Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Мелкумова Анжелина: " Тайна Графа Эдельмута " - читать онлайн

Сохранить .

        Тайна графа Эдельмута Анжелина Мелкумова

        Хотели бы вы оказаться наследницей богатого великолепного аристократа? Особенно если десять лет жили в детском приюте?
        Девочке Эвелине повезло: оказывается, она пропавшая дочь владетельного графа, который разыскивал ее много лет и мечтает окружить любовью и заботой…
        Правда, граф оказался не граф, под любовью и заботой он понимает отравленную конфетку в чай, по замку бродит ужасный безголовый монстр — в общем, проблемы сыплются одна за другой! И — самое важное!  — где же ваш настоящий отец?
        Эвелина и ее друзья должны обязательно найти его, и им придется пройти через множество трудностей, чтобы раскрыть тайну графа Эдельмута.

        Анжелина Мелкумова
        Тайна графа Эдельмута

        Предисловие

        Этот старинный, пожелтевший от времени манускрипт всегда можно увидеть под стеклом в витрине Старой Ратуши Альтбурга. Может быть, он сохранился до нашего времени, потому что запись велась на пергаменте — тонкой, особым образом выделанной телячьей коже (хотя в те времена уже вовсю пользовались бумагой), а отчасти и благодаря тому обстоятельству, что был замурован в стену.
        Его нашли в стене старого замка, название которого — Нахолме — дошло до нас из хроник города Альтбурга. Кусок стены ветхого, полуразрушенного временем замка отвалился и упал. А ударившись о скалу, развалился на куски. Выпавшие же из тайника в стене вещи оказались настолько удивительными, что, конечно же, тут же привлекли внимание археологов и историков.
        Не будем делать тайны из того, что всем и так известно: вместе со старинным манускриптом в стене были замурованы еще три десятка человеческих черепов и непонятного назначения стеклянный сосуд с плотной крышкой.
        О том, откуда взялись черепа и каково назначение сосуда, мы гадали бы и по сию пору, если бы не вышеупомянутый манускрипт. Исписанный красивым витиеватым почерком и снабженный собственноручными картинками автора, он был тщательно замурован в стену вместе с пустым сосудом и тремя десятками… нет, не черепов, конечно. На момент замуровывания то были настоящие человеческие головы.
        Мы не станем приводить здесь текст самого манускрипта Написанный старинным языком и украшенный цветистыми выражениями того времени, он был бы во многом непонятен нашему читателю и быстро отвратил бы его от дальнейшего чтения. Но постараемся своими словами, вспомнив мелодию той эпохи, рассказать о приключениях, записанных столетия назад — волнующих приключениях маленькой девочки, владелицы замка и о мрачной фигуре ее постоянного сопровождающего, Монстра Без Головы.
        Смеем надеяться, что, используя текст манускрипта с картинками автора, кое-какие сведения из хроники города Альтбурга, а также сохранившиеся в старой части городского собора фрески с изображением «святой Эвелины», нам удастся более или менее достоверно воспроизвести события, описанные в манускрипте, и сорвать покров с ужасной, прикрытой столетиями тайны — тайны графа Эдельмута.

        Часть 1
        Погребенная заживо

        «То была маленького росточка хрупкая девочка с бледным лицом и большими, доверчиво распахнутыми на мир глазами. Казалось, она всегда готова была ожидать чуда.
        И чудо явилось…»
    Из найденного манускрипта.

        Глава 1
        Про сто сребренников, фамильный замок и монстра, которого нет

        В слабом свете свечи на медном блюдце искрилась горстка порошка. Красивого. Зеленого, как изумруд.
        Жуткое снадобье. Достаточно одной щепотки — и человека больше нет.
        Узловатые пальцы взяли щепотку.
        — Сколько девчонке лет — одиннадцать? Для такой крохи щепотки будет более чем достаточно.
        Пламя свечи всколыхнулось — рука выудила из темноты перстень. Тцык!  — отскочила крышечка, открыв в перстне полость. Щепотка просыпалась внутрь.
        — Скоро все встанет на свои места. Да, скоро. Это ошибка, что девчонка существует!

* * *

        Эвелина стояла на крыльце сиротского приюта, что при монастыре Святых Пигалиц и, вся дрожа от волнения, смотрела в сторону ворот. Прохладный ветерок раздувал полы алого платья.
        Алое бархатное платье и расшитая жемчугом шляпка… Ее первая светская одежда Сама настоятельница, матушка Молотильник, помогала ей в это утро надевать обновки.
        «Жемчуг вам очень к лицу,  — говорила она, улыбаясь и пожирая ее глазами.  — А красный — ваш цвет, носите его всегда. Вы должны понравиться вашему отцу».
        Отец… Тот сказочный герой, о котором она всегда мечтала. Высокий, красивый и сильный. Он придет к ней однажды ясным утром и заберет навсегда из сиротского приюта. Невероятно, но мечта сбылась…
        Конский топот раздался за увитой плющом оградой монастыря. Сердце девочки отчаянно забилось в груди.
        В ворота въехал некий господин. Он был важный и представительный, у него был длинный нос и шапочка с перышками, и весь он сиял — от раззолоченного пояса до шпор на сапогах.
        — Это вы, господин управляющий?  — помахала с крыльца дородная настоятельница.
        О, нет, не отец — всего лишь «господин управляющий».. Девочка медленно перевела дыхание.
        А всадник соскочил с коня. Передал поводья слуге. Взбежал по пыльным ступеням сиротского приюта. Приблизившись к настоятельнице, почтительно поцеловал ее руку.
        И тотчас перевел взгляд на Эвелину.
        — Это она?
        Сияя улыбкой, настоятельница кивнула.
        Опустившись перед девочкой на одно колено, «господин управляющий» взял ее худенькую обветренную руку.
        — Большая честь для меня — служить вашему сиятельству. Я ваш слуга, вы моя госпожа. По велению графа Шлавино я должен увезти вас из этого монастыря.
        Губы управляющего коснулись руки девочки…
        Вот так. Не больше и не меньше. Это выяснилось совсем недавно. То, что Эвелина — не просто девочка. И отнюдь не безвестная сирота. А дочь графа Шлавино, похищенная десять лет назад.
        Граф искал ее долго — все десять лет. Но никак — ну никак не мог найти. И вот один старик, бывший графский слуга, умирая, признался, что украл господского младенца и подкинул его на порог сиротского дома.
        Зачем украл? Просто так украл? Нет, не просто. Дело было так. Явился некий злодей в маске и сказал: «Вот тебе тридцать сребренников, за них украдешь ребенка». «За тридцать сребренников не продаюсь»,  — гордо ответствовал слуга.
        Итак, за сто сребренников маленькую Эвелину похитили. Нехорошее было дело, плохое. Перед смертью старый слуга не забыл покаяться, указав место, где оставил ребенка. Оказалось, графу не надо было далеко искать: в ближайшем городе, на первой же улице, поверни за угол, и жила все эти десять лет его дочь.
        …Музыка, солнце, монастырский двор увешан ленточками. Хор воспитанниц сиротского дома исполнял «Боже, храни Эвелину». Матушка Молотильник подпевала:
        «Как великодушно было бы со стороны вашего сиятельства пожертвовать маленькую, хорошенькую, кругленькую сумму дому, в котором вас взрастили с такой любовью, с такой…»
        Тут настоятельница замолкла и принялась искать платок, чтобы вытереть слезы. Но никак не могла найти. А слезы текли и текли — и капали на подкованные железом боты.
        Глядя на эту часть туалета матушки, Эвелина невольно вспомнила, с какой именно любовью ее растили. Как с воспитательной целью запирали в комнате, если не успевала вовремя одеться. Как справедливо привязали к койке в то утро, когда не проснулась по свистку. Как секли розгами за дурную привычку разговаривать со старшими вызывающе-тихим голосом. Самое последнее проявление любви Эвелина испытала совсем недавно — на прошлой неделе: кусая губы от избытка чувств, матушка Молотильник приковывала ее цепью к стене в комнате, где обедали воспитанницы. А в руки сунула отшлифованную сотнями рук дощечку «Самая испорченная девица недели».
        …Конечно же, Эвелина не прочь пожертвовать что-то в пользу сиротского приюта. Поскольку денег ей пока не дали, она сняла с себя большую сапфировую брошку. И протянула матушке Молотильник. Благодарно сияя, настоятельница нацепила брошь себе на воротничок.
        Под звуки рожков и рукоплескания девочек в серых одинаковых платках, Эвелина села на коня. В бархатное седло, украшенное золотыми геральдическими ящерами.
        На другого коня вскочил управляющий графского замка. Рукой в желтой кожаной перчатке он взял лошадь девочки за поводья и заставил идти рядышком со своей. И слава Богу, потому что Эвелина боялась пошевелиться, ибо в жизни никогда не сидела в седле.
        Управляющий пришпорил лошадь — вороные тронули с места. Впереди двое слуг, сзади — четверо. Кавалькада с грохотом пронеслась по мостовой.
        Потом промчалась по дороге среди зеленых лужков и маленьких домиков.
        По лесу вокруг холма.
        И наконец остановилась перед графским замком.
        Замок… Он был огромный. Темный и величавый — ну прямо как из сказки про рыцарей. Нет, быть не может, чтобы это был…
        — Фамильный замок вашего сиятельства,  — объявил управляющий. Он спрыгнул с лошади и повел за уздечку коня Эвелины.
        — Замок пустует уже десять лет,  — сказал он на пути к воротам.  — Потому прошу ваше сиятельство простить некоторую пустынность, может быть, мрачность, может быть, запущенность, общую запыленность… и почти полное отсутствие слуг.
        Эвелина хотела заверить, что она, конечно же, не сердится, нет-нет! А что замок пуст — это так таинственно! И просто здорово, что нет слуг, и…
        Но от волнения проглотила язык.
        Между ними и замком протянулся широкий  ров, заполненный водой. А через ров к ногам лошадей перекинули мост без перил.
        Страшно ехать, и чтобы не упасть, Эвелина схватилась за рукав управляющего.
        Тот повернул к ней свой длинный нос, поймал её жалобный взгляд… И неожиданно улыбнулся и приятельски подмигнул.
        Далее пересекли первый замковый дворик — он пустынен.
        Второй… Здесь из конюшни раздалось ржание лошади, на которое весело ответила лошадь управляющего, опрометью промчалась девочка-служанка, низко присела перед Эвелиной и исчезла за низкой сводчатой дверью.
        Ступеньки высокого крыльца… они поднялись к парадной двери.
        Отец… Тот сказочный герой, которого она ждала всю жизнь. Сейчас она увидит его. Он высокий, красивый и сильный…
        — Граф ждёт ваше сиятельство к обеду,  — сказал управляющий.  — А пока позвольте проводить вас в вашу опочивальню.
        Опочивальня была великолепна. Широкая, как… ну, да: как комната, в которой воспитанницы приюта каждое утро съедали свою кашу. А из узкого высокого окна… ах, что за вид открывался из окна! Сразу за зубцами замковой стены шли зелёные островки леса, меж ними блестела речка, а дальше — домики. Домики, домики… и лес вокруг. Как замечательно, наверное, гулять в лесу целый-прецелый день! А потом возвращаться, насобирав кучу цветов, обратно в…
        — …замок. Называется замок Нахолме, потому что стоит на холме. Да, а пустует со времени смерти моего первого хозяина — графа Эдельмута. Он погиб на войне…
        Пока Эвелина любовалась видом из окна, управляющий рассказывал. Эвелина слушала невнимательно. Тем более что речь шла о прежнем владельце замка. Гораздо интереснее было наблюдать за самим рассказчиком. Он стоял в почтительной позе у камина — прямой, невозмутимый — и отутюженным в складочку голосом повествовал:
        — …да, погиб на войне. Супруга его — ваша матушка — обвенчалась с нынешним… графом. Вскоре после этого произошло несчастье. Ваше сиятельство похитили во время прогулки вон из того лесочка, не успела нянька чихнуть. Итак, нянька отвернулась, чтобы чихнуть, повернулась — вас уже не было. После несчастья их сиятельства переехали… да, уехали из этого грустного места в свой замок Наводе. Супруга графа, ваша матушка, скончалась. И сейчас граф живёт как затворник, как я уже говорил, в замке Наводе.
        Солнце зашло за тучу, в комнате разом стемнело. В волнении прижав руки к груди, Эвелина призналась:
        — Ах, мне так страшно! Оттого, что уже сегодня, уже сейчас увижу моего отца!
        — Отца?..  — Управляющий скользнул взглядом.  — О нет, ваше сиятельство, вы, наверное, ещё не до конца осведомлены. Существует одна небольшая деталь во всей этой истории…
        Тут дверь приотворилась, и управляющего громко окликнули:
        — Бартоломеус!
        Извинившись, тот вышел.

* * *

        В высоком кресле сидел граф: гордая осанка, сверкающие перстни, золотая цепь на груди.
        — Дочь моя!  — поднялся он ей навстречу.  — После стольких лет я снова вижу тебя. Ты выросла и стала похожа на мать.  — Он смотрел, не скрывая любопытства.  — Да, на мать.
        Обедали за длинным столом, покрытым белой скатертью. Блестели канделябры, звенели ножи. Прислуживал господин управляющий собственной персоной.
        — …Ты видишь, дочь моя, Бог послал нам радость так неожиданно, что мы не успели подготовиться. В замке нет слуг, одни бестолочи. И потому Бартоломеусу приходится самому, собственнолично…
        Граф безостановочно болтал. У него были странно водянистые глаза и необычайно подвижные черты лица. Говорил он быстро, не забывая при этом улыбаться двумя рядами белых зубов. И выглядел при этом… Нет, не сказочным принцем. Стыдно признаться, но Эвелине вспомнилась зубастая лиса из басни.
        Шуршали салфетки, позвякивала посуда, играли тени на стене — Бартоломеус двигался бесшумно. Непонятно, прислушивался ли он к беседе своих хозяев или же пребывал в сонном полузабытьи — так бесстрастно было его лицо и механичны движения.
        — …Чего только ни рассказывают про старые замки,  — говорил меж тем граф, разделывая зайчатину под белым соусом.  — А вот про этот болтают, будто… Бартоломеус! Что за зайцы водятся у вас тут в окрестностях?  — Вилка и нож его сиятельства зло боролись с мясом.  — Тощие, как… А жесткие, как… Что же касается слухов: от двоих… нет, троих… а то и четверых…  — Граф на миг задумался.  — Если не сразу от шестерых… так вот, по дороге в замок я слыхал одно и то же… Бартоломеус, вы мотаете на ус?
        — Какие слухи коснулись ушей вашего сиятельства?  — Бартоломеус с салфеткой в руках подошел ближе.
        — Жуткие слухи.  — Граф поднял глаза.  — Болтают, что каждую ночь, в полнолуние, в этом замке появляется… монстр.
        — Монстр, ваше сиятельство?  — переспросил Бартоломеус. И звучало это примерно так же, как «еще зайчатины, ваше сиятельство»?
        — Да, монстр. Монстр — и без головы. Какого мнения вы об этом? Ведь вы живете в замке столько лет. Встречали вы тут монстра?
        Монстр! В ожидании ответа Эвелина затаила дыхание. Граф не сводил с управляющего любопытного взгляда.
        Но Бартоломеус остался невозмутимым, как холодная гладь зеркала.
        — Нет поводов для беспокойства, ваше сиятельство. В замке нет монстра.
        Уверенный ответ управляющего поставил в интересной теме точку. Беседа приостановилась. Граф погрузился в задумчивое молчание. Почти весь остаток обеда Эвелина ощущала на себе пристальный взгляд его водянистых глаз. Краснея и бледнея, она возила вилкой по тарелке, но от волнения не могла съесть ни кусочка.
        — Почему на столе нет цветов?  — спросил граф.  — Велите принести из сада розы.
        — Белые или розовые, ваше сиятельство?
        — На ваше усмотрение, Бартоломеус, на ваше усмотрение. Того цвета, какой вам более приятен.
        Звенела посуда, мигали свечи. Перед глазами уставшей от впечатлений девочки мелькали то унизанные перстнями пальцы графа, то длинноносый профиль управляющего, то круглая луна, выходящая из-за угловой башни замка…
        Вошел слуга с ветками роз, поставил в вазу. Они были пышные, нежно-нежно-розовые и источали сладкий аромат.
        Наконец обед закончился. Выслушав пожелания спокойной ночи, девочка с облегчением выскользнула из столовой.

* * *

        Стоя перед зеркалом, Эвелина примеряла маленькую шляпку голубого бархата. Вообще, ей следовало страшно радоваться. В мгновение ока она стала богатой и знатной. Вся эта сказочная роскошь вокруг: и высокая кровать в кружевах и с балдахином, и большая кукла в пышном шелковом платье, и весь дом, и сад за окном — все принадлежало ей.
        Кукла! Забыв про шляпу, Эвелина подбежала к кукле.
        Она была очень большая, ростом почти с Эвелину. Лицо у нее было — лепная восковая маска, волосы настоящие, и оттого кукла смотрелась, как живая девочка. На щеках играл румянец, дорогой шелк шуршал, а на шляпочной ленте вышили крупными золотыми буквами: «От любящего папочки».
        Ах, какая прелесть! «Изабель» — тут же нарекла ее Эвелина.
        Тук-тук-тук!  — постучались.
        — Да!  — воскликнула Эвелина, обернувшись.
        Дверь приоткрылась, в дверную щель просунулись поочередно: два голубых глаза, курносый нос, потом худая шея. Внизу под ними несмело колыхалась синяя юбка и белый передник…
        Но вот глаза два раза громко хлопнули. Белобрысые брови над ними решительно сдвинулись…
        — Я в полном распоряжении вашего сиятельства!  — доложила служанка, окончательно объявляясь в комнате.
        Служанку звали Марион. Ростом она была ничуть не выше Эвелины. По стройности могла соперничать с метелкой для вытирания пыли. А бледная была…
        — Как лебедь,  — скромно похвалилась она, мельком глянув на себя в графское зеркало.
        Лет Марион было столько же, сколько и ее госпоже — одиннадцать. Более того: она тоже была сиротой.
        — Если не считать злой мачехи и ее подлого сынка,  — рассказывала Марион, примостившись по настоянию Эвелины на кресле рядом с куклой.
        Со времени смерти любимого отца и до вчерашнего утра Марион полагала свою жизнь сломанной, а судьбу — несчастной. Вы спросите: почему до вчерашнего утра? Потому что именно вчера она узнала про найденную дочь графа.
        Вот, может быть, где перст судьбы, заподозрила бедная сирота. И обрадовав мачеху сообщением, что, возможно, та больше ее никогда не увидит, собрала котомку и без колебаний отправилась к графскому замку.
        Расчет был верный. Поглядев на Марион, а потом на остальных жаждущих служить его дочери, граф понял: у этой худенькой и легонькой две добродетели — она не сможет много съесть и будет легка на помине.
        — И вот мы здесь,  — закончила свой маленький рассказ новоиспеченная служанка.
        Кто — «мы», выяснилось тут же. Из-за синей юбки выглянуло ухо, два зеленых глаза, а потом и вся пушистая морда большого рыжего кота.
        — Фауль просто не мог оставаться,  — пояснила Марион.  — Он был, так же как и я, глубоко нелюбим мачехой.
        …Марион оказалась толковой служанкой. Застучали тарелочки, зазвенели чашечки — по графской опочивальне пронесся пленительный запах горячих гренок. Макали в мед, запивали молоком. Порядочно проголодавшись за обедом, Эвелина уплетала гренку за гренкой. Марион — о, ужас, если б увидел граф!  — ела так, что за ушами трещало. Кот тоже не отставал. А наевшись гренок и напившись молока, свернулся уютным калачиком прямо посередке высокой кровати в кружевах и с балдахином.
        До самой темноты играли с куклой Изабель, изображая из нее то мачеху, то матушку Молотильник, то «испорченную девчонку». Потом вздумали обследовать весь графский замок. О, это была замечательная идея!
        Замок был такой большой и такой таинственный!..

* * *

        Шли длинными извилистыми коридорами. Все дальше и дальше… через комнаты направо, налево… Открывая все новые и новые двери. Поднимаясь по лестницам… все выше и выше. Заглядывая в громадные резные комоды. Проскальзывая мимо строгих рыцарских статуй. Заныривая в просторные кресла с высокими спинками.
        Да, он был очень-очень большой, ее собственный замок, с гордостью думалось Эвелине. Пожалуй, тут поместились бы три… пять… а то и дюжина сиротских приютов, что при монастыре Пигалиц.
        В одной из комнаток, покрытый паутиной, висел большой портрет. На нем были изображены трое: дама с большими грустными глазами, пухлощекий младенец у нее на руках и рыцарь с орлиным носом и золотой цепью на груди.
        — Клянусь Пресвятой Девой!  — прошептала Марион, оглядываясь на портрет.  — Эта дама — ваша покойная матушка! Те же глаза, тот же овал лица…
        Да, пожалуй, не признать этого было нельзя. И в таком случае младенец на коленях должен быть никем иным, как самой Эвелиной. Большеглазая малышка в платье с пышными оборками забавлялась блестящей цепью на груди рыцаря.
        Да, но кто в таком случае рыцарь?..
        Только не отец, сходства абсолютно никакого.
        Эвелина пробовала попристальнее разглядеть портрет.
        Но портрет точно так же пристально воззрился на Эвелину. Черные глаза изображенного рыцаря смотрели прямо на девочку. И куда бы она ни двинулась, взгляд следовал за ней.
        Стало жутко и как-то не по себе. В конце концов, смутившись, девочки выскользнули из комнаты вон.
        Дальше… дальше… Коридор за коридором… Дверь за дверью… В какой-то момент обе пожалели, что не прихватили свечи. В замке было интересно, но пустынно. И давно заброшенные комнаты ничем не освещались. А вечерняя тьма быстро заполняла замок.
        …Возвращались уже на ощупь. Ни зги не видя в темноте. Где же лестница, по которой они поднимались?
        Девочки долго — может быть, час, а может, три — блуждали по комнатам: из одной во вторую, из второй в десятую… из десятой в двадцать пятую — путаясь в портьерах и налетая в темноте на столы и стулья.
        — Ах, как нехорошо, что мы заблудились,  — вздыхала Эвелина.  — Может быть, граф волнуется и ищет нас повсюду?
        А Марион некстати выглянула в окно. Оно было узкое, стрельчатое, это окно, располагалось высоко, и в него вообще можно было не выглядывать. Но Марион все ж таки привстала на цыпочки, потянулась и выглянула. И увидала круглую луну, сиявшую в ночном небе. И, конечно, тут же вспомнила про монстра.
        — Полнолуние! Все знают, что монстр появляется в замке в полнолуние — когда луна круглая, как тыква. Он снимает голову — и ходит из комнаты в комнату. А если кого встретит — отдает бедняге свою голову и приказывает носить по пятам…
        Вот так она сказала. И, конечно же, стало очень страшно. Еще страшнее, чем прежде.
        Правда, Эвелина попыталась было опровергнуть ложные слухи.
        — Нет никаких поводов для беспокойства,  — повторила она слова Бартоломеуса.  — В замке нет монстра!
        Но Марион это не убедило.
        — Самое главное в этом деле,  — наставляла она,  — упаси вас, ваше сиятельство, взглянуть на него, на монстра. Кто взглянет — тут же потеряет разум…
        — Н-нет н-никаких п-поводов для…  — убеждала Эвелина побелевшими губами.
        — А придет в себя — пожалеет, что сразу не отдал Богу душу. Потому что монстр затащит его в свою конуру…
        — Боже мой…  — шептала Эвелина.
        — …и снесет его голову напрочь!  — в экстазе продолжала Марион.  — И поставит ее к себе на полочку в свою коллекцию… да-да… где уже красуется много других человеческих голов!
        Такое жуткое утверждение опровергнуть было тяжело. Почти невозможно. Стиснув зубы, чтобы не стучали слишком громко, и подозрительно вглядываясь в каждый темный угол — о, Пресвятая Дева, страшно!  — девочки в отчаянии искали лестницу — ту самую, по которой поднимались час назад.
        — Где же она, боже мой, где же она?!  — со слезами вопрошала Марион.
        — Кажется, кажется,  — дрожащим голосом отвечала Эвелина,  — она была где-то тут…
        — Нашла!  — торжествующе вскричала Марион, загремев по ступенькам.
        Цепляясь за перила, спускались вниз. Вниз и вниз…
        Внезапно лестница кончилась. И обе уперлись в закрытую дверь.
        Р-раз!  — нажали они на ручку — и оказались в ярко освещенной комнате.
        — Боже, благодарю тебя!  — всхлипнула Марион. И без сил опустилась на диванчик.
        Диванчик, устланный мягким ковром… отделанный мрамором камин, бронзовые подсвечники…
        — Это, должно быть, кабинет графа,  — догадалась Эвелина.  — Э-э… моего отца,  — поправилась она.
        Да, несомненно, то был кабинет графа Шлавино. Размышляя так, Эвелина увидала вторую дверь — маленькую и узкую — ведшую из кабинета в соседнюю комнату.
        Все ясно: там спальня, и граф почивает. Взять канделябр со свечой — и уйти? Или сначала попросить разрешения?
        Измерив шагами ковер на полу, вытерев пальцем пыль с каминной полки и полюбовавшись узором на двери, Эвелина набралась-таки смелости и постучалась.
        На стук никто не ответил, а дверь оказалась незаперта. И поскольку никто не пригласил, пришлось войти самим.
        В спальне никого не было. И вообще — была ли то спальня?
        То есть, наверное… конечно… это могла быть и спальня. Если предположить, что графу нравилось спать на столе, уставленном стеклянными колбами: большими, маленькими, худыми и пузатыми, с зеленым, желтым и синим содержимым. Красиво. Загадочно и…
        А на столике у окна стояла веселая круглая коробочка. И веселой она смотрелась оттого, что доверху была полна разноцветных конфет: красных, зеленых, синих…
        — Ах, какая красота!  — умилилась Эвелина. И подошла поближе.
        — Чудные конфетки,  — облизнулась Марион.  — И, наверное, вкусные.
        В этом сомневаться не приходилось. Они были такие кругленькие, нарядненькие, сверху обсыпанные сахаром…
        Дело в том, что в те далекие времена девочки не каждый день ели конфеты. И даже не каждую неделю и не каждый год. А если уж говорить об Эвелине и Марион, то не забудьте, что еще вчера одна жила в приюте, а другая — у злой мачехи. Сами подумайте: какие тут могли быть конфеты?
        Хотя, если честно, то Эвелина однажды попробовала настоящую конфету. Да-да, это было в тот день, когда в город приезжала принцесса Розалия. Со своей роскошной свитой она посетила монастырь и каждой девочке вручила по конфете. Ах, какая она была вкусная, эта конфета! Вкуснее, наверное, чем все конфеты на свете!
        Но вот девочки ходили вокруг стола — так и эдак, чтобы получше разглядеть нарядную коробочку — и похоже было… Да, ничего не попишешь: похоже было на то, что вот эти самые конфетки были еще вкуснее, чем те, которыми принцесса угощала приютских девочек.
        Кроме того, разглядев хорошенько коробочку, девочки, представьте, обнаружили, что конфет — неравное количество. То есть, например, желтеньких было две, красненьких — две, а вот зелененьких… целых три! Выходило, что одна зелененькая — лишняя.
        Дальше — хуже. Потоптавшись еще немного вокруг стола, девочки с тревогой установили, что не только зелененьких было три. Но также и голубеньких!
        Крути не крути, но выходило, что две конфетки были лишние.
        Что делать? Как быть?
        — Граф, наверное, очень расстроится, если вздумает подсчитать,  — взволновалась Эвелина.
        — Но, может быть, мы сможем как-то помочь? Как-то исправить положение?  — задалась вопросом Марион.
        Они задумались. Крепко-крепко. И наверняка бы до чего-нибудь додумались, не сомневайтесь, если бы…
        Если бы в кабинете за дверью не раздались тяжелые шаги. В том самом, из которого они только что вышли.
        Бимм!  — стукнул со звоном канделябр за стеной.
        От неожиданности обе замерли.
        — …И как я тебе уже говорил, действуй бесшумно.
        То был голос графа.
        Эвелина хотела выйти и извиниться, что забрела не туда, и рассказать о том, как ей понравился ее замок, и кукла, и попросить свечу… И она как раз обдумывала, что сказать сначала, а что потом, когда из соседней комнаты проскрипел незнакомый голос:
        — Да девчонка спит как сурок. Я нарочно постучался в ее комнату. Никто не ответил.
        — Тем не менее,  — ответил граф.  — Мне не хватало еще визгов и криков о помощи. Замок, правда, пустынен — это хорошо. Но есть управляющий, сторож… и прочая бестолочь. Лучше всего — действуй, пока она не проснулась. Раз, раз — и… Да, это самое верное: убей ее прямо во сне.
        Чего-то они еще говорили: деловито и довольно громко. Но ни Эвелина, ни Марион не слышали. Они стояли за дверью «графской спальни» — ни живы, ни мертвы от страха. О к-какой т-такой «девчонке» шел разговор?.. Обе одновременно поглядели друг на друга.
        «Бедняжка ее сиятельство!» — навернулись слезы на глаза Марион.
        «Бедная славная Марион!» — сжалось сердце у Эвелины.
        — …а не жалко ли вашему сиятельству убивать собственную дочь?
        Вот! Вот что расслышали они из графского кабинета!
        В ответ раздался жуткий хохот.
        — «Собственную дочь»?  — Скрипели стулья — так граф умирал со смеху.  — «Собственную дочь»? Ха-ха-ха-ха. Друг мой, у меня никогда не было собственной дочери!

        Глава 2
        Про графа-проходимца, невинного кота Фауля и кукольную шляпку

        Больше всего на свете им хотелось убежать. Сейчас же, немедленно, далеко-далеко — в объятия мачехи или в сиротский приют при монастыре Пигалиц. Но чтобы убежать, нужно было пройти через кабинет. А в кабинете сидели: во-первых, страшный-престрашный граф Шлавино, а во-вторых… Эвелина глянула в щелку…
        Боже, что за мерзкий тип! Не тип, а расплывшийся в кресле кусок жира. Широкое как шар лицо… а зубы!.. Они были длиннющие и острые, как у сатаны с монастырской фрески — и торчали изо рта наподобие сабель!
        — Упырь!  — прошептала Марион.  — Ей-богу, упырь!
        — …И вот что, Упырь,  — сказал граф, перестав смеяться.  — Чтоб никаких там ваших упырских штучек: с нападением из-за угла, питьем крови и прочее. Мне это глубоко противно. Все должно быть прилично. Скажем… э-э…
        Поднявшись со стула, он задумчиво прошелся взад-вперед.
        — Скажем, так: не пережив выпавшего на ее долю счастья, девчонка скончалась от сердечного удара.  — Граф радостно потер руки: — Да, это очень логично.
        — Жаль,  — вздохнул Упырь.  — А я, по правде, надеялся. Кровь ребенка, как известно, омолаживает на десять лет. И была у меня мыслишка,  — похлопал он себя по колышущемуся животу,  — чуток помолодеть. Однако ж в толк не возьму, чем же она не угодила вашему сиятельству, эта кроха?
        Не ответив, граф подошел к окну.
        — Какая полная сегодня луна,  — молвил он.  — Круглая, как блюдо… Как то блюдо, на котором я смешал утром два порошка — синий и желтый. И что получилось, как ты думаешь?  — обернулся он к Упырю.
        — Вовек не догадаться!
        — Зеленый. Зеленый порошок. Такой зеленый, как трава, на которую упал отец этой девчонки. Раненый моим мечом десять лет назад.
        — Дуэль чести?  — понимающе закивал Упырь.  — Перчатка, брошенная в лицо?
        — Нет, чести тут не было. Я напал на него из-за угла, и удар пришелся в спину.
        — Ага, месть!  — догадался Упырь.
        — Месть? Нет. За что мне мстить графу? Он ничего мне не сделал. Нет, то была не месть, то была мечта. Я страстно мечтал жениться на его супруге, матери Эвелины.
        — Ну, теперь все ясно,  — заулыбался Упырь, обнажив длинные зубищи.  — Несчастная любовь. Она была красива? Хороша собой?
        — Не так чтобы красива. И не больно хороша. Но она была богата!
        Стоя возле окна, граф разглядывал маленькую красную звездочку в темном-претемном небе.
        — Ты знаешь меня с детских лет, Упырь. Мой отец был жалкий, совсем нечестолюбивый колдун. Жил в лесу, водил дружбу с лешими, любезничал с русалками. Такая жизнь ему нравилась. Мне — нет. Я всегда думал: мы, колдуны, обладая магическим даром, можем достичь многого. Больше, чем обычные люди. Я чувствовал себя полным сил, я готов был свернуть горы. Всю жизнь провести в хижине? Нет, ни за что. Потому, едва повзрослев, я тут же надел шляпу, сказал «адью» — и покинул отцовскую хижину.
        Граф оперся ладонями о подоконник и так напряженно воззрился на красную звездочку, что та стала тускнеть.
        — Итак, я пришел в город и поселился среди людей. Пылая желанием выковать свое счастье собственными руками, я взялся за дело, засучив рукава. Прежде всего, нужно было чем-то платить за чердак, что я снимал. Я устроился ловить бродячих кошек. Это было для меня совсем нетрудно. Ты же знаешь, я чую кошек за версту. Я стал грозой кошек. У-у, как они меня боялись! Наловив их с дюжину и обменяв на деньги, парочку-другую я уносил к себе домой. Для опытов. Потому что вечерами упражнялся в магии.
        Отвернувшись от окна, к облегчению красной звездочки, граф сложил руки на груди.
        — Ты думаешь, колдунами рождаются? Нет, колдуны — это просто талантливые люди. Надо трудиться до седьмого пота, чтобы достигнуть чего-то. Я трудился до восьмого. Ты меня знаешь, я отмечен особой звездой. Я талантлив и удачлив, моя воля тверже алмаза. Если я поставлю себе цель, то добьюсь во что бы то ни стало. Ничто меня не остановит: ни человеческие жизни, ни божьи законы. Я трудился днями и ночами, я упражнялся во многих областях — в астрологии, в алхимии — и кое-чего твердо добился. Но лучше всего у меня выходило готовить волшебные порошки. На то у меня открылся дар. Я стал яро изучать это дело и даже поступил на медицинский факультет университета в Салерно.
        Для учебы мне нужны были деньги. Больше, чем приносила ловля кошек. И я быстро нашел их источник. Я пробавлялся тем, что заходил иными вечерами на постоялый двор, где останавливались состоятельные путешественники. Подсаживался к ним — и незаметно, за беседой, подсыпал им в вино мой «соглашательный порошок». Ты знаешь: кто проглотит этот порошок, начинает со всем соглашаться. Так вот, я подсыпал порошок, а потом требовал у бедняги денег. Много требовал,  — ухмыльнулся колдун,  — бесстыдно много…
        Ну а днем я изучал медицину. О, это было страшно интересно. Ты знаешь, я открыл, что если захочу, могу увидеть внутренности любого человека. Я вижу, что у него и где болит. Я знаю ту травку, из которой можно сделать нужный порошок. Откуда знаю? Это загадка. Но я иду и нахожу ее. Темной ночной порой… Так вылечил я домовладельца, сдававшего мне чердак, от ужасной болезни, изгрызшей его внутренности. Он умирал. Дни его были сочтены. Было страшно смотреть, что творилось в его чреве. Будто гигантский рак забрался внутрь — и пожирал, пожирал, пожирал… В то время я был еще юн и мягок душой. Не выдержав зрелища, я пошел ночью в лес и нашел там нужную травку Я долго над ней колдовал — а утром отнес ему порошок.
        Граф улыбнулся, вспоминая.
        — Он и сейчас живет, этот толстяк — розовощекий и веселый… Тогда, в благодарность, он перестал брать с меня плату за чердак.
        — Ишь, ваше сиятельство — талант!  — восхитился Упырь.
        — Талант… Я не собирался становиться лекарем. Лечить людишек, копаться с их недугами…  — Граф поморщился.  — Мне нужно было другое. Я верил, что с моими магическими способностями могу достичь большего. Только как? Я не совсем себе представлял. До тех пор, пока не повстречал графа Эдельмута.
        …Это было ясным летним вечером. К тому времени я уже закончил учебу, вернулся на родину и устроился помощником лекаря на одной из тихих улочек Альтбурга. В тот вечер я возвращался из лесу со своими травками. Вдруг навстречу мне выехали два всадника. То были граф Эдельмут и его молодая супруга. Возвращаясь с прогулки в свой замок, они ехали по лесной тропе. Он догонял ее на своем скакуне. Она оборачивалась и смеялась. В общем, можно было сказать, не заглядывая в их сердца: они были счастливы. Вот тогда-то… Тогда-то я ясно понял, чего в этой жизни мне хотелось больше всего. Мне хотелось быть на месте графа. Веселого. Богатого. И счастливого.
        На минуту в комнате воцарилось молчание.
        — Помню, как сильно тогда мне этого возжелалось,  — глухо продолжал граф.  — Так сильно, что я бросил все мои травки — и побежал без оглядки домой. Я размышлял недолго. Как раз в это время граф Эдельмут уезжал на войну. Я поехал следом.
        — Да-а,  — покивал Упырь,  — бедняга граф Эдельмут. Однако — ух, горю любопытством!  — что было дальше-то?
        — Дальше я возвращаюсь в замок. Вот в этот, вот в эту комнату — здесь располагалась опочивальня графини. Представляюсь как виконт Шлавино. Целую ручку графине и дрогнувшим голосом молвлю: так и так, своими собственными глазами видел, как супруг вашего сиятельства, доблестный граф Эдельмут, сгорел в своей походной палатке, подожженной неприятелями. Плач, стоны, горе. Я плачу вместе со всеми. Ты ведь знаешь, я умею плакать: у меня есть для этого особый порошок.
        Граф засмеялся.
        — А по истечении определенного времени я прошу у ее сиятельства ручки.
        — И не побоялись, что откажет?  — удивился Упырь.
        — Откажет? После того как я подсыпал ей в вино моего «соглашательного порошка»? После него, друг мой, никто не отказывается. И ты бы не отказался съесть самого себя, дай я тебе его попробовать. Хочешь?..  — Граф направился к двери, за которой стояли стеклянный колбы.
        — Не-е-ет!  — замахал руками Упырь.
        — Как знаешь,  — шевельнул тот бровями. И снова усевшись на стул, довольно сложил руки на груди.  — М-да… не прошло и месяца, как я был уже графом.
        — Ишь, небось, ваше сиятельство счастливы были,  — замигал Упырь.
        — Счастлив? Гм… может быть. Два или три дня. До тех пор, пока не прочел завещания, написанного графом Эдельмутом перед отъездом на войну.
        — И что же?
        — Что же…  — помрачнел Шлавино.  — Все свои владения — все до ниточки, до последнего камешка — граф завещал своей дочери, этой мерзкой девчонке Эвелине. Вот что!
        Наступила тишина.
        — Да-а, дела…  — бормотал Упырь.
        — Таким образом, я остался с носом. Само собой, я велел похитить девчонку. Само собой, кинуть в реку. Но за «реку» мерзавец слуга запросил с меня тысячу сребренников. Я, конечно, мог бы воспользоваться моим «соглашательным» порошком. Но не было времени его готовить — на следующий день приезжала моя дорогая супруга, гостившая у тетушки. Итак, сто сребренников слуге, чтоб украл, и пятьдесят няньке, чтоб чихнула.
        Граф вздохнул.
        — До сих пор себя виню. Терзаюсь и извожусь. Оттого, что не догадался после всего угостить слугу чаем с конфетами.
        — Не терзайтесь, ваше сиятельство, правильно сделали. Не заслуживал он того.
        — Неверно, друг Упырь. Заслуживал.  — Граф горько покачал головой.  — Ох, как заслуживал… Ты же знаешь, я все время вожу с собой коробку волшебных конфет. Они разного цвета: съешь одну — превратишься в таракана, съешь другую…  — Внезапно замолчав, граф посерел лицом.  — Мерзавец. Перед смертью он все рассказал. И про злодея в маске…  — Приложив к глазам маску, граф полюбовался на себя в зеркало.  — И про сиротский приют…
        Граф скривился:
        — Теперь девчонка снова тут — наследница всего! А я… Остался тем же проходимцем, что и был.
        Снова потянулось молчание.
        — А как же порошок?  — вспомнил Упырь.  — Тот, что ваше сиятельство приготовили сегодня утром? Зеленый?
        — Что — порошок,  — отмахнулся граф.  — Я подсыпал его девчонке в еду. И внимательно следил за ней весь ужин. Но она не съела ни одного — ни единого!  — кусочка. Уж эти мне сиротки — худые и голодные. Если б съела хоть кусочек, уже бы давно превратилась в лягушку.
        — Да-а, хлопоты…  — невесело вздохнул Упырь.
        — И слава дьяволу, что не превратилась.  — Граф встал, глаза его горели.  — И слава дьяволу! Ибо ты ведь знаешь, какие слухи ходят обо мне в народе: что будто я колдун, что упражняюсь не только на кошках… Сам понимаешь: если девчонка исчезнет просто так, потянутся новые слухи. Потому самым правильным будет то, что сделаешь ты сегодня ночью.
        Стремительно пройдя к окну, граф вонзил глаза в красную звездочку. Испуганно мигнув, звездочка потухла.
        — Похороны будут пышные. Да, очень пышные. Пусть каждый, вплоть до последнего нищего, увидит наследницу графства в гробу: мертвое лицо — в белом атласе и окруженное венками из ярких цветов… Иди, надеюсь на тебя. Помни про соглашательный порошок и не забудь про «сердечный удар». Убери ее с моей дороги!  — прохрипел он вдруг, сжав кулаки.  — Это ошибка, что она существует!
        Подскочив в кресле, Упырь поспешно встал. И бормоча «сердечный удар — так сердечный удар… как вашему сиятельству будет угодно…», выполз из кабинета.
        Граф вышел следом.
        Звуки удаляющихся шагов… Потом все стихло. Они ушли.

* * *

        — Они ушли!  — вскочила Эвелина. И тут же упала на стул, дрожа всем телом.
        Нет, бежать она не могла. Ей хотелось лечь и заплакать. Больше всего ее огорчило, что отец… не только не оказался сказочным героем — он вообще не оказался отцом!
        Было горько, грустно и не хотелось жить в этом мире — таком жестоком, таком несправедливом…
        — Я хочу умереть,  — сообщила она Марион. И всхлипнула.
        — Ваше сиятельство хочет умереть?  — ужаснулась Марион.  — Ваше сиятельство хочет попасть в руки упыря?!
        Это вернуло Эвелину к действительности.
        — А-а… что же мне еще остается? — неуверенно пожала она плечами. Подошла к окну, поднялась на цыпочки, выглянула в ночь. Земли не было видно, только зубцы крепостной стеньг.
        — О, ваше сиятельство, надо бежать! Бежим из замка, пока вас не хватились! И… и знайте, ваше сиятельство: я буду вам служить до последней капли крови!
        При слове «крови» у Марион поплыло перед глазами — она пошатнулась и упала в кресло.
        Но ненадолго. Уже скоро девочки пробирались по темному коридору, а затем по лестнице — вниз, вниз, вниз…
        «По темному» — не совсем верно, потому что, вспомнив ночную неразбериху графского дома, прихватили по свече. И теперь направлялись в комнату Марион. Чтобы прихватить Фауля. Фауль ведь не виноват, что…
        Тут Марион остановилась как вкопанная.
        — Фауль!  — вскрикнула она в отчаянии.  — Он остался в опочивальне! Когда мы вместе приходили представляться вашему сиятельству… Он так и заснул на кровати… в кружевах и с балдахином!
        Скорее, скорее — повернули девочки обратно — нужно спасти Фауля, пока не пришел Упырь!

