вещи, а продавали их во много раз дороже, чем они стоили в магазине. Теперь их называют бизнесмены, и они пользуются уважением. А тогда их называли спекулянты и фарцовщики, и от них зависели, но их не уважали. Скорее, их даже презирали и с ними не дружили. Но им это было все равно. Они зарабатывали большие деньги и дружили, наверное, между собой. Но самое главное было — доставая разные вещи и стоя за ними в
очередях, думать и говорить о чем-то возвышенном и духовном. И делать вид, что все эти материальные ценности вас нисколько не интересуют. Потому что иначе вас могли обвинить в мещанстве. А это было самое страшное. Это было очень обидно. Это было гораздо унизительнее, чем быть плохо одетыми. Но быть плохо одетыми для девочек тоже очень унизительно. Вот наша мама и крутилась как могла.
        Преступления…

        РАСОВАЯ ДИСКРИМИНАЦИЯ — это когда с людьми или с собаками поступают несправедливо только из-за того, что они другой национальности или породы, или они полукровки, или метисы. Это очень нехорошо, это позор для того, кто так делает, а вовсе не для тех, кого так называют.

        РЕЦИДИВИСТ — преступник, который совершает преступление уже не в первый раз.

        ВИКТИМОЛОГИЯ — наука о том, что сам пострадавший немножко виноват, что на него напали, потому что он раздразнил преступника.
        За границей…

        КАПИТАЛИЗМ — это то, что бывает за границей, когда нет социализма. Нам объясняли, что там у них БУРЖУАЗНАЯ ПРОПАГАНДА и они только и думают о том, как бы кому навредить. Еще там есть УГНЕТЕНИЕ И ЭКСПЛУАТАЦИЯ человека человеком, много продуктов и всякой красивой одежды. Нам туда лучше не ездить, а уж если кто поехал, тому нельзя ничего ВЫВОЗИТЬ, чтобы другие не видели, что там есть. Заграничные страны назывались: просто капиталистические (это уж совсем пропащие), социалистические (они гораздо лучше, потому что у них в магазинах тоже мало чего есть, но все-таки больше, чем у нас) и полукапиталистические (эти — самые опасные, потому что неизвестно еще, куда они повернутся. Например, Югославия считалась полукапиталистической страной). Для того чтобы поехать во все эти страны, надо пройти ВЫЕЗДНУЮ КОМИССИЮ И получить РАЗРЕШЕНИЕ. Но лучше всего путешествовать в мечтах — это можно и без разрешения (только никому не надо об этом говорить).

        ВЫЕЗДНАЯ КОМИССИЯ — комиссия, которая должна решить, кому надо, а кому не надо ехать за границу. Это неважно было, что человек едет за свои деньги и в свой отпуск, важно, чтобы он за границей сумел дать отпор буржуазной пропаганде и еще чтобы он (умел достойно представить свою Родину, и главное, чтобы он за границей не остался и не подвел тех, кто ему разрешил выехать. А то многие думали про себя то, что сказала своей бабушке вслух одна маленькая девочка по прозвищу Чижик, приехавшая в Париж. «Знаешь, бабушка,  — сказала Чижик,  — давай будем лучше жить здесь и никогда-никогда не вернемся на нашу РОДИНУ!» Поэтому выездная комиссия должна проявлять БДИТЕЛЬНОСТЬ и уж если ВЫПУСКАТЬ человека, то строго проэкзаменовав его и проследив, чтобы на родине у него остались близкие люди, с которыми он не захочет навсегда расстаться,  — это могут быть его дети или хотя бы родители (мужья и жены ценились меньше). Хотя дороже всего СОВЕТСКОМУ ЧЕЛОВЕКУ, конечно же, сама его Родина.