* * *

        Никогда, никогда еще в своей кошачьей жизни Фауль не спал так замечательно. Посудите сами: вы лежите на широкой-преширокой пуховой подстилке, ваши лапки сжимают мягкий розовый шелк, а ваш хвостик покоится на белой кружевной подушечке. Признайтесь честно: спали вы так хоть раз?
        То-то. А вот Фауль сподобился.
        Сны на таком сладком месте снились соответствующие. Толстая мышь была такой жирной, что идти не могла, и Фауль ловил ее, лежа на боку: тяп-ляп… ляп-тяп… Потом появился пруд: водичка чистая, прозрачная, а в ней рыбки… стаи золотых рыбок; махнешь лапой — и нацепляешь на каждый коготок по одной, махнешь лапой… Вдруг вода замутилась, и появилась огромная рука — р-раз!  — заграбастала Фауля поперек живота… Прощайте, рыбки, прощай, пруд…
        «Не-е-ет!» — хотел закричать Фауль. А вместо этого получилось громкое «Мя-а-ау-у!»
        — Сумасшедший!  — ужасалась Марион, зажимая коту морду рукой.  — Ты погубишь нас всех, и прежде всего — ее сиятельство. Бежим отсюда!
        С котом в объятиях она ринулась было обратно к двери. Но тут произошла заминка: Фауль пытался утащить с собой мягкое шелковое покрывало, а Марион лихорадочно и потому не очень ловко отцепляла розовый шелк от кошачьих когтей.
        Хотя, как уже было сказано, борьба с покрывалом длилась всего несколько мгновений, но этого хватило, чтобы повернуть все происшествие в другую сторону. Эвелина обвела глазами комнату И в ночных сумерках увидала фигуру в кресле.
        Изящно склоненная головка, точеный носик, белый лик, на прямых плечах пышной волной лежат роскошные волосы. Откинувшись в кресле, незнакомка не сводила с Эвелины неподвижного взгляда широко раскрытых глаз.
        В первый момент Эвелина чуть не закричала от ужаса. Попятилась и, споткнувшись о кровать, упала на шелковую перину.
        В следующий — уже пробиралась к креслу.
        Кукла. Всего только кукла… А какая отличная мысль пришла Эвелине в голову! Просто замечательная!
        Вот оно, может быть, спасение… Это должно подействовать! Обязательно должно!.. Взяв Изабель на руки (та была большая и тяжелая), девочка потащила ее через всю комнату на кровать.
        — Что это ваше сиятельство надумали?  — скакала рядом Марион с котом на руках.  — Как бы не стало поздно! А, ваше сиятельство?
        Суетясь и путаясь с пуговками, Эвелина напяливала на голову кукле свою ночную сорочку в розовых кружевах. Сорочка — так… рукава — так… Ведь кукла была почти одного роста с ней!..
        Теперь уложить в постель…
        Уложив куклу на место, где полагалось спать ей самой, Эвелина укрыла ее одеялом. Все отлично. Кукла была большая, и казалось, что в постели лежит Эвелина.
        Воск на лице делал ее удивительно похожей на живую девочку.
        Вот только глаза… Поскольку глаза кукла закрыть не могла (в те времена куклы еще не умели закрывать глаза), Изабель лежала, таращась в потолок.
        Но и тут Эвелина нашла выход: шляпка куклы и чепец Марион поменялись местами. Вот так: просторный чепец Марион как бы невзначай сполз на глаза куклы до самого носа — и теперь никто бы не подумал, что «Эвелина» не спит. Да и Марион в шляпке смотрелась великолепно — совсем как светская дама.
        — Все в порядке!  — ободряюще улыбнулась Эвелина.  — Мы их хитро обманем!
        Натянув одеяло кукле до самого подбородка, она вскочила, бросила последний взгляд на Изабель… Настоящая девочка лежала в постели!
        — Ну, теперь пора!
        Схватив свечу, девочки бросились к двери. Взялись заручку…
        — Боже, Богородица и все святые!  — охнула Марион, замирая у двери. Из коридора по ту сторону двери послышались тяжелые шаги.
        Кто-то прогромыхал к самому порогу опочивальни.
        Остановился.
        Тихонько постучал.
        Не помня себя от страха, девочки и кот метнулись вглубь комнаты. Где, где спрятаться?!..
        Стук повторился.
        …Может, затаиться в сундуке?
        — Эх, спит,  — раздался голос Упыря.  — Это хорошо… хорошо, что спит.
        Сундук отпадал. Потому что Фауль бросился под кровать, за ним — Марион, и Эвелина — следом. Скорчившись под кроватью, едва успели затаить дыхание.
        В тот же момент дверь распахнулась. В спальню на цыпочках ввалился Упырь.
        — Ну, детка,  — прошептал он, подходя к кровати, и башмаки его остановились в двух дюймах от носа Эвелины.  — Все, детка. Досматривай свой последний сон.
        Далее потянулась напряженная тишина. Только поскрипывал башмаками Упырь: видно, ждал, когда кукла досмотрит последний сон.
        Тихо… Под кроватью темно, хоть выколи глаз. За спиной Эвелины слабо зашуршало. Тихонько повернув голову, девочка вгляделась во тьму.
        Два зеленых огонька зажглись, погасли и снова зажглись — это моргнул Фауль. А из-за ушей Фауля глядела Марион. И вид у нее был просто ужасный: все лицо перекосилось от страдания, нос сморщился, а глаза наполнились слезами. Бедная Марион! Казалось, еще чуть-чуть — она не выдержит и разрыдается…
        И тут Эвелина поняла: Марион собиралась чихнуть.
        Здесь не было ничего удивительного: под кроватью было полно пыли. Слуг ведь не было, чтобы убраться. А пыль была. Десятилетняя. С тех пор как Эвелину похитили и замок опустел.
        Трагично было другое: если Марион чихнет… Если только Марион сейчас чихнет!..
        — Ах!..  — тихо мучилась Марион.  — Ах-ах-ах!..
        И как раз в этот момент раздался гулкий удар. Баннццц!.. Как будто кто-то расколол глиняный горшок. Или кувшин. Или…
        — Отличный удар!  — похвалил сам себя Упырь, не услыхав из-за звона, как Марион громко чихнула.
        Кукла Изабель, догадалась Эвелина. Пустое тело куклы — вот что разбилось!
        — Отличный сердечный удар,  — радовался Упырь, потирая ручки.  — Аж ребра хрустнули. Эх, бедняжка… Не пережила счастья…
        И переваливаясь на кривых ножках, выкатился из спальни… Из-под кровати вылезали с опаской. Марион беспрестанно чихала, не различая ничего вокруг из-за слез. Вон, вон из этого ужасного места! Подхватив кота, она первой выскользнула из спальни. За ней, взяв свечу, поспешила Эвелина.

* * *

        — Куда мы сейчас?
        — Из замка вон. Схоронимся в лесу… потом в город!.. Но легко было сказать «из замка вон». Внутренние покои замка были на удивление запутанными.
        Кажется, два или три раза они проходили одним и тем же коридором. Но точно трудно утверждать — может быть, четыре, а может, и все десять.
        Решив, что убегать надо через ворота, стали спускаться вниз, к воротам. И спускались, и спускались… пока не повеяло сыростью подвала.
        …Поднимаясь обратно, чуть не столкнулись с Бартоломеусом. Тот стоял у портьеры, закрывавшей вход в гостиную, и, не замечая девочек, прислушивался к доносившемуся оттуда разговору. А из-за портьеры явственно раздавался голос графа:
        — А неплохая оказалась мысль — с «сердечным ударом»: девчонка никуда не пропала, а естественно перенеслась на небеса. Это не даст повода для кривотолков…
        Дальше слушать не стали. Как ужаленные, понеслись прочь. Мимо резных комодов, мимо просторных кресел с высокими спинками, мимо рыцарских статуй…
        Бежали долго. Пока не оказались там, откуда начали блуждания, а именно у двери в спальню Эвелины. Причем уже не в первый раз. И далеко не в четвертый.
        Господи, помилуй! Да как же выбраться из этого замка?
        Решили так: Эвелина со свечой пойдет на разведку — посмотреть, что там — в другом крыле замка. А Марион с котом подождут здесь.
        Пообещав скоро вернуться, Эвелина ушла. А Марион, раздумывая над тем, считать ли везением, что именно ее взяли в служанки к ее сиятельству, или не считать, гуляла по коридору — туда-сюда, туда-сюда… Пока, завернув за угол, не столкнулась лицом к лицу с графом Шлавино.
        — О-о-о!  — только и могла она сказать, став бледнее лебедя.
        Вид, однако, у его сиятельства был крайне мирный: небесно-голубой шлафрок, белоснежный ночной колпак с помпоном. Выглядело так, будто его колдовское сиятельство вот-вот собирались лечь в постель.
        — Что,  — сказал он, поводив свечой во тьме за спиной служанки,  — госпожа спит?
        — Ага…  — От испуга Марион охрипла.
        — А ты,  — поинтересовался он, продолжая вглядываться мимо нее в угол, где вырисовывалась дверь в спальню Эвелины,  — чего тут ходишь?
        — Мы…  — взволнованно прохрипела Марион,  — тут… с котом… ловим мышей.
        — Ага,  — покивал граф рассеянно, не сводя глаз с двери спальни.  — Ловить мышей — хорошее дело… Только сейчас поздно уже… Спать идите, спать… Все мыши спят давно…
        Он даже был так любезен, что посветил Марион до ее каморки. Пожелал спокойной ночи и приятных сновидений.
        Вслед за этим, резко развернувшись, устремился обратно к спальне.
        …Сидя в своей каморке, Марион терзалась сомнениями. С одной стороны, господин приказал спать, и Марион рада была бы уснуть и забыть обо всем. Но с другой стороны, госпожа велела ждать в коридоре.
        И потом, как же быть, если ее сиятельство явится — а вместо нее, Марион, ее поджидает…
        Несколькими мгновениями позже, обняв Фауля, она уже торопливо пробиралась по коридору налево…
        «Мя-а-ау!.» — боялся Фауль. И перебирал в воздухе лапами, пытаясь бежать обратно.
        Вот как странно. Спальня ее сиятельства была открыта. Кто ж в нее входил?..
        Разъяснилось все быстро. Из спальни в коридор вылетел разъяренный граф.
        Он не бранился и не махал кулаками. Но просто взглянул на Марион…
        И служанку пробрал ужас. Ой, подумала она, ой-ой. И хотела вернуться в свою каморку…  — спокойно спать и видеть приятные сны.
        Но цепкий взгляд водянистых глаз удерживал на месте.
        — Что-то угодно вашему сиятельству?  — пропищала она как можно любезнее.
        — Дай-ка мне,  — сказал граф вкрадчиво,  — твой чепец.
        «Всего-то!» — обрадовалась девочка, облегченно вздохнув.
        — Уж не смею спросить, зачем вашему сиятельству понадобился мой…  — И сняла, стянула с себя поскорее…
        То был не чепец.
        А шляпка. И не ее, а куклы. С надписью на ленте: «От любящего папочки».

        Глава 3
        Про графский перстень, душевную женщину и монстра, который все-таки есть

        Так быстро Марион не бегала еще никогда — за всю свою жизнь, уж это точно. Стучали башмаки, вызывая гулкое эхо в стенах каменных коридоров. Испуганно рычал кот, пытаясь перебраться на голову хозяйки.
        Граф гнался следом, размахивая свечой и спотыкаясь о полы голубого шлафрока. И некуда было спрятаться и негде укрыться!
        Самое жуткое было, что граф преследовал ее молча.
        «Стой!  — мог бы крикнуть он.  — Погоди, отдай шляпку!»
        Или, к примеру: «Остановись сейчас же, глупая девчонка, я надеру тебе уши!»
        Или уж, в крайнем случае: «Стой, мерзавка, конец тебе пришел, я превращу тебя в крысу!»
        Ничего этого он не сказал. А просто топал следом, тяжело дыша и хрипя от натуги.
        Безмолвно.
        И это, поверьте, было ужаснее всего.
        Они бежали по той части замка, где Марион еще не привелось побывать. Именно тут-то, между белыми колоннами и большим гобеленом с рыжими лошадками, им и попалась Эвелина.
        Та шла навстречу по коридору. Увидав Марион, радостно заулыбалась:
        — Ах, как хорошо, что я тебя нашла! Я, знаешь ли, тут немножко заблудилась…
        Далее ее сиятельство узрели графа. Свеча выпала из рук Эвелины, она тихо вскрикнула, подхватила юбки и припустилась прочь.
        Где ты, славный сиротский приют, голые стены возлюбленной кельи, любезный сердцу гомон голодных девочек после завтрака в пятницу?
        Жутким эхом отдавались их шаги в пустых коридорах замка. В полнейшей тьме, натыкаясь на холодные каменные стены, мчались они, сами не зная куда.
        Увы, продолжалось это недолго.
        Граф настиг обеих на лестнице. Дернулся вперед и поймал Эвелину за рукав.
        — Спаси-и-ите-е!  — в отчаянии закричала Эвелина, из последних сил пытаясь вырваться.
        Совершенно напрасно. Потому что в ответ на ее крик послышалось обеспокоенное:
        — Иду, иду! Кого спасать-то?  — Переваливаясь на кривых ножках, к ним спешил жирный Упырь.
        — …Все, девочка,  — говорил граф, щелкая крышечкой одного из своих перстней. Из перстня на ладонь ему высыпалась горсть зеленого порошка.  — Играть в прятки мы больше не будем. Я вижу, ты и так все знаешь. Не бойся, я не стану тебя убивать. Ты просто откроешь сейчас рот, проглотишь вот этот порошок — и…
        Он не договорил, потому что споткнулся о Фауля.
        Дело в том, что, пока шли споры, Фауль пытался пролезть меж графских ног. Совсем так ненавязчиво, совсем так, знаете ли, застенчиво… Однако, увы, попытка оказалась неудачной.
        Нет-нет, кот не пострадал! Но ноги графа устоять не сумели: его сиятельство споткнулись, перекувыркнулись через голову, а зеленый порошок рассыпался по каменным ступенькам.
        Пока граф катился вниз по лестнице, девочки и кот торопливо бежали вверх…

* * *

        Кажется, оторвались… Кажется, оторвались… Тяжело дыша, уже не в силах бежать, девочки шли вперед.
        Звуков погони не было слышно. Но впереди — тупик. И дальше идти некуда. То есть абсолютно: коридор заканчивался одинокой запертой дверью.
        — К-как ты д-думаешь, они нас п-потеряли?  — спросила Эвелина, изо всех сил нажимая на ручку двери.
        — С-с… уверенностью… с-с… уверенностью могу сказать, что п-потеряли,  — отвечала служанка.
        Снова и снова Эвелина нажимала на ручку двери. Но нажимай, не нажимай — если дверь заперта, то…
        Какое-то время стояли, прислушиваясь. В коридоре царила гробовая тишина. И прижавшись к Марион, Эвелина прошептала:
        — Ты знаешь… в приюте, где я жила… там было так уютно. А матушка Молотильник — это необыкновенная женщина. Душевная, милая…
        — Не может быть!  — удивлялась Марион.  — А я думала, милее моей мачехи нет никого на свете!
        Разговор прервал Фауль. Он вдруг выгнулся, зашипел, а шерсть на спине его встала дыбом. Ох, явно кот что-то чувствовал!
        — Ах!  — вздрогнула Эвелина, прислушиваясь.
        А в следующий момент уже явственно застучало на лестнице. Загромыхало, зашелестело… Сюда кто-то шел.
        Сюда кто-то шел!
        Прижавшись к стене, Эвелина дрожала всем телом. Ах, боже мой… ах, боже мой…
        — Да, здесь пахнет кошкой,  — говорил голос с лестницы.
        Жутко знакомый голос!
        — Даже, я бы сказал, котом. Погоди-ка… Да, без сомнений: котом, имя которого начинается на букву «Ф». Ты ведь знаешь, я чую кошек за версту. А тут и версты нет. Футов, я бы сказал… Футов, я бы сказал…
        В глазах у Эвелины начало темнеть, ноги сами собой стали подгибаться…
        — Нет, он явно где-то тут. Глянь-ка вон в той комнате, а я пока…  — Шаги из-за стены направились прямо к девочкам.
        Боже всевышний, не оставь заботой своей сирот! Изо всех сил вжимаясь в самый угол дверного проема, девочки принялись вспоминать молитвы.
        А шаги графа становились все слышнее…
        А девочки дрожали…
        А тень графа метнулась по стене соседней залы…
        А девочки перестали дышать…
        Ах, если бы стать невидимыми! Совсем ненадолго! Совсем на чуть-чуть!..
        Девочки закрыли глаза.
        И именно в этот момент дверь за их спинами внезапно дрогнула. Да, именно в этот момент: дрогнула — и отворилась.
        Сначала в проеме появился свет. Потом — рука со свечой, потом — знакомая фигура…
        — Господин Бартоломеус!
        Не говоря ни слова, управляющий схватил обеих девочек за плечи и утянул в свою комнату. Затворил дверь…
        — Ах, дорогой господин Бартоломеус!  — От волнения Эвелина так ослабла, что не то что не могла улыбаться, а еле стояла на ногах.
        — Скорее, скорее,  — приговаривал управляющий, заталкивая обеих девочек в маленькую каморку без окон.
        Бартоломеус захлопнул за ними дверь — все погрузилось в полную тьму.
        Далее раздался стук в дверь. Потом — голос графа Шлавино:
        — Добрый вечер, Бартоломеус. Ты еще не спишь?
        — Нет, ваше сиятельство. Не имею привычки ложиться раньше полуночи.
        — Да… А не проходили ли тут служанка ее сиятельства и… Не проходили?
        — Абсолютно никого, ваше сиятельства.
        Какое-то время царила тишина.
        — Ну, спокойной ночи, Бартоломеус. Сладких тебе снов.
        Стук захлопнувшейся двери возвестил о том, что граф ушел.
        Девочки облегченно вздохнули.
        Снова отворилась дверь. Вошел Бартоломеус со свечой.
        — Все в порядке с вашим сиятельством?
        Поставив свечу на стол, он поднес руки к голове… и снял ее с плеч.
        Глухой стук об пол: это Марион упала без чувств.
        А перед глазами Эвелины все куда-то медленно поплыло. Потом черная пелена застлала ее взор… и больше она ничего не помнила.

* * *

        Очнулась она все в той же комнате.
        Горели свечи. Бартоломеус, снова с головой, собирался, будто в дорогу. Но не одежда ложилась на дно дорожного мешка, нет — головы! Человеческие головы — мужские и женские, с закрытыми глазами — перекочевывали с многочисленных полок в его сундучок. С полок — в сундучок, с полок…
        Монстр.
        А рядом лежала Марион с закрытыми глазами. Он убил ее!
        Эвелина слабо пошевелилась. Бежать. Пока тот стоит к ней спиной и не видит.
        Бежать! Через ту дверь! Она, может быть, не заперта…
        Трудно было собраться с силами. Трудно заставить себя не дрожать, встать и сделать несколько быстрых шагов в сторону двери.
        Но надо. Только несколько шагов. Пока не обернулся!.. Взяв себя в руки, Эвелина приподнялась, встала на ноги, пошатнулась…
        Бартоломеус обернулся мгновенно. И, к ужасу Эвелины, бросился прямо к ней.
        — Спасите!  — жалобно взвизгнула Эвелина, закрываясь руками.
        В следующий момент руки ее были крепко сжаты, а о зубы стучался большой стакан.
        — Выпейте, ваше сиятельство, прошу вас,  — настаивал монстр, пытаясь влить ей в рот какую-то отраву.
        Сил бороться не было. Голоса — кричать — тоже. Да и кто придет на помощь? Граф Шлавино? Или Упырь?
        Из последних сил задрыгав ногами, Эвелина попробовала было отвернуться. Но содержимое бокала неотвратимо хлынуло в рот — и горячей волной проникло внутрь.
        «Я умираю»,  — поняла Эвелина, почти теряя сознание.
        А страшный монстр ослабил хватку и довольно закивал:
        — Отлично, ваше сиятельство. Сейчас вам станет лучше. Хорошее вино всегда помогает в таких делах.

* * *

        …Сидя на кровати, Эвелина молча наблюдала сборы. Рядом сидела очнувшаяся Марион. Терла глаза и непонимающе глядела по сторонам. Кот устроился рядышком со странным сундучком. И не спуская взгляда с летавших в руках управляющего вещей, водил мордой: туда-сюда, туда-сюда…
        Даже выпив вина, Эвелина все еще чувствовала себя как во сне. Это потом она узнала про удивительное племя Безголовых, менявших головы, как перчатки. И привыкла к Бартоломеусу — милому, забавному и полюбившему ее, как никто и никогда. Сейчас же все перемешалось в ее сознании: «монстр», полный голов сундучок — и звучавший, словно из тумана, голос управляющего:
        — …Я знал, что ваше сиятельство — не родная дочь графа Шлавино. Но я надеялся… все же полагал… что родительские чувства… человечность… Нет… всего этого нет. Что граф — колдун, об этом можно было догадаться. Что лукавить? Я давно догадывался, кто виновник смерти моего прежнего хозяина… Ну и все прочее… если не закрывать глаз… и так было на поверхности… Но сегодня… поставлены все точки над «i». Один неточный шаг — и вас убьют. Или превратят в какую-нибудь мерзость.
        Бартоломеус шагнул к Эвелине.
        — Ваше сиятельство, вам нужно бежать. Сейчас же, немедленно. Вон из замка!
        — Я готова,  — как можно тверже сказала Эвелина. И доверчиво подала руку Бартоломеусу.
        — И я! Я тоже!  — вскочила Марион.
        — И мяу!  — сказал Фауль.

* * *

        Слава Богу, Бартоломеус знал замок, как свои пять пальцев. Ведя девочек за собой по тихим ночным залам, он не забыл прихватить для Эвелины ее теплый плащ, а для Марион — ее вязаную шаль. Не раз и не два они слышали шаги и голоса графа. Но каждый раз Бартоломеус вовремя сворачивал и уводил своих спутниц в противоположном направлении.
        Проходя мимо графской опочивальни, Бартоломеус, к ужасу девочек, заглянул и туда.
        В опочивальне было пусто, в маленькой комнате с колбами — тоже. Деловито пройдясь по комнате, Бартоломеус обшарил все имевшиеся там комоды и ящички.
        — …Потому что все, что принадлежит проходимцу-графу, на самом деле принадлежит только вашему сиятельству и больше никому. И если мы найдем, к примеру, перстень… или деньги… или золотую цепь… м-м-м!..
        На столике у окна все еще лежала коробочка с нарядными конфетками.
        — М-м-м!..  — облизнулся Бартоломеус, сунув нос в коробочку. Но есть не стал. А хотел было спрятать себе за пояс…
        Но тут обе девочки замахали руками:
        — Выбросите, выбросите! Они заколдованные!
        Бартоломеус так поспешно выпустил из рук коробочку, что за раскатившимися по полу конфетами пришлось лезть под кресло, под стол и под диванчик.
        Такое происшествие принято называть счастливой случайностью. Случайностью — потому что произошло случайно, а счастливой — потому что заставило наших героев почувствовать себя счастливейшими людьми на свете.
        Ибо, напомним, что коробка с конфетами по-прежнему лежала в маленькой комнатке с колбами; и покуда наши горемыки ползали за конфетами, в соседний кабинет ввалилась целая толпа народу Коей оказались (как узрели горемыки в замочную скважину): граф Шлавино, друг Упырь и трое графских слуг, прибывших с ним из другого его замка.
        — Это Безголовый,  — гремел голос графа.  — Я расколол его еще за обедом, когда заставил выбрать розы. Он выбрал розовые. Известно, что Безголовые страстно любят все розовое. Впрочем, я с самого начала догадывался, что он и есть монстр. Ты и ты,  — махнул граф мечом,  — взломайте его каморку, ищите потайную комнату. Монстра можете смело убить, это угодное Богу дело. Мою же дочь, если найдете… Если он еще не убил ее… Боже, не допусти этого!
        Изобразив крайнюю тревогу на лице, граф на миг прикрыл ладонью глаза.
        — Так вот, мою дочь под охраной приведете ко мне. А ты,  — повернулся он к третьему слуге,  — беги к воротам, предупреди привратника.
        После ухода слуг граф еще долго сидел в кресле, покачивая ногой.
        — Так-так…  — бормотал он время от времени,  — так-так…
        Упырь бестолково семенил по комнате вперед и назад.
        Казалось, прошла вечность, и вот-вот наступит утро. А они все не уходили. И троим горемыкам ничего не оставалось, как сидеть, почти не дыша, в маленькой комнатке с колбами и ждать.
        Однако все в жизни кончается. Наконец граф вскочил.
        Но не покинул кабинет. А ткнулся в один угол, ткнулся в другой… Наморщил нос…
        — Друг, Упырь… я чую запах кота!
        Счастливый случай. По-другому это никак не назовешь. Воистину судьба была на стороне наших горемык. А вы как думаете?
        Ибо только граф начал принюхиваться к воздуху, как далеко-далеко со стороны лестницы раздалось победное:
        — Нашли! Нашли! Нашли!..
        Гремя мечом, граф покинул кабинет. Следом утопал Упырь.
        А за ними, чуть погодя, и Бартоломеус с девочками.
        — Нашли, нашли!  — слышали они краем уха, пробираясь по коридору в противоположную сторону — Нашли потайную комнату, а там — головы!.. Господи помилуй!
        — Моя бедная коллекция,  — сокрушался Бартоломеус, спешно спускаясь вниз по лестнице.  — Ай-ай-ай, я собирал ее столько лет. Но ничего, дайте срок — насобираю еще больше…
        Да, хорошо, когда ты полон надежд и впереди тебя ждет только счастье и больше ничего. Такое бывает, но не каждый раз. Впереди были ворота — и их запирали на крепкие засовы.
        «Запереть ворота!  — слышалось со двора.  — На крепкие засовы! Не выпускать никого из замка! Приказ его сиятельства!»
        — А как же мы?  — взволнованно бормотала Марион.  — Как же мы?!
        А Эвелина в отчаянии кусала губы. Бедный Бартоломеус! Он не успел. А все из-за нее. Если граф узнает…
        Беспрепятственно пройдя в темноте внутренний двор, выглянули в наружный. Там маячила алебарда привратника.
        Ну вот — а все из-за нее!..
        Пока Эвелина ломала руки, Бартоломеус ломал себе шею. Сняв голову, сунул ее в сундучок. А на пустое место приставил другую. Потом обернулся…
        ( — Ох!  — попятились девочки, вытаращившись на «графа Шлавино»).
        …и голосом графа произнес:
        — Пускай попробуют нас поймать. За ваше сиятельство я, не задумываясь, положу любую из моих голов.
        Отворили дверь. Ночной ветерок ударил в лицо. Из темноты двора вышел привратник — в кольчуге и с острой алебардой. Из-под шлема торчат рыжие космы, глаза круглые от страха.
        — Ваше сиятельство! Господин управляющий… то бишь — черт бы его унес!  — Безголовый Монстр не появлялся. Слава Богу!  — глянул он на Эвелину — Я вижу, ее сиятельство целы!
        — Не болтай, а скорее отворяй ворота и выводи лошадей.
        Строго хмурясь, Бартоломеус накрепко запирал за собой дверь, ведшую во внутренний двор.
        — Живей, живей, да тех лошадей, что велел тебе намедни оседлать Безголовый Монстр.
        — Слушаюсь, ваше сиятельство!
        Из конюшни вывели оседланных лошадей.
        На одну Бартоломеус посадил Эвелину, на другую — Марион с Фаулем.
        Уже направлялись к воротам, когда Бартоломеус вдруг хлопнул по своей графской голове:
        — Ах, безголовый болван! Совсем забыл одну вещь!
        И со словами «ждите меня, я сейчас» бросился к одной из башенок крепостной стены.
        Оставшись одни-одинешеньки, девочки боязливо оглянулись. Мрачная громада замка высилась над головой, заслоняя ночное небо. Как злой великан, по случайности выпустивший их только что из пасти и намеревавшийся снова проглотить.
        О, нет! Отвернувшись, девочки впились глазами в спасительные ворота.
        А они открывались слишком медленно, ох, слишком… Причем скрипели так, будто их не смазывали целых десять лет. Сначала поднималась высокая толстая решетка, потом…
        На скрип ворот распахнулось окошко в дверке, только что запертой Бартоломеусом.
        — Что делаешь, балда!  — раздался окрик.  — Зачем отворяешь ворота!
        Потом начал скрипеть подъемный мост. Тот, что вел через ров.
        — Пожалуйста, скорее,  — робко попросила Эвелина.
        Два подручных привратника напрягались как могли.
        — …Закрой ворота сей же миг!  — Голос из окошка превратился в визг.  — Подними мост обратно!
        — Как же — закрою,  — проворчал привратник.  — Сам граф приказал.
        — Ну, сейчас я тебя!..  — В окошко высунулся острый кончик стрелы.
        Пи-иу-у-у!.. Стрела вонзилась в открывающиеся ворота.
        Ах, боже мой… боже мой!.. Хором взвизгнув, девочки испуганно переглянулись.
        Господи, да где же господин Бартоломеус?
        Пи-иу-у-у!.. Вторая стрела пролетела у Эвелины прямо над головой. Девочка в отчаянии обняла за шею коня и закрыла глаза…
        Но вот наконец опустился и мост. Бымм!  — ударился он о землю с другой стороны рва.
        И почти тотчас же откуда-то вынырнул Бартоломеус. Он весь запыхался, а в руке держал небольшую клетку, в которой испуганно трепетала крылышками крохотная пичужка.
        — Моя любимая пеночка,  — объяснил он.  — Чуть было ее не позабыл.
        Вскочив в седло позади Эвелины, тронул привратника за плечо:
        — Ты вот что, дружок. Если увидишь мое сиятельство в белом ночном колпаке и голубом шлафроке, знай: то Безголовый Монстр в моем обличье.
        — Батюшки святы, я ж умру на месте!
        — Не трусь. А алебарда у тебя на что?

* * *

        Выехав из ворот замка, припустили вниз по холму. Дюжина-другая стрел просвистела им вслед. В ответ Бартоломеус помахал шляпой и раскланялся. Далее, уже не оглядываясь, поскакали вдоль лесной опушки.
        Ехали долго. И не по главной дороге, а петляя по проселкам. Миновали лес и маленькую деревеньку. Теперь уже можно было не сомневаться, что скрылись от погони: Бартоломеус хорошо знал местность, тогда как граф Шлавино был тут чужаком.
        Незадолго до рассвета остановились на берегу речки, уставленном стогами сена.
        — Этой ночью я еще не ложился спать,  — вспомнил Бартоломеус, спрыгивая наземь.
        Приткнув лошадей к вкусному стогу сена, сами повалились поверх.
        — Милый, замечательный господин Бартоломеус,  — бормотала Эвелина, зарываясь в теплое ароматное сено,  — спасибо вам за все.
        — Что вы, ваше сиятельство, для меня счастье — служить дочери графа Эдельмута, моего бедного хозяина.
        С явным удовольствием скинув графскую голову, он пристраивал на плечах свою прежнюю.
        — Мой отец… он был высок и красив?  — поколебавшись, спросила Эвелина.
        — Очень высок и невероятно красив,  — подтвердил Бартоломеус не задумываясь.
        …Круглая луна катилась по небу, сияли звездочки. Марион с Фаулем уже давно спали. А Эвелина слушала, слушала и слушала рассказ Бартоломеуса об ее отце.
        Уже засыпая, девочка пробормотала сквозь сон:
        — Тот портрет… в одной из комнат замка…  — там мама, я и мой отец?
        Бартоломеус повернул к ней свой длинный нос. Долго смотрел, не мигая.
        — Да, ваше сиятельство…

        Глава 4
        Про невинноубиенную, бедного птенчика и жабу без болота

        Проснувшись наутро после побега, они ехали целый долгий день. Опасаясь встретиться с графскими слугами, выбирали самые дремучие места, вокруг каждой деревни делали большой круг. И в общем потратили времени много больше, чем если бы ехали прямо.
        Несколько раз на дороге появлялись всадники в цветах графа Шлавино — красном с зеленым. Бартоломеус наблюдал из-за кустов, а потом уводил коней на еще более глухие тропинки.
        Чтобы дать лошадям передышку, временами шли пешком. Как это ни странно, но на сердце у Эвелины было легко и радостно. Хоть и голод мучил, хоть и все тело ломило от усталости. Проведя десять лет в серых приютских стенах, она шла по лесу, как по сказочному миру: оглядываясь чуть не на каждое дерево, жадно вдыхая аромат листвы, удивляясь диковинным птичкам, порхавшим меж ветвей.
        И даже шепот Марион не разрушал чудного спокойствия, воцарившегося в душе. А Марион шептала, оглядываясь на Бартоломеуса:
        — …он, конечно, замечательный, хороший, и все… Но откуда, подумайте, ваше сиятельство, у него сто-о-олько голов в мешке? А? Не каких-нибудь — человеческих, настоящих…
        И потом, когда уже стемнело, и они, усталые, устроились на ночлег под развесистым деревом, Марион, завернувшись в плащ Бартоломеуса, продолжала тихо удивляться:
        — …и куда это завел он нас — в самую глушь? И почему запретил мне заглянуть к мачехе? «Тебя, Марион, не ждет там ничего хорошего». Ох, ваше сиятельство, боюсь я за вас!
        И уже ночью Эвелину разбудил горячий шепот в ухо:
        — Догадываюсь, почему ваше сиятельство не может заснуть. Слыхали, как он сказал «Дайте срок — насобираю голов еще и больше»? Вот-вот! Интересно только, с чьих он начнет?
        Утром Марион пропала. То есть Эвелина долго шарила по кустам, удивляясь, куда служанка могла запропаститься. А Бартоломеус, едва открыв глаза, тут же заключил:
        — Сбежала к мачехе.
        Оставив Эвелину в лесу одну-одинешеньку вместе с одной из лошадей, он снова надел голову графа Шлавино, взял под уздцы вторую лошадь и спустился в выглядывавшую из-за холма деревеньку.
        Отсутствовал он невероятно долго — почти вечность. За это время Эвелина успела раз пять всплакнуть, поведать лошади о своем храбром отце — как рассказывал Бартоломеус (присочинив… ну, совсем немножко), и договориться со всеми святыми, каких вспомнила, о чудодейственной помощи бедной Марион, бедному Бартоломеусу и бедной Эвелине.
        Молитва помогла только к полудню: вернулся Бартоломеус, а с ним Марион, напуганная донельзя.
        Как оказалось, в отчем доме ее ждали даже с большим нетерпением, чем она надеялась: мачеха замучилась печь пирожки и разливать по кружкам пиво. А завидев Марион, воскликнула: «Вот она, душа моя, явилась наконец! Забирайте ее вместе с котом — да так надолго, чтоб на этом свете Бог не дал нам больше свидеться!»
        Трое графских слуг, для коих и пеклись пирожки, радостно подхватили сопротивлявшуюся Марион под ручки и усадили на самого красивого коня.
        И уже направлялся почетный эскорт к замку Нахолме, когда подоспел «граф Шлавино».
        Бартоломеус от всего сердца поблагодарил слуг, дал каждому по монетке и отослал в замок. Марион же забрал к себе в седло и под строгим оком всех святых благополучно доставил обратно в лесок.
        Весь оставшийся путь Марион помалкивала, про лишние головы больше не вспоминала. И все рвалась окружить Бартоломеуса заботой, как то: пришить болтающуюся пуговицу, почистить сапоги, заштопать, там, прохудившийся чулок — и тому подобные мелочи. И даже вызвалась сделать прическу самой любимой его голове.
        Только под вечер, когда Эвелина уже подремывала в седле и свалилась бы непременно с лошади, если бы не сидевший сзади Бартоломеус, они подъехали наконец к стенам ее родного города Альтбурга.
        Журчал в траве ручеек, стрекотали сверчки. На стенах города, тянувшихся в темное небо к темным облакам, там и сям поблескивали факелы. О-о, громада!.. Почему-то Эвелине показалось, что от стен родного города веет ласковым теплом.
        — Сто-ой!  — крикнули впереди. Из темноты вышел стражник и осветил факелом двух коней, трех всадников и кота с сундучком.  — За проход в город с вас — два гульдена. С детей — по одному, с лошадей — по половинке.
        — Скажите, пожалуйста, милейший,  — качал головой Бартоломеус, раскошеливаясь,  — и куда вам столько много?
        — Прошу без шуточек,  — хмурился стражник, пересчитывая деньги.  — Эту пошлину платит всяк въезжающий в город. А также выезжающий, подъезжающий, объезжающий и разъезжающий. Что это вы везете с собой?
        — Просто сундучок и кота.
        — За провоз сундучков — четверть гульдена, котов — половина. А не бродячий ли то кот?
        — Мой собственный родной.
        — А не сироты ли эти дети?
        — То мои дочери — Анна и Иоханна.
        — Ладно,  — почесал стражник в затылке и пошел открывать ворота.
        — А скажите, милейший,  — шел Бартоломеус следом, ведя коня в поводу,  — не будет ли мне позволено заплатить пошлину за счастье услышать из ваших уст ответ на мой вопрос?
        — Гм…  — снова почесал затылок стражник,  — будет.
        — Благодарю! Так отчего вы спрашивали, не сироты ли эти дети и не бродячий ли это кот?
        — Все очень просто,  — впервые за весь разговор улыбнулся стражник, разглядывая круглую блестящую пошлину на ладони.  — По велению графа Шлавино всех беспризорных сирот и бродячих котов отправляют под стражей к нему в замок. Не в этот, ближайший, что на холме — а в тот, другой, что на воде.  — Помолчав, добавил таинственным шепотом: — Только не спрашивайте меня, с какой целью это делается.
        Тьма, тишина, только скрипят отворяемые ворота да глухо лает вдалеке пес.
        — Не смею спросить, с какой целью,  — развел руками Бартоломеус,  — но осмелюсь спросить — зачем?
        — А затем,  — охотно продолжает стражник,  — что, ходят слухи, он их варит.
        — …?
        — Ага. Детей. И бродячих котов. Такие по городу ходят слухи.  — Внезапно хлопнув по крупу коня, он перешел с шепота на обычный голос: — Ну, милейший, добро пожаловать в город Альтбург. Да приготовьте деньги,  — крикнул он вслед удалявшимся путникам,  — впереди мост!
        …«Стой!» — кричали им на мосту через узенькую-преузенькую речку.
        …«Стой!» — кричали им на широкой, окруженной высоченными трехэтажными домами площади.
        …«Стой!» — кричали им возле монастыря Святых Гуркенов.
        И всякий раз Бартоломеусу приходилось спешиваться и раскошеливаться, спешиваться и раскошеливаться, спешиваться и… Так что под конец не только наши путники, но и их лошади, встав на цыпочки, тихо-тихо прокрались к ближайшему гостиному двору — и торопливо постучавшись, спрятались на ночлег.

* * *

        — Спрячьте свои веселые рожи и купите у меня черного крепа для ваших шляп.
        Так сказал торговец тканями, в лавку которого они заглянули на следующее утро. Был яркий солнечный день, на улице суетился народ, громыхали повозки, на полосатом навесе у входа в лавку галдели галки.
        — А кто умер?  — осведомился Бартоломеус.
        — Еще не знаете? Об этом говорит весь город. Ее сиятельство Эвелина скончались позапрошлой ночью в замке Нахолме.
        — Невероятно!  — изумился Бартоломеус.  — От чего же она умерла? От скарлатины?
        — Нет.
        — От ангины?
        — Нет.
        — От сердечного удара?  — догадалась Эвелина.
        — Как в точку попали. Сказывают, не пережила счастья, попав из сиротского дома да прямо в графский замок. Это одни говорят. А другие…
        Туг лавочник прикрыл дверь лавки и перешел на шепот:
        — …другие болтают другое. Что встретила сиротка в замке ночью Безголового Монстра. Тем Монстром оказался сам управляющий. Проник он будто в спальню девочки — да так напугал! Что не выдержало детское сердечко — и удар с ним приключился. Да, вот как оно было на самом деле.
        — Неправда,  — прошептала Эвелина.
        — Не верите? Тому подтверждение — на следующее утро управляющий сбежал, а в комнате его нашли полочки, а на полочках… сами думайте, что. Головы! Настоящие, человеческие. Вот и голова ее сиятельства там бы тоже оказалась, не спугни ночью монстра оказавшийся поблизости граф Шлавино. Хотел граф монстра зарубить — да нечем было. Похватал монстр свои головы, какие успел,  — да вон из замка. Теперь ходит среди нас. Жуть! Примите к сведению… Да, приметы Монстра — сегодня глашатай на рынке кричал:.. глаза карие, нос длинный… м-м… в этом духе. И главное, обещана награда в триста золотых гульденов. Не встречали такого? Если встречали, то сообщите мне. А пока купите черного крепа — и вы сможете присоединиться к похоронной процессии, которая пройдет вон по той улице завтра в полдень.

* * *

        Купили не только черного крепу. Но также и широкие плащи с капюшонами для обеих девочек, делавшие их похожими на кого угодно, только не на сбежавших госпожу со служанкой. А Бартоломеусу — скромный плащ, подбитый мехом черной крысы и бархатную шапочку на новую голову — глаза голубые, нос горбатый.
        Теперь все трое выглядели точь-в-точь как группа с полотна неизвестного художника «Отец с дочерьми выгуливают кота».
        Хотя Фауля, по правде, тоже стоило бы переодеть. Но поскольку переодеть кота было не во что, его просто сунули в корзину и накрыли шалью.
        Позавтракали в таверне ячменными лепешками с молоком — и бегом-бегом к монастырю св. Гуркенов, куда уже направлялось немало народу.
        «Скончалась, встретив монстра»… Это вам не умереть от скарлатины. И даже не погибнуть от ангины. Толпы горожан с самого утра осаждали монастырские ворота, жаждя взглянуть на бедную кроху.
        — Лежит, как ангел,  — рассказывали, задыхаясь от волнения, очевидцы,  — кудри золотые, щечки розовые. А во всем лике — будто мольба невысказанная: «убейте, люди, монстра, дабы душа моя успокоилась!»
        Нет, пробиться было невозможно. Фамильного графского склепа было не видать из-за пестрых шляп и голов честных горожан, обступивших ее живой стеной.
        Но Эвелина прямо таки сгорала от желания узнать: кто же, кто же там лежит в гробу вместо нее?
        Прочно стиснутая со всех сторон толпой, она медленно продвигалась вперед.
        — Вот уж и вправду незадача,  — шептал на ухо, двигаясь позади маленькими шажками, «Безголовый Монстр».  — Если ваше сиятельство «похоронят», поди потом докажи, что вы — это действительно вы.
        Вот миновали монастырский двор — и углубились в тенистый монастырский сад. Впереди средь деревьев, огороженный аккуратной оградой и обсаженный ярко-алыми розами, высился каменный графский склеп. Мощные каменные глыбы маленького строения и вырезанный над входом большой крест внушали невольный трепет.
        «Там захоронены мои предки»,  — подумала Эвелина. И с любопытством принялась разбирать надпись под крестом.
        «Врата смерти» — было написано на стене. Девочка вздрогнула.
        Из-за ограды склепа взметнулись черный плащ и шляпа графа Шлавино. Эвелина и Марион пониже опустили капюшоны.
        — Конечно, я всегда готов засвидетельствовать личность вашего сиятельства…  — продолжал Бартоломеус.
        — Но ты этого никогда не сделаешь,  — встревожилась Эвелина.  — Слышишь? Иначе тебя тотчас же схватят и казнят!
        — Но как же ваше сиятельство докажет, что вы — настоящая владелица графства?  — вздыхала Марион.  — Как же все мы будем?
        — Мы… мы…  — Глаза Эвелины внезапно загорелись.  — Мы найдем другого свидетеля!  — И она махнула в направлении склепа — туда, где стоял граф.
        Глянув в ту же сторону, графа не увидели. Зато рядышком под раскидистым дубом узрели широкую спину матушки Молотильник, одетую в роскошное траурное одеяние «скорбь и печаль».
        — А ведь и вправду,  — просиял Бартоломеус.  — Кто-кто, а настоятельница знает вас с пеленок!
        — Уж ей-то поверит всякий,  — успокоилась Марион.
        — А проходимца-графа мы прогоним,  — строили они планы, радостно протискиваясь к гробу.  — Со всеми его колдовскими порошками и конфетами!
        Вот миновали наконец и ограду графского склепа. Из-за голов любопытных показался краешек нарядного гроба в цветах, лентах и графских геральдических орлах.
        Сейчас, сейчас… еще немножко… и они увидят, кто лежит там — на белых атласных покрывалах…
        Вы никогда не присутствовали на собственных похоронах? Тогда вам не понять, что ощущала Эвелина. А у Эвелины забилось сердце. Все ближе, ближе… Вот сейчас!..
        Подходила к гробу она уже крепко зажмурившись. И лишь ухватившись за рукав Бартоломеуса, открыла глаза…
        Конечно, Эвелина подозревала, что в гробу покоится не она. Конечно, она ожидала увидеть что-то из ряда вон выходящее. Но то, что предстало ее взору, лишило ее надолго дара речи.
        Она лежала среди белых атласных подушек и витиеватых гербов. Ничуть не изменившись после «смерти», она светилась все той же безмятежной улыбкой, что и два дня назад между блюдец с гренками в графской опочивальне.
        — Бедняжка,  — вздыхали сердобольные горожанки,  — такая юная — и уже стала ангелом господним!
        — Проклятый монстр!  — скрипели зубами добрые горожане.  — Попадись нам только!  — И снова и снова пересказывали наизусть друг другу объявление о награде в триста золотых гульденов.
        Пышные рыжие кудри разметались по подушке, а на восковых щеках застыл ровный румянец. Она и вправду смотрелась как ангел, кукла Изабель.
        «Но это же не я!  — чуть не закричала Эвелина.  — Разве ж она хоть чуточку похожа на меня?»
        Что правда, то правда — кукла была ничуть не похожа на Эвелину. Однако, если подумать: кто из толпы знал Эвелину в лицо?
        Не в силах оторваться, смотрела Эвелина на «тело» в гробу На голове у Изабель красовалась золотая графская корона. Слишком большая для детской головки, она, конечно же, сползла со лба на переносицу — и таким образом удачно скрыла незакрывающиеся глаза куклы.
        Совсем растерявшись, стояла девочка возле гроба, не зная, что сказать, что сделать, что подумать. Пока ее грубо не подтолкнули.
        — Расступитесь… Расступитесь…  — зашелестело в толпе.
        — Она была ей как родная мать…  — зашептались все вокруг.
        — Она любила ее, как собственное дитя…
        «О ком это они?» — удивилась Эвелина.
        А повернувшись посмотреть, уткнулась носом в пышные складки одеяния «скорбь и печаль».
        Вот! Вот кто не спутает куклу с настоящей девочкой! Уж что точно, то точно: матушка Молотильник знала свою воспитанницу с пеленок. Отчаянно радуясь, Эвелина протиснулась поближе.
        А настоятельница уже склонялась над гробом.
        …Нет, она не сказала «Глазам своим не верю!»
        Она не вскричала смятенно «Помилуйте, это ошибка!»
        Она не пробормотала даже «Кажется, у меня двоится в глазах…»
        Всего этого не было. Взглянув на «покойницу», настоятельница сморщилась, как от зубной боли. Отвернулась — и прижав к глазам платок, прошептала, достаточно громко:
        — Нет… я не выдержу… разлуки с моим птенчиком… Бедная, бедная моя девочка! Как я буду без тебя жить?!
        Громкое гортанное сипение раздалось из глубины ее души. А тройной подбородок затрясся крупной дрожью. И под рукоплескания, и охи, и вздохи матушка Мод стальник запечатлела на восковом челе куклы звонкий поцелуй.
        …Далее церемония захоронения потекла своим чередом.
        Толпа сопереживала.
        Настоятельница всхлипывала.
        Граф Шлавино плавал в слезах, время от времени обмакивая платок в коробочку с сероватым порошком.
        Женщины вздыхали.
        Мужчины перечитывали объявление. И все бы прошло как следует, но…
        Вы же знаете, в любой жизненной ситуации всегда может возникнуть «но». Оно появляется внезапно, из-за угла, когда вы его совсем не ждете — и коварно ныряет вам под ноги. Так и тут: ни граф, ни матушка Молотильник, ни даже Эвелина совсем не ждали такой развязки. Тем более неожиданно она наступила.
        Когда гроб переносили в склеп, графский слуга, несший переднюю ножную часть, поскользнулся и упал на одно колено. При этом золотая корона соскользнула с переносицы куклы на шею, открыв ее глаза.
        «Ахх!.» — пронесся над толпой возглас.
        Глаза покойницы были широко раскрыты!
        — Господи помилуй…  — всколыхнулся народ.
        А «покойница», радостно улыбаясь, таращилась на толпу, покуда корону поспешно не водворили на место. Граф не растерялся. Вскинул руку с перчаткой:
        — Закрыть гроб!
        Но народ уже пятился. Невежливо наступая на ноги позадистоящим.
        Не ведая, что приключилось, позадистоящие возмущались и давили на впередистоящих.
        Чтобы пресечь недоразумения, впередистоящие начали давать пояснения. По толпе прокатился ропот…
        Гроб закрыли. И крепко приколотили крышку. Но что произошло, то произошло. Вздохи уступили место тишине.
        Да, именно тишина — напряженная тишина, наступившая в первых рядах зрителей — позволила расслышать завершающие аккорды трагедии.
        Первая молчание нарушила женщина, стоявшая у ограды с ребенком на руках.
        — Девочку-то хоронят — живую!  — взвизгнула она.
        Ребенок заплакал, а народ кинулся врассыпную. Не разбирая дороги, давя друг друга, ломая ограду и топча розы.
        — Убийца!.. Колдун!..  — кричали одни.
        — Колдун!.. Убийца!..  — вопили другие.
        — Решил избавиться от девочки… заживо похоронить!..  — слышалось со всех сторон.
        Все это, конечно, кричалось вполголоса и в сторону. Граф Шлавино был всемогущим вельможей и хозяином города Но, если хотите, слухи о том, что граф — колдун, уже давно ходили в народе. Ох, чего только ни рассказывали о нем!
        Не хочу злоупотреблять вашим временем, золотой читатель. Но вот позвольте привести пример. Говорили, что, переодевшись, граф крадет маленьких деток и превращает их — представьте только!  — в свечки. А потом вставляет в канделябры и жжет в своем замке. Ну не страшно ли? Может, конечно, это и неправда, но каждого пропавшего ребенка списывали на счет графа.
        А вот еще что рассказывали: будто ходили два брата в лес за дровами и увидали нашего графа за беседой с русалкой; кинулись оба брата уносить поскорее ноги — один унес, другой не успел. Что случилось с тем, кто не успел, никто не знает. Только стал с тех пор к спасшемуся брату каждый день прилетать ворон: сядет на плечо, головку склонит, ест с руки, и смотрит грустно так…
        Впрочем, все это, может быть, и неправда. Известно, ворона можно зернышками приручить или еще чем… Не любили просто графа. Не любили — и все.
        Ну вот, теперь вы поймете, почему слухи, пущенные про закопанную живьем девочку, пронеслись со скоростью хороших рысаков по всему графству.
        Уже через неделю Эвелина с удивлением находила изображения заживо погребенной великомученицы Эвелины на небольших дощечках наподобие икон. Написанные свежими красками, их продавали бродячие монахи. Причем изображена была не сама она, Эвелина, и даже не кукла Изабель. А совсем неизвестная девочка с ярко-оранжевым ореолом святости вокруг головы.
        Дальше — больше. Через две недели на рыночных площадях стали продавать деревянные статуэтки святой Эвелины. Они пользовались большим успехом.
        А один смекалистый малый догадался поставить рядышком со статуэткой святой Эвелины этакого деревянного болванчика Головка у него снималась, а в приложение продавалась коробочка с набором новых голов: всевозможных — женских, мужских, детских… Что за прелесть! Новую игрушку расхватывали с не меньшим азартом, чем прежнюю.
        Кроме того, на рыночных площадях можно было найти и еще одну новую фигурку — некоего господина в богатом одеянии, опоясанного мечом и… с рожками на голове. Никто не говорил, что это — граф Шлавино. Но покупали ее обычно впридачу к двум первым.
        И если уж продолжать тему, то на ярмарках бродячие артисты стали разыгрывать новое представление. Полное фантазии. Очень любопытное.
        Но рассказывать о нем сейчас не будем. Потому что все это было потом, потом — неделями позже. А в тот день, после своих собственных похорон, Эвелина вышла за монастырскую ограду и направилась — догадайтесь, куда?  — прямиком в монастырь Святых Пигалиц.

* * *

        — Но ведь… ведь вы не могли так быстро забыть меня! Ведь вот я, Эвелина! Стою перед вами — и совсем не умерла!
        На подоконнике просторной матушкиной кельи цвела пышная фуксия. Сейчас ее розовые цветочки беспокойно колыхались от ветра — надвигался дождь.
        Смерив Эвелину холодным взглядом, матушка Молотильник сложила руки на груди:
        — В первый раз вижу тебя, девочка. Мою дорогую крошку я узнала бы хоть ночью во тьме, хоть во сне, хоть… хоть если бы ее вообще не существовало.  — Моего милого птенчика,  — прибавила она, подумав.  — Ха-ха. Кроме того, всем известно, что моя лапочка…  — зарывшись в платок, она смачно высморкалась, — …что девчонка уже скончалась. Уйма народу подтвердит, как я убивалась сегодня над гробом, как облобызала бедное дитя…
        — Но ведь вы не могли не заметить, что целуете восковую куклу!
        Вынырнув из платка, настоятельница неодобрительно оглядела девочку.
        — Ну, уж это слишком. Это просто выходит за рамки. В первый раз вижу тебя, девочка. В первый — и, надеюсь, в последний.
        Сказано это было так твердо, с такой внутренней убежденностью, что Эвелина невольно попятилась к двери.
        — Ну, если… ну, если все так получается…  — Руки ее комкали перчатки. А на глазах выступили слезы отчаяния.
        Но вдруг… совершенно неожиданно… в голову ей пришла отличная мысль.
        — О, матушка Молотильник! Позовите сюда других девочек! Они-то уж меня непременно узнают!
        Вот этого говорить не стоило. Губы матушки поджались. А хлыст в ее руках нервно щелкнул об пол.
        — Вот что,  — грозно произнесла она.  — Окончим этот разговор. Это во-первых. А во-вторых, проваливай отсюда. А то у меня уже руки чешутся,  — потерла она свои полные руки,  — вмазать тебе хорошего тумака, как в прежние добрые… гм.
        Дважды повторять не пришлось. Эвелина слишком хорошо помнила, что случается с девочками, которым приходится повторять дважды. Торопливо поклонившись, она схватилась за ручку двери — и уже собралась было…
        — Хотя…  — Резво подскочив к девочке, матушка отпихнула ее в сторону.  — Хотя постой.
        С этими словами она отворила дверь и выглянула в коридор.
        — Керстин! Ну-ка мигом сюда!
        Порыв ветра принес первые капли дождя. Тык-тык-тык-тык-тык!..  — вдруг быстро забарабанило по стеклу.
        В дверной щели показалось вытянутое лицо одной из помощниц настоятельницы. При виде Эвелины лицо вытянулось еще больше, а глаза уползли на лоб под платок.
        А матушка уже давала указания:
        — Беги-ка скорее к его сиятельству. Скажи так… Гм… Скажи только два слова: «Она… тут». Да, скажи только эти два слова.  — Матушка улыбнулась.  — Уж его-то сиятельство знают.
        Качнув замотанной в платок головой и еще раз зыркнув на Эвелину, Керстин исчезла. Из коридора послышалось торопливое шарканье.
        А по спине у Эвелины пробежал холодок.
        — Что… что вы сказали?  — вскричала она. И бросилась к двери.
        Дверь захлопнулась перед самым носом девочки. Загородив проход своими почтенными габаритами, матушка Молотильник с улыбкой скрестила руки на груди.
        — Один момент, душечка. Составь мне компанию до приезда графа. Ведь я так люблю тебя,  — хмыкнула она. Подумав, прибавила: — Моего дорогого птенчика.
        И сунув руку в кошель на поясе, вытащила большой пряник.
        …Потянулась тишина. Матушка звучно хрустела пряником. За окном капал дождь. Этажом ниже голосили девочки. Сидя на краешке стула и опустив глаза, чтобы не видеть ухмыляющейся физиономии матушки, Эвелина невольно снова и снова возвращалась взглядом…
        Пряник. Сначала Эвелина не обратила на него внимания. Но уж что-то странно он был знаком. Что-то было в нем такое… Может быть, дырочки в виде сердечек?.. Может быть, розовая каемка из патоки?..
        — Тоже хочешь пряника?  — покосилась матушка. И строго погрозила пальцем: — Не пяль глаза, когда другие угощаются!
        Вот тут-то Эвелина и вспомнила. Нет, не пряник был ей знаком! А пальцы, державшие пряник! Точнее, перстень на одном из пальцев. С углублением, чтобы открывать крышечку.
        — Этот перстень…  — взволнованно привстала Эвелина.  — Его подарил вам граф?
        — Ха.  — Матушка Молотильник с улыбкой покрутила перстень.  — Ты права, моя золотая. То подарок его сиятельства. Граф был так щедр к бедному сиротскому приюту, что…
        Тут матушка запнулась, потому что перстень в ее пальцах внезапно щелкнул, крышечка распахнулась — и на блюдечко матушки высыпался зеленый порошок.
        — Это что еще такое?  — удивилась она. И прежде чем Эвелина успела вскрикнуть «Не трогайте!», обмакнула палец в зелененькое и попробовала на язык.
        Все произошло в мгновение ока. Да, именно в мгновение. Сначала настоятельница как будто подавилась… Потом удивленно квакнула… И уже через мгновение на стуле вместо нее сидела толстая большущая жаба.
        Какое-то время Эвелина и жаба оцепенело глядели друг на друга.
        Потом жаба раскрыла рот и…
        — Кв-в-вак!  — выругалась чисто по-жабьи.
        Подскочив как ужаленная, Эвелина бросилась к двери. Она стремглав пронеслась по хорошо знакомому коридору, пролетела через хорошо знакомое крыльцо — и, не помня себя, выскочила на политую дождем улицу.

* * *

        К вечеру следующего дня в монастыре Святых Пигалиц поднялся сущий переполох.
        Пропала настоятельница. Искали повсюду. Но крыло, которое она занимала, было пустынно. И келья, где она спала, была пуста. И — как подозрительно!  — уличные боты ее стояли у порога, а одеяние фасона «скорбь и печаль» печально и скорбно лежало на стуле поверх недоеденного пряника.
        Где же сама матушка Молотильник?
        Позабыв о молитвах, бегали монашки. Допоздна не ложась спать, весело галдели девочки.
        К ночи явился начальник городской стражи.
        Вошел в келью, посмотрел по сторонам, увидал квакающую жабу. Порыскал туда-сюда, поднял с полу длинный волос настоятельницы.
        — О-о!  — сказал он.  — Вещественное доказательство убийства!  — И припрятал к себе под куртку.
        — Квак! Квак!  — пожаловалась жаба.
        — Бедняга,  — поглядел он на нее.  — Как же ты тут — без болота?
        И потянулся, чтобы…
        Жаба пыталась ускакать. Но он ловко поймал ее за лапку, бережно завернул в платочек и сунул за пазуху.
        — Что ж, мы многого достигли,  — похлопал он по плечу озадаченную Керстин.
        И, пообещав разобраться, вышел вон стройным военным шагом.
        Пройдя улицу, завернул в подворотню. Снял доблестную полицейскую голову, заменил ее прежней — с горбатым носом. И переодевшись в скромный плащ, подбитый черной крысой, продолжил путь.
        Одна из картинок, нарисованная автором манускрипта, изображает мирную семейную сцену. Вглядимся в нее повнимательнее.
        В глубине полутемной комнаты пылает в очаге огонь. За небольшим решетчатым окном блестят политые дождем крыши. У окна за столом сидит одна из дочерей и поедает пирог. У ног ее трется большой рыжий кот. Как искусно, точными штрихами, передал художник восторг и умиротворение на лицах у обоих!
        Вторая дочь стоит посреди комнаты. Руки ее стиснуты, во взгляде растерянность. Что тревожит ее?..
        Скинув черный плащ, подбитый грызуном неизвестной породы, на кровати отдыхает отец семейства. Ноги в коричневых чулках и кожаных сапожках покоятся на спинке кровати, просторная шапка сдвинута на глаза до самой переносицы, взгляд из-под шапки устремлен на вторую дочь.
        Холодный свет из окна и теплые цвета интерьера комнаты, а также непринужденная поза отца семейства создают ощущение милого семейного уюта.
        А теперь давайте хорошенько вглядимся в картину. Да-да, это так, это часто случается с картинами старых мастеров: если долго в них вглядываться, они начинают оживать. Смотришь, смотришь — и вот уже кажется, что кот еще больше выгибает спину, что снег за окном летит уже по-настоящему, а девочка закрывает лицо руками и шепчет:
        — Ужасно… Бедная матушка Молотильник! Она ничего не знала!.. Наверное, во всем виноватая…
        «Отец» под шапкой улыбнулся. И ласково похлопав девочку по руке, задал неожиданный вопрос:
        — А какой формы был у нее нос?
        Выслушав ответ, поинтересовался дальше:
        — А каких цветов туалеты предпочитала носить матушка?… А как говорила «добрый день»?… А как ходила?.. А каковы были ее любимые словечки?
        Позабыв про печаль, ошеломленная Эвелина давала подробные разъяснения.
        Выслушав все с большим вниманием, Бартоломеус (а сдается мне, «отца семейства» звали именно так) с четверть часа лежал молча, мечтательно улыбаясь в потолок.
        Потом встал. Надел плащ и вышел вон.
        …Вернулся он поздно. Весь перепачканный в какой-то липкой тине и с цветочным горшком в руках, доверху наполненным землей.
        — Я неисправимый коллекционер,  — улыбнулся он, стаскивая с себя обляпанный грязью плащ. И достав из-под куртки нечто — не то нитку, не то волос — тщательно зарыл в горшок.

        Глава 5
        Про Фауля, который не хотел в рай, и простое средство покончить со всеми невзгодами

        Возможно, тут бы все и кончилось. Краткая память о графской дочке канула в могилу. Свидетелей не было. Да и сама Эвелина, облегченно вздохнув, призналась, что не хочет быть больше никаким сиятельством. А просто обыкновенной девочкой. Лишь бы рядом всегда были Бартоломеус и Марион.
        У Бартоломеуса были кое-какие средства. На них можно было купить, скажем, дом с садом, или сад с домом, или совсем небольшое именьице… В общем, что-то. Но чтобы обязательно пахло словом «семейный». С запахом пирожков с яблоками и земляники с молоком. Ибо, по сути, ни у Бартоломеуса, ни у Эвелины, ни даже у Марион никогда не было настоящей семьи. Крепко обняв за плечи обеих девочек, Бартоломеус высказал недвусмысленное пожелание играть роль «отца семейства» до конца жизни.
        Да, возможно, так бы мирно все и закончилось. И уже перетаскивали из гостиницы в дорожную повозку тяжелый сундучок, и корзинки с пирогами и со свежезажаренной дичью…
        Когда выяснилось, что пропал кот.
        Кота искали до вечера. Недавняя госпожа с недавней служанкой бегали по улицам и переулкам, заглядывая во все подворотни, во все канавки и окошечки подвалов.
        — Чует мое сердце — что-то не так,  — вздыхала заплаканная Марион.  — С моим бедным Фаулем что-то случилось!
        И подобрав подол, бежала дальше.
        Они встречали других котов — белых, черных, полосатых, каких угодно. Но Фауля — пушистого и рыжего — меж них не было.
        Поздно вечером вернулись ни с чем. На столе дымился вкусный суп, Бартоломеус пришивал пуговички к розовому дамскому платью.
        Девочки уселись за стол, но Марион не съела ни ложки. Поерзав на стуле, она вдруг вспомнила, что потеряла башмак. И прежде чем Эвелина и Бартоломеус успели спросить «Какой?» (оба башмака красовались на ногах у Марион), исчезла за дверью.
        Отсутствовала она невозможно долго. За это время можно было найти три башмака и потерять четыре. Обеспокоенный Бартоломеус метался по комнате. Пока от волнения почти не потерял голову.
        Тогда он и вовсе откинул ее прочь и, порывшись в сундучке, вытащил новую — начальника городской стражи.
        Пристегнув меч и браво прищелкнув каблуками, он вышел на улицу и пропал в ночи.
        …Вернулась вся компания к полуночи. Бартоломеус тащил мокрую от дождя Марион, а Марион — обляпанного грязью кота.
        Но — боже!  — на Марион не было лица. Даже после того как ее усадили к огню, и закутали в теплую шаль, и дали хлебнуть горячего глинтвейна, она еще долго сидела, хлопая глазами и непонимающе глядя перед собой.
        И только когда Бартоломеус сунулся в темный угол и принес ей оттуда большого мохнатого паука…
        Вот тогда-то Марион как будто пришла в себя: она резво вскочила, закричала «А-а-а-а-а-а!» и затопала ногами. Щеки ее при этом порозовели, глаза заблестели, она попросила себе еще глинтвейну — и успокоившись, принялась рассказывать.

* * *

        Итак, Марион блуждала по улицам в поисках безвестно пропавшего Фауля. Совсем стемнело, когда она оказалась на самой окраине города. Лил дождь. Марион устала, продрогла как собака и, меся башмаками грязь, возвращалась обратно, когда… в узком переулке между домами мелькнул грязный рыжий хвост.
        Ага! Подхватив юбки, Марион понеслась вслед что было сил.
        — Вернись, неблагодарный!  — кричала она, сияя от радости.  — Уши ведь надеру!
        Но ветер и дождь заглушали голос — и Фауль не слыхал теплых слов, иначе бы обязательно остановился.
        Нет, он не слыхал, бедняга. Он бежал как угорелый. Вот он завернул за угол… внезапно остановился… и пошел-пошел… торопливым шагом вперед-вперед-вперед… Пока не остановился у колес…
        Да, у подъезда высокого каменного дома стояла карета. Дверца ее была распахнута. Кучер на козлах поигрывал кнутом — и совсем не заметил, как большой мокрый от дождя кот одним бешеным прыжком перелетел через подножку и скрылся в карете.
        — Что делаешь, сумасшедший!  — всплеснула руками Марион.
        И только подкралась к карете, чтобы незаметно выудить кота обратно… Как на крыльце каменного дома хлопнула дверь и некий господин принялся спускаться к карете по ступенькам вниз.
        Ах, ничего: извиниться — и попросить кота обратно. «Глупый Фауль, он просто замерз и залез погреться… Ваша милость будет не очень сердиться…»
        М-да, можно, конечно, получить и затрещину. Однако, заметив, что одна рука его милости занята шляпой, а другая — перчатками, Марион приободрилась.
        Она улыбнулась как можно солнечнее и шагнула вперед, чтобы…
        Но тут спускавшийся с крыльца обернулся. И Марион увидала его лицо.
        То была не его милость. Вернее, его — но не милость. А сиятельство. И какое! Граф Шлавино собственной персоной натягивал на руки перчатки. Натянув, залез в карету и махнул кучеру:
        — Трогай!
        Кучер хлестнул лошадей, карета дернулась…
        Почему Марион сделала именно так, а не иначе, не спрашивайте. Она и сама не смогла бы объяснить. Вцепившись в поручни, она лихо вскочила на запятки кареты.
        «Хр-хр-хр-хр…» заскрипели колеса, а ветер засвистел в ушах.
        …Проехав несколько улиц и чуть не увязнув колесом в глубокой луже, карета выехала за город. Некоторое время она катилась берегом реки, потом остановилась у моста. Тьма-тьмущая, блестит холодная вода, бледная луна вынырнула из-за облака.
        В свете луны все и произошло.
        Сначала дверца распахнулась — и из кареты с громким воплем вылетел кот.
        (Ах, ах!  — распереживалась Марион).
        Потом и сам граф — выставил ногу, стряхнул с себя кошачью шерсть и сказал (незлобиво так совсем, у Марион душа порадовалась):
        — Иди-ка вон отсюда, пока я шею тебе не свернул.
        Тут бы коту и удрать, родимому. А он (у Марион глаза на лоб полезли) как заорет человеческим голосом:
        — А как же, ваше сиятельство, обещание! Ведь обещали меня через три года расколдовать! Уж больше прошло, чем три года! Три года — и неделя, смею напомнить вашему сиятельству! Если и воскресенье прошедшее взять… а к нему и субботу добавить, что пред воскресеньем значится…
        — Вон, вон пшел!  — пнул граф ногой кота.  — Портишь мне мое сиятельное настроение. Или забыл, как бросился мне под ноги на лестнице? Я-то вовек не забуду Из-за тебя девчонка сбежала, будь она неладна.
        — Ах, ваше сиятельство, полноте.  — Приблизившись, кот несмело потерся о графский чулок.  — Ну ее, девчонку, Бог с ней. Не страшна она вам больше, вы ж ее «похоронили». А, ваше сиятельство? Ловкую штуку такую придумали — с куклой…
        — Все это так,  — кивнул граф.  — Однако с недавнего времени я понял, что нужно чисто заметать следы. Не убил я ее десять лет назад — теперь чуть не лишился графства. Кто знает, что она в этот раз отчудачит? Возьмет, мерзавка, да и найдет своего отца, графа Эдельмута?
        — Возь… возь… возь… кого?!  — обомлел кот.  — Разь… разь… разь… разве он… батюшка ее сиятельства, не помер еще?!
        Тут не только шерсть на спине у Фауля, но и волосы на голове у Марион поднялись дыбом: так жутко засмеялся граф.
        — Сказать тебе, где он?  — спросил он, нагнувшись.  — Сказать тебе, что с ним?  — И махнул перчаткой: — Поди сюда.
        Что сказал граф Фаулю, Марион не расслышала. Ну нельзя было расслышать — и все. Потому что вот так вот взял он кота за шкирку, да вот так вот зашептал в самое кошачье ухо — тихо-тихо! Ни слова не услыхала Марион.
        Зато кот услыхал хорошо. Да как вытаращит глаза, да как заверещит:
        — Быть такого не может! Господи помилуй!
        А граф улыбается да кивает: может, мол, может.
        Вот и думай после этого: что сталось с графом Эдельмутом, достойным вельможей? Что сотворил с ним злодей?
        Квакают лягушки, ветер колышет тростник у берега.
        — Ой, что же это я наделал!  — всплеснул вдруг руками Шлавино.  — Зачем же я тайну страшную тебе открыл? Ай-ай-ай-ай…  — И улыбнулся, развел руками: — Извини, теперь не то что превратить в человека — придется мне тебя вообще утопить.
        И полез под сиденье — ни дать ни взять за веревкой.
        Как бешеный забился кот:
        — Ваше сиятельство! А, ваше сиятельство! Совсем забыли одну вещь, ваше сиятельство!
        — Какую, друг мой?
        — Ах, важную! Ведь я, кот, не умею разговаривать по-человечески ни с кем, кроме как с вашим сиятельством! Спросят меня, а я — «мяу». Спросят еще, а я — снова «мяу»! При всем желании не смог бы тайну выдать, а? Ей-богу, ваше сиятельство!
        — Поди ж-ка, а ведь ты прав.  — Граф даже опустил руку с веревкой.  — Однако — вот ведь!  — только что вспомнил: мне для одного эксперимента нужен дохлый кот. Так что извини, приятель…
        Дальше было страшное. Петля легла коту на шею, кот орал в отчаянии:
        — Нет! Нет! Не хочу умирать!
        Плескалась вода в речке, поджидая жертву. А кучер уже нес подходящий камень — чтобы надежно на самое дно утянул.
        Петля затягивалась, кот дергался, а граф убеждал:
        — Радуйся, дурачок: там, после жизни — райские кущи.
        — Не хочу в кущи! Хр-р-р-р…  — хрипел кот, упираясь всеми четырьмя лапами.  — Хочу домой!..
        — Пойми, глупыш: там, после жизни, ты снова станешь человеком.
        — Не хочу… хр-р-р-р!.. Лучше уж котом!..
        Перестав скользить, петля замерла.
        — Верно ли я тебя понял,  — смерил граф беднягу недоверчивым взглядом,  — верно ли я тебя понял, что ты не хочешь в рай?
        — Верно! Верно! Верно!
        — Что ж, ладно,  — невероятно легко сменил позицию его сиятельство.  — В таком случае ты должен сослужить мне службу. Сейчас же, немедленно, отведи меня к крошке Эвелине. Она, верно, спит сейчас? Обещаю: я быстро расправлюсь с ней. Да так чисто, что мокрого места не останется. А затем… радуйся: дам тебе конфету. Погляди-ка.
        Его сиятельство сунул руку под плащ и вытащил оттуда… Ах!  — узнала Марион коробочку. Достав же из коробочки конфету, повертел ее перед носом у кота.
        — А? Какая красивая. А вкусная! Ты ведь знаешь, у меня разные конфеты есть: съешь одну — превратишься в таракана, съешь другую — в пеликана… Но одна из них превращает в человека. Ее ты и получишь. Согласен?
        От такого стремительного поворота событий кот ошалел.
        — М-м-м… может быть… сразу конфету?  — предложил он, сделав поворот еще стремительней.
        Это-то все и испортило.
        — Что ж,  — нахмурился граф,  — я вижу, ты строптив и неблагодарен. Хорошо же…
        И не успел Фауль уточнить, что значит «хорошо», как веревка на его шее затянулась, а к другому ее концу его сиятельство принялись привязывать камень, чтобы…
        Вытаращив глаза, полузадушенный кот, как был с веревкой на шее, сиганул из графских объятий в черноту ночи.
        Дальше была путаница. Вернее, запутан был рассказ Марион. По ее словам выходило, что граф, чертыхнувшись, призвал на помощь кучера — и оба, спотыкаясь о кочки и продираясь сквозь заросли камыша, бегали по берегу вдогонку за котом.
        Бегали долго, пока не поняли, что несостоявшийся утопленник давно удрал.
        Сели, тяжело дыша, на бережок, пригорюнились. Плескалась водичка, смеялись лягушки. Тут-то… тут-то и услыхали треск сучьев со стороны кустарника.
        Ага!
        Граф дернулся в сторону и ловко ухватил за шкирку… Нет, не за шкирку, а за полу плаща. И вовсе не Фауля, а Марион.
        Какое-то время граф размышлял, верить или не верить своим глазам. Это позволило Марион вынырнуть из плаща, который ей все равно был велик, и кинуться в кусты.
        Тут рассказ Марион путался еще больше. Она бежала… сердце стучало… потом сердце ушло в пятки и стучало уже оттуда… графы и кучера мчались по пятам… а луна вспыхнула ярко-ярко и освещала им дорогу…
        Дальше Марион лезла на козлы.
        Зачем лезла? Это была и для нее загадка. Вдруг решила, что надо лезть на козлы и стегать лошадей.
        Залезла. Но только схватилась за кнут, как кто-то тоже прыгнул на козлы и вцепился ей в спину. Боже милосердный, не дай сироте погибнуть!
        Отбивалась стойко и отважно, как и подобает беззащитной сироте. Кто постоит за тебя, кроме тебя самой? Уже хотела было трахнуть рукояткой кнута когтистого беса за спиной… Но тот испуганно мяукнул.
        И поняла вовремя: не бес то, а Фауль ненаглядный!
        — Тц-тц-тц-тц-тц!  — зацокала она на лошадей.  — Н-но, хорошие! Н-но, милые!
        Лошади стояли как вкопанные. Зато граф с кучером обернулись.
        — Ага!  — возликовали они. И кинулись прямо ей наперерез.
        Тут Марион закричала так, что самой страшно стало. А лошади напугались еще пуще — да как понесут во весь дух!
        Итак, лошади несли, карета громыхала, граф с кучером бежали, спотыкаясь, следом и кричали что-то вроде «стой, стой, стой» (неважно, они скоро отстали), а кот висел, как ценная торба, на спине у хозяйки.
        …Мчались в полнейшей тьме.
        Река исчезла, граф с кучером — и подавно. Под копытами лошадей снова оказалась мостовая, с обеих сторон замелькали темные махины домов.
        А в лошадей будто дьявол вселился: скакали и скакали без остановки. Как бешеные, промчались два раза через весь городок — да что же это такое?  — повернули уже на третий круг…
        Но тут измученная Марион наконец перестала хлестать коней — они и остановились.
        Усталая, сползла Марион с козел, подхватила кота, счастливо оглянулась: до сих пор не верилось, что вырвалась. Вот домики красивые, вот мост через речку, все тихо и спокойно. Нет, ну правда славно жить на белом свете!
        Именно тут дверца кареты отворилась и из нее высунулась заспанная рожа Упыря. Протерев глаза кулаками, он тупо уставился в темноту:
        — Куда это мы приехали?
        Что сказать про Марион? Напугалась до одури.
        Бежала, не разбирая дороги.
        Вперед, вперед, вперед…
        Но жуткие шаги за спиной не утихали. «Топ, топ, топ, топ»…
        Господи, за что же такие испытания?
        «Топ, топ, топ, топ»…
        Бежала долго, насколько хватало сил. А «топ-топ» не умолкало.
        Совсем запыхавшись, остановилась у двери одного дома — забарабанила кулаками в дверь.
        Никто не отозвался.
        Бросилась, не оглядываясь дальше. Барабанила и в двери других домов. В одном кто-то сердито рявкнул. Во дворе другого зарычала собака.
        Плача от отчаяния, она помчалась дальше. Пробежала в узком пространстве меж двумя домами — тут вроде шаги стали стихать.
        Но повернула направо — стена.
        Повернула налево — сарайчик. Наглухо закрытый.
        Назад пути нет. О, Господи!
        От страха ноги подкосились — она упала мешком у стены.
        — Пресвятая Дева!  — закричала.  — Помоги! Убивают!  — И закрыла лицо руками.
        Лежала долго, крепко зажмурившись.
        Но тишина. Наконец несмело подняла голову, оглянулась — никого. Да и «топ-топ» исчез… Прячется, небось, где-нибудь.
        На четвереньках проползла от сарайчика до стены. И обратно. Прятаться было негде…
        Тогда-то и поняла, что «топ-топ» был… как бы вам это сказать?.. эхом ее собственных шагов.
        Дальше рассказывать — время тянуть. Скажу вкратце, что сладко заснувшую на улице Марион разбудил начальник городской стражи. Поднял с мостовой, строго вопросил, нашла ли она башмак. И хотя Марион клятвенно заверяла, что «никакого башмака, вот вам крест, не находила!», потащил ее, упирающуюся, домой.

* * *

        Страшное потрясение выпало на долю Марион, а о Фауле уж и говорить не приходится. Кота выжали, очистили от грязи, приткнули к теплому камину, а позже — высушенного и вылизанного (вы, конечно, понимаете, что Фауль вылизал себя сам)  — усадили за стол.
        Сложное явление — заколдованный кот. Никто не знал, как с ним обращаться. Как, например, величать его, сего важного господина? Не могло быть и речи, чтобы просто «Фауль». «Герр Фаульман» — предложил Бартоломеус. Это звучало красиво, с достоинством и совсем не обидно для кота, всего три года назад пребывавшего в образе человека.
        Итак, герра Фаульмана обвязали салфеткой и посадили перед большим блюдом с жареной рыбкой. Несколько стесняясь опростоволоситься в глазах сего важного господина, сидели прямо, ели чинно, жевали с закрытыми ртами.
        И все бы хорошо. Но как и прежде, господин кот был безмолвен. Не то чтобы совсем: «мурр» и «мяу» — это как всегда. А вот «да» или «нет» или «я знаю, где находится граф Эдельмут»…  — это молчок.
        — Ах, что бы сделать такое, чтобы вы заговорили, милый господин Фаульман?  — вздыхала Эвелина.  — Что бы сделать, чтобы вы поведали нам то, что рассказал вам граф Шлавино? Как узнать, где томится мой бедный отец?
        Ну что ж тут сделаешь. Кот виновато моргал, пожимал плечами и жевал рыбку.
        — Дело запутанное и таинственное,  — высказался Бартоломеус.  — Одно ясно: что если мой доблестный господин и ваш благородный отец до сих пор здравствует… То будь он хоть в преисподней, хоть в райских кущах, наш долг — вызволить его оттуда. И таким образом восстановить справедливость: граф Эдельмут снова станет повелителем здешнего графства, мерзкий колдун отправится в преисподнюю…
        — А у меня снова будет отец!  — засияла Эвелина.
        — Но как же, как же узнать, где спрятан сей сиятельный господин?  — всплеснула руками Марион, да так потерянно, что опрокинула кувшин с молоком прямо на колени Бартоломеусу.  — Как же это выведать? Не спрашивать же у графа Шлавино!
        — Есть одно простое средство,  — успокоил Бартоломеус, хладнокровно стряхнув молоко со штанов.  — Одно очень простое средство. Нужно раздобыть конфетку для Фа… для господина Фаульмана. Да-да, ту самую, волшебную. Съев которую, сей достойный господин вернет себе обличье человека. А став человеком, обретет дар речи. А обретя дар речи…
        — …откроет нам тайну графа Эдельмута!
        — Ах, как просто! Как все, оказывается, просто!  — радовались девочки, хлопая в ладоши. Оставалось только достать конфетку.

        Часть 2
        Конфетка для Фауля

        «Я был безрассуден, потому что молод (что значат сто тридцать пять лет для Безголового?), и готов был ввязаться в любую авантюру. Но я и мысли не мог допустить, чтобы госпожа моя (которую про себя я называл просто «маленькой Эвелиной») ввязалась в то же…»
    Из найденного манускрипта.

        Глава 1
        Про цветочный горшок, грустную птицу и уродливого незнакомца

        Утром следующего дня Бартоломеус, порывшись в своем сундучке, извлек оттуда нечто воздушно-розовое с белыми пуговичками — и, смущенно потоптавшись, попросил девочек подождать за дверью.
        Через четверть часа дверь приотворилась и высокий звонкий голосок разрешил войти.
        Поначалу девочки не заметили ничего особенного: только распотрошенный сундучок Бартоломеуса посреди комнаты да торчавшие из него волосы и носок туфли. Но потом, хорошенько присмотревшись, увидали: на краю обеденного стола, болтая ногами и озорно сияя взглядом, восседала девица в розовом.
        Как она тут оказалась, было непостижимо. Не успели девочки оглянуться и сказать «агдебартоломеус», незнакомка подмигнула и, спрыгнув со стола, шагнула вперед:
        — Ну? Как вам Жозефина — новая горничная графа Шлавино?
        Уфф! Вот это был сюрприз.
        — Как настоящая!  — восторженно выдохнула Эвелина.
        — Я уезжаю сей же час,  — объявила Бартоломеус-Жозефина, накидывая плащик и выскальзывая во двор.  — В графский замок Наводе. Где моя лошадь? Не скучайте! Ждите от меня известий! Не забывайте кормить мою пеночку и поливайте цветок!

* * *

        — …Замок Наводе?  — переспросил Ханс-горшечник, удобно располагаясь за столом перед горшочком с дымящимся супом. Они снимали у него комнатку на чердаке — Эвелина, Марион и господин Фаульман — и им было разрешено пользоваться кухонным очагом.  — О, это мрачное место, логово колдуна. Ибо всем известно, граф Шлавино связался с дьяволом. Есть у него в замке Наводе некое место — лаборамория.
        Девочки переглянулись.
        — А что это… что это за лабора… мория?
        — Место такое — где он людей морит. И находится оно глубоко под землей. Кушайте, кушайте яблочки запеченые. Я сам все время соблазняюсь… Да-а, благородные господа называют это дело «алхимией». Хи-хи-хи-хи…  — Ханс захихикал так неудержимо и так взахлеб, что аж заикал.  — Только какая же это «алхимия», если каждый гвоздь знает, только вслух не говорит: граф — колдун, и творит с людьми страшно подумать что. Заходят люди в лабораморию — а обратно не выходят. Слыхали, наверное, про указ бездомных детей и кошек отправлять прямиком в замок Наводе? Не ходите одни вечером по улицам, если не желаете кончить жизнь свечками.
        — Ой, ой!  — боялись девочки.
        — Шшш!  — распушал хвост кот.
        — Да, свечками,  — кивал Ханс-горшечник, наливая себе третью кружку. Пиво пенилось, шипело, Ханс любовался.  — Ну, девчонки, перемоете всю посуду — и вам будет по кружке.
        На том про замок Наводе и закончилось. Ах, бедный, бедный Бартоломеус! Куда же он, в какое страшное место отправился! И когда же он вернется?