        ИНТУРИСТЫ — это иностранцы, которые, наоборот, приезжают к нам. Многие из них — шпионы. С ними надо проявлять особую бдительность. Им показывают Кремль, Мавзолей Ленина, Красную площадь и ВДНХ. Еще их водят в Большой театр, в Мавзолей Ленина и в магазин «Березка», где все продается за ВАЛЮТУ (это какие-то особые деньги). Они живут в гостинице «Интурист», и их водит группами гид — он следит, чтобы они не разбежались. Интуристы одеты не так, как мы, и говорят на иностранных языках. Но с ними нельзя разговаривать, даже если вы их язык учите в школе, потому что могут быть неприятности. Лучше держаться подальше. А языки мы учим просто так, а некоторые еще для того, чтобы читать книжки и смотреть кино.
        Кино…

        ПРОТОТИП — это человек или собака, про которого фильм снят.

        ГЕРОЙ — человек или собака в фильме.

        ФОТОГЕНИЧНЫЙ АКТЕР — актер, который красиво смотрится на экране.

        ЗАСЛУЖЕННЫЙ АРТИСТ — лучшим актерам присуждали звания: ЗАСЛУЖЕННЫЙ, например, а еще выше — НАРОДНЫЙ. Но это было не всегда справедливо. Ролан Быков, например, когда снимался фильм «Внимание, черепаха!» был уже давным-давно самый что ни на есть народный артист, а ему очень долго не давали этого звания.

        ДУБЛЕР — актер, который подменяет другого актера, если тот уехал, заболел или почему-то не может сняться в некоторых эпизодах фильма. Например, он не умеет водить машину или плохо прыгает с парашютом, а по роли ему надо хорошо это делать. И тогда приглашают ДУБЛЕРА, гримируют его так, чтобы он был похож на того актера и чтобы зрители не догадались, что это не тот же самый человек. Но Джерик снялся в фильме сам, без дублера, и справился со своей ролью.

        Пробоваться на роль — участвовать в конкурсе актеров на роль, чтобы сняться в фильме. Для этого вначале надо пройти фотопробы, а потом кинопробы, а уже только потом, если вы подойдете, вас утвердят на роль.

        СЪЕМОЧНАЯ ГРУППА — все люди и собаки, которые участвуют в съемках фильма.

        СМЕТА — список расходов на съемки, что чего стоит, сколько на что придется потратить.

        СЪЕМОЧНАЯ ПЛОЩАДКА — место, где снимается очередной эпизод или сцена будущего фильма.
        СЪЕМОЧНЫЙ ПЛАН — план съемок, где написано, в какое время и в каком месте будет сниматься тот или иной эпизод или сцена фильма.

        СЪЕМОЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ — это когда кинематографисты уезжают на съемки в другой город, в другую страну или куда-нибудь на природу. Это командировка для съемочной группы.

        СМЕНА — один рабочий день в кино. Но маленькие дети работают по полсмены, больше им нельзя, а то они устанут, а Джерик снимается по целой смене. Но вообще-то иногда, когда не успевают со съемками, взрослые кинематографисты отрабатывают и по две смены подряд — всякое бывает.

        КРУПНЫЙ ПЛАН — это когда лицо человека или собаки или часть их тела, предмет или деталь показывают как бы вблизи и так, что это занимает очень много места на экране.

        ВЫРЕЗАТЬ МАТЕРИАЛ — после того как съемочная группа все отсняла, куски этой отснятой пленки, которая называется теперь «материал» фильма, начинают складывать, как лего или другой конструктор. Это называется «монтаж». И тут оказывается, что что-то подходит, а что-то не подходит, ну просто не клеится, и все тут. И тогда эти куски фильма ВЫРЕЗАЮТ и выбрасывают.

        ВЫХОД ФИЛЬМА — когда фильм закончен, если его не ПОЛОЖАТ НА ПОЛКУ (то есть если его не запретит цензура), его начинают показывать в кинотеатрах (это называется «выход в прокат»).

        ДОМКИНО — вообще-то, конечно, Дом кино. Даже надо говорить «Дом кинематографистов», но так никто не говорит, в том числе и сами кинематографисты. Это вроде клуба для тех людей, которые работают в кино. И там показывают фильмы. ПРЕМЬЕРА в Доме кино — это как день рождения фильма.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к