* * *

        «Я вернусь, с головой на плечах или без, но с конфетами в кармане,  — сказал, уезжая, Бартоломеус-Жозефина.  — Ждите от меня известия». Увы, в течение последующих нескольких недель никаких известий не было, а девочки и господин Фаульман коротали дни в ожидании на улице Безлуж.
        Коротали дни они по-разному. Деятельная Марион носилась по городу, часто забегала на базарную площадь и делала необходимые покупки по хозяйству. Эвелина же, воспользовавшись отсутствием подруги, тотчас садилась у окна и, глядя на крыши соседних домов, погружалась в мечтания.
        Она почти все время думала о Бартоломеусе: как он там, что с ним? Но не менее часто — об отце.
        Отец… Каким он предстанет, когда они его найдут? Жаль было, что она не запомнила, как выглядел тот рыцарь на портрете, что попался им во время блужданий по замку Нахолме. Но наверняка он красивый, высокий и сильный. Без сомнений, это подтверждал Бартоломеус. Хотя, может быть, он уже и не так красив, как десять лет назад. Может быть, силы его истощились после долгих лет, проведенных, возможно, в сырой темнице. И может быть, плечи его сгорбились, а голова поседела от тяжелых испытаний, выпавших на его долю. Пусть! Она будет любить его такого не меньше… нет, больше! И будет ухаживать за ним всю жизнь. Всю свою жизнь! Только бы найти его, только б найти…
        Нет особого смысла рассказывать об этих днях, тянувшихся один за другим: то орошаемых дождем, то прогреваемых солнышком, то обдуваемых со всех сторон летним ветерком. То есть не было бы смысла рассказывать обо всем этом, если бы не один… нет, пожалуй, два из ряда вон выходящих случая.
        Это произошло к концу первой недели, когда Эвелина еще спала, а Марион, проснувшись и набрав в кувшин воды, помчалась поливать цветок.
        Вы, может быть, еще помните, что, уезжая, Бартоломеус просил не забывать поливать цветок в его горшке. Конечно, девочки не забыли. Тем более, что цветок был так хорош: голубой, с красными прожилками и длинными золотистыми волоконцами.
        Марион с любовью ухаживала за необычным цветком: поливала, ставила к солнцу, сдувала с лепестков пыль и даже украшала землю красивыми камешками, приносимыми с улицы. Одно огорчало ее: когда-нибудь она проснется — а цветок завял. Непременно, непременно, так случается со всеми цветами.
        Ну так что же вы думаете? Все точно так и получилось.
        В то утро, едва проснувшись, Марион как всегда схватила кувшин с водой, ворвалась в комнатку, где стоял цветок, распахнула занавески и… испустила крик ужаса.
        Понятно, что огорчило девочку. Цветка не было.
        Но что заставило ее широко раскрыть глаза и схватиться за голову? Отчего она выронила кувшин с водой и не заметила, что тот раскололся на мелкие черепки?
        Неужели цветок сожгло солнце? Или унес вор? Или его съел господин Фаульман?
        Хуже, гораздо хуже. Ах, что увидела Марион! Что она увидела!
        Вместо цветка на толстом стебле росла головка. Нет, нет, не то, что вы думаете, а именно головка! Маленькая, хорошенькая головка младенца: с пухлыми щечками, красными губками и золотистыми локонами. Ах, она как будто спала, закрыв глазки. Не иначе как спала. А во сне сладко улыбалась.
        Вот так. Долго стояла Марион, то бледнея, то краснея и беззвучно разевая рот. И если не упала в обморок, то поверьте: лишь потому, что поблизости не стояло ничего мягкого.
        — Ваше сиятельство…  — позвала она наконец слабым голосом.  — Ваше сиятельство…
        Дальше говорить о чувствах девочек — исписать еще три страницы мелким почерком. Потому скажу коротко: наудивлявшись и налюбовавшись на чудо из чудес, обе с азартом кинулись ухаживать за «младенцем».
        Трудно ухаживать за младенцем. Матери не спят ночами. До хрипоты распевают колыбельные. До боли в руках укачивают младенцев на ночь. А стирка пеленок! А пронзительные, доводящие до умопомешательства вопли младенцев!
        Всего этого не было. Не раскрывая глаз ни днем ни ночью, наш цветочный ангелочек спал, и спал, и спал. Не требуя никаких забот. Обидно? Обидно. И хоть не нужно было распевать колыбельную, и укачивать горшок на ночь, и даже стирать было нечего,  — ну абсолютно!  — пораскинув мозгами, девочки придумали чем заняться.
        Из сундучка Бартоломеуса была извлечена непонятно-зачем-ему-нужная шейная косынка — и тотчас перекроена в миленький чепчик с оборками, хорошо закрывающий ушки, что так важно для младенцев. На слюнявчик же потребовалось всего пол-чулка из того же сундучка: его аккуратно выкроили, обметали, вышили цветочками и повесили под подбородком младенца — прямо поверх колючих листьев.
        По утрам горшок выносили к солнцу В полдень переносили в тень. Старательно разрыхляли и поливали землю, ходили на цыпочках.
        Но головка не просыпалась: спала, и спала, и спала, и спала… И при том ужасно быстро росла!
        Не по дням, не по часам — казалось, она росла прямо на глазах.
        Уже через три дня младенец перестал быть младенцем.
        Еще через три дня повзрослел лет на двадцать…
        Еще через неделю высокомерно скривил губы и немного обрюзг…
        И к концу второй недели Эвелина вынуждена была признать… Да, да, надо смотреть правде в глаза: выросшая у нее на глазах голова — ничья иная, как голова матушки Молотильник.

* * *

        Оставим теперь это происшествие и займемся другим — не менее любопытным и достойным удивления, и произошедшим незадолго до прихода уродливого незнакомца. В то утро вдруг обнаружилось, что кончились все съестные припасы, и девочки, взяв большую корзину, отправились на рынок.
        Рынок располагался на главной городской площади.
        Ах, как тут было замечательно! Сама площадь была вымощена камнем. Вокруг нее высились красивые дома, крытые черепицей. А самым высоким зданием была большая величественная церковь, с которой то и дело звонил колокол: «Бонн-бонн! Бонн-бонн!» У входа в церковь сидели убогие и калеки и, показывая свои страшные увечья, настойчиво тянули проходящих за подолы.
        А сама площадь была густо запружена народом. Вот прошла, тряся четками, вереница монахов в темных рясах.
        Вот проехали двое благородных рыцарей, ведя меж собой благородную беседу.
        Вот бешеным галопом проскакали еще трое.
        Вот прогромыхала телега, груженная тяжелыми тюками.
        На краю площади расположилось множество лавок. Здесь продают ткани, там — красивые колечки и ожерелья, здесь — оловянную посуду, там… пахнет чем-то вкусным.
        Подхватив корзину, девочки поспешили в последнем направлении.
        Вот она, лавка, к которой они стремились. Проскользнув позади воза, запряженного волами, и робко протиснувшись мимо двух солдат с копьями, девочки хотели было уже…
        Но остановились: прямо у дверей лавки стояли три монахини. Монахини как монахини, ничего особенного. Но в одной из них Эвелина признала Керстин, помощницу матушки Молотильник. Та стояла, тряся котомкой, и напористо втолковывала что-то лавочнику.
        Нет, пожалуй, сюда им не нужно. Торопясь, пока Керстин не пришло в голову поднять глаза, Эвелина утянула Марион в соседнюю лавку.
        В соседней лавке было просторно, чисто, стояли два столика, за одним из них сидел худощавый господин и что-то быстро писал. Другой же — толстый, в богатом плаще, подбитом мехом, и в богатом бархатном берете — теребя кошель у себя на поясе, диктовал:
        — …и танцуют и поют: «восстань из гроба, святая…» сами понимаете, кто. Кроме того… А тебе что тут нужно?  — гавкнул господин с кошельком в сторону Эвелины.
        Девочке и впраду делать здесь было нечего. Но, торопливо выскакивая на улицу, она еще успела услышать: — Так, написал? А теперь — буквами покрупней: «и за сие важное донесение прошу нижайше у вашего сиятельства двадцать пять гульденов…»
        Покупками руководила Марион. Деловито пройдясь между рядами расположившихся прямо на мостовой с товарами крестьян, она со знанием дела отобрала самые спелые фрукты и овощи, самые свежие яйца и рыбу, самые нежные бобы. Вскоре корзина девочек так здорово наполнилась вкусными вещами, что от одного только ее вида текли слюнки, а ноги шли быстрее домой.
        Схватив тяжелую корзину обеими руками, девочки потащили ее сквозь толпу…
        Но уйти так быстро им не пришлось. Вдруг раздался веселый звук рожка, народ засуетился и потянулся к середине площади.
        — Комедианты! Комедианты!.. Представление начинается!
        — Представление! Начинается!.. Комедианты! Комедианты!
        Толпу, а вместе с ними и девочек, как ветром подняло и понесло к высокой двухэтажной телеге — этакому фургону, на верхней площадке которого собрались ярко разодетые комедианты.
        Ах, как весело стало сразу! Запиликали виолы, завизжали скрипки, а наполовину-красный, наполовину-желтый жонглер на крыше фургона подкидывал в небо несметное количество яблок, заставлял их кружиться опасным вихрем, и ни одного — представьте, ни одного!  — не уронил.
        Все смеялись и улыбались — просто так, от радости, потому что страшно любили представления. Шустрые мальчишки взобрались на тумбы и оттуда пытались повторить фокусы жонглера. Все — и дети, и серьезные взрослые (которые на самом деле не взрослые, а просто большие дети)  — с одинаковым нетерпением ждали, когда же начнется, когда же начнется, когда…
        Но вот на площадку поднялся человек в серебристом бутафорском плаще и в маске.
        — Высокоуважаемая публика!  — провозгласил он зычным голосом.  — Предупреждаю, высокоуважаемая публика! Сие представление не рекомендуется смотреть детям до двенадцати лет…
        В народе пронеслось волнение, подобное смешку — …а также больным старцам!
        Снова волнение: это дети попрочнее укрепились на тумбах, больные старцы, потолкавшись локтями, продвинулись поближе к сцене.
        Удовлетворенно улыбнувшись, директор театра уступил место актерам. Толпа, а вместе с ней Эвелина и Марион, затаила дыхание. Представление началось.
        Вы знаете, бывает такое в жизни: ощупываешь себя руками и спрашиваешь «Я ли это?» Или: «Не снится ли мне все?» Или так: «А не сошел ли я с ума?» Если с вами такого не случалось, то поздравляю — вы живете счастливой жизнью без треволнений.
        А вот с Эвелиной такое случалось уже в третий раз. Впервые это было, когда ее, нищую сироту объявили наследницей графских земель. Во второй раз — когда вместо отца явился колдун, желавший ее умертвить. И вот теперь — снова…
        «Я ли это?  — думала Эвелина, стоя в толпе между Марион и корзиной.  — Или, может быть, мне все это снится?.. Ах, нет: наверное, я просто сошла с ума». А вы? Что бы вы подумали на ее месте? — …ваше сиятельство!  — громко восклицал на сцене мальчишка, переодетый «Эвелиной». — Я так счастлива, так невыразимо счастлива оказаться в отчем замке! И мне бы хотелось как-то отблагодарить господа за чудо, которое он сотворил со мной, превратив из сироты в графиню!
        — Что же ты хочешь сделать, дочь моя?  — спрашивает высокий худой мужчина с крючковатым носом. Геральдические «ящеры» на его красном бутафорском плаще без слов говорят зрителям, что перед ними «граф Шлавино».  — Как же ты хочешь отблагодарить господа за чудо?
        — Как? Да очень просто — сделав самое что ни на есть богоугодное дело!  — отвечает мальчишка, одетый «Эвелиной».  — Завтра же утром я объявлю славный город Альтбург свободным на все века от графской власти!
        — Свободным?  — восклицает «граф Шлавино».  — Свободным?! Ни за что! Я не допущу этого! Город Альтбург навсегда останется моей собственностью! Как эта шляпа!  — срывает он с головы шляпу и, бросив на пол, топчет ногами.  — Как это яблоко!  — вынимает он из-за пазухи яблоко — и с хрустом откусывает половину.
        Гул в толпе: альтбуржцам не нравится сравнение со шляпой и яблоком.
        — Но ваше сиятельство не может мне перечить!  — раздается звонкий голос. Мальчишка в платье гордо задирает нос: — Я, а не вы — единственная законная владелица графства. И если я так сказала, то, значит, так и сделаю: с завтрашнего же дня бедные славные альтбуржцы будут свободны от вашей кабалы!
        Громкие одобрительные крики среди зрителей.
        Следующий акт: на сцене — ночь, «граф» хлопает по плечу директора театра. То «управляющий графа Шлавино» — толстый и ни капельки не похожий на Бартоломеуса:
        — Ну, верный мой Безголовый Монстр, вся надежда — на тебя. Напугаешь ее до смерти — получишь двенадцать золотых гульденов. Напугаешь до обморока — только одиннадцать.
        «Граф» удаляется. Выходит «Эвелина».
        — А-а-а-а-а-а-а-а!  — рычит как можно страшнее Безголовый Монстр и снимает свою бутафорскую голову.
        — А-а-а-а-а-а!  — ревет толпа следом, приходя в страшное волнение.
        — Ах!  — падает без чувств «Эвелина».
        — Ах!  — падают без чувств две женщины в толпе.
        Снова выходит «граф», тащит за собой гроб.
        — Ну вот,  — говорит он, затаскивая в гроб «Эвелину»,  — ну вот, теперь ты никогда не освободишь Альтбург. И он навсегда останется под моим каблуком… Как этот вот таракан,  — добавляет он радостно, раздавливая что-то на полу.  — Я еще введу новую пошлину — пошлину на воздух, которым дышат альтбуржцы. Ага, это хорошая мысль. А то слишком глубоко они дышат…
        Раздаются тяжелые удары молотом: это «граф Шлавино» забивает крышку гроба.
        Пожалуй, в своем сравнении с тараканом или в реплике про воздух наш «граф» перебрал: из толпы на сцену летят гнилые яблоки — и одно попадает «графу» в ухо. Выбегает директор — «Безголовый Монстр»: что вы, многоуважаемая публика, это ж всего лишь актер, он ни в чем не повинен…
        В третьем акте — грустное зрелище: на забитый гвоздями гроб садится гордый орел (с подрезанными крыльями и с веревочкой на лапе, чтоб не улетел). Это — «сам граф Эдельмут», настоящий отец Эвелины, превращенный колдуном в орла.
        Стуча клювом по крышке гроба (а может, склевывая оттуда кусочки хлеба), орел зычным голосом, идущем из-за сцены и очень напоминающим голос директора, сетует на колдуна, превратившего его в птицу:
        …Ни мечом в бою, ни секирой
        Он меня поразить не сумел.
        Но, коварный, темною ночью
        Просто дубинкой огрел.

        …Превратить меня хотел в капусту,
        Но и этого не смог.
        Стал я птицей гордой, но грустной,
        Отомстить ему дал зарок!

        — Вставай, о дочь моя, вставай!  — перешел на прозу орел, настойчиво стуча по крышке гроба (а может быть, пытаясь выклевать последнюю крошку из щели между досками).  — Воскресни, дочь, и накажи злодея! Дай свободу городу Альтбургу!
        И наконец — самое радостное: крышка гроба с силой выбивается, орел, хлопая крыльями, отлетает в сторону, «воскресшая Эвелина» садится в гробу и благословляет народ.
        А на месте исчезнувшего за сценой орла появляется новое лицо…  — сам «граф Эдельмут». Он улыбается, вытаскивает из-за пазухи свиток — и машет пером, «подписывая» документ, дарующий городу свободу.
        Толпа ревет, в воздух летят шапки, актеры раскланиваются, представление закончилось.

* * *

        Далее события развивались… не сказать чтоб стремительно — но торопливо: с переходом с шага на бег.
        Волоча по улицам тяжелую корзину домой, девочки весело распевали:
        — …восстань из гроба, святая Эвелина-а!.. Воскресни там-тарам-там-там!.. Восстань из гроба, святая…
        На пороге лавки их встретил Ханс-горшечник — щербатая улыбка до ушей, в руках листочек:
        — Девчонки-и! Вам письмецо-о!
        — Наконец-то!  — подпрыгнула от радости Эвелина.  — Известия от Бартоломеуса!  — И поскорее развернула послание.
        Это было волнительно. Они так долго ждали известий! И надо сказать, их не слишком беспокоило, добудет Бартоломеус волшебные конфеты или нет. Но жив ли он здоров и не попался ли в руки злодею-графу — вот что тревожило их все эти дни. Марион читать не умела, Эвелина умела по складам. Однако то, что она прочла…
        То, что она прочла!..
        Записка была короткая:

        «Все идет отлично. Я у цели. Завтра выхожу замуж.
        Ваша Жозефина».

        Вот так. Немного постояв и поморгав, Эвелина снова перечла послание.

        «Все идет отлично. Я у цели…»

        Потом еще раз десять-двадцать…
        Потом Марион сказала, что может быть, это зашифрованное письмо — и надо его читать вверх ногами.
        Письмо перевернули кверху ногами, и Эвелина снова попробовали прочесть… Ах нет, вспомнила Эвелина, зашифрованные письма читают задом-наперед!
        Но когда прочла задом-наперед, то получился какой-то… какой-то арабский язык. А поскольку арабского обе не знали, чего, видно, Бартоломеус совсем не учел, то со вздохом отложили письмо и занялись приготовлением ужина.
        Одно радовало: Бартоломеус жив-здоров, в руки злодею-графу не попался. И это решено было отпраздновать.
        Сварили вкуснейшую уху, которую тут же очень и очень оценил господин Фаульман. Пеночке дали просяную лепешку. А в горшок матушки Молотильник налили немного мятного чаю, отчего лицо ее подобрело и приобрело выражение мечтательного раздумья.
        Вот и все. Заедали все репой, политой медом — вкуснейшее блюдо! А когда пиршество уже подходило к концу, в дверь постучали.
        — Да?  — откликнулась Эвелина. А Марион с опаской приоткрыла дверь.
        На пороге стоял незнакомец. Несуразно большая голова, почти полное отсутствие лба, маленькие глазки да вдобавок и багровый цвет лица создавали впечатление необычайной уродливости. А густо покрытые волосами шея и руки делали его похожим на черта.
        Однако спокойная поза, в которой незнакомец находился — скрестив руки на груди и слегка склонив голову набок — а также задумчивый, даже грустный взгляд говорили о том, что бояться его, кажется, не надо. Более того: каким-то шестым чувством девочки поняли, что передними…
        — Вы от Бартоломеуса?
        Густые брови поднялись в недоумении.
        — Вы от… от Жозефины?  — поправились они.
        — Да.
        — Ах, проходите! Пожалуйста! Расскажите же скорей, как она! Что с ней?
        Пройдя в комнату, незнакомец грузно опустился на стул.
        — Что с Жозефиной?..  — Он помолчал, как будто пытаясь осмыслить вопрос.  — Жози больше нет.
        — А кто теперь есть?  — улыбнулась Эвелина, пытаясь представить, какую роль играет теперь Бартоломеус.
        Однако, припомнив, что сундучок с головами Бартоломеус с собой не взял, осеклась. А увидав лицо гостя, и вовсе похолодела.
        Щетинистый подбородок гостя дрожал, а ресницы вдруг часто-часто захлопали.
        — Кто теперь есть?  — прохрипел он глухо.  — Только я. Один… На всем белом свете.  — Он вздохнул.  — И с камнем на сердце.
        Это было уже слишком.
        — Что вы такое говорите?!  — возмутилась Марион. А поскольку гость молчал, кинулась к нему и, ухватив за воротник, затрясла что было сил: — Отвечайте же наконец, не мучьте честных людей!
        — Да, что же с Барто… с Жози… Ж-жозефиной?  — все еще пытаясь улыбаться, жалобно пролепетала Эвелина.
        — Они убили ее! Убили! Убили!..  — прорвало вдруг гостя. Он закрыл лицо руками и разрыдался, как дикий зверь.  — Сегодня утром…

        Глава 2
        Про каменную стену, Святых Голубиц и завидное предложение

        Теперь, если мы хотим узнать, что случилось с Бартоломеусом — а мы хотим, правда?  — вернемся недельки на две назад и переместимся в замок графа Шлавино: да не в тот, что на холмах, а в другой — что на воде.
        Замок Наводе уже сто лет как стоял на маленьком островке. Таком совсем небольшом — как раз по размерам замка. И соединялся с берегом длинным мостом. Остров располагался посреди озера. А озеро — посреди густого леса. На ночь часть моста, связанную с замком, убирали — и замок отгораживался от остального мира широкой водной преградой. Такое расположение делало замок почти неприступным. И именно потому граф Шлавино так его любил. И именно потому держал там свою лабораторию.
        Вы спросите: какую такую лабораторию?
        А забыли, что наш граф увлекался изготовлением волшебных порошков? Порошок, заставляющий соглашаться, порошок, превращающий в лягушку, порошок, помогающий плакать… Ну, про другие мы, кажется, не знаем. Из них же он делал свои конфеты — такие красивые и вкусные на вид.
        Поскольку остров был крохотный, то и замок был совсем небольшой, и слуг было немного, зато самые преданные графу.
        Жозефина попала сюда случайно. Шла-шла — и пришла. Да по дороге упала в берлогу медведя, да с перепугу все позабыла: кто она, куда шла… Помнила только, что зовут Жозефиной и что не прочь наняться горничной.
        Все это неважно. Важно, что Жозефина была ужас до чего красивая девушка. Это и решило все дело. Встретивший ее на берегу камергер графа не стал даже выслушивать путаных объяснений про лес и про берлогу медведя: просто отвел в замок, сунул в руки тряпку и велел наводить чистоту.
        А дальше было вот что.

* * *

        …Стоял солнечный полдень. Во внутреннем дворике замка было пустынно. Из кухни доносились слабое позвякивание посуды, голоса поварят и вкусный запах жареной курицы.
        Жозефина вышла из кухни и остановилась, оглядываясь. С одной стороны высились величественная главная башня и строение пониже с жилыми помещениями. С другой — тянулись хозяйственные постройки. По обеденному времени во дворе никого не было.
        Жозефина медленно пересекла мощеный камнем двор и остановилась перед входом в графскую лабораторию.
        Подергав замок на дубовой, обитой железом двери — черт, заперто!  — она снова оглянулась. Подобрала юбку, уселась на корточки. И вытащив из складок подола хитро закрученную отмычку, быстро сунула в скважину замка.
        Трик-трик, скрипела палочка, трик-трик! И что-то, кажись… ей-ей, что-то поддавалось!
        Неужто получится? Склонившись над замком, Жозефина затаила дыхание.
        Трик-трик!  — пела палочка — сейчас-сейчас!
        — Что это ты тут делаешь?  — раздался голос за спиной.
        Трым-брым… осеклась палочка, сломавшись. Подскочив, как ужаленная, Жозефина выпрямилась.
        — Колдуешь над замком?  — спросил господин Швайн, камергер графа. То был широкоплечий сутулый урод с на удивление низким лбом и весь с ног до головы покрытый черно-бурыми волосами.
        Жозефина улыбнулась как можно глупее:
        — Да вот, пытаюсь вычистить до блеска.
        — Ты умница, старательная девушка,  — похвалил Швайн, по-доброму прищурив маленькие глубоко посаженные глазки.  — Но за этой дверью — еще одна, а за ней — еще четыре. Неплохо бы и там замки почистить.
        — Буду просто счастлива!  — искренне обрадовалась Жозефина.
        — Однако позволить тебе этого не могу: вход в лабораторию запрещен под страхом смерти.
        — Ах, боже мой!  — всплеснула девушка руками и заморгала как можно испуганнее.
        — Ты славная девушка,  — улыбнулся Швайн.  — И вот что, знаешь, иди-ка на кухню: помоги кухарке заточить ножи да начисть до блеска посуду. Завтра в замке ожидаются важные господа.

* * *

        Важные господа начали прибывать к полудню.
        Каждый был страшно важен, у каждого была куча слуг и замок в пределах графства. Попросту говоря, каждый из них был вассалом графа Шлавино.
        Гости въезжали во двор замка, где их встречал сам его сиятельство, и исчезали в покоях главной башни.
        Последний прибыл уже после захода солнца. Толстый и мрачный, как монах, опустив голову, скрытую широким капюшоном, он поднялся на крыльцо и проследовал за Вилли Швайном в графские покои.
        Ржали лошади, суетился народ. А к вечеру, когда сумерки поглотили окрестные леса, замок засиял, освещенный пылающими факелами-начался пир.
        В самой большой зале был установлен длинный стол. Граф сидел во главе, гости — вдоль. Стол был уставлен аппетитными кушаньями — уткой, начиненной яблоками, жареным зайцем под острым соусом, запеченной олениной с жареными грибами — и сиял свечами.
        Ах, роскошные наряды были у гостей: бархатные кафтаны, один другого пестрее, шелковые рубахи, золотое шитье. На головах у дам красовались высоченные головные уборы, украшенные искусным шитьем. В свете свечей блестели беличьи и горностаевые меха. А под потолком, с маленького балкончика, услаждали слух сеньоров виолы и флейты музыкантов.
        Было весело, и хотелось разглядеть всю эту красоту поближе. Но что поделаешь, скромную горничную дальше растворенной двери не пускали.
        — Живо, живо, живо, живо!  — командовал Вилли Швайн, направляя процессию слуг.
        Неся на вытянутых руках блюда с жареной дичью, ароматными супами и румяными булками, слуги стройной вереницей носились из кухни в обеденную залу, из залы — обратно на кухню.
        Жозефина совсем сбилась с ног, разнося постели и взбивая перины для важных гостей.
        Причем каждый раз путь ее, как ни странно, пролегал мимо графской лаборатории. (Увы, тяжелый замок как висел, так и продолжал висеть).
        И каждый раз, как ни странно, ей на пути попадался подмигивающий Вилли Швайн.
        — Что, крошка — скучаешь?
        — Ах, я каждый раз прохожу мимо этой ужасной лаборатории и думаю: а что, если я пройду как-нибудь мимо, а дверь открыта? Знаю, что не удержусь от любопытства и загляну внутрь. Что же тогда будет? Ох, что же тогда будет!
        — Повесят — не больше и не меньше.
        — Только и всего-то?
        — Ты милая девушка,  — улыбнулся Швайн.  — Остроумная и веселая. И, мне кажется, любишь прогулки при луне.
        — При луне?..  — переспросила в задумчивости. Жозефина.  — Ах, при луне! Да, это мое любимое занятие.
        — Тогда приходи в полночь к главным воротам. Сегодня будет чудесная лунная ночь.

* * *

        Ночь и вправду оказалась лунной. Прогуливаясь маленькими шажками перед воротами и беспокойно поглаживая свои тонкие пальцы, истерзанные чисткой подсвечников, Бартоломеус поглядывал на часового, мелькавшего наверху, на дозорной башне.
        Замок был странен. Странен до крайности. И это чувствовалось во всем.
        В том самом часовом, например, что вышагивал по верху стены — р-раз-два-а… р-раз-два-а…  — вытягивая ноги, как аист.
        Или в той полусумасшедшей кухарке, что, закалывая вчера поросенка в нижнем дворе, каталась вместе с ним по земле, заливаясь слезами.
        В молчаливых уродливых слугах, ходивших по замку как во сне, иначе не скажешь. Да и сам Вилли Швайн, камердинер графа, доверенный его слуга, мало походил на обычного человека.
        А крики, раздававшиеся позапрошлой ночью — как будто бы из-под земли? Третьего дня граф вышел из лаборатории под утро бледный, с мешками под глазами.
        Лаборатория… Что это за лаборатория такая? И что это тогда болтал стражник у городских ворот про детей, которых варят?
        Чушь, чушь, чушь…
        Время шло. Прохаживаясь вдоль каменной стены, Бартоломеус начал было уже подумывать, что Вилли Швайн, возможно, проспал. Но тут со стороны внутреннего дворика мелькнула чья-то тень.
        — Ах ты, лапушка!  — крикнул, подбегая, графский камердинер.  — Мерзнешь?  — И скинув с себя плащ, укутал в него «Жозефину».
        Лунная прогулка, объяснил Вилли Швайн, предстояла в лодке по озеру. Но мимо ворот он прошел, даже не кинув на них взгляда.
        Бартоломеуса это не удивило. Ибо, будучи сам знатоком замков, он не сомневался, что в этом, как и во многих других, имеется некая потайная дверка, выводящая наружу.
        Так и оказалось. Дверка располагалась в стене маленького замкового садика, от которого у камердинера, между прочим, тоже был ключ.
        Раз, два — и дверка открыта.
        Они вышли по другую сторону крепостной стены и с трудом продрались сквозь колючие заросли. А пройдя еще несколько шагов, очутились у самой воды.
        Здесь кончался островок и начиналось озеро.
        Сев в лодку спиной к замку, Бартоломеус расслабился. Озеро. Вот оно было обыкновенное. А лунный свет! Который Бартоломеус и вправду любил. А свежий ночной воздух! А запах пихт, доносившийся с противоположного берега! А звездочки в темном бархатном небе!
        — Ты любишь звездочки?
        — Очень,  — улыбнулся Бартоломеус.
        — И я обожаю. Зови меня просто Вилли.
        — Зовите меня просто Жози.
        Итак, уютно расположившись в лодке, Бартоломеус собирался было уже хорошенько порасспросить Вилли о порядках в замке, его странных обитателях и особенно об этой таинственной лаборатории, в которой граф пропадает каждую ночь… как вдруг тяжелая рука опустилась на его плечо.
        — Я влюблен как дурак,  — объявил Вилли Швайн, дыша прямо в ухо.
        «В кого?» — хотел было поинтересоваться Бартоломеус. Но не стал, потому что вдруг понял: посмотрев на свой розовый передник, вышитый цветочками.
        — Как чурбан,  — продолжал аллегорию Швайн.  — Как… как репка какая!
        Светила луна, скользила лодка по воде, с берега доносилось кваканье лягушек. Застыв, как изваяние, ошарашенный Бартоломеус слушал излияния графского камердинера.
        — …Право же, пташка, ты должна быть счастлива. Я доверенный слуга его сиятельства и пользуюсь его полным расположением. В стенах замка моя супруга будет в натуральном смысле как за каменной стеной…
        Лодка скользила, лягушки квакали, а он все говорил и говорил, этот Вилли. И придвигался все ближе, и вправду напоминая собою каменную стену.
        — Пойми, птичка: для тебя я — чистейший подарок судьбы. Кто ты такая? Сама не знаешь. Из близких — никого. А я… Ха, мне доверяет сам его сиятельство! Я пользуюсь особым его доверием. А?.. Хе-хе. Пойми, ягодка…
        Он придвинулся так близко, что Бартоломеус едва удержался, чтобы не вмазать ему по уху.
        Но удержался. Мало того — потупив взор, прощебетал как можно смущеннее:
        — Хи-хи… что это вы такое говорите. «Особым расположением»? И граф доверяет вам всякие там ключики — например, от потайной дверки, или от… ах, нет!
        — Нет, почему же, от лаборатории тоже.  — Вилли Швайн важно скрестил ручищи на груди.  — Граф доверяет мне ключи от лаборатории — но только мне и больше никому. Он берет меня с собой, когда спускается вниз. Нужно, чтобы кто-то нес факел, пока граф открывает двери — их шесть штук. И кроме того, мне доверяется разжигать жаровню в лаборатории, мешать там порошки всякие и… Впрочем, об этом я не должен говорить.
        — Хотела бы я взглянуть одним глазком, одним только глазком на эту лабо… как?.. лабораторию!
        — Забудь об этом!  — ответ был настолько твердый, что Бартоломеус опешил.
        Следующие четверть часа «Жозефина» слезно умоляла — Вилли качал головой, «Жозефина» умоляла — Вилли упирался…
        — Пойми, дурочка, не место тебе там. Сама пожалеешь потом, что напросилась. Из любви к тебе не пущу…
        И это настолько разжигало любопытство, что под конец Бартоломеус выпалил:
        — Требуйте все, что хотите — только один-единственный разочек взглянуть!
        — Помолвка в субботу, венчание в воскресенье,  — был ответ Вилли Швайна.
        Вздохнув, Бартоломеус погрузился в раздумья.
        Выходить замуж? Вот уж никогда об этом не думал. Но чего не сделаешь ради того, чтобы добыть волшебные конфеты, заставить Фауля говорить, раскрыть тайну графа Эдельмута и освободить наконец своего доблестного господина из…
        А может быть, он и сидит сейчас там, его доблестный господин, в этой ужасной лаборатории?! Скованный по рукам и ногам?! С заткнутым ртом?!
        Отерев холодный пот со лба, Бартоломеус повернулся к Вилли.

* * *

        — …Дикая мысль!  — рычал Вилли Швайн, подгребая к высоким стенам замка.  — Дикая мысль!  — повторял он, рывком затаскивая лодку на берег.
        И уже пробираясь сквозь колючие заросли к потайной дверке, с горечью затряс щетинистой шевелюрой:
        — Хочет стать монашкой… Бредни какие. Да знаешь ли ты… Да знаешь ли ты…
        — Я с детства мечтала,  — смиренно оправдывалась Жозефина, продираясь сквозь заросли следом,  — я с детства мечтала стать невестой Христа… Я всегда чувствовала в себе, как бы это вам сказать…  — Закатив глаза, девушка мечтательно взглянула в звездное небо.
        — Не говори мне эту чушь больше! Слышать ее не желаю!  — Прислонившись к поросшей мхом крепостной стене, Вилли сполз на землю. Он выглядел таким подавленным, таким несчастным…
        Что у Жозефины сжалось сердце. И был момент, когда она едва не… едва не… Но вовремя спохватилась.
        — Ну, что вы.  — Протянув руку, Жозефина жалостливо погладила густую копну волос несчастного.  — Ну что вы, я вас никак не хотела обидеть. Просто я только-только вспомнила, куда я шла, прежде чем упала в берлогу медведя. Представьте, я направлялась в монастырь Святых Голубиц, чтобы принять постриг!
        Волосы у камердинера были жесткие, что твоя щетка. Волосы…
        — Святых Голубиц…  — потерянно повторял Вилли Швайн.  — Принять постриг…
        Волосы?! У Жозефины заблестели глаза.
        — Забудем все. Вы мне до ужаса симпатичны. И — знаете что?  — в знак моей к вам любви (сестринской) подарите мне прядь ваших волос. Я заверну их в платочек, подаренный мне моей матушкой…
        — Прядь?..  — непонимающе взглянул Вилли Швайн.  — Прядь?..
        Вскочив, он: запустил ручищи в свою густую шевелюру.
        — Но почему только прядь?  — На лице камердинера отразилось крайнее возмущение, а голос дрогнул от обиды.  — Почему только прядь? Да забери все мои волосы! Все! Все!
        С этими словами он принялся скакать, с остервенением выдирая из волос клок за клоком, клок за…
        — Ах, что вы, что вы!  — бегала вокруг Жозефина, подбирая летящие клочья.  — Премного благодарствую, но там много мне не надо. Право слово… Если уж на то пошло… То и одного волоса мне бы вполне хватило.

* * *

        Придя в свою каморку, где в углу уже давно храпели кухарка с поваренком, Бартоломеус опустился на свою циновку. И сцепив в волнении руки, с бьющимся сердцем просидел так с некоторое время.
        После, решив, что времени прошло достаточно, и Вилли Швайн уже успел лечь спать, снова вскочил.
        И с лихорадочной поспешностью скатившись по черной лесенке, выбежал во двор.
        Там, позади конюшен, у стены густо разросся чертополох. Пробравшись к самой стене, он вытащил из платочка прядь волос Вилли. Воткнул ее в землю, присыпал сверху…
        Все!
        Но не совсем. Бартоломеус опустился на колени, наклонился к самой земле и… вдруг разрыдался.
        Он рыдал горько-горько. Временами судорожно всхлипывая и встряхивая головой.
        А наплакавшись вволю, вытер слезы, устало вздохнул и тихонько рассмеялся.
        Что теперь?
        Ага! Вскочив с места, помчался на кухню.
        В очаге лежала еще теплая зола. Набрав горсти две в передник, он отнес их за конюшню и посыпал орошенную слезами землю. Зола — вещь хорошая. Так будет лучше расти.
        Ну что ж, все готово. С любовью поглядев на дело своих рук, Бартоломеус улыбнулся. Если старательно поливать слезами землю каждый день, то уже через три дня из волос графского камергера вырастет его голова.
        Через три дня! И тогда…

        Глава 3
        Про вещий сон, нового сокола и голову Вилли Швайна

        Бартоломеусу снился сон. Голова Вилли Швайна готова: маленькие глазки, почти нет лба, волосы ершиком — один в один. Аккуратно срезав голову со стебля, он надевает ее и смело направляется в графские покои.
        Вот он, ключ от лаборатории, граф ему доверяет.
        «Иди, Вилли, вытри пыль со стола в лаборатории. Да приберись там хорошенько. Разожги жаровню, смешай порошки…»
        «Не беспокойтесь, ваше сиятельство!»
        Он подходит к двери лаборатории, вставляет ключ в замок… Но — о, ужас!  — дверь не открывается! Он поворачивает ключ и так, и этак.
        Ничего. Замок ухмыляется зияющим отверстием.
        Вдруг со спины появляется граф Шлавино, берет его за плечи. Бартоломеуса бросает в пот.
        Граф усмехается, протягивает руку, вынимает из дрожащих рук «Вилли» ключи:
        «А ведь я знаю, зачем тебе нужно в подземелье. Не для того ведь, чтобы разжечь жаровню? И не для того, чтобы смешать порошки?»
        И открывает двери: одну, вторую… потом еще четыре.
        — Жди здесь.
        Граф входит в лабораторию. Через некоторое время выходит снова. В руках у него — коробка с волшебными конфетами. На губах — любезная улыбка:
        «Вот, пожалуйста, чтобы тебе долго не искать».
        Не веря своему счастью, Бартоломеус протягивает руку и берет… верхнюю. Она круглая, шероховатая, красновато-рыжая.
        Почему-то он точно знает, что именно эта — для Фауля. Граф одобрительно кивает.
        Быстро спрятав конфету за корсаж и подхватив юбки, Бартоломеус стремглав убегает.
        А за углом уже поджидает Фауль.
        Ам!  — и съел конфетку.
        «А теперь, золотце, Фауль, поскорей поведай, где спрятал колдун моего доблестного хозяина, графа Эдельмута!»
        Фауль же…  — да не рыжий кот Фауль с белыми усами, а почтенный господин Фаульман в рыжем кафтане с седыми бакенбардами — отвечает, важно так:
        «Ту-у! Ту-ту-у! Ту-ту-у!»

* * *

        Ту-у! Ту-ту-у! Ту-ту-у!  — пропел рожок над замком.
        Еще солнце не поднялось, а в серых сумерках забегали, засуетились обитатели замка: граф с гостями выезжали на охоту.
        Слуги носятся, лошади ржут, сокольничьи в зеленых безрукавках хлопочут над охотничьими соколами.
        Пробравшись сквозь толпу в азарте галдящих охотников, Жозефина бочком-бочком прошла мимо псарни. Обогнула угол конюшни.
        Оглянулась… Никто не смотрит.
        И поспешила к заветному месту.
        Вот он, цветок: надежно спрятавшись средь густого чертополоха, раскинул свои колючие листья, заалел яркими, еще пока плотно сложенными лепестками.
        Прелесть!. Через три дня… Да нет, уже через два!..
        Жозефина оглянулась. Самое время полить еще раз.
        Опустившись на колени в самые заросли чертополоха, она склонилась над цветком, сморщила лоб, вздохнула горестно и…
        — …заплакала. Да не просто, а крокодиловыми слезами! Слышишь? Крокодиловыми! Именно так я представляю себе всю картину.
        В заросли позади конюшни вступили двое в охотничьих куртках и сапогах. В одном из них Жозефина без труда узнала графа Шлавино.
        — Итак, уже через неделю принцесса будет плакать крокодиловыми слезами,  — продолжал вполголоса граф смаковать воображаемые подробности,  — ползая за мной на коленях и умоляя жениться на ней. Тогда я подсыплю ей еще немного соглашательного порошка и скажу: «Хорошо, быть свадьбе, ваше высочество. Но сначала дайте мне прочесть список приданого. Совершенно необходимы: парочка графств, несколько городов, с дюжину замков…»
        — Эх, ваше сиятельство,  — восхитился собеседник графа — низенький господин непомерно широких габаритов, и голос его показался Жозефине знакомым,  — эх, ваше сиятельство, талант — что сказать!
        — Да, у меня талант,  — кивнул граф,  — жениться на особе голубой крови. Быть супругом принцессы, дочери короля! Уже давно я лелею эту мечту. С того самого времени, как стал супругом графини. Почти каждую ночь я провожу в лаборатории, у меня уже все готово.
        Синего шелка тугой мешочек,
        Сверху розовый шнурочек…

        — Да уж, ваше сиятельство,  — поежился широкий собеседник,  — соглашательный порошок — могучее средство.
        — Одно не дает мне покоя, Упырь, одно приводит меня в бешенство: по графству ползут самые жуткие слухи, мелкие актеришки поносят меня на базарных площадях. Пошли толки про некую «святую Эвелину». Это что еще за «святая Эвелина»? Попадись мне только эта девчонка!  — хрустнул он пальцами в гневе.
        — Ох, уж чего бояться вашему сиятельству — только не этого. Никто не поверит девчонке, что она дочь графа Эдельмута.
        — Так-то оно так. Но для вящего спокойствия решил я все же графа умертвить.
        — Эдельмута-то?
        — Именно.
        — Так, значит, он все еще жив и в вашей власти?
        — В моей ли он власти?  — засмеялся Шлавино.  — В моей ли он власти? Еще в какой моей власти! Подойди ближе, я скажу тебе, куда я упрятал графа Эдельмута, я открою тебе эту великую тайну…
        Взяв толстяка под локоть, граф с секретным видом отступил на несколько шагов и…
        — Ау-у-у-у!  — раздался жуткий вопль.
        …наступил на руку Жозефины.

* * *

        — …клянусь, ничего не видела,  — уверяла горничная, выползая из колючек,  — клянусь, ничего не слышала! Ибо в детстве мне на ухо медведь наступил…
        Бог знает, что случилось бы, Бог знает. Граф был разозлен — не то слово. Из багрового он сделался синим, из синего — зеленым, и все глядел на служанку этакими лютыми глазами… Бог знает, что бы произошло, если бы внезапно со двора не донесся сильный шум.
        — Ваше сиятельство! Ваше сиятельство!..
        — Черррт! Что такое?
        — Быстрокрылый! Ночью околел!
        Отгородив от Жозефины, графа окружили сокольничьи. У одного из них в руках болтался дохлый сокол. Плача, бухнулся несчастный в ноги графу:
        — Боже мой, вчера был здоров, вчера был здоров!..
        Торопливо выбираясь из чертополоха, Жозефина благодарила Бога за то, что граф не обратил внимания на алый цветок, распустившийся у него прямо на глазах.
        Она уже благополучно миновала конюшню и псарню… Переждать на кухне или в погребе, пока охотники не уедут — была отличная мысль. И девушка уже рванулась было в сторону кухни… когда тяжелая рука опустилась ей на плечо:
        — …Умираю, душа, умираю, помоги добраться до гроба. Где-то тут комната моя была… совсем запутался в этом замке.
        Закрывшись капюшоном от восходящего солнца и опираясь на плечо Жозефины, широкий собеседник графа взбирался по одной из лестниц внутренних покоев.
        — Спасибо, душа… ох, худо мне, сейчас умру.
        Дотащившись до одной из дверей, капюшон вытащил из-за пояса ключи. Но руки его дрожали — и ключи упали на пол.
        — Позвольте, мой господин, я сама…
        Жозефина едва успела толкнуть дверь, как Упырь буквально повис на ней. Во дворе запел петух. Еле волоча ноги и цепляясь за служанку, он дошаркал до постели и…
        Да нет, то была не постель!
        Гроб, деревянный гроб стоял посреди комнаты. В заблуждение вводили лишь подушки, которыми он был щедро утыкан изнутри.
        — Все, пришел мой конец,  — прохрипел Упырь, и завалился в, страшное ложе на подушки.
        Какое-то время Жозефина стояла в замешательстве. Что делать — звать на помощь или?..
        В комнате не было окон, лишь горела одна свеча. Лицо Упыря было бело как полотно, мертвые глаза таращились на Жозефину, он не дышал.
        Что делать… Оторопело оглядев комнату, она заметила валявшийся на полу саван: на белом атласе — вышитые шелком симпатичные зелененькие черепа.
        Жозефина подобрала саван. Полюбовалась тонкой работой.
        Потом укрыла Упыря по плечи, подоткнула саван по краям — и тихими шагами… хотела удалиться.
        Но на пороге стоял граф.
        — Что, милочка,  — лицо его некрасиво перекосилось.  — Ты уже довольно далеко зашла, чтобы просто вышвырнуть тебя из замка. Слишком много увидела,  — взгляд графа метнулся на гроб,  — и слишком много услышала… Что делать с тобой?
        — Я буду молчать как рыба,  — хрипло заверила Жозефина, отступая.
        — Рыба?  — поднял брови граф. Нехорошая улыбка расползлась по его лицу.  — Но мне не нужна рыба. Сегодня у меня сдох сокол. Следуй за мной.
        …Они идут: впереди господин, звеня шпорами, позади служанка, теребя розовый передник. Пересекают внутренний двор, проходят мимо стены замкового сада, откуда, Жозефина знает, недалеко до потайной дверки.
        Останавливаются у двери лаборатории!
        У Жозефины перехватывает дыхание. Граф вытаскивает ключи и открывает двери: первую, вторую… затем еще четыре.
        — Жди здесь.
        Граф берет факел и спускается по ступенькам.
        Горя взглядом, Жозефина вглядывается во тьму. Вот она, лаборатория — открытая! Но как бы ни было досадно — войти нельзя.
        Какое-то время графа не слышно. Затем из темноты выплывает его факел, лицо, а в руке…
        Не веря своим глазам, смотрит Жозефина на коробку с разноцветными конфетами.
        — Бери. Вот эту, сверху.
        Оцепенело протягивает Жозефина руку и берет конфету. Она круглая, шероховатая, красновато-рыжая.
        Сон, это просто сон… Но, не удержавшись, она бросает украдкой взгляд за угол: не сидит уже там рыжий кот?
        Нет, не видать.
        — Ну, что стоишь?  — нетерпеливо окликает граф.  — Глотай!
        Жозефина бледнеет. Потом краснеет. Сердце начинает биться как бешеное.
        — Глотай!  — Глаза графа угрожающе вспыхивают.
        Дрожащими руками Жозефина подносит конфету ко рту. «А как же голова Вилли?! А лаборатория?!»
        Далее начался сплошной кошмар. Неуклюже маша крыльями, новый сокол сидел на руке у графа. Улететь он не мог, крепко привязанный веревочкой за лапу. Только судорожно взмахивал крыльями и пронзительно клекотал.
        Два или три раза он пытался проткнуть острым носом державшего его человека. Но из-за накинутого на голову колпака никак не удавалось. Потом сильная рука схватила и сжала его так, что сердце чуть не выскочило из полосатой груди.
        — Попробуй клюнь,  — злобно прошипел граф.  — И ты навсегда останешься птицей!
        Темно под колпаком. Только слышно, как — ток, ток, ток, ток…  — ступают копыта лошади по каменному дворику и по мосту.
        Дальше — туп, туп, туп, туп…  — по земле.
        Дальше слышно, как шелестит трава.
        Непрекращающийся топот копыт, плеск воды, голоса охотников, шарящих шестами в камышах, звуки леса… И стук собственного сердца — слышнее всего.
        А рядом, совсем рядом — тяжелое дыхание графа.
        Внезапно — громкое кряканье, звук хлопающих крыльев… С него сняли колпак.
        После мрака дневной свет на мгновенье ослепил. Впереди из камышей взлетала утка.
        — Хочешь снова стать человеком,  — говорил граф, быстро перерезая веревку,  — добудь эту утку. Это твой единственный шанс!
        С этими словами он с размаху подкинул сокола в воздух…

* * *

        С мучительным стоном Бартоломеус открыл глаза. Обвел взглядом полутемную каморку… В углу валялся старый тюфяк с торчавшей из дыр соломой. По холодной каменной стене, шевеля усами, гулял таракан.
        Он снова закрыл таза и провел языком по губам… Вкус крови. Попытался пошевелиться — боль пронизала все тело. Замерев, попробовал вспомнить, что произошло.
        …Крики, обезумевшие глаза утки… тебя больно, изо всех сил бьют по лицу крыльями…
        Бартоломеус сам в жизни не раз охотился, но в виде сокола…. Боже мой. Не иначе, сам Господь помог заклевать утку… Иначе почему он лежит сейчас тут — снова в образе человека?
        Сухая сморщенная рука погладила его по щеке.
        — Бедняжка. Лучше тебе?
        Кухарка, невероятно уродливая — обвислые щеки, перекошенный лоб, две дыры вместо носа — сочувственно смотрела крошечными глазками.
        — Что с уткой?  — прошептал он тревожно, все еще боясь поверить.
        — Обошлось,  — улыбнулась кухарка.  — Ее зажарили. Господин съел еще вчера. А ты больше не сокол, а снова славная девушка.
        «Славная девушка»… Он снова славная девушка! С души у Бартоломеуса скатилась огромная тяжесть.
        Он приподнялся на локте и весело улыбнулся кухарке. Все слуги в этом замке имеют любопытную внешность.
        — Как давно ты служишь в замке?  — спросил он. Глазки-точки смотрели непонимающе.  — С детства, наверно?
        — Наверно. Я не помню.
        — Как-как ты сказала… «съел еще вчера»? Когда же была охота?
        — Третьего дня.
        Он вскочил на ноги. Третьего дня! Голова Вилли Швайна… она должна была уже созреть!
        Бартоломеус разом позабыл про боль, про утку и про кухарку. Подобрав юбки, он кинулся из каморки вон.
        …Он крался, оглядываясь. Было еще раннее утро, во дворе никого не было, где-то далеко пропел первый петух. Ничего. Все хорошо, что хорошо кончается. И еще посмотрим, за кем будет последнее слово!
        Милый хороший Вилли Швайн! Как жилось тебе эти три дня — средь колючек чертополоха? Сегодня мы спустимся с тобой в лабораторию, заберем чертовы конфеты — и вон из замка, где людей превращают в зверей, а слуги похожи на кого угодно, но только не на…
        Прокравшись за конюшню в заросли чертополоха, Бартоломеус остановился как вкопанный. Какое-то время он стоял, глядя на представшую ему картину.
        Потом схватился за голову и испустил стон отчаяния.
        Да, за три дня цветок вырос. Он роскошно раскинул во все стороны свои темнозеленые колючие листья.
        Но не голова Вилли Швайна сидела на стебле.
        Голова большого клыкастого кабана.

* * *

        Щить-щить!.. Щить-щить!..  — говорила щетка из хорошей свиной щетины, терзая шляпу.
        Вилли Швайн остановился, полюбовался работой… Перышко бы надо поменять. А так — ничего.
        Продолжил.
        Щить-щить!.. Щить-щить!..
        Жозефина посмотрела на белое облачко в небе за окном.
        — Вилли, как давно ты в замке?
        — Я, лапушка? Не помню. С детства, наверное.
        — А откуда взялись остальные слуги? Откуда вы их набираете?
        — Его сиятельство сами приводят откуда-то. Ты была единственная, кого нашел я. Прости — на твою беду.
        Жозефина вздохнула, представив себе красные глазки и мощные клыки кабаньей головы, что лежала теперь у нее в каморке в мешке.
        — Вилли, у тебя нет ощущения, что ты — не человек?
        — Бедняжка. До сих пор чувствуешь себя соколом?  — Жесткие узловатые пальцы камергера отложили щетку и погладили волосы девушки.  — Но все пройдет. Хочу тебя обрадовать: граф решил не превращать тебя больше ни в кого — уж больно хорошо чистишь замки. Само собой, тебе навечно запрещено выходить отсюда. Но это ничего, самое главное — ты жива.
        Снова печальный вздох.
        — Что это ты завздыхала?  — подозрительно скосился Швайн.  — Опять вспомнила про Святых Голубиц?
        На губах Жозефины заиграла лукавая улыбка.
        — Да нет, Вилли, что ты. И знаешь что? Хочу тебя тоже обрадовать.
        —..?
        — Я согласна венчаться с тобой, Вилли. Но только…  — помни наш уговор!  — только после того, как ты дашь мне спуститься в лабораторию.

* * *

        Сумерки медленно рассеивались над замком. В густых зеленых зарослях на берегу заливались песнями проснувшиеся птицы.
        Освещая себе путь факелом, Бартоломеус медленно поднимался по каменной лесенке наверх. Лаборатория, где он только что побывал, располагалась глубоко под землей.
        …Момент был благоприятный. Его сиятельство покинули замок на три дня, а по возвращении милостиво согласились присутствовать при венчании.
        Счастливый Вилли открыл все пять дверей сразу, как взошла луна.
        «Может, все же не надо?» — в двадцатый раз спросил он Жозефину.
        «Надо»,  — как эхо ответила та. И взяв факел, исчезла в черном проеме лестницы…
        «Чив-чив-чив-чив!» — щебетали птицы в утренних сумерках. Мир был прекрасен. Пошатнувшись и едва не уронив факел, Бартоломеус без сил опустился на каменные ступеньки.
        Руки его дрожали, со лба лил холодный пот.
        — Святой Боже…  — прошептал он.  — Святой Боже…
        Неизвестно, сколько бы еще он просидел на ступеньках, вспоминая увиденное в подземелье, только сверху раздался взволнованный голос Вилли Швайна:
        — Жози! Жози!..
        Бартоломеус поднял голову. Но посмотрел не на тень Вилли, караулившую у входа, а в рассеянности назад, через плечо — в черный, веющий сыростью вход в лабораторию.
        Господин… его бедный господин!..
        — Жози!..  — Крик Вилли перешел в рычание.
        Он снова поднимался. Вернее, карабкался по крутой лесенке, спотыкаясь. По временам останавливался и, отирая пот со лба, оглядывался назад — на черную дыру лаборатории.
        Отмахнулся: граф не злодей, нет, он безумец!
        — Жо-ози-и-и!!  — донесся полный отчаяния крик Вилли уже откуда-то издалека.
        Бартоломеус вгляделся в просвет двери, выводящей наружу. Посветил факелом…
        Тень Вилли исчезла. Вместо нее мерцали липкие водянистые глаза «безумного графа».

        Глава 4
        Про обет не улыбаться, страшное зрелище и арабскую соль

        Было снова утро. Но не то самое, а другое. Над рекой стоял легкий туман. Сквозь него пробивались первые лучи солнца, заметно согревая сидевших в лодке озябших путников. По берегам, как всегда радостно, заливались птицы. Из своей клетки им вторила пеночка: «Фить-фить! Фить-фить!»
        Перед отъездом из Альтбурга Эвелина хотела ее отпустить, но пеночка не улетела — села на плечо, наклонила головку и защебетала торопливо: «Фить-фить! Фить-фить! Фить-фить!»
        Голова матушки Молотильник покинула свой горшок и заняла место среди своих собратьев в сундучке у Бартоломеуса. Хотя зачем он был им теперь нужен, сундучок с головами? Если самого Бартоломеуса больше нет?
        Сердце Эвелины полнилось печалью, а глаза не просыхали от слез. И не потому, что Бартоломеусу не удалось похитить волшебные конфеты. И не потому, что бедному Фаулю уже не стать человеком. И не потому даже, прости Господи, что ей больше никогда не найти отца. Нет, не от этого разрывалось ее сердце. А оттого, что никогда больше ей не придется увидеть славного доброго Бартоломеуса.
        Эвелина чувствовала себя несчастной. Очень несчастной. И она знала: такой несчастной она останется навсегда. Улыбка?.. Нет, за всю оставшуюся жизнь она больше ни разу не улыбнется. И самым лучшим, что ей оставалось в этой жизни… Да, самым лучшим будет уйти в монастырь.
        Марион горячо поддержала идею подруги. Она так же, как и Эвелина, не находила себе места от горя — с того дня, как Вилли Швайн рассказал им о гибели Бартоломеуса: о том, как перед самым намечавшимся счастливым венчанием тот спустился в лабораторию; о том, как внезапно нагрянул граф Шлавино; о том, как Бартоломеуса бросили в карцер и на следующий день должны были казнить, а Вилли, не выдержав, бежал из замка.
        Да, решение было твердое.
        — Все на свете суета сует,  — говорила Эвелина.  — Мы вместе пострижемся в монахини, вместе будем жить в одной келье, спать на соломе — ты с правой стороны от окна, я с левой,  — питаться лесными ягодами, пить ключевую воду и читать молитвы.
        Итак, жизненный путь был избран. Взяв с собой пеночку и кота и подхватив сундучок с головами, девочки собрались было уже…
        Но задумались: в какой монастырь идти?
        Только не в монастырь Святых Пигалиц! Помилуй, Пресвятая Дева! А, говорят, где-то неподалеку, в лесной глуши, меж стройных пихт и мохнатых елей, прячется скромная обитель Святых Голубиц…
        — Дались вам эти Голубицы!  — возмутился Вилли.  — И кроме того, это же неподалеку от графского замка.
        — Нам все равно,  — потупила глаза Эвелина.  — Мы уже не принадлежим этому суетному миру.
        …Весла дружно погружались в холодную воду и снова выныривали — лодка быстро неслась по течению. Мимо летели берега: с начинающими покрываться весенней листвой деревьями, мелкими деревушками, худосочными коровами и грязношерстными козами, вышедшими на водопой.
        Но всего этого ни девочки, ни господин Фаульман не замечали. Устроившись втроем на дне лодки, они не сводили глаз с Вилли Швайна. А Вилли греб и рассказывал:
        — …Графа не было в замке. И потому для всех было неожиданностью, когда он внезапно появился: прошел через потайную дверь, через садик — и оказался прямо передо мной, прямо перед открытой дверью лаборатории. Господи боже мой! Я не успел предупредить Жози. Я говорил ей, что это опасно, я говорил ей, говорил!..  — Прорычав что-то нечленораздельное, Вилли отвернулся и смахнул слезу. Потом обреченно дернул ручищей.  — Ее бросили в карцер. Она молчала, бедняжка. И только раз подняла на меня глаза. «Вилли,  — сказала она,  — не прощу себе, что подвела тебя». И еще сказала: «Уходи вон из замка, граф не пощадит тебя». Что говорить… будто я и сам не знал. У меня еще оставался ключ от потайной дверцы, и я решил бежать.
        Они только что обогнули маленький островок. Река здесь поворачивала, и Эвелине показалось, что впереди за излучиной реки, над густым лесом, мелькнул черный шпиль. Мелькнул — и пропал.
        — Перед самым побегом я навестил ее в карцере. Я подивился ее спокойствию: она сидела на ворохе гнилой соломы и с аппетитом уплетала краюху хлеба. Увидев меня, она приветливо улыбнулась. «Вилли,  — сказала она,  — знаешь ли ты, что ты — кабан?» И тогда я понял, что означают это спокойствие и здоровый аппетит перед самой казнью: бедняжка повредилась в рассудке. «Знаю»,  — сказал я ей мягко, как говорят с больными, чтобы не раздражать их. «Знаю»,  — сказал я, хотя сердце мое разрывалось от горя. Настала пора прощаться, уж сторож открывал дверь. Времени у нас не было, и она быстро сунула мне в руки мешочек…
        Тут Вилли сунул весло под мышку, полез за пазуху и выудил на свет небольшой мешочек синего цвета, крепко перевязанный розовым шнурком.
        — «Это моим племянницам,  — шепнула она,  — что живут в Альтбурге на улице Безлуж, навести их и передай, позаботься о них».
        — Бедный, славный Бартоломеус!  — прошептала в слезах Эвелина. А Марион громко всхлипнула.
        — «Бартоломеус»?..  — переспросил Вилли.
        — Да, а что в мешочке?  — поспешила сменить тему Эвелина.
        Девочки развязали мешочек.
        — Соль!  — воскликнула удивленная Марион.
        — С каким-то очень странным вкусом,  — добавила Эвелина, попробовав щепотку.
        — Несомненно, арабская,  — высказалась Марион.  — Такая мелкая и такая белая!
        Да, разумеется, соль была арабская, согласились все, взглянув на деликатес. В те времена, золотой мой читатель, соль была деликатесом, часто привозилась издалека и ценилась на вес золота.
        — Милый, любящий Бартоломеус!  — воскликнула Эвелина.  — Как он заботился о нас даже в последние свои часы!
        — Да кто же такой «Бартоломеус»?  — снова полюбопытствовал Вилли Швайн.
        — Э-э… наш отец. Его больше нет,  — объяснила Эвелина.  — Но что это там?
        Обогнув излучину, лодка выплыла на середину реки. Здесь река расширялась — и вскоре заканчивалась, впадая в озеро. Посреди озера зеленел островок. А на островке, как в сказке про спящую королевну — наполовину спрятавшись меж ветвистых деревьев и буйно разросшегося кустарника, наполовину же подступив к самой воде — стоял мрачный замок.
        Некоторое время все четверо молча смотрели на замок. Каждый думал о своем.
        — Ах,  — вздохнула Эвелина,  — как бы хотела я очутиться за стенами этого замка. Если бы ты, Вилли, был так любезен и одолжил нам ключ от потайной дверцы!
        — А лучше — сразу от графской лаборатории,  — добавила Марион.
        Вилли аж подпрыгнул.
        — Да что вы все — поспятили? Зачем вам туда?
        — М-м…  — Девочки сделали невинные глаза.  — Говорят, граф делает чудные конфеты.
        — Никогда,  — поклялся Вилли,  — никогда я вам в этом не помогу! Конфеты… Молитесь об одном — чтобы не пришлось никогда попробовать этих конфет! Поскорей миновать это место — вот о чем вы должны мечтать. Да что говорить, если б не ваши Святые Голубицы — черт бы их побрал!  — я б ни за что сюда не вернулся. Знаю точно: по мне уже плачет если не веревка — то топор, а если не топор…  — он передернулся,  — то графская лаборатория.
        — Да что же там такое, в этой лаборатории?  — удивилась Марион.
        Вилли обернулся, по щеке его скатилась слеза.
        — Милая девочка, хорошо, что ты этого никогда не узнаешь.
        Они плыли у самого-самого берега, надежно скрытые от глаз замковых дозорных ветвями прибрежных ив.
        — …на следующее утро Жози должны были казнить. Лапушка, птичка… Я не смог бы этого вынести. Ведь в то утро нас должны были обвенчать! Я бежал еще ночью, воспользовавшись ключом от потайной дверцы.
        — «На следующее утро»!  — прошептала Эвелина, и слезы застлали ее взор.  — «На следующее утро» — это, значит, уже два дня назад!
        Несомненно, так оно и было. Лодка с тихим плеском скользила под кудрявыми ветвями ив. А четыре пары глаз напряженно всматривались в замок. Вот появилась из-за поворота новая башня, вот вторая, на стенах копошились черные фигуры дозорных. Вот луч солнца, прорвавшись из-за туч, скользнул по шпилю еще одной башни…
        Вдруг Вилли страшно вскрикнул. Он стал белее снега, глаза его выпучились, а жесткие волосики встали дыбом. Он вскинул руку и указал на шпиль.
        Нанизанная на шпиль башни, наполовину скрытая развевающимися волосами, на них мертвыми глазами смотрела голова Жозефины.

* * *

        Сначала Эвелина просто радостно улыбнулась.
        Потом, не выдержав, громко прыснула.
        Удивленно взглянув, Вилли покачал головой.
        В следующий момент, закрыв лицо руками, девочка затряслась от судорожного смеха.
        Когда же, вторя ей, на дно лодки в хохоте грохнулась и Марион, Вилли только пожал плечами:
        — Бедняжки… Дети всегда тяжело переносят потерю близких.
        А девочки не унимались.
        — Голова!..  — захлебываясь от счастливого смеха, повторяла Эвелина.  — Голова!..
        — Ой, не могу… а-ха-ха!.. Ой, не могу… а-ха-ха!..  — суча ногами, каталась по дну лодки Марион.  — Они просто… они просто отрубили ему голову!
        Согнувшись в три погибели, девчонки хохотали до слез. До нечленораздельного визга. До колик в животе. Не в силах произнести ни слова, они только махали руками в сторону башенного шпиля — и снова, обессиленные, валились на дно лодки.
        Вилли только охал и качал головой.
        Наконец, отдышавшись, Эвелина деловито осведомилась:
        — А тело? Куда подевали тело?
        Вот этого Вилли сказать не мог.
        — Думаю…  — развел он руками,  — думаю, бросили в озеро…
        Обет не улыбаться был нарушен. Да и как не улыбаться, если страшная казнь Баршломеуса заключалась всего лишь в том, что с него сняли голову? Эту «казнь» Бартоломеус проделывал сам с собой каждый день перед зеркалом. Теперь девочки думали только об одном: если обезглавленного «казненного» выбросили в озеро, то наверняка он давно уже выплыл на берег и прячется неподалеку от замка. Одно тревожило: без головы бедняга Бартоломеус далеко уйти не мог. И только они — они и больше никто — могли ему помочь: ведь у них был целый сундучок с его головами.
        Ах, как было радостно! Девочки так и порывались рассказать Вилли обо всем: о злодее графе, о волшебных конфетах, о томящемся в плену графе Эдельмуте и о том, что они его обязательно-обязательно скоро разыщут! А главное, о том, что Вилли совсем не нужно переживать: Бартоломеус жив, ему только нужно помочь найти голову!
        Но когда вечером сидели на берегу у костра, ели утку, что Вилли подстрелил в камышах, и Эвелина осторожно пыталась поведать о «тете Жозефине», которая была «удивительным, непростым существом»… Вилли Швайн с жаром воскликнул:
        — Да, она была удивительным — и очень непростым существом! Я так любил ее, мою крошку, так…  — Он вытер кулачищами глаза и попросил: — Не будем о ней больше, ладно?
        Девочки смущенно замолчали. Ну как сказать Вилли, что его Жозефина — на самом деле безголовый управляющий графа Шлавино? Языки их прилипли к гортани.
        …Утка была вкусная, но несоленая. И Марион, как практичная хозяйка, взялась посыпать ее золой. Так всегда делают, если дома нет соли, или если ее берегут…
        — Но ведь у нас есть соль!  — вспомнила Эвелина.  — Забыли? Арабская!
        Конечно, взяли только щепоточку. Чуть-чуть — чтобы почувствовать вкус. Соленая утка была совсем не то, что несоленая — даже Вилли Швайн повеселел. Положил на ломоть хлеба, откусил…
        — Райская еда!
        — Именно что райская,  — закивала с набитым ртом Марион.  — Уверена, такую утку жарят себе святой Петр со святым Павлом — каждый раз после того, как подстрелят ее в райских кущах.
        И Эвелина, отпробовав, подивилась, насколько Марион попала в точку.
        — В монастырь я больше не хочу,  — сообщила Марион, обгладывая косточку.
        — Я тоже,  — подхватила Эвелина.
        — И для полного счастья мне недостает только одного — конфетки для моего бедного Фауля.
        — Мяу,  — согласился гоподин Фаульман.
        — Но для этого нужно попасть в замок. Ах, если бы кто-нибудь нам помог. Кто нибудь…  — Девочки выразительно покосились на Вилли.
        И тут Вилли удивил. Хлопнув себя по ляжкам, растянулся в улыбке:
        — Честное слово, девчонки! Чего вы так распереживались? Ключик-то от потайной дверцы — вот он!
        Была найдена тарелочка с голубой каемочкой, на нее водружен ключ и торжественно преподнесен девочкам. Вилли был самой любезностью. Он объяснил, где искать дверцу, что ведет в замковый садик, и подробно обрисовал, где найти лабораторию, кухню и графские покои.
        — Ой, Бог ты мой, только будьте осторожны.
        — Не беспокойся, с нами ничего не случится,  — поспешили заверить девочки.
        — Болван я, право,  — рассмеялся тот.  — Ну что, на самом деле, с вами может случиться?
        …Светил месяц в ночном небе, шумел ветер в ветвях дуба. Эвелина долго не могла уснуть. Она ворочалась и ворочалась на месте, удивляясь, что за странный человек этот Вилли Швайн. Еще днем он яростно бранил их за разговоры о замке, а вечером — пожалуйста: сам отдал ключ. Ну не странно ли?
        Вероятно, во всем виновата утка — очень вкусно пожаренная и приправленная арабской солью. Он поел ее, стал добрым — и со всем согласился.
        И со всем согласился… Закрыв глаза, Эвелина задумалась. Она думала, думала — да так и уснула.
        …Утром Эвелина вскочила, будто кто ее ужалил.
        — Вставай, Марион, вставай! Дело не в утке, я знаю, в чем дело!
        — А?.. В утке?..  — испуганно спрашивала Марион, терла распухшие со сна глаза и ничего не понимала.
        — Нет-нет, не в утке — а в соли, которой приправили утку! Эта соль,  — прильнув к уху подруги, Эвелина взволнованно шептала: — эта соль — не арабская!
        — Ах!  — подпрыгнула Марион в крайнем изумлении.
        — Это вообще не соль!
        Уверить Марион было недолго. Уже спустя недолгое время, прикрыв рот руками и широко распахнув глаза, та взволнованно кивала. Да, да, она во всем согласна с Эвелиной.
        Однако подозрения нужно было проверить.

* * *

        — Какая жирная куропатка!  — восхищалась Марион, присев на корточки у костра.  — Ну, посмотрите-ка, жир так и капает! Ой, не могу ждать, слюнки текут!
        — Сейчас, сейчас,  — кивал Вилли, поворачивая только что подстреленную птицу над огнем.  — Наберись терпения. И, я думаю, немножечко арабской соли не повредит.
        Куропатка оказалась сочная, нежная. Всем понравилась. Только Вилли показалась чересчур пересоленной.
        — Пересоленная — это очень вкусно,  — заверила его Марион, впиваясь зубами в свой совершенно несоленый кусок.
        — Твоя правда,  — согласился Вилли, посыпав солью дополнительно.  — У-у, вкуснятина! В жизни не ел ничего подобного.
        Девочки переглянулись.
        — А если добавить еще свежих листьев дуба,  — осторожно заметила Эвелина,  — то вкус заметно улучшается…
        Радостно гикнув, Вилли бросился к ближайшему дубу.
        — Как же я раньше не знал?  — удивлялся он, поедая мясо с дубовыми листьями.  — Ах вы, негодницы! Почему сразу не сказали?
        — Ну уж если хочешь знать,  — приободрилась Марион,  — то дубовые листья — это ерунда. Моя мачеха нашпиговывала мясо желудями…
        Кррак!  — разгрыз Вилли нашпигованный желудями кусок мяса. Ничего, что при этом сломал зуб. Зато какое получил удовольствие!
        Марион еще хотела брякнуть что-то насчет еловых веточек, придающих блюду пикантный запах, но Эвелина остановила.
        Уединившись в кустах за деревьями, девочки с трепетом раскрыли мешочек с «арабской солью». Сомнений не оставалось: в руках у них был соглашательный порошок.

* * *

        Сундучок у Бартоломеуса был, казалось, бездонный. Помимо голов, в нем хранилась куча самой разной одежды: парчовый плащ для щеголеватого дворянина, вышитый золотом и украшенный кистями кошелек купца, простая ряса скромного монаха, головной платок бедной крестьянки… Вывалив весь пестрый ворох на траву, девочки принялись за работу.
        Длинные чулки подвязали как можно выше, в чересчур просторные сапожки насовали сухой травы. Рубашку достаточно было просто подкоротить. У кафтана на спине сделали складочки, рукава красиво подогнули. Чтобы кафтан не смотрелся чересчур длинным, в талии его крепко затянули кожаным поясом. А на пояс повесили небольшой кинжал.
        Чудо! Вместо Эвелины перед Марион стоял незнакомый мальчик — в голубой шапочке, полосатых чулках и красном кафтане. Только волосы… увы, такие длинные мальчики не носят.
        — Придется срезать,  — вздохнула Эвелина и протянула подруге кинжал.
        Слезы капали на руки Марион: так жалко было роскошных волос, прядь за прядью падавших на землю.
        Кончив работу, Марион вытерла глаза. Нечего было печалиться: перед ней стоял красивый мальчик — с длиннющими черными ресницами и короткими волосами до плеч.
        — Ах, милашка! Клянусь, граф вас ни за что не узнает!
        — Правда?
        — Ей-богу, ваше сиятельство.
        — Отлично. Теперь… где мой ключ от потайной двери?
        — Вот он.
        — А «эликсир молодости»?
        Марион протянула небольшую плетеную бутыль.
        — Я добавила туда ровно половину соглашательного порошка. Другая половина мне понадобится для Вилли.
        То была часть хитроумного плана. Оставшись с Вилли, Марион должна была подкармливать его волшебным порошком — и заставить прочесать все окрестности в поисках Бартоломеуса.
        — Одно меня смущает,  — почесала она чепец,  — если Вилли увидит «Жозефину» — да еще без головы, что же он подумает?
        — Ничего. Ведь ты сразу его уверишь, что то не Жозефина, а… некая тетя Бартоломиния, которая вечно теряет голову от рассеянности.
        Да, план был беспроигрышный. В последний раз повторив свою роль — «Не хотите ли испробовать эликсир молодости, ваше сиятельство?.» — и вдоволь насмеявшись — граф попадется в собственные сети!  — девочки спустились к лодке. Столкнули ее в воду… С шумом выпорхнула из камышей утка и, хлопая крыльями, поднялась в небо.
        Поставив в лодку бутыль, Эвелина забралась следом.
        — Ох, ваше сиятельство, боюсь я. Может быть, еще не поздно, а? И я пошла бы с вами?
        — Нет, нет, и не выдумывай! Забыла, что граф узнает Фауля по запаху? И кроме того… в замок идти должна только я. Ведь вся затея — из-за моего отца. Вот в чем дело. Понимаешь?
        Эвелина схватилась за весла — тяжелые, неповоротливые…
        — С-сохрани Пресвятая Дева ваше сиятельство!  — Марион изо всех сил оттолкнула нос лодки от берега.
        Под покровом ночи та тихо заскользила к мрачному замку.
        Дождь закапал внезапно, чертя круги на черной воде, забарабанил по бортам лодки. И вмиг замочил красный кафтан и синюю шапочку. Все сильнее, и сильнее, и сильнее. Крупные капли катились по лицу Эвелины. Уже и не стало видно белого платка Марион на берегу. Зато замок за спиной становился все больше и больше, рос на глазах.
        «Отец… Я уже близко. Тебе недолго осталось ждать. Знал бы ты, как я люблю тебя. Скоро я открою твою тайну — и ты снова станешь свободен. Жди меня!.».
        Ливень шумел все сильнее, заглушая ночные звуки. Нос лодки мягко врезался в мокрую листву островка.

        Глава 5
        Про усы святой Матильды, «эликсир молодости» и ключи от лаборатории

        Граф был в бешенстве. Он бегал по лаборатории, в который раз обшаривая полки, скамьи, сундуки, заглядывая в сосуды, склянки и котлы.
        Все было на месте, все стояло нетронутым, не было главного: ради чего он не спал, не пил и не ел тринадцать ночей, колдуя при свете факела до самого рассвета.
        Так что же пропало?
        — Синего шелка тугой мешочек,
        Сверху розовый шнурочек,
        Внутри чудесный порошок,

        — шептал граф, вылезая из-под скамьи — весь мокрый от холодного пота. Чудесного порошка не было.
        А ведь принцесса должна прибыть с часу на час. Посланные вперед гонцы повстречали ее свиту утром за холмом.
        В десятый раз представив себе картину — ее высочество приседает в низком реверансе: «Да, конечно, я буду вашей супругой, то моя давняя мечта…» — граф застонал. Без соглашательного порошка принцессе и в голову не придет выдать подобное.
        Догадаться, кто вор, было нетрудно. Ах, как легко можно было теперь догадаться!
        Теперь. Когда уже поздно.
        Началось с того, что служанку повесили. Обычное дело. Граф уже был готов забыть на следующий день, когда — вот тебе на!  — прибежал слуга, задыхаясь: тело повешенной исчезло!
        Как — исчезло?
        Вот так — исчезло, а голова осталась висеть.
        Батюшки мои. Граф аж перекрестился. Идите ищите, и без тела не возвращайтесь! Но подозрения уже зародились.
        Кое-какие подозрения. Он еще сомневался. Пока не выяснилось, что видели этой ночью, как безголовое тело в розовом платье заглянуло в конюшню. Страх был! Все в обморок попадали. Потому графу никто вовремя и не доложил.
        Тогда уж все сомнения, конечно, отпали. Выругавшись по-страшному, Шлавино распорядился голову «повешенной» водрузить на шпиль башни, а самим спрятаться и смотреть в оба. Была надежда, что Безголовый клюнет и полезет за головой. Неудобно же ему все время ходить без головы.
        Увы, надежда не сбылась: и до сих пор голова скучала на шпиле, поджидая тело, а тело все медлило с визитом.
        Само собой, граф отрядил с дюжину людей прочесать окрестности. Но женщины без головы так и не нашли. Хитрый Безголовый!
        — Розовое платье… розовое платье…  — бормотал граф, сидя на полке между склянками.
        И как он сразу не догадался? Розовый цвет — любимый цвет Безголовых. Розовый цвет и улыбка на устах. Бартоломеус! Кому еще понадобится совать нос в его лабораторию? Верная собака ищет своего хозяина!
        Руки у графа зачесались от желания сейчас же, немедленно кого-то придушить.
        Ту-ту-у! Ту-ту-у!  — пропел рожок из далекого сверху.
        — Ваше сиятельство!..
        — Что-о, черт возьми!  — рявкнул Шлавино от всей души.
        — Принцесса Розалия со свитой — у ворот!

* * *

        Дочь короля Сигизмунда Замечательного, принцесса Розалия славилась на весь мир красотой, добротой, скромностью, дружелюбием, щедростью, честностью, сообразительностью, прямодушием, хитростью, умом, веселым нравом, мудростью, спокойствием, миролюбием, любовью к сладкому и благочестием.
        — Решено, я отправляюсь в обитель уже завтра. Я буду за вас молиться. А если удастся,  — шепчет она, доверительно прильнув к уху графа,  — привезу вам оттуда кусочек святых мощей.
        Черт, думает граф, что предпринять, чтоб задержать старую дуру в замке? Ведь на изготовление нового соглашательного порошка уйдет не один день. Устроить так, чтобы принцесса сломала ногу? Например, посадив ее на норовистую лошадь… Или послать за святой Матильдой?
        А что, это мысль.
        — Зачем же вашему высочеству так утруждаться?  — всплескивает он руками.  — Идти по темному лесу в бедную обитель? Тогда как святая Матильда сама по первому моему свисту прискачет сюда вместе со своими усами.
        — Нет, граф,  — с терпеливой улыбкой качает головой Розалия,  — я должна сама, пешком, надев бедные одежды, и желательно босиком…
        — А дикие звери?  — настаивает Шлавино.  — Ими кишит лес.
        — О чем вы, граф? Злой зверь не нападет на благочестивую душу. Господь возьмет под свою защиту жаждущих приобщиться к благодати.
        — Да стоит ли так торопиться ради какой-то монашенки?  — начинает терять терпение Шлавино.  — Пусть ваше высочество хорошенько отдохнет в моем замке, съездит пару раз на охоту, погуляет — тут такие чудные места!
        — Что вы, мой граф.  — Во взоре принцессы проскальзывает недовольство.  — Разве вы не слышали? То не какая-то монашенка, а святая — и с усами! Многие паломники ходили смотреть на диво и все подтверждают: усы настоящие — кудрявые и длинные.
        Осуждающе взглянув, принцесса отворачивается.
        Что ж, думает граф, скрежеща зубами, остается еще вариант со сломанной ногой.
        …В ночное небо выплыл месяц. В замке смолкли флейты, стих шум голосов — знатные гостьи улеглись спать.
        Самолично пройдя к конюшням, граф подзывает конюха.
        — Слушай, ты. Ее высочество согласились остаться в замке еще на один день. Завтра они со свитой едут на прогулку. Приготовь принцессе коня.
        — Какого, ваше сиятельство — Молодца или Красавца?
        — Приготовь ей Придурка. Да подрежь сбрую снизу — так, чтоб заметно не было.
        Граф зевает: зверски устал. Но спать некогда. Нужно идти готовить соглашательный порошок. Хлопоты…

* * *

        Ночь. За окном кельи — стройные пихты и мохнатые ели. На столе свеча, по лавкам — сестры-монахини. Меж них — святая Матильда (усы длинные, пышные — дай Бог такие любой святой): тыкая иголкой вышивку, рассказывает.
        — Глаголю, сестры, не от желания пустой болтовни, а в назидание. Случилось мне видение, и было то ровно неделю назад…
        Утром в день святого Доминика, покончив с сорок восьмой молитвой и поднявшись с колен, Матильда вышла из ворот монастыря и углубилась в лес, чтобы собрать хворосту Свернув с привычной тропинки — тут было мало хворосту — она, веточка за веточкой, кустик за кустиком, и забрела в самую чащу, где темно было как ночью.
        Вдруг холодно ей стало. А по телу забегали мурашки. Распрямилась — видит: из-за темной ели выходит… не человек, не зверь — а девушка юная в розовом платье и с головой кабана!
        — Хочу постричься в монахини, матушка!
        И рылом в ноги — бух!
        — Грехи замаливать, Божьей благодати сподобиться!
        Вот так. Собрала Матильда всю свою веру в кулак, осенила тройным знамением мерзкое чудище… Тут силы и изменили ей: страшно крикнула и повалились без чувств.
        Очнулась под вечер. Солнце садилось, чудище сгинуло. С тревогой ощупав себя, установила: ряса исчезла, прядь волос над ухом пропала… но самое святое — усы да крест нательный — не тронуло чудовище, не посмело!
        — Говорю то в назидание,  — молвила монахиня, делая последний стежок на вышивке.  — Да укрепится всяк слабый духом и да преодолеет дьявола, если до последнего мига будет веровать в Господа и призывать его к себе в помощь.
        …Закончив рассказ, святая прощается с сестрами на ночь. Плотно затворяет дверь, опускается на колени перед распятием, начинает шептать:
        — Понедельник, вторник, среда, четверг… Вторник, среда, четверг…
        Крути — не крути, а выходит, что завтра пятница. Нужно готовиться. Вытащив из-под половицы ящичек, она вынимает щипцы, накаляет их на огне — и начинает тщательно подкручивать усы.
        Такова должность у святой: по пятницам усам предписано кудрявиться.

* * *

        Сильнее прижав к себе бутыль с «эликсиром молодости», Эвелина обернулась к потайной дверце, плотно притворила ее и — щелк, щелк — повернула ключ в замке.
        Затем прислонилась к холодной крепостной стене и закрыла глаза: нужно было подождать, когда сердце перестанет так бешено стучать.
        Надо было только успокоиться. Ибо план был превосходный.
        «Превосходный-превосходный!» — подбодрила она сама себя.
        Перво-наперво — проникнуть на кухню и уговорить кухарку добавить «чудесного эликсира» в завтрак графу Шлавино. Если же кухарка не захочет-то предложить ей самой сначала попробовать, что за чудесный напиток этот эликсир.
        Дальше уговорить кухарку налить «эликсир» в вино графу не составит труда. А после того как злодей-колдун отпробует «чудесного эликсира», Эвелина попросит доложить о себе.
        Да-да, об Эвелине, дочери графа Эдельмута! Невероятно, если ее не захотят принять. И вот тогда-то…
        Тогда-то она и скажет, глядя в глаза одурманенному соглашательным зельем злодею: «Господин чародей, вы хотели погубить моего отца, но вам это не удастся. Скажите мне, где спрятали графа Эдельмута и отдайте волшебные конфеты для господина Фаульмана».
        Повторив про себя последние слова, Эвелина собралась с духом, открыла глаза и выбралась из мокрых кустов на полянку.
        Замковый садик был невероятно запущен. Дождь кончился, в тишине с мокрых листьев капала вода, в предрассветных сумерках начинали щебетать первые птицы. Эвелина осмотрелась.
        Слева высокая деревянная лесенка вела прямо в покои. Рядом стояла низенькая беседка, со всех сторон заросшая густым кустарником. Справа меж кустов проглядывала другая дверь. По словам Вилли, она-то и вела во двор.
        Как не хотелось выходить из этого садика, куда, наверное, целыми днями не заглядывает никто. Тут было так спокойно!
        «Ах, все будет хорошо»,  — храбро сказала себе Эвелина. И повторив еще раз «Берегитесь, граф, скоро мой отец окажется на свободе!» — смело толкнула дверь и вышла во внутренний дворик замка.
        — …К графу, говоришь?
        — С-совершенно в-верно.
        — А что это у тебя за пазухой?
        Не сводя испуганного взгляда со спрашивающего, Эвелина вытащила бутыль.
        — Хм,  — поморгал Упырь.  — Что это там? Не кровь ли часом человеческая?
        — Что вы!  — в ужасе воскликнула Эвелина.  — Это… это… «эликсир молодости». Для его сиятельства.
        — «Эликсир молодости»?  — На жирном лице Упыря появился интерес. Друг графа подкатился ближе и взял бутыль в руки.  — Взаправдашний?
        — Самый настоящий,  — поспешила уверить девочка.
        — И сколько за него просишь?  — облизнулся Упырь, не сводя глаза с бутыли.
        — Тридцать сребренников,  — пробормотала Эвелина, от растерянности — первое, что пришло в голову.
        — Возьми,  — не глядя, сунул тот ей кошель.
        Какое-то время девочка стояла, глядя на кошель — толстый, голубого бархата, с пушистыми кисточками…
        — Но это… для графа!  — вскричала она вдруг.  — Стойте!
        Поздно. Содержимое бутыли — буль-буль-буль-буль!  — уже переливалось в горло Упыря.
        Потрясенная, смотрела Эвелина на пустую бутыль. Вот и все, что осталось от беспроигрышного плана. Что же теперь делать?
        — Графу бы не понравилось,  — вытирая губы, заверил Упырь.  — Не в его вкусе. И вообще, зачем ему молодеть, он и так молод. Нет у тебя еще?
        Эвелина печально покачала головой.
        Глаза ее наполнились слезами. Какой хороший был план! Такой замечательный, такой хитроумный! А все из-за нее. Уже сегодня вечером у нее в руках были бы конфеты. А завтра, может быть, она увидела бы отца…
        Где-то вдали прокричал петух.
        — Ну, мне пора,  — заторопился Упырь.  — Если раздобудешь еще такого эликсира, неси прямо ко мне. Уговор?
        Ответа не последовало. Вместо него послышались громкие всхлипывания.
        — Что-что?  — не понял Упырь.
        А слезы текли и текли по лицу Эвелины.
        — Что стряслось-то?  — участливо осведомился Упырь.
        — Ничего,  — отвернулась девочка, вытирая рукавом мокрые глаза,  — ничего не стряслось… Просто я больше… я больше… никогда не увижу моего отца…  — Слезы с новой силой закапали на рукав.  — Никогда…
        — Вот как? Ай-ай… Не плачь только так горько. Быть может, я смог бы для тебя что-то сделать?
        — Нет, спасибо… Больше сделать ничего нельзя…
        — Какую-нибудь малость?  — не унимался Упырь.  — Какую-нибудь пустяковину?
        — Нет-нет, благодарю, вы уже сделали… до свидания..  — Грустно вздохнув, девочка побрела обратно к двери замкового садика.
        — Эх, не могу смотреть на слезы без слез,  — просипел в волнении Упырь, косолапя следом.  — Неужто я никак, ну совсем никак не могу помочь твоему горю?
        — Премного благодарствую, но уже поздно: вы ведь выпили весь согла…
        Перестав плакать, Эвелина посмотрела на Упыря. Глаза ее внезапно засветились.
        — А… вы… и вправду согласились бы помочь?
        — Конечно!  — расплылся в улыбке Упырь.  — Конечно, соглашусь сделать для тебя все! Все, что только захочешь! Скажи только сначала — что.
        …Они шли через покои главной башни: впереди Упырь, за ним мальчик в синей шапочке.
        — Графа нет, он ушел еще ночью — собирать в лесу какие-то травки. У него пропал порошок. Жуть, скажу тебе, что за порошок. Упаси дьявол меня его когда-либо попробовать. Попросят собственную матушку съесть — и на то согласишься! Так что тебе нужно?
        — Попасть в лабораторию,  — напомнил «мальчик».
        — Охотно помог бы, но ключи у графа. Показать, где он их прячет?
        — Пожалуйста, если вам не трудно.
        — Для тебя — что угодно! Не принесешь ли мне еще такого эликсира? Эх, молодость! Страсть мечтаю помолодеть.
        Миновав широкую гостевую залу, поднялись по широкой лестнице наверх, прошли несколько комнат, дальше по коридору…
        Вдруг Упырь остановился.
        Побледнел. Схватился за сердце.
        Остановившись вслед за ним, Эвелина в испуге смотрела на своего проводника.
        — Который час?  — прохрипел тот тяжко.
        — Думаю, уже рассвет.
        — Мне пора,  — заспешил он, повернув вспять.  — Мне пора… спать.
        И засеменил, засеменил в другую сторону.
        — Но… как же ключи?  — воскликнула Эвелина, снова чуть не заплакав.
        — Ключи…  — Тяжело дыша, толстяк несся вприпрыжку по ступенькам.  — В спальне… У графа… Под подушкой…
        — А где его спальня?  — в отчаянии прокричала Эвелина вслед.
        Но тот уже не слышал. Не отрывая руки от сердца и бормоча, что «умирает», Упырь ввалился в одну из комнат, захлопнул за собой дверь, щелкнул замком…
        Девочка осталась одна.

        Глава 6
        Про пеструю компанию, Прекрасного Принца и бедного мальчика

        Она еще долго стояла у двери, за которой исчез Упырь, и стучала, и просила открыть. Из-за двери не доносилось ни звука.
        Ну вот, все пошло прахом. Все, что так хорошо начиналось… От всего происшедшего за одно утро голова у Эвелины шла кругом. Она была не из тех, кто не теряется в непривычной ситуации. Стоя посреди незнакомой комнаты, не зная, что предпринять, девочка в отчаянии озиралась.
        — Спальня графа,  — шептала она, заламывая руки. Где же она — спальня? И не возвратился ли граф уже из лесу?
        Вдруг взгляд ее упал на высокий комод, сверх которого стаял большой круглый сосуд. Сосуд был большой, стеклянный и держался на медной подставке с тонкими ножками.
        Но не это ужаснуло Эвелину. Не это заставило ее хрипло вскрикнуть. Из сосуда на девочку смотрели глаза.
        Глаза торчали на тонких отростках из маленькой лысой головы. Когда отростки двигались, глаза качались: туда — сюда, туда — сюда…
        Это было ужасно. Это было отвратительно!
        Эвелине стало дурно. А тут еще из головы чудища вылезли две большие лапы — по два растопыренных пальца на каждой — и замахали на девочку.
        — О, Пресвятая Дева…  — попятилась Эвелина.
        Буль-буль,  — пробулькало что-то. Она вдруг отчетливо увидела, как отвратительное существо, гребя растопыренными пальцами, поворачивается в воде.
        «Водяной черт?..  — подумала она в смятении.  — Рыба-монстр?»
        Нет, скорее, граф заколдовал какого-то несчастного…
        Глаза на длинных отростках снова закачались: туда-сюда, туда-сюда…
        О, нет, выдержать это она была не в силах. Протянув в сторону чудовища дрожащую руку, она сотворила крестное знамение…
        Шум шагов застал ее врасплох. Топ-топ, топ-топ… Шум шагов на лестнице и голоса.
        Перепугавшись насмерть, Эвелина бросилась в соседнюю залу.
        Оттуда — в другую.
        Из другой — в третью…
        Шаги не утихали. Наоборот: становились слышнее. Шаги — и шум голосов. Все ближе, и ближе, и ближе… Теперь уж сомнений не было: граф обо всем узнал и теперь ее ищет.
        Вся холодея от ужаса, на подгибающихся ногах Эвелина вбежала в небольшую комнатку. Резные деревянные панели, гобелены со скачущими всадниками во всю стену, все кружится перед глазами ярким вихрем… Где же следующая дверь?
        Двери не было.
        Двери не было!
        Топ-топ-топ… топ-топ-топ…  — топало уже по соседней зале. Метнувшись в проем за дверью, девочка вжалась в стену. На миг ей представилось, как граф ее превращает в безобразного монстра с глазами-отростками, бросает в сосуд с водой…
        — Спаси, Пресвятая Дева!  — взмолилась девочка, тихо опускаясь на пол.
        В тот же миг — топ-топ-топ…  — из соседней залы вплыл хоровод из пышных платьев. В нос Эвелине ударил запах муксуса.
        — О, мальчик! Ты, наверное, паж графа Шлавино?
        Посреди пестрой компании необычайно роскошных и необычайно блестящих дам выделялась одна. Взгляд ее был особо властен, спина особо прямая, волосы седы как снег, а палец указывал прямо на Эвелину.
        Робко пробормотав «рада служить вам, моя госпожа», Эвелина поклонилась.
        — Дитя мое, да ты совсем промок!  — охнула седовласая дама, а за ней хором — остальные.  — Еще немного — и ты подхватишь простуду. Поди сюда, сорванец. Небось бегал под дождем?
        И одарив Эвелину теплой материнской улыбкой, дама пощупала ее лоб. Одежда у Эвелины и впрямь была мокрая, ведь совсем недавно она попала под ливень. А лоб…
        — Боже всемогущий, у мальчика жар. А если и нет, то скоро будет. Сей же час марш переодеваться в сухое!  — повелительно скомандовала дама.  — И обязательно натри грудь пионовым бальзамом. Ну? Бегом! Что стоишь?
        — У… у меня нет другой одежды,  — виновато молвила Эвелина.  — И никакого баль… бальзама.
        — И так граф содержит своих пажей!  — ахнула дама.  — Одеть ребенка как огородное пугало — и не дать ничего на замену. Посмотрите, что за кафтан, что за рубаха!
        — Ах, ах,  — заахали остальные,  — что за рубаха, что за кафтан!
        — Одежда явно с чужого плеча. Но у меня-то, у старой доброй принцессы Розалии, всегда найдется лишнее платье для бедного ребенка. Да, лишнее платье и коробочка с отличным пионовым бальзамом.
        Спустя недолгое время Эвелина стояла в окружении восхищенных фрейлин, ощупывая новую белоснежную рубашку, украшенную серебряным шитьем лиловую курточку, розовые чулки, лиловую шапочку с высокой тульей и кинжальчик на боку — все, снятое с одного из пажей принцессы. На ногах девочки умильно красовались мягкие туфельки с длинными-предлинными, похожими на мышиные хвосты, носами.
        — Ну вот, мой мальчик,  — улыбалась ее высочество, и добрые морщинки разбежались по ее лицу,  — я спасла тебя от простуды, а этот костюмчик — твой навсегда. Теперь же, будь добр, покажи нам замок.
        Вот так и сказала — «покажи нам замок». И Эвелине сразу стало нехорошо. А если… а если вот сейчас она столкнется лицом к лицу с графом Шлавино? Что будет тогда?.. Кроме того, ведь она совсем не знает замка!
        Не помогло ничего — ни жалобы на головную боль, ни на сухое першение в горле, ни на кажется-начинающийся-жар…
        — Ах, плутишка, я вижу тебя насквозь,  — сказала принцесса, очень этим напугав девочку.  — Ты просто хочешь улизнуть во двор, чтобы поиграть в салочки. Поверь мне: если вовремя переодеться в сухое и натереть грудь пионовым бальзамом, ни одна простуда к тебе не подступится. Ай-ай-ай, нехорошо обманывать, а то все расскажу графу.
        — Ай-ай-ай… Ай-ай-ай,  — качали головами фрейлины.
        — Ну-ка марш показывать нам замок!  — И наградив «пажа» легким материнским подзатыльником, принцесса послала его вперед.
        Однако все обошлось как нельзя лучше. Быть гидом, даже в незнакомом замке, оказалось делом на удивление несложным. Эвелине только и надо было, что идти впереди процессии, отворять двери и с поклоном пропускать свиту принцессы. Дамы сами комментировали увиденное.
        — О-о, дивный кубок!..
        — О-о, знатный меч!.. А это что?
        — Комод,  — говорила Эвелина, глядя на комод.
        Или:
        — Стол,  — глядя на стол.
        Или:
        — Шахматная доска,  — глядя на размалеванный в черно-белую клетку столик с умильными куколками, стоящими друг напротив друга в ряд.
        — Тут граф ест,  — объясняла она, проходя через обеденную залу. — Здесь он упражняется на мечах,  — проводя гостей через залу с висевшим на стенах оружием.  — …А там — графские гончие,  — ткнула она пальцем в сторону, откуда доносился собачий лай.
        Проходя через один из покоев, Эвелина внезапно наткнулась на того самого водяного черта, давеча так сильно напугавшего ее. От неожиданности девочка попятилась.
        Чудовище беспечно плескалось в своем водяном убежище, тыча растопыренными пальцами в стенку сосуда.
        Эвелина собралась было уже, как бы не заметив чудовища, поскорее прошмыгнуть мимо. Но вся орава фрейлин с визгом бросилась к сосуду:
        — Что это? Что это?
        «Водяной черт»,  — хотела объяснить Эвелина, но не успела.
        — Морской омар!  — в восхищении воскликнула принцесса Розалия, проталкиваясь сквозь толпу фрейлин.  — И какой крупный экземпляр! Как графу удалось привезти сюда омара живым и сохранить в наших условиях?!
        — Как удалось?  — недоумевали фрейлины.  — И какой крупный экземпляр!..
        Выскользнув в соседнюю залу, Эвелина долго переводила дух. Ну и жуткие же твари водятся в морских глубинах! Однако оттого, что чудовище оказалось никаким не морским чертом, а просто диковинной рыбой, на сердце необыкновенно полегчало.
        Здесь, в соседней зале, ничего особенного в глаза не бросалось. Только на одном из гобеленов был изображен рыцарь в старинных доспехах и на белом коне. Эвелина решила было уже провести гостей дальше, когда одна из фрейлин — с длинным носом — указала на щит в руках у рыцаря на гобелене. Вернее, на рисунок на щите:
        — Какой благородный золотой орел! Но разве герб графа Шлавино — не зеленая ящерица на красном поле?
        «То герб моего отца»,  — подумала Эвелина. Горячее чувство гордости охватило ее. «То герб моего отца!» — хотела сказать она громко.
        — Золотой орел на черном поле,  — произнесла девочка вслух,  — м-м… это, кажется, герб прежних владельцев замка.
        Щеки ее пылали.
        Нет, все чудесно обошлось. Даже со слугами: те не выражали никакого удивления при виде нового пажа графа, поскольку смотрели на него как на старого пажа принцессы.
        Потихоньку-потихоньку вся пышная свита прошла по внутренним покоям и обогнула главное здание замка.
        — Вон там за стеной — замковый садик с замечательной беседкой,  — вдохновенно продолжала Эвелина.  — А это…  — (из конюшни высовывалась морда лошади),  — это любимый графский скакун,  — смело предположила она.
        — А тут что — лаборатория?
        Да! То была лаборатория. Низкая дверь из крепкого дуба, а на двери — увы, тяжелый замок. Эвелина сразу узнала ее по рассказу Вилли Швайна.
        — О графской лаборатории идут такие россказни!  — Глаза Розалии загорелись.  — Хорошо бы посмотреть, что там внутри.
        — Вот уж россказни так россказни!  — подхватили фрейлины.  — И чего это такое там внутри?
        — Ключи только у графа,  — сказала девочка со вздохом.  — Под подушкой.
        Зачем она прибавила «под подушкой», она и сама не знала. Но эти ее слова развернули действие в неожиданном направлении.
        Лукаво прищурившись, принцесса Розалия предложила:
        — А мы не будем тревожить графа. Просто пойдем да возьмем ключи, да осмотрим лабораторию сами. Я, знаете ли, страшно интересуюсь всякими алхимическими опытами.
        — …Говорят,  — бодро болтала престарелая принцесса, шагая во главе свиты к графским покоям,  — говорят, посредством сложных алхимических манипуляций можно сотворить живого человечка. Сам кроха, живет в колбе, зовется гомункулюсом.
        — Гомункулюс! Гомункулюс!  — радовались фрейлины.  — Маленький! И в колбе!
        — Слыхала я еще, один искусный алхимик такого человечка изобрел. Но, упрямец, не признался даже под пытками, куда его запрятал.
        — Упрямец,  — качали головами фрейлины.  — Вот упрямец…
        — Это, что ли, спальня?
        Перед тяжелой дверью стоял безобразного вида детина — то особо уродливое создание, каких был полон замок: лицо вытянутое, как морда у лошади, а волосы — не волосы, а будто коротко подстриженная грива.
        — Сюда входить непозволительно. Его сиятельство еще не вернулись из лесу.
        — Кому ты говоришь?  — возмутилась принцесса.  — Урод. Непозволительно для других, но не для меня!  — Да так взглянула, что детину как ветром сдуло.
        Свита вошла в спальню.
        О, то была немаленькая комнатка. Но половину ее, если не больше, занимала широченная кровать с громадным раззолоченным пологом.
        — Ну, мальчик,  — махнула ее высочество,  — доставай ключи, мальчик.
        С бьющимся сердцем откинув полог, Эвелина сунула руку под подушку.
        — Теперь-то я побываю в лаборатории!  — потирала руки принцесса.  — Уж не упущу момента, пока графа нет дома.
        — Уж ваше высочество не упустит момента!  — улыбались фрейлины.
        — Уж как упрашивала я его вчера за ужином показать лабораторию, как упрашивала. И что же вы думаете?
        — Что же? Что же?  — любопытствовали фрейлины.
        — Этот упрямый осел уперся всеми копытами. «Нет» — и «нет». Там, видите ли, нет ничего интересного. Как же — ничего интересного. Все королевство болтает, что Шлавино не выходит из лаборатории ни днем ни ночью.
        — Все королевство болтает!  — закивали фрейлины.
        — Вот мы сейчас и посмотрим. Держу пари… м-м… на святые мощи и ус святой Матильды: наш скрытник уже давно приготовил гомункулюса. Мало того, помяните мое слово: еще и одел его по французской моде и обучил латыни и греческому.
        Для Эвелины происходящее было как сон. Вот он, тайник, где хранятся ключи. Ей просто велели подойти и достать. Все совершится само. Уже сегодня, уже сейчас они спустятся вниз и войдут в лабораторию.
        Где же они? Где же ключи?..
        Холодеющие руки шарили по шелковой простыне. Неужели нет? Неужели Упырь ошибся?..
        Нет, не ошибся. Пальцы наткнулись на что-то твердое.
        Тяжелая связка ключей со звоном вынырнула из-под подушки.
        — Ага!  — издала победный клич принцесса.
        — Ага!  — захлопали фрейлины в ладоши.
        Именно в это мгновение дверь спальни отворилась.
        Она приоткрылась тихо-тихо. Сначала показалась голова с водянистыми глазками… кудрявая шевелюра… Потом рука, тихонько затворяющая дверь… А потом и весь граф Шлавино — в позе «тише-мыши-кот-на-крыше» — крадущимся шагом вошел в комнату и остановился за спинами у фрейлин.
        Первой увидала его Эвелина. Она так и застыла с ключами в руках. Не замечая фрейлин, граф смотрел прямо на нее. То есть не совсем прямо — а поочередно переводил взгляд с Эвелины на ключи, с ключей на подушку, а с подушки снова на Эвелину.
        В этот момент девочка была уверена: он узнал ее. Более того — прочел все ее мысли: про лабораторию, про волшебные конфеты, про Фауля, про намерение освободить отца… да, наверное, и про «эликсир молодости».
        Вся обмерев, Эвелина не могла пошевельнуться. Казалось, сейчас с уст графа сорвется нечто страшное… проклятие, испепеляющее на месте. Казалось, сейчас он махнет рукой — и превратит Эвелину в…
        — Защитите, ваше высочество!  — не помня себя от ужаса, бросилась девочка к ногам принцессы.  — Я ни в чем не виновна!
        — Что ты, мой мальчик.  — Розалия нежно погладила Эвелину по голове.  — В чем ты можешь быть виновен? Совершенно ни в чем. Мы, видите ли, граф, не желали вас тревожить. Но нам так хотелось, так хотелось взглянуть на лабораторию! Нет ли у вас там случайно… м-м… какого-нибудь гомункулюса?
        — Ну что вы, ваше высочество…
        Не спуская глаз с Эвелины, Шлавино подошел к девочке, вынул из ее рук ключи и, улыбаясь, нацепил себе на пояс. Потом поклонился принцессе:
        — Я покорный слуга моей повелительницы. И сам буду рад показать мою лабораторию. Но все же умоляю: не сегодня. Не сегодня и не завтра. Все дело в том… М-м… Так и быть, скажу: все дело в том, что я готовлю вашему высочеству сюрприз.
        — О-о!  — загалдели приятно удивленные фрейлины.
        — Да, сюрприз,  — говорил граф, любовно глядя на пук фиолетовой травы в своих руках.  — Я готовлю такой сюрприз, который, обещаю, ваше высочество не забудет до конца своей жизни.
        — О-о, граф!  — выдохнула растроганная принцесса.
        — Нужно только немножко, чуть-чуть, подождать.
        — Боже, как же я в вас ошибалась. Боже, как… Дайте я вас поцелую… сын мой!
        Итак, решено было остаться в замке еще на два дня. Чтобы посмотреть на сюрприз. А пока что намечалась чудесная прогулка верхом на лошадях.

* * *

        Погода на следующий день стояла отличная: солнышко сияло, после дождя все радостно благоухало.
        Сменив роскошные платья на скромные, украшенные не более чем двумя-тремя алмазами наряды для верховой езды, принцесса и фрейлины собрались перед распахнутыми воротами.
        Суетились слуги, бегали розовые надушенные пажи. Ждали, когда опустится мост, соединявший островок с берегом озера.
        Тррр-бымм!.. Вот и опустился.
        — Знали бы вы, ваше высочество, какие великолепные тут места. Проехаться по рощице — райское наслаждение!  — уверял граф, думая: «Дальше чем на сто шагов ты не прокатишься, уж Придурок постарается. А за врачом уже послано».
        Принцесса же сияла. Чмокала губами, любуясь на длинноголового коня, хлопала его по загривку.
        — Право же, граф, вы олицетворение куртуазности. А как зовут эту славную лошадку? Что так резво дрыгает ногами?
        — Этого славного скакуна?  — Граф замялся.  — При… э-э… При… э-э… Прекрасный Принц.
        — О! Лошадь королевской крови? Вы обязаны мне ее подарить!
        — С превеликим удовольствием.  — Граф подал руку, помогая принцессе забраться в седло.
        Все было прекрасно. Пока Придурок стоял, Розалии не грозила опасность. Но вот когда он поскачет… когда он понесется… когда он помчится как бешеный…
        Граф нащупал арбалет. «Скорее!  — мысленно прокричал он, скорчив соответствующую ситуации тревожную рожу.  — Скорее! Прикончить бешеную лошадь! Спасти принцессу!» Да, именно такие слова нужно будет прокричать срывающимся от волнения голосом.
        — …Дорогой мой, золотой мой графчик, боюсь, что знаю причину тревоги на вашем лице.
        — Правда?  — вздрогнул граф, поспешив придать лицу выражение безмятежного счастья.
        — Конечно. Причина эта-я. Не правда ли?
        Мало того, что сказала, принцесса еще пытливо заглянула ему в глаза.
        От неожиданности Шлавино попятился вместе с конем, на котором сидел.
        — Как ваше высочество могли такое подумать! Да я в жизни… да никогда…
        — Нет-нет, вижу-вижу, по вашим глазам. Причина — я; вернее, мое мягкое сердце. Простите, простите, простите меня! Вы простите?
        — Помилуйте, ваше высочество…
        — Нет, скажите, что простите.
        — Ну, разумеется. Только за что?
        — Да за то, что я приодела вашего парнишку. Подарила ему новое платье. Но у него был такой жалкий, такой потрепанный вид. И кроме того, он чуть не умер от простуды.
        — Приодели?..  — Брови графа медленно поползли на лоб.  — Парнишку?..
        — Ну да, этого бедного мальчика, вашего пажа. Я говорю о том мальчугане, что, помните, так испугался, когда вы зашли в спальню.
        Волнение улеглось, на смену ему пришло совсем другое чувство. Резко привстав на стременах, граф поискал глазами «пажа».
        — Ага, мой паж… Ага, бедный мальчик…
        А отыскав, вонзил в него такой взгляд, что «бедного мальчика» бросило из жара в холод, а потом обратно.
        — Ага, ага… Так, значит, это мой паж, а не ваш…
        — Что-что вы сказали?
        — Н-ничего… Едем!
        Но выехать не получалось. У ворот происходило нечто непонятное.

* * *

        Все — слуги, лошади, пажи и фрейлины — столпились вокруг чего-то… а точнее, кого-то… еще точнее, босоногого оборванца — с горящими глазами и в длинном балахоне.
        Размахивая суковатой палкой, бродяга вертелся на месте и тыкал ею в кого ни попадя.
        — Вы!., окаянные!., в грехе!., погрязшие!., золотом!., обсыпанные!., белым хлебом!., объевшиеся!.. Забыли Бога? Забыли, спрашиваю? Вот вспомните!
        И — тык! тык!  — то в одного, то в другого.
        Самым удивительным было то, что никто не уворачивался. Более того: пажи, слуги и фрейлины, как были в скромных верховых нарядах, посыпались на колени в пыль, как подкошенные.
        Эта картина повергла графа в глухое изумление. Последнее, впрочем, быстро сменилось на бешеный гнев.
        — Что за комедия? Зачем впустили? Сей же час — сто плетей и вытолкать взашей!
        И он уже схватился за меч и направил коня прямо в толпу коленопреклоненных… когда принцесса, схватив за рукав, остановила:
        — Вы с ума сошли, граф! Это же святая Матильда! Пришла сама из обители — мне навстречу!
        Сомнений быть не могло: под носом у босоногой монахини топорщились такие усищи — любой разбойник позавидует. Вот отчего граф поначалу принял ее за бродягу.
        А принцесса-то, принцесса! Резво соскочив с коня — «Прогулка отменяется! Где моя власяница?» — понеслась-побежала целовать подол у святой.
        — Ничего, матушка, что я не вышла навстречу в бедных одеждах и босиком?
        — Пустое,  — отмахнулась святая.  — Не будем терять времени, займемся молитвами.
        Всю свиту принцессы как подменили. Ни смешков, ни улыбочек, чинный вид, глаза долу. Подобрав юбки, гуськом за ее высочеством — менять верховые наряды на власяницы. Самого высшего качества — из грубого шелка, лучшие королевские портные старались.
        Ну что ж, пожал плечами граф, вариант «сломанная нога» меняется на вариант «приход монахини». Остается только порадоваться.
        И граф радовался. Улыбаясь, смотрел, как проходя мимо усатой святой, по очереди опускались на колени и целовали ей подол: принцесса, за ней фрейлины, за ними пажи…
        Граф и сам подумывал, не поцеловать ли и ему подол на радостях. Как-никак — спасительница-избавительница будто чудом прознала о его затруднениях и сама явилась задержать принцессу в замке.
        Но тут новые мысли завертелись в его голове. Последним из пажей к святой подошел «бедный мальчик». Тот самый, «приодетый». Монахиня подняла его с колен и, взяв за подбородок, долго вглядывалась в лицо с длинными ресницами.
        — Так, значит, ты мой паж!  — прошептал граф, хищно обнажив зубы.  — И как же это я не понял с самого начала?
        …В молельне было хорошо. Благочестиво. Горели свечки, пахло ладаном, шуршали власяницы, босые ноги утопали в «грубой циновке».
        — Очистимся, сестры, от скверны мирской,  — было первое предложение святой.  — Изольем душу, покаемся в грехах.
        Пока изливали душу, десница монахини рассеянно подкручивала ус, а глаза блуждали меж молящихся.
        Молились, похоже, чистосердечно. Каялись честно. Некоторые вздыхали, кто-то даже плакал. Но самого главного… самого главного святая Матильда не видела.
        — Матушка, а грех, что мне гомункулюс приснился?  — Принцесса Розалия робко подняла голову.
        — Сны — от Бога,  — отмахнулась монахиня.
        И снова с тревогой оглянулась, зарыскала глазами.
        — А где ваш паж? Тот — с длинными ресницами?
        — То не наш паж, а графа Шлавино,  — не поднимая таз от молитвенника, пробубнила принцесса.  — Граф увел его с собой.
        Тут монахиня изменилась в лице: посерела, панически заоглядывалась по сторонам. А затем, подобрав подол, быстро-быстро стала пробираться меж кающимися к выходу.
        — Молитесь, сестры, без меня. Я скоро…

* * *

        — Ну что, мой паж,  — говорил в это время граф Шлавино, отпирая последнюю, шестую дверь лаборатории.  — Или как тебе больше нравится — «святая Эвелина»? Ты ведь жаждала попасть сюда. Радуйся: сейчас попадешь.
        Глухо захлопнулась дверь лаборатории, пропустив девочку. Звякнули ключи, щелкнул замок.
        …Оцепенело озираясь, разглядывала Эвелина утварь полутемной, освещаемой одним только факелом подземной комнаты. Пожалуй, тут было не так страшно, как предупреждал Вилли Швайн.
        По стенам тянулись полки, а на полках чего только не было! В горшках лежали травы, на одном блюде громоздились куски желтой серы, покрытые пылью склянки тускло поблескивали синим, зеленым и багряным содержимым.
        В темном углу стояла небольшая жаровня, вся покрытая сажей, рядом корзина с углем и клетка с кроликами.
        На столе — пук фиолетовой травы, уже раз виденной Эвелиной. («Для сюрприза»,  — вспомнилось ей). Под столом, попискивая, резвились двое маленьких котят.
        Нет, сколько девочка ни вглядывалась, ничего такого она не увидела. По-настоящему жуткой была лишь улыбка графа.
        — Итак,  — улыбался граф. В свете факела губы его казались синими, а глаза прозрачными.  — Итак, ты не знаешь, где твой друг Безголовый.
        — Нет,  — развела девочка руками. Она действительно этого не знала.
        — А жаль. Твой безголовый друг очень меня рассердил. Под видом служанки он проник в замок, соблазнил моего верного камергера, заставил его открыть в мое отсутствие лабораторию, похитил соглашательный порошок… Подозреваю, что в его планы входило также и похищение превращающих конфет. Но тут — ах, ах!  — его постигла неудача: конфеты я захватил с собой. Я направлялся в одну деревушку, мне, видишь ли, понадобился новый сокол… гм… но не об этом речь. Что лаборатория открыта, я узнал, уже пройдя пол-версты по лесу.
        — Но как же,  — искренне удивилась Эвелина,  — как же вы узнали?
        — Хе, очень просто,  — усмехнулся граф, и махнул в сторону котят: — Вот мои сторожа.
        Эвелина взглянула на двух котят, уже успевших уснуть на коврике, но ничего не поняла.
        — Видишь ли, я чую кошек за версту,  — объяснил он.  — Едва откроется последняя дверь лаборатории, как до меня доносится их дух — дух двух котят с белым пятнышком на лбу.
        Так вот почему Бартоломеуса схватили! Едва Вилли отворил последнюю дверь лаборатории, граф, находившийся за версту от замка, тут же заспешил домой! И тут одна тревожная мысль заставила сжаться сердце Эвелины: Фауль!.. как далеко он находится отсюда — в версте… или ближе?
        — Милашки, не правда ли?  — говорил меж тем граф, склонившись к пушистым зверькам.  — Это Мари, а это Иоханнес-дети мельника, «пропавшие» прошлой осенью.
        Эвелина содрогнулась, а граф пожал плечами:
        — Я думаю, мельник не в обиде, у него осталась еще целая куча детей.
        Улыбаясь, он гладил котенка по загривку.
        — Дети, веришь ли, удивительно падки на конфеты. Против сладкого сахарного шарика не устоял еще ни один. Ам!  — и нету человечка. Кто превратился в гусенка, кто в цыпленка… А ты кем хочешь быть?  — поднял он глаза на девочку.
        Не ответив, Эвелина попятилась. А граф, сунувшись в темноту, выудил на свет коробочку.
        Они лежали пестрой кучкой: желтые, голубые, розовые…  — круглые и присыпанные сверху сахаром.
        — Белая — лисенку, розовая — поросенку, синяя — орленку, красная — котенку.  — Склонившись к девочке, граф сладко улыбался.  — Не хочешь ли попробовать?
        — Не-ет…  — отодвинулась еще дальше Эвелина.
        — Как, неужели тебе не хочется быть гусенком? Или таким вот хорошеньким котенком? Ну? Выбирай смелее!
        — Я… н-не хочу быть котенком.
        Граф выпрямился. Улыбка исчезла с его лица, рот сжался в прямую линию.
        — Что ж, в таком случае я сам решу, во что тебя превратить. Но не надейся, что ты будешь котенком. Гм… Так и сделаю: у тебя будет восемь лап, голова без туловища и волосатые щупальца.
        Граф расхохотался, а Эвелина в ужасе вжалась в стену.
        — Восемь лап, а? Волосатые щупальца, а?  — восторгался граф своей выдумке.
        Потом принялся рыться в коробочке:
        — Где же эта конфета… где же… где же…
        Долго искал, не нашел. Грустно опустив голову, вздохнул:
        — Досада, а? Паучьи все кончились.
        Испытующе посмотрел на девочку:
        — Может, улиткой станешь? Или морским омаром?
        Кисло сморщившись, отмахнулся:
        — Не-ет, не так смешно. Что ж,  — вздохнул, поднимаясь,  — надо сделать новые.
        Встал, выдвинул кусок стены — оказалось, потайной шкафчик.
        — Что у нас там для паучьих конфет требуется?..
        Вынул толстую потрепанную тетрадку — залистал.
        — Ага… пять живых пауков… ага… кинуть одного за другим в кипящий сахарный сироп… ага… варить до готовности… посыпать цимтом… Ну что ж,  — оторвал граф сияющие глаза от тетрадки,  — дело простое. Пойду наловлю пауков, а ты посиди пока… м-м… вот тут.
        Граф повернулся — и Эвелина заметила в темном углу низенькую дверку. Дверка не была заперта, граф взялся за железное кольцо, толкнул…
        Оказалось, что за стеной есть еще одна комната.
        — Да, вот в этой комнатке ты и проведешь время до завтра. Веди себя тихо, не шуми, осваивайся. С завтрашнего утра будешь бегать по стенам, семенить волосатыми лапками.
        Сняв со стены факел, граф нагнулся, переступил порог комнаты. Снова обернулся.
        — Впрочем, если ты подумаешь… если хорошенько вспомнишь, где все-таки прячется твой друг Безголовый, укравший у меня весь соглашательный порошок… Тогда, пожалуй, я мог бы превратить тебя и не в паука, а… скажем, в хорошенького пушистого котенка. А? Подумай. Я назвал бы тебя Эви, ты пила бы из одной миски с Мари и Йоханнесом, сторожила бы лабораторию, ну и…
        Граф улыбнулся до ушей:
        — …ну и ловила бы мышей — большую опасность для твоего папочки.
        — Моего… моего…  — у Эвелины перехватило дыхание.  — Вы сказали «моего отца»?
        — Ну да: ведь он может случайно слететь на пол, разбиться, погибнуть…
        — Мой отец?! Но каким образом?!
        — Когда вылетит из склянки.
        Граф занырнул в темноту соседней комнатки, поманил девочку к себе, а затем повел факелом вокруг.
        Красный свет от пламени затрепетал по стенам. Замелькал по полкам, заплясал по склянкам, забегал по лицам и глазам.
        По лицам и глазам…
        В голове у девочки зашумело, в висках застучало, в глазах потемнело. Цепляясь за стену, Эвелина стала медленно сползать на пол…
        Снаружи было приятно: свежий воздух, солнышко, тепло. Заперев за собой последнюю дверь лаборатории, граф прикрепил к поясу ключи и принюхался. Погода менялась: сейчас ветер дул не со стороны горы, а со стороны леса.
        Но дело было не в перемене погоды. А в том, что вместе с ветром до носа графа донесся слабый запах рыжей кошачьей шерсти.
        Рыжей — и с белыми усами. Откуда он был ему знаком?
        Вот в чем вопрос.
        Весь погрузившись в раздумья, граф и не заметил, что из узкого окна верхнего этажа за ним наблюдают глаза, наполовину прикрытые черным платком.
        Взгляд этих глаз проводил графа до ворот, потом опустился на маленькое зеркальце. Глаза посмотрели на свое отражение, сузились. Откуда-то вынырнувшая рука медленно подкрутила ус.

        Глава 7
        Про гомункулюса, гусыню с хохолком и паучьи конфеты

        Покаявшись в грехах, принцесса почувствовала себя много лучше. Ну прямо-таки другим человеком. Освобожденная от пудового груза «мирской грязи», душа пела, будто птичка в раю.
        Розалия выскочила из молельни, велела подать себе свежую власяницу — и махнув свите, побежала разыскивать святую, чтобы сообщить ей об успехах.
        — Сестра Матильда-а! Мы уже очистили-ись! Где вы-ы?
        В покоях монахини не было. Во дворе тоже. Проходя мимо полуоткрытой дверки, утомленная поисками свита занырнула в сад — да там и осталась.
        Ах, как славно было тут: благоухали розы, свистели иволги, порхали стрекозы. Тут же нашлась чудесная, увитая виноградом беседка. Забравшись на скамьи с ногами, предались мечтам.
        — Увидеть гомункулюса,  — мечтала принцесса,  — и умереть.
        Тогда все фрейлины как одна возжелали, чтобы ее драгоценное высочество никогда, никогда не увидели гомункулюса.
        — Ну в таком случае,  — улыбалась Розалия,  — хотя бы поскорее узреть сюрприз графа.
        — О, поскорей бы, поскорей бы!  — И зажмурив глаза, попытались представить, что за такой золотой-раззолотой сюрприз их ожидает.
        Жмурились, жмурились, а когда открыли глаза — остолбенели.
        Завизжать не смогли — потому что как завизжишь, если голос от страха в пятки ушел. Молча смотрели на видение, стоявшее меж кустов.
        Фигурка у девушки была ничего, платьице простое, но лицо — боже! Вот уродина так уродина: ушки торчком, нос пятачком, а лицо — не лицо, а кабанье рыло.
        — Хрю-хрю,  — сказала девушка, сделав вежливый книксен,  — я неудавшийся сюрприз графа Шлавино. Граф сделал меня в своей лаборатории, но у него немного не получилось: неправильная доза порошка или что-то в этом роде. Не вините его, всякое бывает. Зато поглядите на других слуг — точь-в-точь люди! Ага, ага,  — закивала она радостно.  — Взгляните, например, на нашу кухарку: раньше она была обычной дворовой свиньей. Или на дозорных на стенах замка: граф их понаделал из аистов. О, наш граф может все! Видали соколов? А щенят, которых натаскивают для охоты? То пропавшие дети из деревни Загорой…
        Бряк! Это принцесса Розалия упала в обморок.
        А к фрейлинам снова вернулся голос.
        «Спаси-и-ите-е-е!» — хотели они завизжать что есть мочи, но не смогли: уж больно сильно икали.
        — Пардон,  — щелкнула девушка клыками,  — сейчас ухожу. Но прошу вас, прошу вас!  — не заходите в графскую лабораторию, пока все не будет готово. Граф как раз поймал славного мальчика и хочет сделать из него какого-нибудь зверька. Может, ежика, может, белочку, а может, прытконогого кузнечика. Только не помешайте, только не помешайте! А то получится, как со мной: уж и не помню, кем я была прежде — девушкой или кабаном…
        Сделав прощальный книксен, странная служанка исчезла в зарослях шиповника.

* * *

        — …Дьявол,  — постановила святая Матильда, поводив носом вокруг беседки.  — Не видела, но чую дьявольскую вонь так же явно, как ангельскую душу вашего высочества.
        И фрейлины благоговейно сложили руки: ведь сегодня была пятница, а всем известно, что по пятницам святая чуяла нечистую силу и вещала.
        Да, и вещала.
        — Смерть… запах горелой смерти… убийства малых деток… сам Сатана неподалеку!  — шептала монахиня, выпучив глаза.  — А выходит все,  — обернулась, поискала глазами,  — выходит все из сатанинского подземелья. Называемого «лабораторией».
        Это было слишком.
        Это было более чем слишком.
        Это было чересчур.
        — …Это чересчур!  — кричала принцесса, наступая на графа.  — До меня, граф, уже доходили слухи о ваших деяниях. И не знаю, больше ли там выдумки или правды. Я всегда по-доброму относилась к алхимикам и считала, честно говоря, что вы просто заняты созданием гомункулюса. А невежественный народ болтает из свойственной ему злобы. Но события сегодняшнего дня, граф… вид вашей служанки-кабана склоняют меня к мысли, что слухи про вас ходят как нельзя более правдивые.
        Уперев руки в бока, принцесса грозно воззрилась на Шлавино:
        — И это называется ваш «сюрприз»? Немедленно откройте лабораторию. Или я сей же час покидаю замок, где ходят монстры с кабаньими головами.
        Какое-то время Шлавино смотрел на принцессу не мигая. Глаза его все больше и больше наливались кровью, а лицо бледнело. У него был такой безумный вид, что, казалось, еще немного — и он бросится на ее королевское высочество и вцепится зубами прямо в горло.
        Даже верные фрейлины оробели. Шепча «…и это — сюрприз!.. Сей же час покидаем…», попятились назад.
        Но миг ярости прошел. Уяснив последнюю фразу принцессы — об уходе из замка,  — граф взял себя в руки: сделав брови домиком, приложил руку к сердцу, низко склонился.
        — Печалюсь, что прогневил ваше высочество. Мне нет прощения. Вот ключи от лаборатории. Идите и посмотрите сами.
        Молчаливая шеренга из изящных власяниц — впереди разгневанная принцесса, за нею разгневанная свита — прошествовала гуськом из прелестного садика во внутренний дворик — к мрачной двери в подземелье.
        …Чик-чик,  — траурно щелкнул замок лаборатории.
        Дверь заскрипела, отворяясь.
        Под свет факела, одна за другой, спускались принцесса Розалия и фрейлины вглубь таинственного подземелья, слухи о котором ползли по всему королевству.

* * *

        Первым, что сделал граф, воткнув факел в железное кольцо на стене, это бросился во тьму между жаровней и корзиной с углем и вытащил оттуда Эвелину.
        — Боже мой, боже мой!  — восклицал граф, горячо прижимая к себе маленького «пажа».  — Вот он, наконец-то я его нашел!
        Громко разрыдался в рукав. Затем высморкался и, обернувшись к свите, пояснил:
        — Я искал этого сорванца повсюду, чуть разум не потерял от волнения. А он вот он где — спрятался в лаборатории и случайно оказался запертым. Ах, бедняжка!  — погладил он Эвелину по голове. — Признайся: небось совсем перетрухнул?
        И еще раз крепко обняв девочку — так, что та не смогла выговорить ни слова,  — обернулся к принцессе:
        — Простите, ваше высочество. Но он мне как сын, прямо как сын!
        Второе, что сделал граф — это, не выпуская из объятий «пажа», попятился к маленькой дверке, ведшей в соседнюю комнатку.
        — Входите же, ваше высочество!
        Взяв факел, он распахнул дверку и прошел в комнатку первым.
        Дверка была настолько низенькой, что принцессе и фрейлинам пришлось нагибаться, чтобы не стукнуться головой о притолоку.
        Вошли. Огляделись.
        Все стены комнатки вплоть до потолка были завешаны полками. На полках теснились одинаковые стеклянные колбы. Каждая колба плотно заткнута пробкой, а внутри…
        Внутри каждой сидел человечек. Маленький, будто игрушечный.
        Но нет, не игрушечный — настоящий.
        Лысый господин в синем кафтане сидел, упершись ногами в стенку своей колбы. И держа на коленях книгу, шевелил губами.
        На дне другой колбы спала, подложив под щеку ладошку, девочка в длинной крестьянской рубахе.
        В третьей тощий монах перебирал четки. В четвертой мальчишка с рыжими вихрами задумчиво ковырялся в носу.
        Колбы, колбы, колбы… Их было множество, они теснились на полках, загораживая друг друга. Не замечая сквозь прозрачные стенки своих стеклянных жилищ ни графа, ни Эвелины, ни святой Матильды, ни принцессы и ее фрейлин, крошечные — величиной в палец-человечки плавали каждый внутри своей колбы в странном полузабытьи. Тихо. Безмолвно. На полках в подземной комнате. Уже, возможно, много-много лет.
        Наконец в полной тишине принцесса произнесла то, что теснилось давно в головах у всех:
        — Гомункулюсы… гомункулюсы… Это гомункулюсы!
        Голос принцессы дрожал от счастья, радости не было предела.
        — Поразительно! Я знала, я верила, дорогой мой граф, что вы — великий алхимик. Но что вы можете такое…  — Жадно скользя по колбам взглядом, принцесса ходила вдоль полок.  — Какие хорошенькие! Как настоящие! Они уже говорят по-латыни и по-гречески?
        — Пока нет, ваше высочество.  — Граф улыбнулся.  — Этого уровня я еще не достиг. Но дайте мне время…
        — Дам, дам,  — улыбнулась принцесса.  — Ай да граф, ай да умник! И все это время вы скрывали от всех, чем занимаетесь?
        Граф сдержанно поклонился:
        — Ведь вашему высочеству известно, что уже много лет я дни и ночи провожу в лаборатории. «Невинные детские жизни», «Сатана» и прочее,  — улыбнулся он, взглянув на стоявшую поодаль сестру Матильду,  — это выдумки невежественного народа, который болтает из свойственной ему злобы. Не буду вдаваться в долгие специфические объяснения, терзать королевские уши скучными научными терминами. Пусть ваше высочество уяснит одно: все эти гомункулюсы — результат моих долголетних стараний и получены чисто алхимическим путем.
        — Верю, верю,  — отмахнулась Розалия.  — Так то и есть ваш сюрприз?
        — Именно,  — поклонился граф.  — Это мой сюрприз. Выбирайте, ваше высочество, любого гомункулюса, какой вам понравится.
        Что тут началось!
        — И мне!.. И мне!..  — кричали фрейлины, хватая то одну колбу, то другую. Звенело стекло, дрожали полки, кувыркались человечки внутри своего хрупкого мирка.
        — Осторожно, осторожно,  — вынужден был предостеречь граф.  — Если колба разобьется, м-м… не миновать маленькой неприятности — человечек исчезнет. М-да…
        Принцесса Розалия выбрала самую красивую девушку: с белокурыми волосами, в алом платье и с драгоценным поясом. Крохотная девушка — прелесть!  — не отрываясь, любовалась на себя в зеркальце. Каждая из фрейлин, не желая отставать от своей госпожи, тоже выбрала себе по гомункулюсу: разумеется, чуть-чуть менее богато одетого и чуть-чуть менее красивого.
        Одна лишь только сестра Матильда ничего не взяла, понуро стояла у стены и траурно взирала на всю веселую компанию.
        — Видите, сестра Матильда, ваше чутье вас подвело,  — говорила принцесса, любуясь своим подарком.  — Ну же, не хмурьтесь, а выберите себе тоже что-нибудь интересненькое.
        — Нет, дитя мое,  — покачала головой монахиня.  — Нет, я не возьму никого. Поверьте мне: все эти бедняги, заключенные в пробирки, были когда-то настоящими людьми.
        На какой-то миг принцессу взяло сомнение.
        — Гм… да? Гм… Послушайте, граф, а как же… девушка-кабан? Ведь я собственными глазами…
        — Ах, эта,  — граф рассмеялся.  — Эту полоумную я велю поймать. Теперь я знаю, куда делась кабанья голова со стены моей охотничьей гостиной. Как я скорблю, что в моем замке ваше высочество подверглись такому страху. Нет, все же мне нет прощения. Чем, чем мне искупить свою вину? Что сделать, чтоб загладить плохое впечатление? Ах, вот, уже придумал. Оставайтесь в моем замке еще на пару неделек — мы устроим чудную охоту, пригласим сюда наилучший театр, чернокожих танцовщиц, искусных жонглеров, мы устроим такой пир…
        Граф осекся, заметив недобрый взгляд Матильды.
        — Естественно, все это — в перерывах между молениями.
        — Все-таки лаборатория — отличная вещь. Дома надо будет завести такую же,  — напевала принцесса чудным контральто, переступая порог комнатки с гомункулюсом под мышкой.
        — Точно такую же, точно такую же,  — подпевали фрейлины звучными сопрано, унося следом своих гомункулюсов.
        — Моя лаборатория — ваша лаборатория, так же как мой замок и мое сердце,  — звучал под сводами подземелья бархатный баритон графа.
        — Нет, граф, про сердце забудьте. И вообще, мы уезжаем завтра,  — почесала нос принцесса.  — А это что?
        — А это еще что?  — повторили фрейлины, ища глазами, куда это смотрит принцесса.
        Принцесса смотрела на стол. А на столе лежали…
        Ах, кругленькие! Ах, вкусненькие! Посыпанные сахаром и такие разноцветные!..
        — Конфеты! Конфеты! Мы очень любим конфеты!  — захлопали в ладоши фрейлины.
        — Вот секретник!  — восхитилась принцесса.  — Он нам и второй сюрприз припас напоследок — а ничего не говорит. Знает ведь, я люблю сладкое. Ну что, граф — вы нас угощаете или нет?
        Несколько мгновений граф молчал. А что, это будет почище варианта с «приходом монахини». Он медленно протянул руку к коробке с конфетами.
        — Я только хотел еще раз уточнить… Как ваше высочество сказали — останетесь еще на пару-тройку недель в замке или?..
        — Нет, нет, завтра же уходим,  — помотала принцесса головой.  — В замке, видите ли, не такая благочестивая обстановка. Так что же насчет конфеток?
        Губы графа растянулись в улыбке.
        — Угощайтесь, ваше высочество. Берите вот эту, она самая вкусная.
        — И нам! И нам!  — потянулись фрейлины.
        — Не-ет!  — пронзигельнозакричал вдруг маленький «паж».
        — Отыди, дьявол!  — бросилась вперед Матильда, пытаясь вмешаться.
        Но их голоса потонули в радостном визге «Нам тоже! Нам тоже!.» двенадцати фрейлин.
        А святая Матильда, получив от графа Шлавино сильный пинок в живот, повалилась на каменный пол.

* * *

        Спустя недолгое время, перешагивая через бестолково скачущих и без умолку кудахчущих кур, граф пробрался к столу.
        Подобравшись, вытряхнул из клетки кроликов. А на их место запихнул крупную гусыню с королевским хохолком на голове.
        — Шшшшш!  — гневно прошипела гусыня, просунув шею сквозь прутья.
        — Пусть ваше высочество меня простит,  — церемонно поклонился граф. А наглые глаза так и смеялись.  — Через пару-тройку недель будет готов соглашательный порошок, и тогда… тогда вы снова станете человеком. Однако предварительно откушав соглашательного порошка. После чего ваше высочество охотно согласится: первое — стать моей супругой, второе — передать мне свои обширные владения. Мы славно заживем в этом замке,  — улыбнулся Шлавино,  — и будем вместе делать гомункулюсов.
        — Гак! Гак! Гадденышшш!  — вытягивая шею, негодовала гусыня.
        — Ку-дак, так, так! Все так! Все так!  — кричали, хлопая крыльями, куры.
        Граф отвернулся и устало потянулся. Ну вот, все обернулось к лучшему. Оставался только маленький штрих, последняя пылинка… Где же она?
        Перешагнув через бесчувственное тело монахини, он снял со стены факел и посветил в темноту.
        В дальнем углу комнаты, вжавшись в стену, стояла Эвелина.
        …Эвелину трясло крупной дрожью. Перед глазами плясали в бешеной пляске полки, склянки, гомункулюсы… Все вокруг было как сон — кошмарный, не прекращающийся сон.
        Собственно, она находилась в этом состоянии уже давно — с тех пор, как, очнувшись от обморока, огляделась в комнате с гомункулюсами. Или чуть позже — когда граф, пошарив на полке, стащил оттуда колбу с графом Эдельмутом.
        Да, это был он, сомнений не было. Она сразу узнала его — того самого мужчину с портрета в замке Нахолме. Даже золотая цепь осталась на нем. Та золотая цепь, с которой она играла младенцем.
        «Это тень,  — сказал тогда Шлавино, держа в ладонях колбочку.  — Человечек, которого ты видишь, не сотворен из плоти. То просто тень — душа, заключенная в колбу».
        «Где же мой отец на самом деле?» — плача, спросила Эвелина.
        А Шлавино расхохотался: «О, я превратил его в одно расчудесное существо». И хохотал так долго и отвратительно, что Эвелину затрясло…
        Ее трясло все те долгие часы, пока она сидела в комнате с гомункулюсами и смотрела на отца.
        Ее трясло и тогда, когда она услыхала, как снова открываются двери и входят принцесса и фрейлины.
        Ее трясло, и когда расхватывали подаренных гомункулюсов.
        И только когда принцесса и фрейлины потянулись за конфетами, сон прошел на какое-то время. Она кричала, просила, умоляла принцессу, пожалуйста, не есть конфет…
        Теперь… принцессы больше не было, фрейлин тоже. Их маленькие гомункулюсы задумчиво плавали в колбочках на полке. А сама она, Эвелина, стояла в углу среди кудахчущих кур и поджидала графа.
        — Паучьи-и! Уже готовы-ы!  — пел граф сладким голоском, доставая с полки черные в красную крапинку конфеты.  — Славные были паучки. Нарочно подобрал самых крупных и мохнатых. Будешь бегать по стенам, шевелить лапками: пык, пык, пык, пык… Ты уже выбрала, где будешь плести паутину? Какой угол будет твой любимый? Этот — или тот? Ну-ка, открой ротик…
        Закрыв глаза, Эвелина почувствовала, как по щеке медленно скатывается слеза.
        — Или,  — звучал голос графа,  — может быть, ты вспомнила, где прячется твой друг Безголовый? А? Не слышу…
        Дальше граф перестал говорить. Просто захрипел. А вместо него сказал кто-то другой:
        — Чрезмерное любопытство, сын мой, большой грех.
        Снова хрипение. Тррррр…
        Эвелина осторожно открыла глаза.
        Тррррр…  — катилась по полу конфета с красными крапинками.
        Нежно обхватив графа со спины, очнувшаяся сестра Матильда крепко держала его за горло.
        — Как нехорошо обижать маленьких,  — говорила монахиня, выворачивая графу руку.  — Маленьких — и дам. В особенности если дамы святые и с усами.
        — Ххххх…  — хрипели его сиятельство. Ловя ртом воздух и цепляясь за висевший на боку кинжал. Но вырваться не могли. Руки у Матильды оказались неожиданно сильными. Под обнажившимися волосатыми руками вздымались бугры мышц. А кулак с такой железной силой сжал запястье графа, что вытащенный из ножен кинжал со звоном полетел на пол.
        Закусив губу, граф ударил сапогом по босым ногам святой.
        Получилось. Руки монахини на миг разжались, а сам граф, резко отскочив, выхватил из темноты тяжелую кочергу.
        Выхватил, размахнулся — р-раз!  — вложив в удар всю силу, опустил кочергу на голову монахине. Глухой удар: это голова отлетела и покатилась по полу.
        — Пресвятая Дева…  — Упав от слабости на колени, Эвелина безумными глазами смотрела на обезглавленную монахиню.
        Которая продолжала стоять.
        — Ну же…  — шептал граф, с ужасом глядя на тело без головы.  — Ну же, падай!
        Но тело не падало. А, раскинув руки, медленно направилось к нему.
        — Ты… ты… Безголовый…  — попятился граф.
        Он хотел загородиться девочкой — но Безголовый шагнул между ним и Эвелиной.
        Он хотел подобрать валявшийся на полу кинжал — но Безголовый наступил на него ногой.
        Растерянно оглянувшись, он вскрикнул: глаза закатившейся под стол головы были открыты — и с напряжением смотрели прямо на него. Даже без головы Безголовый видел его!
        — Дьявол…  — бормотал граф, отступая,  — дьявол…
        Он пятился до тех пор, пока не уперся в клетку с гусыней. Потом перехватил кочергу половчее… И вдруг пронзительно взвизгнул и подскочил на месте.
        — Шшшшшш!..  — победно зашипела гусыня, качая клювом с отклюнутым куском штанов.
        В ярости взмахнув кочергой, граф ринулся вперед — споткнулся о квохчущую «фрейлину» — налетел головой на угол жаровни…  — и с грохотом растянулся на полу.
        Все вдруг смолкло. Даже фрейлины перестали кудахтать. А гусыня, высунув голову сквозь прутья решетки, недоверчиво смотрела то одним, то другим глазом на неподвижно лежащее сиятельство.
        Затаив дыхание, Эвелина не сводила глаз с Безголового.
        Некоторое время тот стоял над бездыханным графом. Потом медленно нагнулся и подобрал голову, изрядно поцарапанную и окровавленную. Водрузил на место, обернулся к Эвелине…
        Глаза «святой Матильды» прищурились. Угол рта дрогнул в улыбке.
        Страх покинул Эвелину. Свод подземелья радостно закружился над головой.
        — Бартоломеус…  — прошептала она сквозь слезы.
        — Ваше сиятельство…  — опустился Безголовый на колени. И, осторожно прижав девочку к груди, долго гладил ее по волосам.

* * *

        — Бартоломеус!.. Это ты, Бартоломеус!  — шептала она радостно, трогая его плечи, руки, с содроганием глядя на окровавленное лицо монахини.
        — Все хорошо, ваше сиятельство. Все обошлось. М-да…  — Он оглянулся на квохчущих кур и гусыню в клетке.  — Но я боялся, что кончится хуже…
        Он снова нежно прижал девочку к себе.
        Бодрость снова вернулась к Эвелине, как будто ничего и не было. Сонное покрывало спало, кошмар прошел.
        Нет, кошмар все еще был — здесь, среди сотен гомункулюсов в колбах, кудахчущих и пищащих фрейлин. Но это было уже не то, совсем не то. Чувствуя рядом крепкое плечо Бартоломеуса, Эвелина больше не боялась.
        Наоборот, ее охватила волнительная жажда действия. Вспомнив нечто очень важное, она вбежала в комнатку с гомункулюсами, взобралась на нижнюю полку — и с самого верха, откуда-то из-за груды колбочек вытащила одну. Ту самую, что спрятала час назад — когда услыхала, как отворяется дверь лаборатории.
        Осторожно спустившись на пол, она протянула колбочку Бартоломеусу.
        Некоторое время тот пристально смотрел на крохотного гомункулюса.
        — Вот, значит, во что он превратил моего господина.
        Горечь в голосе верного слуги смешивалась с отчаянием. А недобрый взгляд, брошенный им на лежащего на полу графа, показал Эвелине, что Бартоломеус еще не все понял.
        — Нет-нет, ты еще не все понял!  — воскликнула она.  — Граф превратил моего отца не в гомункулюса, нет! А в какого-то… в какого-то зверька. Гомункулюс же — просто тень.
        — Тень… «Тень», сказали ваше сиятельство?
        — Да, душа, прежний человеческий облик моего отца. Но не он сам! Гомункулюс исчезнет тут же, как только зверек превратится обратно в человека!
        — А позвольте ваше сиятельство спросить: в какого зверька был превращен ваш отец?
        — Этого я не знаю…
        Оба в растерянности перевели взгляд с гомункулюса на бездыханного графа. С бездыханного графа — снова на гомункулюса.
        — Этого не знает никто,  — поднял палец Бартоломеус,  — никто, кроме Фауля. А поскольку у нас теперь целая куча графских конфет…  — взглянул он на коробочку, все еще лежавшую на столе.
        В следующий миг слуга тщательно запихивал под рясу коробку с драгоценными конфетами, а девочка устраивала под своим пажеским плащом двух маленьких котят — детей мельника.
        — Уходим, ваше сиятельство. Чем скорее мы вернем господину Фаульману его прежний облик, тем скорее у меня успокоится душа.
        Они беспрепятственно вышли из лаборатории, прошли через садик и отворили потайную дверку.
        …Дождь снова барабанил по листве островка, по воде, по корме лодки. Точно так же, как в прошлую ночь — когда, запасшись «эликсиром молодости», Эвелина отважно отправилась в замок. Хотя нет, не совсем так же. В тот раз дождь плакал, а теперь весело плясал. И вообще все было по-другому: рядом был верный Бартоломеус, впереди с нетерпением ждал своей конфетки Фауль, и уже скоро-скоро они найдут отца…

        Глава 8
        Про господина Фаульмана, геральдические знаки и душу, которой не обязательно нужна голова

        Встрече обрадовались все. Марион плакала от радости, пеночка заливалась ликующими трелями, а кот многозначительно терся о ноги Бартоломеуса.
        Все радовались, один только Вилли Швайн сидел насупившись. Все знали, почему. И деликатно обходили эту тему. Улаживать, кажется, должен был сам Бартоломеус.
        Подкравшись со спины к Швайну, Бартоломеус положил руки ему на плечи. И хитро улыбнувшись, пропел женским голоском:
        — Привет, друг мой Вилли-и! Не хмурься так сильно-о!
        Резко развернувшись, Швайн яростно глянул на Бартоломеуса. Но лицо последнего не выражало ничего, кроме дружелюбия.
        — Ну да,  — смешался Швайн.  — Во всяком случае я рад, что ты осталась… остался жив. Однако ж ловко ты меня надул!
        — Что получилось, то получилось, дружище,  — серьезно возразил Бартоломеус.  — Не будем вспоминать старое. Мир?
        Швайн медленно вложил ручищу в протянутую ему руку.
        — А кроме того,  — улыбаясь, прибавил Бартоломеус,  — я могу тебя познакомить с моей сестрой. Как ни странно, ее тоже зовут Жозефина и она обожает парней по имени Вилли.
        — Ладно уж, Бог с тобой, мир так мир. Постой…
        Внезапная догадка озарила Вилли. Такая внезапная, что бывший камергер подскочил на месте:
        — Твоя сестра Жозефина?.. Сознайся: там, в замке… у тебя была копия ее головы?
        — Одной из ее голов,  — уточнил Бартоломеус.

* * *

        «Шшшу-у-у!» — шумел лес после дождя. Из-за елок, разлепляя глаза, поднималось сонное солнце. «Чи-чили-чили-чичи!.».  — болтали птицы. Сидя под деревом, Бартоломеус рылся в своем сундучке. Одна голова, вторая, третья… Перебирал и аккуратно укладывал. Седьмая, восьмая… Наткнувшись на голову матушки Молотильник, он долго и с недоумением разглядывал ее, силясь вспомнить, где мог видеть сию особу.
        «Чив-чив-чив!» — продолжали болтать птицы. «Ва-ва-ва-ва-ва…» — невнятно доносились из рощицы голоса Вилли Швайна и Марион. Так и не вспомнив, Бартоломеус сунул голову в сундучок, поднялся на ноги и принялся затаптывать остатки костра:
        — Нужно поторопиться. Как, вашему сиятельству удалось найти нужную?
        — Да, кажется…
        Склонившись над коробочкой, Эвелина перебирала конфеты. Каких цветов тут только не было! И догадаться, которая превращает кота в человека, было бы невозможно. Было бы невозможно, если бы не подсказал сам граф Шлавино. Закрыв глаза, Эвелина снова вспомнила полутьму подземной лаборатории и гадкую улыбку графа: «Белая — лисенку, розовая — поросенку, синяя — орленку, красная — …»
        — Я знаю точно,  — сказала девочка, открыв глаза.
        — Какая же?
        — Красная.
        Момент был торжественный. Все вчетвером — Эвелина, Бартоломеус, Вилли и Марион,  — собрались вокруг пенька. На пеньке сидел кот. Страшно взволнованный, он поводил усами, лизал то один бок, то другой и то и дело таращил глаза на коробочку, полную конфет.
        — Что ж,  — пытаясь успокоить кота, молвил Бартоломеус,  — если с господином Фаульманом и произойдет какое-нибудь непредвиденное, ужасное, кошмарное превращение..  — Остановившись, перевел дух, вытер пот со лба. И, улыбаясь, закончил: — …то чего нам переживать — у нас ведь есть еще целая куча других конфет!
        Из кучи конфет была выбрана самая красная. Сдвинув брови и прикусив кончик языка от старания, Марион разрезала ее на четыре ровные части — чтобы господину Фаульману удобнее было кушать.
        Уже поставили миску для конфеты на пенек. Уже из сундучка Бартоломеуса была выужена самая белоснежная салфетка. Уже Бартоломеус, подтянув ремень, собрался произнести торжественную речь…
        Но кот не дождался салфетки. Ни миски и ни речи. С отчаянным мяуканьем сорвавшись с пенька, он невежливо налетел на Марион и — хам-хам-хам-хам!  — сожрал с ее рук всю конфету до последней крошки.
        Несколько мгновений кот сидел, облизываясь.
        Потом… пропал.
        — Пропал!  — закричали все, всполошившись.  — Пропал!
        — Ищите его, ищите!
        — Приметы!  — кричал Бартоломеус.  — Рыжий кафтан и почтенные седины!
        И все принялись его искать — почтенного господина в рыжем кафтане и с седыми бакенбардами.
        Но его нигде не было. Не было — и все!
        — Эй, ты! Не видал тут такого… очень почтенного господина в рыжем кафтане?  — спросила Марион мальчишку, свесившего с сука босые ноги.  — Его зовут господин Фаульман.
        — Не-е,  — почесал мальчишка рыжие вихры.  — Но вообще-то..
        — Да?..
        — Вообще-то меня зовут не Фауль…
        Остолбенев, Марион медленно подняла глаза на сук.
        — …Не Фауль, а просто Пауль,  — закончил мальчишка, улыбнувшись.

* * *

        Итак, все свершилось благополучно. Правда, господин Фаульман оказался совсем не господином Фаульманом, и даже не Фаулем. А просто Паулем. Но тем не менее все страшно радовались. Обнимали вихрастого мальчишку, трепали его по рыжей шевелюре, совали ему в рот всякие лакомства, произносили по три раза торжественные и не торжественные речи — в общем, вели себя так, будто сто лет искали и наконец нашли невесть куда пропавшего братишку или сынишку.
        Не забыли, конечно, и про котят — детей мельника: те тоже получили по красной конфете. И вскоре на пеньке сидели, лупая глазенками, белобрысые двойняшки Мари и Йоханнес.
        Такое нужно было отпраздновать. Снова развели костер, зажарили пару жирных селезней и гору маслят и опят. Уселись под развесистым дубом, устроили пир на весь мир. Естественно, без арабской соли, та давно уже кончилась.
        Пировали долго. Весело и от души. И прости их, господи: про главный вопрос, который давным-давно собирались задать Фаулю, вспомнили только после четвертой порции жареных маслят.
        Зато вспомнили сразу все. Вдруг хором замолчали. А потом, махая руками и перебивая друг друга, заорали:
        — Ну что, что, что, что сказал тебе граф той ночью, когда хотел тебя бросить в реку? Что сказал он тебе про графа Эдельмута? Говори, не молчи, отвечай!
        Пауль долго чесал в затылке… Так долго, что рыжих вихров стало вдвое больше.
        А окружающие похолодели. Забыл. Неужто забыл?
        — Вообще-то…
        — …!
        — Вообще-то,  — замигали рыжие ресницы,  — он мне ничего такого и не сказал.
        — …?!
        — Только пропел песенку. Вот она.
        Тут Пауль насупил веснушчатый лоб, сложил губы трубочкой и тоненько прогнусавил:
        Томится птица в темнице,
        На волю уже не стремится.
        В глазах тоскливо и пусто:
        Скажи, почему мне так грустно?

        Некоторое время у костра царило молчание.
        — Это все?  — уточнил Бартоломеус.  — Эта вся ценная информация, которую сообщил тебе граф на вопрос «куда вы запрятали графа Эдельмута»?
        — Вся,  — кивнула рыжая шевелюра.
        Снова молчание.
        — Что ж,  — со значением поднял брови Бартоломеус.  — Что ж, теперь нам доподлинно известно следующее: граф Эдельмут был превращен в птицу — и эта птица «томится в темнице». Есть еще какие-то соображения? Догадки?.. Домыслы?..
        Нет, других догадок не нашлось. Так же как домыслов и соображений. Все недогадливо и несообразительно дожевывали четвертую порцию грибов. Одна Эвелина о чем-то задумалась.
        — «Грустная птица»…  — шептала она, напряженно глядя на огонь,  — «грустная птица»…
        Сердце Бартоломеуса защемило от жалости.
        — Ваше сиятельство не должны унывать. Нет-нет, ни в коем случае. А наоборот — радоваться! Ведь известно: лучше знать что-то, чем ничего. Господь милостив, и…
        — «Грустная птица»…  — снова пробормотала Эвелина, не отрывая тревожного взгляда от огня.  — Откуда-то мне это знакомо… Только вот откуда?
        Она порывисто закрыла лицо руками.
        —…и даже существует такая пословица: — вспомнил Бартоломеус, — э-э… как же это…
        — «Грустная птица»… Может, это из какой-то песенки?
        — Нет… а, вот: «Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь» …Ваше сиятельство что-то сказали?
        — Я знаю!  — вдруг просияла девочка.  — Я знаю, из какой это песенки!
        Тут и Марион вспомнила. Помогло слово «театр», слетевшее с уст счастливой Эвелины.
        — Ах ты, Пресвятая Дева,  — в волнении вскочила Марион с места.  — Ну конечно же!
        В землю были воткнуты хворостинки, обозначавшие край театрального фургона. На «сцену» вышли два «артиста», поклонились и наскоро разыграли сцену с похоронами «святой Эвелины».
        Бартоломеус взирал с любопытством. Вилли Швайн глядел исподлобья. Малыши хлопали в ладоши. А Пауль просто с обожанием смотрел, как славно отплясывала его хозяйка, «хлопая крыльями» и изображая графа-орла:
        … Стал я птицей гордой, но грустной,
        Отомстить ему дал зарок!

        Непросвещенные были наконец просвещены: и про театральную труппу, и про «святую Эвелину», и про «гордого орла» с подрезанными крыльями…
        Все оказалось на удивление просто. Можно было догадаться с самого начала.
        — Ба! Как же я не догадался с самого начала!  — удивлялся Бартоломеус.  — Как же сразу всего не понял! Дубовая голова — одно слово. Ведь золотой орел на черном поле — геральдический знак графа Эдельмута!
        И вправду, если подумать: в кого мог превратить злодей-насмешник своего сиятельного врага, как не в символ его же аристократического положения — красующегося на графском знамени гордого орла?
        — Все сложное на самом деле просто,  — подвел итог Бартоломеус, во второй раз затаптывая костер,  — если только взглянуть с другого боку.
        Итак, стало известно, что злодей граф Шлавино превратил достойного графа Эдельмута в некоего орла, в настоящее время «томящегося в темнице».
        И тут все стали сыпать догадками, домыслами и соображениями.
        Что есть для птицы — темница?
        Клетка.
        А где граф мог хранить клетку с орлом?
        — В замке Наводе ее нет,  — отрезал Вилли Швайн.
        — В замке Нахолме — тоже,  — молвил Бартоломеус.
        Где же в таком случае граф мог хранить орла?  — спросили все друг друга, лес и небо над головой.
        Спроси своего ангела, 

        — поется в старинной песенке,  —
        Спроси своего ангела,
        Он знает все.

        (Пардон за не в рифму, но перевод есть перевод).
        Он знает все.
        И даст тебе ответ на любой вопрос.
        Только ответ слушай внимательно:
        Закрыв глаза и замерев.
        Иначе не услышишь.

        К счастью, песенка была в то время очень популярна в графстве. Потому, не дождавшись ответа ни от неба, ни от леса, ни друг от друга, наши друзья закрыли глаза и стали прислушиваться к нашептыванию ангела.
        Он и вправду что-то нашептывал, только трудно было разобрать: догадки так и вертелись в голове, задевая хвостиками друг друга.
        Как ни удивительно, раньше всех разобрал Вилли Швайн.
        Банччч!  — хлопнул он себя по лбу:
        — Да ведь я знаю, где искать графа-орла!
        — Где, где, где?  — поинтересовались остальные.
        — В замке Залесом, в поместье Упыря!
        Снова разожгли костер, снова расположились вокруг тесной компанией под густыми ветвями дуба. Вилли рассказывал, все слушали.
        Дело было вот какое. Раз Вилли сопровождал своего господина в замок одного из его вассалов. Хозяин, Упырь, хвастался перед гостями сидевшим в клетке орлом. Будто получил его в подарок от самого графа Шлавино. Клетка с орлом стоит в самой высокой башне замка. Охраняется часовым, как бесценное сокровище!
        А трудно ли проникнуть в замок?
        Легче легкого. Замок полузаброшен. Прислуги почти нет. Упырь целыми днями валяется в гробу, воскресает только к утру. Прийти — забрать орла — раз плюнуть — пойти дальше. Главное, дать орлу съесть нужную конфету. Всего-то и требуется.
        Все было улажено, все шло отлично.
        — Что ж,  — сказал Бартоломеус, посмотрев на красивый закат, разливавшийся за лесом,  — надо бы поскорей затушить костер…

* * *

        Ночь. Лес. Холодно. Языки пламени отбрасывают красные тени на лица собравшихся у костра. Завернувшись в плащи, все прилегли поближе к огню и смотрят на Бартоломеуса.
        Он сидит, прислонясь к стволу дерева. И, поглаживая волосы прильнувшего к нему «маленького пажа», рассказывает:
        — Это было очень давно. Далеко отсюда — если идти все время на запад и на запад — лежит Страна Безголовых. Так вот, в одной семье там как-то раз родилась девочка. Родители с нетерпением ждали ее — и к ее рождению все подготовили: яркие платьица, кружевные распашонки, звонкие гороховые погремушки и парочку хорошеньких головок — одну блондинку с ярко-синими глазками и одну брюнетку с густыми черными ресничками…
        — Как же люди в этой стране,  — прервал Вилли,  — как же они узнают друг друга? Если все время меняют головы?
        — Есть одна субстанция, которая никогда не меняется,  — молвил Бартоломеус, не отрывая глаз от огня.  — Их душа…
        Звенел комар, трещали сучья в пламени костра. Закрыв глаза, Эвелина слушала сказку про удивительную страну, в которой живут Безголовые Люди.
        Все было снова прекрасно: Бартоломеус был рядом, Фауль стал человеком, у них в руках были волшебные конфеты и тайна ее отца. Чего можно было еще желать? Разве только чтобы душа погибшего графа Шлавино, явившись на небо, была прощена. Раскаялась бы во всех своих злодеяниях и поселилась бы в тихом месте в раю — в маленьком домике среди цветущих яблонь.
        Об этом Эвелина долго молилась, глядя в ночное небо. И представляя себе графа — то задумавшегося на скамеечке в райском саду, то собирающего мед из райских ульев. А вокруг непременно цветущие яблони — с белыми и розовыми цветками…

* * *

        Его сиятельство граф Шлавино был бы очень удивлен, если б узнал, что кто-то молится о его счастливом пребывании на том свете. Даже, пожалуй, умилился бы и забыл на миг о мерзкой головной боли, терзавшей его с момента удара о жаровню.
        Потирая распухший от ушиба лоб и страшно ругаясь, он продирался сквозь кустарник, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Иногда ему казалось, что чует, а иногда — нет. Иногда — что чует, а иногда…
        — Черт, черт, черт!  — шептал граф, озираясь одним глазом (второй полностью заплыл после удара).  — Был такой явный — и исчез. Был — и…
        Дело в том, что исчез запах рыжего кота — с длинной шерстью и белыми усами. Исчез внезапно: раз — и нету.
        Сначала граф думал — ветер переменился. Но нет: плюнул на палец, поднял над головой… Ветер не менялся.
        Это наводило на грустные мысли. Во-первых, о том, что кот Фауль — больше не кот, и вообще не Фауль. А во-вторых, о том, что перестав быть котом, противный мальчишка, конечно же, расскажет всем про «птицу в темнице».
        — «Птица в темнице»,  — произнес граф вслух.  — «Птица в темнице»!
        И тоненько захихикал. Долго им придется искать эту «птицу в темнице». Ведь что это за птица, в песенке не говорилось, он хорошо помнил!
        А для вящей надежности…
        Лодка с графом заскользила по озеру, приближаясь к замку.
        А для вящей надежности…
        Пройдя через потайную дверку, граф направился прямо к лаборатории.
        А для вящей надежности…
        Спустившись в лабораторию, граф принялся двигать колбочки с гомункулюсами.
        …он сейчас же, немедленно уничтожит гомункулюса графа Эдельмута. Потому что достаточно лишь разбить колбу…
        Ха-ха!.. лишь треснуть ее о стену…
        Хо-хо!.. и умрет гомункулюс, и сдохнет птица в темнице!
        Тра-ля-ля… Где вот только эта колба?
        Прум-пу-рум… Где эта чертова колба?
        Там-тари-рарам…
        Вот она.
        Он схватил сосуд с сидящим в нем маленьким графом Эдельмутом. Размахнулся…
        Однако по дороге задумался.
        Одно движение… Стоило только трахнуть сосудом о стену — и сказке конец.
        Но все дело в том, что граф с детства не любил, когда сказки кончаются. Наоборот, обожал длинные и страшные приключения.
        Заглянув во все углы, под стол, в корзину и в жаровню, он прошептал:
        — Так, так… значит, они забрали обоих котят… Так, так… Мари и Йоханнеса. Ага…
        Да, граф любил страшные приключения. Поэтому, вместо того чтобы разбить склянку, бережно поставил ее обратно на полку. Присовокупил рядом колбочку с симпатичным кабанчиком (да, да, Вилли Швайн, ты тоже в этой компании).
        Отступил, полюбовался.
        Выглядело прямо таки жутко. Или будет выглядеть прямо таки жутко. В нужный момент и в нужном месте.
        Нет, он не будет пока разбивать склянку. Честное слово. Бояться ведь нечего: «птицу в темнице» они никогда не найдут. Ибо не знают, что это за птица. Хи-хи!..
        А приключение получится что надо. Страшное. И ужасное.

        Часть 3
        Птица в темнице

        «Нам казалось, что все беды позади. Оставалось изловчиться и похитить птицу-дело нетрудное…
        Однако знали бы мы, какое страшное приключение ожидало нас впереди!»
    Из найденного манускрипта.

        Глава 1
        Про струны арфы, всадника на холме и молитву, идущую от сердца

        Солнце еще не поднялось над крышами домов. Но косые лучи его скользили по стенам, балкам, балкончикам, по усеянным чердачными окошечками покатым крышам, по острым шпилям башенок с флюгерами. И даже ухитрялись залезать в узкие просветы меж домов, называемые «улочками» — где утыканные ступеньками, где залитые от края до края зловонными лужами, а где и вполне широкие для того, чтобы в них без особого труда, крепких словечек и несчастных случаев могли разминуться два всадника.
        По одной из таких улочек шли в то утро двое мужчин, ведя в поводу лошадей. На лошадях сидели две девочки.
        Одна, широко распахнув глаза, казалось, совсем ушла в свои мысли. Ничего не замечая вокруг, задумчиво глядела на уши лошади.
        Другая, наоборот, глядела куда угодно, только не на уши лошади. И с любопытством мигая белобрысыми ресницами, крутила во все стороны острым носом.
        Процессию замыкал похожий на солнышко мальчишка — весь в веснушках и с рыжими вихрами. Он шел за хвостом последней лошади и улыбался до ушей.
        Имя одного из взрослых было Бартоломеус, второго — Вилли Швайн. Как звали остальных, вы, возможно, сами догадываетесь.
        Путь от замка Наводе занял два дня: пришлось сделать большой крюк, чтобы завернуть в деревню и отдать родителям двух малышей — Мари и Иоханнеса.
        Пауля-Фауля тоже хотели сдать родственникам. Но выяснилось, что Пауль-Фауль никуда уходить и не думает. Это еще почему? Да вот так вот. Небезразличны ему судьба ее сиятельства и бывшей его хозяйки Марион. Если господину Бартоломеусу жалко истратить на него монетку, то и не надо, он и сам найдет себе пропитание — недаром три года котом пробыл. А еще, ежели нападут разбойники, он отлично умеет драться, кусаться и очень громко кричать «На пома-а-ащь!». Ко всему, еще знает средство против упырей.
        Сраженный числом ценных умений, заключенных в одном только мальчике, господин Бартоломеус, разумеется, не стал его прогонять. И даже подарил монетку.
        В Альтбург прибыли под вечер. Остановились в доме, расположенном на улице Безлуж, наскоро поели, соснули. А утром, то есть уже сегодня, покупали лошадей.
        …Они прошли мимо ряда лавок — портного, оружейника, мясника, скорняка и посудника.
        Они миновали группу школяров, игравших в камешки на ступеньках церкви святого Юлиана.
        Они оставили позади базарную площадь, куда уже стекались спозаранку горожане, чтобы купить — и крестьяне из соседних деревень, чтобы продать свои товары, груженые в повозки.
        Чем дальше, тем больше встречалось народу. Потому что, во-первых, становилось все светлее, а во-вторых, улочка, на которую они свернули, кончалась аккурат у ворот города.
        Ворота были распахнуты. Вооруженные алебардами стражники пропускали одну задругой повозки, взимая с входящих пошлину за проход в город и провоз товара.
        Скрипели колеса, ржали лошади, суетился народ. Остановившись перед толпой, мужчины отвели лошадей с девочками на обочину. Туда, где, сидя возле харчевни, перебирал струны арфы бродячий музыкант.
        Хоп!  — подхватив Эвелину, Бартоломеус поставил ее на землю рядом с собой.
        — Может быть, все-таки вы возьмете нас с собой?  — с мольбой попросила девочка — уже, наверное, в двадцатый раз.
        — Мы не помешаем, честное слово. А только будем помогать,  — заверила Марион, выныривая из-за крупа коня.
        — Мы помощники хоть куда,  — поддержал Пауль.
        Но стоял страшный шум — и, похоже, Бартоломеус ничего не расслышал. Во всяком случае, он не ответил. А молча вскочил на коня, натянул поводья и озабоченно нахмурился:
        — Ай, ай… Я, кажется, забыл насыпать зерна моей пеночке.
        — Я позабочусь о ней!  — поспешила успокоить его Эвелина. И уже совсем оставив надежду, кротко спросила: — Но хотя бы… хотя бы… через который срок ожидать вас обратно?
        На этот раз Бартоломеус расслышал. Он задумчиво погладил подбородок, поглядел в небо, прикинул…
        — М-да. Два дня туда, два дня обратно… три дня в гостях у Упыря… Светское имя которого, между прочим, «Гайст фон Дункель»,  — оглянулся он на Вилли Швайна.  — Так вот, если все сложить, то вместе получается… Два, да два, да три… М-да, три. Ближайшие три недели можете о нас не волноваться.
        — Та-ак много!  — потерянно прошептала доверчивая Эвелина, не знавшая арифметики: ибо в монастыре Святых Пигалиц учили складывать разве что белье в корзину для матушки Молотильник.
        — Три недели! Пресвятая Дева!  — ужаснулась Марион, умевшая считать столь же ловко, что и ее сиятельство.
        А Пауль, сам не зная для чего, но просто на всякий случай перекрестился.
        — Что же вы думаете, ваше сиятельство,  — с укором взглянул Бартоломеус.  — Важные дела не делаются наскоро. Ну…
        Он наклонился и, улыбаясь, ласково погладил по голове несчастную свою госпожу. Выпрямился, подмигнул Марион, махнул Паулю… И оба всадника, тесня народ, направили лошадей к воротам.
        — Не забудьте про конфеты!  — дернулась вслед Эвелина.  — «Белая — лисенку, розовая — поросенку, синяя — орленку…» Она должна быть синяя!
        Обернувшись, Бартоломеус кивнул.
        Уже выезжая за пределы города, они в последний раз поглядели назад. Три маленькие фигурки стояли у ворот и тоскливо глядели вслед.
        — Не вешать нос, детвора!  — крикнул Вилли.  — Сидите дома, играйте в куклы! Вы здесь в безопасности!
        Они ускакали, взметнув за собой облако пыли.
        А Эвелина вдруг расплакалась. Сама не зная отчего. Не слушая никого и глядя на перстень, зажатый в ладони. Его подарил ей, уезжая, Бартоломеус.
        Сидевший возле харчевни музыкант продолжал перебирать струны своей арфы. Он пел о том, что никто никогда не знает, где безопасно, а где нет, и что иногда человеку кажется, что все идет прекрасно, а на самом деле…
        Дынн, дынн, дынн…  — гудели струны арфы.
        Эвелина плакала.
        А музыкант пел.
        А струны гудели.
        А Эвелина плакала. Глядя на перстень. Который подарил, уезжая, Бартоломеус.

* * *

        Целую страницу старинного манускрипта занимает картина «Всадник на холме». Давайте рассмотрим ее.
        Зеленый холм, внизу ковер леса, вдали за верхушкам елей, окутанные туманом, угадываются зубцы башенок какого-то замка. Все это автор нарисовал в стиле своего столетия — чересчур утрированно, чересчур нереально: холм похож на гладкий паркетный пол зеленого цвета, пейзаж вокруг — на вышитый гобелен. Оставим это, так рисовали все его современники. Но вот всадник на холме…  — всадник удался.
        Широкая рыжая куртка, узкие штаны, как носили в те времена, на голове маленькая шапочка с полосатым пером, на боку — длинный кинжал. Сам всадник необычайно уродлив — почти полное отсутствие лба, щетинистая поросль на лице — но глаза!..
        М-да, так просто не опишешь. Вернемся-ка лучше к повествованию.
        …Они ехали почти весь день, не останавливаясь. Поглядывая на хмурое небо, домишки по ту и эту сторону реки, луга и лес вдали. Ехали молча, ибо трудно найти тему для разговора, если совсем недавно один был женихом, а другой — невестой.
        К вечеру поднялся ветер, налетели тучи, запахло грозой. По счастью, у дороги стоял трактир. «Счастливого пути» красовалось на вывеске. Хозяин приветливо выглядывал из окна. Едва завели лошадей под навес, грянул гром, с неба хлынуло как из ведра.
        Сытная еда и кувшин пива подействовали волшебно. Расслабились, зазевали, потянуло в сладкую дремоту. Сказывалась усталость после целого дня, проведенного в седле.
        В трактире было полутемно. Пылал огонь в камине, отбрасывая блики на старого дерева бочки с вином. Скрипел вертел с нанизанным на него поросенком. Звенел посудой хозяин за стойкой.
        — О-хо-хо…  — зевнул бывший жених, расплывшись на скамье с грацией, свойственной только бывшим женихам.
        А бывшая невеста с виртуозностью, присущей исключительно бывшим невестам, защелкала пальцами в сторону хозяина.
        — Чем могу служить?  — выплыл из глубины залы трактирщик.
        — Какая дорога, милейший, ведет в сторону замка Залесом?
        — Поезжайте вдоль реки. Четыре часа езды на ваших прекрасных скакунах — и вы в замке.
        — А не проезжали ли тут недавно граф Шлавино с Гайстом фон Дункель? И нет ли еще какой другой дороги к замку?
        — Другой дороги нет, только эта. А его сиятельство здесь уже год как не видели. Вот Гайст фон Дункель — тот две недели назад направлялся по этой дороге в гости к графу.
        Две недели назад, переглянулись оба. В гости к графу. Отлично, значит, обратно в свой замок Упырь еще не возвращался.
        — А что, зачем вам туда нужно?  — Оперевшись о стол, трактирщик склонился к гостям и зашептал: — Вы, я вижу, люди честные, христиане, кресты на шее носите. А наш-то Гайст фон Дункель — того… не слышали, может быть?.. Болтают, вампир.
        Трактирщик испытующе уставился на гостей. Но Бартоломеус приветливо улыбался. Вилли молча жевал.
        — И слуги его все вампиры, и стоит тот замок на отшибе, ни одной деревеньки вблизи. Да и зачем она, деревенька-то, коль обитатели замка вовсе и не нуждаются в еде-то. Известно, вампиры человечью пищу не принимают. Нужна она им, человечья пища!  — Хозяин многозначительно кивнул.
        Переглянулись. Одарили хозяина улыбкой.
        — Да мы и не собираемся. Так, просто много слышали, поглядеть хотели. Со стороны. И дальше поедем.
        Попросили еще пива. И по куску пирога с курятиной — того, что так удался.
        — Только предупредить хотел, достойные господа, только предупредить. Замок тот лесом порос, и ночью там лучше не бродить, голоса слышны.  — При слове «голоса» хозяин округлил глаза как можно выразительнее.  — А кто пойдет в ту сторону да в ночь попадет… тот больше не вернется.
        Выпрямившись, трактирщик отошел.
        — Уфф!  — выдохнул Бартоломеус, с удобством развалившись на скамье.  — У меня с сердца камень скатился. Поверишь ли, все эти дни я сомневался, убит ли граф Шлавино в самом деле. Удар был, правда, сильный, но кто знает? Бывают головы на удивление крепкие.  — Знаток голов развел руками.  — Однако ж раз графа тут не видели, значит, и вправду мертв. Иначе примчался б сюда первым. Боясь, что мы похитим орла. Несомненно примчался бы Хозяин! Кусок того, что у тебя на вертеле — сюда на стол!
        — Гм… гм…  — почесал в затылке Вилли,  — боюсь огорчить тебя, Барти, боюсь огорчить. Но думаю, что граф, если бы и остался жив, не стал бы нас догонять.
        — Как так?
        — Зачем ему? Граф мог бы убить твоего орла, не выходя из своего замка Наводе.
        — Что?..  — Улыбка сползла с лица Бартоломеуса.  — Объясни.
        И Вилли принялся объяснять.
        — Гомункулюсы, которых понаделал граф, как ты знаешь — это души тех зверушек, что прыгают сейчас где-то в лесу, на лугу… или еще Бог знает где. Обычно это людишки, которые когда-то из-за чего-то ему не угодили. Граф — большой выдумщик. Вместо того, чтобы изобрести просто яд, он надумал ловить в склянку человеческую душу. А с телом выделывать потом, что захочет. Даст человеку конфетку — тот превращается в зверушку. А в лаборатории в одной из склянок в это время появляется новый гомункулюс.
        — И не только человека в зверушку — но и наоборот,  — подхватил Бартоломеус.  — Ты, верно, видел — в лаборатории стоят несколько колбочек с плавающими в них зверушками: свиньей, уткой, аистом, м-м… Еще кабаном…  — Замолчав, Бартоломеус пристально уставился на Вилли.
        — Угу.  — Вилли откусил еще пирога.  — Так вот, если вдруг графу захочется отправить на тот свет одну из этих зверушек… м-да… он не пойдет искать, скажем, зайчика в лесу, или на лугу или Бог знает где он там бегает. Он просто спустится в лабораторию… Снимет с полки склянку с гомункулюсом…
        — И что же?..
        — Скажет «прости-прощай, ушастый друг» — или что-нибудь в этом роде — да и долбанет как следует склянкой о стену.
        — Что… что ты говоришь?!  — вскочил Бартоломеус с места.
        — То, что есть. Полетят во все стороны осколки. Гомункулюс — ффффф…  — растает. А зайчик в лесу,  — Вилли пригубил из кружки,  — или на зеленом лугу… упадет, бедняга, как подстреленный. Эх, хорошее вино!
        — Вилли!
        — Что, золотце?
        — Скажи, что ты шутишь!  — прошептал потрясенный Бартоломеус.
        — Насчет вина?  — Вилли взглянул на побелевшего товарища. Усмехнулся.  — Что, испугался за своего орла?
        Орла?.. «Да Бог с ним, с орлом, Вилли, дорогой!  — прокричал Бартоломеус мьгсленно.  — Ты сам на волосок от гибели!»
        Но вслух ничего не сказал. Встав, надел шапку, подхватил со скамьи плащ.
        — Вилли… ты и вправду не знаешь, кто были твои отец, мать… Ну, и вообще, откуда ты взялся?
        — Ничего не помню. А почему это тебя так волнует?
        …«Счастливого пути»! кричала вслед вывеска на трактире. Лил дождь, летели во все стороны брызги из-под ног лошадей. Дорога вилась по холмам.
        — Черт меня дернул сказать тебе про гомункулюсов!  — ругался Вилли Швайн, еле поспевая на своем вороном за гнедым Бартоломеуса.  — Черт дернул, право слово! Сидел бы сейчас, грелся у очага.
        Всю дорогу от трактира до холма в голове у Бартоломеуса стучала, гармонично созваниваясь со стуком копыт, мысль: «Если… Шлавино… жив… тык-дык, тык-дык… то Вилли — на краю пропасти… тык, тык-дык, тык-дык… Если… Шлавино… жив…»
        Дождь так и хлестал, грязь чавкала под копытами. Волосы у Бартоломеуса слиплись на лбу, по лицу текли струи дождя, когда он внезапно осадил коня.
        — Черт меня дернул!..  — сообщил, подлетая на своем вороном, Вилли.  — Право слово…
        — Вилли,  — повернулся к товарищу Бартоломеус. Лицо его было бледно, глаза блестели.
        — Что с тобой, лапушка?  — опешил Швайн.  — Дурно стало?
        — Вилли, мужайся. Вилли… я скажу тебе одну ужасную вещь. Одну, можно сказать, неожиданную для тебя новость… Ты только не падай в обморок. Не будешь? Обещай!
        — Да что случилось?  — испуганно вытаращился Швайн.
        Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце. Большое и красное, оно медленно садилось за холм, оставляя на небе розовый след.
        — Сейчас скажу…  — бормотал Бартоломеус.  — Сейчас…
        Пели птицы. С растерянностью глядя на товарища, продолжал хлопать глазами Швайн.
        — Вилли, я… видишь ли, Вилли… Только не бери близко к сердцу. Не будешь?
        — Ну? Так в чем дело-то?
        Глянув на закат, Бартоломеус набрал полную грудь воздуха. Посмотрел на друга, плохеющего на глазах.
        — Вилли, ты не поверишь… но это так. Все бывает в жизни. Я…
        Помедлив, Бартоломеус выдохнул:
        — Вилли, я… забыл заплатить трактирщику за ужин.
        …Солнце опускалось все ниже. Прощальные лучи его озаряли холм чудесным сиянием, наподобие святого. Поднимаясь на вершину, Вилли Швайн громко рассказывал анекдот про трактирщика. Рассказывал — и сам смеялся.
        Вдруг он остановился, привстал на стременах.
        — Э-э! Что я вижу там вдали? Взгляни-ка, взгляни-ка, за лесом…
        Да, это был он, замок Залесом. Проглядывая меж ветвей сосен, остроконечные крыши его казались призрачными в розовом тумане.
        — Ну вот и он, замок Упыря!  — Радостно гикнув, Вилли поскакал вперед.  — Я знаю, по ту сторону холма есть дорога!
        Затаив дыхание, Бартоломеус смотрел, как Вилли скачет по холму, освещенному заходящим солнцем.
        Светило солнышко,
        А Вилли на коне
        Скакал по краю тонкого сосуда…

        Да, у того «Всадника на холме», что занимает целую страницу в манускрипте… так вот, глаза у него полны отчаянного веселья. Упоения жизнью. Отчего? Какая разница. Может, от свежего воздуха, может, от смешного анекдота, может, просто от радости жить. Он летит, не видя паркетного пола под ногами лошади, не замечая гобелена вокруг. Пригнувшись к холке коня и устремив взгляд перед собой, он мчится по холму, пытаясь догнать нарисованное солнце. А солнце, касаясь лучами его нарисованных плеч, медленно ускользает за холм.
        Отвернувшись, Бартоломеус вздохнул. Оставалось надеяться на то, что Шлавино действительно убит.
        Старая пословица говорит: «Бояться волков — в лес не ходить». И еще другая есть, постойте… «Кто не рискует, тот не выигрывает».
        Взобравшись на сосну, оба глубоких знатока замков критически разглядывали жилище Упыря. Временами они качали головами, временами цокали языками — и то и дело переглядывались.
        Замок был маленький, наполовину деревянный, стены обветшалые, хоть и высоченные, ворота полусгнившие.
        Ко всему, лес так плотно подступил к нему с двух сторон, что, сидя на сосне, можно было бы разглядеть курицу, гуляющую по двору.
        Если б таковая там гуляла. По двору не гуляло ни кур, ни свиней, ни людей.
        — Лет триста ему, не меньше. И выглядит, будто там никто не живет,  — в который раз покачал головой Вилли Швайн.
        — Или живут одни только покойники,  — согласился Бартоломеус.
        Тишина и вправду стояла такая, какая бывает только в гробу.
        — Упыри, чтоб ты знал, и есть суть покойники,  — поучительно заметил Вилли.  — Днем лежат мертвяки мертвяками, а ночью на охоту выходят. Нужна им курятина, как же! Ни курятина, ни хлеб, ни доброе вино. А только кровь человеческая, горячая. Любят они ее пить, знаешь, мелкими глоточками. Присосавшись к горлу жертвы.
        В чаще кукукнулось по-кукушечному. Вздрогнули. Поежились.
        — Бывают ведь на свете нелюди!..  — Сняв голову с плеч, Бартоломеус вытер пот со лба.
        Жуть что за место. А подумать хорошенько — божий подарок. Ведь если днем упыри не опасны, если они тут рядком мертвые лежат, чего легче — украсть орла из башни.
        Тем более если в сундучке у Бартоломеуса лежит средство. Наинадежнейшее средство. С которым вот просто приходи — и забирай орла.
        Однако только не сегодня, правильно полагали наши друзья, удаляясь на цыпочках в лес. Только не сейчас, после заката солнца: когда, может быть, проснулись и, может быть, ходят где-то рядом, принюхиваясь, не пахнет ли где человеческой кровью, люди-мертвецы — кровожадные упыри.
        — И-и-хо-хо-хо-хо!  — совсем уж не к месту заржал гнедой жеребец.
        — Чшшш, недоумок!  — шикнул на него Вилли.  — Услышат тебя упыри…  — И оглянувшись на замок, поскорей замотал морду лошади плащом.
        Взяли под уздцы коней, повели подальше от замка.
        Была одна забота: ночевать на земле нельзя, штаны до колен промокли от влажной травы, с ветвей на головы проливались струи дождя. Но, слава Богу, побродив немного по лесу, нашли покосившуюся заброшенную хижинку-лесника, наверное.
        Пусто, сыро, пахнет гнильем. Давно тут, верно, никто не живет. Расседлали, поставили под драный навес лошадей. Разожгли полуистлевшее тряпье, что в хижинке нашли. Продрогли как собаки — потому сделали вид, что не заметили иссохших костей, найденных в тряпье.
        Чем было, перекусили и принялись располагаться на ночлег.
        Жутко было. Не спалось. В последний раз выбравшись наружу — снова моросил мерзкий дождь,  — Бартоломеус посмотрел на темные башенки замка, что виднелись сквозь ветви. И вздрогнул: окна башенок мерцали голубым светом.
        Полыхнет — погаснет. Полыхнет…
        — И-и-хо-хо-хо-хо!  — раздалось приглушенное со стороны навеса.
        Обеспокоенный, поспешил он к лошадям.
        Кляц, кляц, кляц, кляц…  — уныло шлепали капли дождя по грязи. Из-за тучи выплыл кусочек луны, посмотрел одним глазом на слякоть на Земле, поморщился, ушел поскорей за тучу.
        …Дверь хижинки распахнулась, Бартоломеус ворвался внутрь. Вид ошеломленный, волосы дыбом, глаза широко раскрыты.
        — Вилли!
        — М-м-м…  — заворочался в углу сонный ком.
        — Не кажется ли тебе… Вилли, да не спи! Была у моего жеребца, когда мы его вчера покупали, белая отметина на лбу? Была или нет?
        — А?.. На лбу?..  — силясь что-то сообразить, пробормотал Вилли.
        — Да, на лбу, вот тут!  — показал Бартоломеус.
        — Была, была.  — Широкий зевок.  — Как же…
        — Куда же она в таком случае подевалась?!
        Тишина. Мерное похрапывание. Стучит по крыше дождь.
        Пошагав в задумчивости вперед-назад, Бартоломеус вдруг остановился, наклонился к печи, вытащил кусок остывшего угля. Размашисто начертал во всю стену крест.
        Отбросив уголь, встал пред крестом на колени.
        — Господи! Сохрани нас от вампиров, оборотней и всяческих нелюдей!  — Сняв шапку вместе с головой, истово перекрестился.
        — Аминь,  — хрюкнул Вилли во сне.

* * *

        Наутро страхи улетучились. Дождь перестал, солнышко улыбалось, птички пели. Пахло мокрой еловой хвоей и шишками.
        Правда, белая отметина так и не появилась на морде у гнедого. (Ну да Бог с ней, какая от нее польза).
        А кости, вытряхнутые из тряпья, все еще белели в углу хижины. (Но упрямо думалось, что то не останки жертвы, а кости злодея-упыря, зарубленного честным рыцарем).
        И вообще, жизнь была прекрасна, замок стоял — вот он. А там, в башне, в железной клетке томится…
        — …господин мой, граф Эдельмут,  — говорил Бартоломеус, сложив руки и глядя в небо.  — И не сегодня-завтра мы его освободим. Помоги нам, Боже, свершить это правое дело. Пошли нам свое благословение, и в помощь…  — тут он прикинул кое-что,  — толкового ангела, чтоб помог нам пробраться в замок без препятствий.
        — И-и-хо-хо-хо-хо!  — заржал бедовый жеребец без отметины. Но на него даже не взглянули.
        …Для начала обошли замок вокруг. Искали, нет ли где лаза. Стены были настолько ветхие, что вполне могли где-нибудь и подразвалиться.
        Нет, лаза не было.
        Ну да не беда. Расположившись под сосной, Бартоломеус принялся рыться в своем сундучке. Одна голова, вторая… пятая… десятая…
        Наконец была выужена правильная — желанная и искомая — голова графа Шлавино. К ней — алый плащ с зелеными ящерами и небольшой меч. Вот оно — наинадежнейшее средство. Сменив голову и подпоясавшись мечом, Бартоломеус полюбовался на себя в луже.
        Графскому камергеру внешность менять было незачем. Сдвинув шапочку на затылок чисто по-камергерски, он направил коня вслед за «господином».
        Ну, была не была.
        Объехали замок, подъехали к воротам.
        Переглянулись. Чего упырей днем-то бояться?
        Приложив к губам рожок, Вилли протяжно затрубил.
        Солнышко улыбалось, птички пели.
        Замок молчал…
        «Ту, ту-туу, ту-туууу!» — повторил рожок.
        Тишина… Только солнышко улыбается. И птички поют.
        «Ту, ту-ту-ту-ту-ту-ту-туу, ту-тууууу!» «Ту-тууу!» «Ту-тууу!»
        Господи, да вымерли они все, что ли!
        Вздрогнув, Вилли Швайн посмотрел на Бартоломеуса. А Бартоломеус — на Вилли Швайна.
        — Похоже на то…  — хрипло произнес один.
        — Похоже на то, что…
        — В замке живут одни только вампиры.
        — И тогда…
        — И тогда, крути не крути, а придется сюда ночью прийти.
        Поворотив коней, всадники медленно удалялись от неприступного замка.
        Солнце нагло ухмылялось в глаза. Птицы протрезвонили все уши. И вдобавок ко всему гнедой недоумок без отметины, пережевывая удила, то и дело принимался ржать:
        — И-и-хо-хо-хо-хо!.. И-и-хо-хо-хо-хо!..

* * *

        Стемнело, закончился славный денек. Солнце скатилось за лес, смолкли птицы.
        Молча покинув хижинку, «граф» и камергер снова вскочили в седла.
        В последний раз кинули взгляд на кучу тряпья с костями внутри (не иначе, какой-нибудь честный рыцарь, попавшийся в лапы злодею-упырю) и с тяжелым сердцем поскакали в сторону замка.
        Вот он: в вечерних сумерках уж полыхают в окнах башен голубые огоньки.
        Снова подъехали к воротам.
        — Труби, камергер,  — мрачно приказал «граф».
        «Ту, ту-туу, ту-тууу!» — заиграл рожок на губах Вилли.
        И еще не смолкло эхо, как заскрежетали засовы, заскрипели ворота.

        Глава 2
        Про человечью и нечеловечью еду, голубые огоньки и Цветок Смерти

        Скрипели ворота, скрежетали засовы, бегали слуги.
        — Ваше сиятельство! Какая честь!  — подскочил малый с лицом белым как снег. А клыки — длиннющие!  — изо рта торчат.
        «Вампиров бояться — в вампирский замок не соваться», гласит старая пословица. Или что-то в этом роде. Но уж если сунулся…
        Растянув губы в улыбке, Бартоломеус приветливо кивнул:
        — А, это ты, как тебя там…
        — Кровавый Клык,  — улыбаясь, напомнил малый.  — Ваше сиятельство уж успели меня позабыть. А где господин Упырь?
        — С Упырем случилось несчастье.  — Нахмурившись, Бартоломеус соскочил с коня.
        — Несчастье?  — разинул рот слуга.
        — Убился твой господин,  — объяснил Вилли, забирая поводья обоих коней.  — Ногу покалечил. И лежит сейчас в трактире, бедный, охает да стонет.
        — Дьявол!  — огорчился малый донельзя.  — Сей же час пошлю вампиров с носилками! Впереди длинная ночь — у нас есть время!
        И убежал.
        Верный слуга!
        Правда, тотчас вернулся.
        — Эй, Беззубое Страшилище!  — крикнул сухонькому старому вампиру с обломанными клыками.  — Проводи гостей в покои. Ты, Цветок Смерти,  — это уже юной девушке,  — позаботься об ужине. А вы двое — ты, да ты, да ты — возьмите лошадей, отведите в конюшню. Да живей крутитесь!
        Похоже, Кровавый Клык был здесь за главного — так ловко и уверенно раздавал распоряжения. А может, отоспались мертвецы за день, и теперь бегают, юркие как тени, щелкая зубами, светя себе в темноте красными глазками…
        — И-и-хо-хо-хо-хо!  — раздалось из конюшни в глубине двора. У Бартоломеуса защемило сердце. Ибо послышался ему в этом ржании вопрос: «Сядешь ли, хозяин, еще когда-нибудь мне на спину?»
        Вздрогнул, почувствовав: больше не сядет. Но сожалеть поздно. Вслед за старичком-вампиром — кости, обтянутые морщинистой кожей — последовал в башню.
        Темное сырое здание, лунный свет едва проникает сквозь узенькие окошки. Скрипучая винтовая лестница ведет в верхние покои.
        Скрип, скрип, скрип…
        Клыки все раскрошились, жаловался старичок-слуга, привычно семеня с факелом по гнилым ступенькам. (Ножки легонькие, не ходит — плывет. Ступеньки под ним даже не скрипят). Раскрошились клыки, кушать нечем стало. Без клыков — какой вампир? Никакой. Рассохнусь скоро, в прах превращусь.
        Завел в темную залу, воткнул в стену факел. Красные блики пламени побежали по сводам потолка, по гобелену во всю стену: «Шабаш ведьм».
        Совсем уж не по себе стало. Подойдя к окну, Бартоломеус попытался разглядеть: звездное небо, золотую луну, чернеющие тени холмов…
        Ничего не разглядел — сплошь чернота и летучая мышь за окном: прильнула к стеклу, крылья растопырила, так и ест красными глазками.
        — А вот и я!  — ворвался в залу малый с кровавым именем.
        Проворный слуга!
        — Шестеро самых быстроногих вампиров сейчас отправляются с носилками в трактир. Еще до восхода солнца — помоги, Сатана!  — будет господин Упырь здесь.
        — Ты уж братец, смотри,  — всполошился Вилли,  — у Упыря ведь нога сломанная. Вели, чтоб больно прытко не скакали, господину Упырю похужеть может…
        — А мы тут не задержимся,  — подхватил Бартоломеус.  — Мы ведь что — только орла забрать, что я твоему господину подарил, помнишь? И вперед. Важные дела есть, неотложные.
        — Как, даже и не отужинаете?  — огорчился слуга.
        «Граф» с «камергером» переглянулись. Кушать хотелось: целый день ни у одного маковой росинки во рту не было.
        — Гм… поужинать… пожалуй, мы и успеем. Если по-быстрому.
        — Очень хорошо,  — кивнул малый. И, высунувшись в окно, прокричал: — Эй, Цветок Смерти! Как там с ужином? Уже зарезали кого-нибудь?
        Лица «графа» и «камердинера» вытянулись, челюсти отвисли.
        — Да мы… да, собственно… не так уж и голодны. Эй, послушай-ка, дружок!  — тронул Бартоломеус расторопного слугу за плечо.
        — Уже зарезали,  — обернулся малый.

* * *

        Горели факелы, стучали ножи, аппетитно пахло жареным мясом. Торопливо отхватывая ножом кусок за куском, «граф» запивал красным вином. Спешил очень.
        Слава Всевышнему, несчастной жертвой оказалась всего лишь дворовая чушка. Цветок Смерти внесла свинку, вкусно облизываясь — и, вытерев с губ красненькое, небрежно поставила на стол. Так, как ставим мы, люди, блюдечко с зерном комнатной пичужке — не понимая, что она в нем находит. Вампиры человечьей еды не едят.
        — Вампиры человечьей еды не едят,  — объяснял Кровавый Клык, самолично прислуживая за столом.  — Этих,  — кивнул на блюдо,  — только для гостей держим. В связи с чем могу поведать господам одну историю. Частично запечатленную,  — показал на стену,  — на этом гобелене.
        Историю послушать — дело интересное, согласился Бартоломеус, валяй.
        …Так вот. Ведьмы поймали двух монахов и продали вампирам за юбку-невидимку и метлу-быстролет. С тех пор монахов никто не видел на этой грешной земле. Монахи того же ордена поклялись за смерть братьев отомстить. Вот поймали они двух вампиров и… Хотели сначала на свет божий выставить — чтоб в прах обратились. Или просто головы отрубить. Но смерть та легкая, быстрая. А хотелось мученической. Подумали-подумали братья-монахи — и придумали: угрожая божьим благословением, заставили обоих по куску мяса съесть. Да не какого-нибудь — а приперченного, да присоленного, с поджаристой корочкой и чесночком приправленного.
        — Изверги…  — Сморщившись, Кровавый Клык покачал головой.  — Померли оба в муках. Жалко, один из них мой дядя был.
        Время шло, ночь проходила.
        — Ну, пора нам,  — встал, вытирая рот салфеткой, «граф Шлавино».  — Где у вас тут орел мой содержится? Показывай.
        — Один момент!  — Схватив увесистую связку ключей, Кровавый Клык подскочил к одной из дверей трапезной.  — Следуйте за вашим покорным слугой, господа.
        …Скрип, скрип, скрип.
        Прыгают блики от пламени факела по стенам узких коридоров, тени идущих ползут по потолку уродливыми монстрами. У Кровавого Клыка нет тени, только голубой отсвет. Ага, вот, значит, откуда голубые огоньки в замке!
        — Орел находится в другом конце замка, в крайней восточной башенке,  — скользил впереди, почти не касаясь ногами пола, вампир с факелом.  — Кормим его свинками и курами. Непокорная птица.  — Вампир со вздохом покачал головой.  — Потому сидит в темнице.
        Вот он, момент, близится! Сунув руку за пазуху, Бартоломеус ощупывает коробку с конфетами. Чувствует, как бьется под курткой сердце. «Белая — лисенку, розовая — поросенку, синяя — орленку…» Значит, синяя. Как лучше — сначала превратить орла в графа или сначала вывезти орла из замка? Лучше, наверное, сначала вывезти.
        Нужно спешить, думает Вилли, оглядываясь. Скоро быстроногие молодцы вернутся из трактира с пустыми руками…
        Башня несколько странная. Почти все окна замурованы. Оттого тут, наверное, даже днем царит непроглядная тьма. А уж ночью… Вампирам что, им тьма — родная мать…
        — Сюда, господа, здесь ступеньки не все, осторожно, глядите под ноги.  — Кровавый Клык нырнул со своим факелом в неведомо какую нишу.
        Тьмища, хоть выколи глаз! Сам черт ногу сломит.
        Где он, этот, с факелом?
        Скрип, скрип, скрип… скрррап!
        Грохот.
        — Ау-у-у!..  — дикий вскрик.
        — А?.. Что?.. Где?..  — выныривает из неведомо какой ниши Кровавый Клык.
        Свет пламени вырывает из темноты потрясающую картину. «Ау» выкрикнула голова графа Шлавино, скатившись самостоятельно вниз по ступенькам и больно ударившись о каменный пол.
        Зрелище прелюбопытное: некоторое время безголовое тело стоит на ступеньках, затем поднимается и, прихрамывая, наклоняется к потерянной голове.
        — Ах ты!.. Пардон,  — виновато улыбается голова.
        Снова главная часть тела на месте — все в порядке, можно продолжать путь.
        Но Кровавый Клык не двигается с места. Недоверчиво смотрит. Отступает.
        — Не граф… Не граф!.. Не гра-а-а-а-аф!
        В страхе перекосилась морда, полная острых зубов. Подпрыгнув, как ужаленный, вампир бросился в соседний проход.
        — Тревога-а-а!..
        Вот тут-то и стало по-настоящему страшно.
        Первое, что почувствовал Бартоломеус, оставшись в темном сыром коридоре — это ужас, охвативший его ледяными руками.
        — Куда он — так скоро?
        После нескольких мгновений тишины воздух вдруг задрожал. По всему замку заполыхали голубые отсветы.
        — А?.. А-а!  — как дикий, Вилли отскочил от каменной стены.  — Что это?!
        Они текли… текли со всех сторон — вампиры.

* * *

        Вдвоем они неслись по коридорам, стараясь держаться друг дружки, без факелов, в полнейшей тьме.
        Лестница… Они искали лестницу, которая дала бы возможность спуститься из башни на землю. Оба неплохие знатоки замков, даже во тьме они без труда находили ее. Раза два… Может, больше…
        Но всякий раз поспешно сворачивали в сторону: сотрясая воздух, снизу поднималась волна голубого света, а в ней — в полнейшей тишине!  — оскаленные белые лица живых мертвецов.
        Вот они летят, догоняют — легкие, как тени.
        Еще будучи в дальнем конце коридора, дотягиваются рукой до плеча. Ногти длинные, острые, впиваются в тело. Лунки синие, как у мертвых.
        Тьфу, покойники!  — плюет через левое плечо Вилли, хватается за крест на шее. Рука, соскальзывая, отпускает.
        Нет, до лестницы они таки добрались. Но спуститься не получилось. Вместо этого пришлось подняться еще на этаж.
        Потом еще…
        Влетев в одну из небольших зал, оба остановились, чтобы перевести дух. Зала была совсем небольшая, а главное, из нее не вела ни одна дверь.
        — О, черт!  — в отчаянии выругался Вилли.  — Что будем делать дальше?
        — Вилли, я перед тобой виноват тысячу и один раз…  — Бартоломеус покаянно приложил руку к груди.
        — Что будем делать дальше?  — прорычал Вилли.
        — …но живыми мы им даться не должны. Я знаю из достоверного источника — от одного святого юродивого: умерший от укуса вампира сам становится вампиром. Слышишь? Я хочу остаться христианином.
        — И в связи с тем у тебя есть чудесный план?  — скривился Вилли.
        — Да, вот-вот. Основные пункты его сводятся к следующему…
        В коридоре за дверью послышался слабый шум и топот ног.
        — Черрт! Дьявол! Пресвятая Дева!  — взвизгнул камергер. И выхватил кинжал.  — Куда бежать? В этой зале нет других дверей!
        — И это как раз один из пунктов,  — оживился Бартоломеус.
        — Ты сумасшедший?
        — Держи дверь.
        В следующий момент Бартоломеус, скрипя зубами, волочил к двери огромный сундук, служивший хозяевам, вероятно, для хранения одежды.
        Скрып, скрып, щщщщ…  — сопротивлялся сундук.
        — Ты слабая женщина, Жози!  — радостно подскочил Вилли.  — Иди сам сторожи дверь!  — Сложенный куда мощнее, чем Бартоломеус, он в два счета дотащил сундук до двери.
        Это было как раз вовремя.
        — Они там!  — взвигнуло множество голосов в коридоре.
        Мгновение тишины.
        — Достойные господа, здесь ли вы?  — прозвенел голос Кровавого Клыка-удивительно вежливый.
        Вышколенный слуга!
        — Достойные господа, в этом ли пространстве имеют честь находиться ваши тела?
        Снова тишина.
        Затем дверь затряслась от жестоких ударов.
        Разумеется, сундук недолго простоял в одиночестве на своем посту. Очень быстро компанию ему составили еще два — такие тяжелые, как если бы в одном Упырь хранил, скажем, медные кувшины, а в другом — ни больше ни меньше, железные доспехи дюжины рыцарей, укушенных им в различные периоды его долгой жизни.
        А дверь тряслась, как в лихорадке.
        — Сочненькие!  — взволнованно взвизгивали голоса по ту сторону.  — Да свеженькие!..
        — Чур, мне того толстенького!..
        — А мне того стройненького!..
        К сундукам присоединилась высокая, с балдахином, кровать, выполненная в форме гроба — на спинке вырезаны картины из жизни Люцифера.
        Ее передвигать было легко: колесики только повизгивали: зззихх! ззихх! ззихх! Зато после того как Бартоломеус обрубил ненужное роскошество, та больше не откатывалась — и встала прочным препятствием нечистой силе на пути к обеду.
        Дверь успокоилась, только иногда совсем слегка испуганно вздрагивала. Но на всякий случай пленники дополнили кучу еще кое-какими вещами. Не потому, что они были невесть какими тяжелыми, но просто потому, что тоже находились в комнате.
        Так, поверх кровати взгромоздился стол, поверх стола — стул, поверх стула — ларчик, поверх ларчика — гипсовая вазочка, а в вазочку Бартоломеус вставил сухую веточку померанца.
        — Уфф…  — закончив работу, с чувством выдохнул Бартоломеус.  — Благодарю тебя, Господи.
        И подойдя к окну, постарался определить, скоро ли будет рассвет. Рассвет — единственное их спасение!
        Продержаться до рассвета. Самое главное. Потому что, как известно, на рассвете упыри «умирают».
        Сил не было. Устало разлегшись прямо на полу, Вилли закрыл глаза:
        — Упаси меня, Боже, чтоб я когда-нибудь и куда-нибудь…
        — Меня тоже и оттого же.  — Сколько ни силился Бартоломеус разглядеть небо, его не было. То есть оно было, конечно. Но за крыльями полдюжины летучих мышей, облепивших окно, разглядеть его было просто невозможно.
        — Ну, какие еще пункты в твоем плане?  — устало улыбнулся камергер.
        — Вилли, дружище.  — Голос Бартоломеуса странно дрогнул.  — Я одного не хочу — стать вампиром. Мы должны сражаться до последнего. Самое главное — не подпускать их к себе вплотную. И верная их гибель, знаешь — руби прямо по шее, отсекай им головы.
        — Кому, лапушка?  — удивленно поднял голову Вилли.
        Ответом ему был звон выбитого стекла.
        …Не успели осколки прокатиться по каменному полу, как через окно в комнату влетело с полдюжины мышей.
        Они шлепались на пол и тут же превращались в вампиров.
        Господи! Боже! Пресвятая Дева и все!..
        Вилли еле успел подняться с пола. А Бартоломеуса уже окружили четверо.
        У вампиров не было оружия. Но голые их руки были пострашней секиры: длинные ногти отточены как ножи.
        Они вились в воздухе, нападали со всех сторон — справа, слева, спереди, сзади, сверху…
        Они рвали одежду на жертве — и все пытались приблизить к ее шее свою оскаленную пасть.
        Умение орудовать мечом не входило в обязанности ни управляющего замком Нахолме, ни камергера из замка Наводе. Тем не менее чему ни научишься за те пять минут, когда со всех сторон на тебя лезет оскаленная смерть. Меч Бартоломеуса мелькал без остановки.
        Три головы покатились под кровать.
        Но еще две мыши влетели в окно.
        А потом еще три.
        — Вилли! Мышей убери!  — раздался отчаянный вопль.
        Нет, не справиться. За короткое время одежда Бартоломеуса была изодрана в кровавые клочья. У Вилли лицо наискось пересекал глубокий порез.
        Ощерив рты и шевеля ноздрями, вампиры бросались, как одурманенные, на запах горячей крови. Тянули длинные пальцы с когтями. Добраться до горла им мешал только крест, висевший на шее у обоих людей.
        Покончив со своими тремя, Вилли поспешил к окну — рубить мышей, целая стая которых висела в разбитом проеме, глазея на битву.
        А Бартоломеус крутился меж двумя оставшимися, один из которых был Кровавый Клык, а вторая — Цветок Смерти.
        Эти двое лезли как одержимые. На теле у Кровавого Клыка уже зияло несколько страшных ран. Но он их не замечал. Не сводя взгляда с пятна крови, выступившего на рубахе у Бартоломеуса, все пытался дотянуться до него рукой.
        Бац!  — рука, отрубленная, упала на пол.
        Даже не обратив на это внимания, вампир потянулся другой. Схватил Бартоломеуса за рубаху и рванул на себя.
        Треск ткани. Звон упавшей на пол цепочки с крестом.
        Блаженная улыбка на лицах у обоих вампиров.
        — Он мой!  — шепчет Цветок Смерти.
        — Он мой — от первой до последней капли крови!  — скалится, отталкивая девушку, Кровавый Клык.
        Дальше — жуткое: продолжая улыбаться, голова Кровавого Клыка отлетает к стене. Вилли Швайн опускает руку с мечом.
        Хлопанье крыльев, визг мышей. Вилли поспешно возвращается к окну.
        А Бартоломеус остается один на один с Цветком Смерти.
        Такая же неразумная, как ее собрат, девушка тянется к шее человека, не обращая внимания на острый меч.
        Но Бартоломеус в замешательстве. Не рубиться же с женщиной! Заслонившись мечом, он отступает.
        Руки тянутся.
        Он отступает.
        Руки тянутся и касаются его шеи.
        Он пытается отвести ее руку своей, но сила у девушки страшная. Ха! Нет креста больше на шее!
        — Уи-и-и-и-и!  — верещали мыши.
        Держа меч обеими руками, Вилли бил по окну. Летели, звеня, осколки, мыши хлопали крыльями, но приблизиться боялись.
        — Вот вам!.. Вот вам!.. Пока Вилли жив…
        Капающая из раны кровь застилала глаза.
        — Уи-и-и-и-и!  — стоял визг на весь замок.
        Внезапно наступила тишина. Вжжих! Вжжих!  — меч разрубил пустоту.
        Остановившись, Вилли вытер глаза от пота и крови.
        Нет мышей. Все вдруг бесследно исчезли. Только светлеет небо за окном.
        Ну что ж. Вилли обернулся… и кровь застыла в его жилах.
        Стоя на коленях и закрыв глаза, Бартоломеус совсем не сопротивлялся. А Цветок Смерти, обхватив его шею, жадно пила, захлебываясь.
        — Барти!..  — ахнул Вилли.

        Глава 3
        Про Бартоломеуса-вампира, графа-орла и смешливого гнедого

        Он в два прыжка преодолел залу. Он уже занес меч…
        Но прежде чем успел опустить его на шею вампирите, произошло странное. Вдруг остановившись и вздрогнув, девушка странно закачалась, широко раскрыла пасть — и с деревянным стуком опрокинулась навзничь.
        Мертва? Вилли замер.
        Мертва без сомнений: распахнутые остановившиеся глаза смотрят в потолок, на белой щеке играет луч взошедшего солнца.
        Но это еще не все: на глазах у Вилли кожа девушки разом посерела, постарела, сморщилась, расползлась под лучами солнца — и вдруг, как трухлявый пень, рассыпалась прахом.
        Утро. Рассвет. Дождались.
        — Барти… Жози… Барти!..  — Плача, Вилли тряс за плечи несомненно находившегося в обмороке товарища.  — Ну что же ты? Что же ты? Очнись!
        Он приложил ухо к груди бледного как смерть Бартоломеуса. Услыхал тихий, но отчетливый стук.
        — Боже упаси меня,  — вскочил он на ноги,  — чтоб я когда-нибудь!.. и куда-нибудь!..
        Ступая прямо по пыльным останкам недавно бесновавшихся здесь вампиров, он в ярости разбивал оконные стекла мечом: необходим был свежий воздух для больного.
        Ужасающий ли звон осколков, или и вправду свежий воздух подействовал благотворно, но уже скоро Бартоломеус открыл глаза, приподнялся на локте.
        Посмотрев сквозь Вилли, он пробормотал:
        — Я… что… уже вампир?
        — Вампир…  — Прикрыв ладонью глаза, Вилли затрясся в неудержимом смехе пополам со слезами.  — Вампир…
        И заорал, как сумасшедший:
        — Такой же, как я, ты вампир! Вставай, чтоб тебя! Живой! И проживешь еще… Сколько лет прожил твой дедушка?
        — Он умер совсем молодым,  — Бартоломеус озабоченно поглядел на лезвие меча, сверкавшее в утреннем солнце.  — На двести девятнадцатом году жизни…
        Новые шмотки позаимствовали из сундука Упыря. Старые лохмотья просто стряхнули с себя на пол. Чем можно было, перевязали раны.
        — Ах ты… Жози… Барти!  — прослезился Вилли, увидав, что сделалось с товарищем после битвы с вампирами.
        — На себя посмотри,  — буркнул тот, одеваясь в просторную шелковую рубаху — Какой ниткой тебя зашивать, чтоб под цвет лица подошла?
        Разобрав заграждение перед дверью, выбрались в коридор. Повсюду в разных позах валялись мертвецы с оскаленными клыками. «Мертвые», увы, только до захода солнца.
        Тут Вилли остановился. Странно улыбнулся.
        Вдруг с остервенением рванул за ноги ближайшего мертвеца и — «Помогай, что ли!» — поволочил в залу с разбитыми окнами.
        То же было проделано со вторым… пятым… десятым вампирами.
        Солнце щедро заливало залу своими лучами. И куча мертвецов, наваленных друг на друга, быстро превратилась в груду праха.
        Когда истлел последний, оба вздохнули с облегчением.
        — Наверняка еще в подвалах есть, в подземельях, в сараях…  — Бартоломеус высунулся в окно.  — Но с ними мы можем разобраться позже. А теперь…
        Вперед, вперед, на поиски птицы, сидящей в темнице! Ничто им больше не помеха! Еще немного — и они высвободят достойного графа из камеры, из замка, из плена…
        — А КЛЮЧИ?!
        Пришлось перерыть всю груду праха из пыли, черепов и медных пряжек. Связка ключей была выужена из кучи песка, называвшегося ранее Кровавым Клыком.
        Кляц!  — кляцнули напоследок зубы верного слуги, пытаясь удержать хотя бы уж ключи. Но при этом неудачно стукнулись друг о друга — и рассыпались мелким песочком.
        Вздохнув, Бартоломеус отряхнул ключи от праха. Не повезло парню, что стал вампиром. Тоже, верно, был раньше христианином.
        Крайнюю башенку на востоке замка найти было нетрудно. Правда, чтобы достигнуть ее, нужно было пройти немало зал и галерей, спуститься и снова подняться не по одной лестнице.
        Несмотря на слабость, вызванную потерей крови, Бартоломеус летел как на крыльях.
        Конец! Всему! Еще немного — и граф, его господин, отец Эвелины, снова станет человеком!
        — И-и-хо-хо-хо-хо!..  — раздалось знакомое из конюшни со двора.
        Гнедой дурачится. Бартоломеус улыбнулся.
        Глядя на друга, расплывался невольно в улыбке и Вилли Швайн. Где, черт бы ее побрал, эта пресловутая темница с птицей?
        Отпиралась дверь… вторая… третья… Все, что угодно, находилось внутри — но ничего, хоть сколько-нибудь похожего на птицу.
        Разве что чудо в перьях, висевшее кверху ногами на потолке.
        Или «птичий глаз» — бабочка с симметричными кругами на крыльях.
        Или аккуратно засушенная летучая мышь в рамке с цветочками — может, мама, может, тетя Упыря.
        Четвертая… Пятая… Два скелета в рыцарских доспехах одиннадцатого столетия. Играют в шахматы. Не будем им мешать.
        Шестая… Седьмая…
        Вот два гроба, в них — два монаха. Те самые, не правда ли? Про которых — гобелен. Под саванами — тайна. В кого превращаются монахи, умершие от укуса вампира? Мы знаем. Бедняги. Но хотя бы оба были отомщены. Вот, вот, на стене! Два портрета в траурной рамке: один с благородным профилем и желтыми клыками, другой внешне — вылитый дядя Кровавого Клыка. Подпись под портретами: «Приняли мученическую смерть».
        Восьмая… Девятая…
        Да где же он — достойный вельможа, смелый рыцарь граф Эдельмут?
        Вот тут-то и раздался откуда-то сверху пронзительный, полный душевной тоски… нет, не крик. Клекот.
        — Слышишь?..  — остановились оба искателя.  — Слышишь?.. Не крик! Клекот!
        Не крик, а клекот!  — взлетали по ступенькам ноги в узких штанах и кожаных сапожках.
        Не крик, а клекот!  — стучали в ножнах мечи, а в груди — сердца.
        Клекот! Полный душевной тоски!
        — Тут… тут он…  — тыча ключом в замок, волновался Вилли.
        Ключ не подходил.
        Второй, третий…
        — Сейчас, сейчас!  — Наконец замок щелкнул и открылся.  — Здесь он…
        Да, он был здесь.
        Он был здесь. В узкой полутемной каморке на полу стояла большая клетка.
        Правда, перед клеткой разлегся вповалку лохматый мертвец — охранник, что ли? Но его отодвинули, чтоб не мешал, в сторонку.
        Смотри-ка ты, вот он!
        Белая в перьях голова, гордый профиль с загнутым клювом, смелый взгляд, предостерегающий взмах крыльев.
        Не сводя взгляда с птицы, Бартоломеус застыл на месте. Так же замерев, благородная птица смотрела на Бартоломеуса.
        Текли мгновения…
        Орел смотрел строго.
        Текли мгновения…
        Наконец Вилли толкнул в бок:
        — Что дальше-то?
        Все так же не отводя завороженного взгляда от птицы, Бартоломеус полез под куртку Вытащил коробку с конфетами. Порылся, выбрал синюю. Склонившись в глубоком поклоне перед птицей…
        Тьфу! Клетка закрыта.
        — Вилли,  — рассерженно бросил он взгляд на товарища.
        — Сейчас, сейчас…  — Спохватившись, Вилли завозился с ключами.
        Торжественное мгновение тянулось.
        Склонив голову набок, орел заинтересованно глядел на гремящую связку.
        — Не-е, такие сюда не подойдут. Но, может, у вампирчика позаимствуем…
        Присев на корточки перед мертвецом, Вилли долго обшаривал его. К огромному его изумлению, ключей у того не оказалось.
        — Черт!  — удивленно выругался Швайн.
        — Не призывай черта,  — предупредил Бартоломеус.  — В таком замке хвостатый может легко появиться.
        Вдвоем обыскали всю комнату, еще раз хорошенько встряхнули мертвеца: ничего — только дробно щелкнули клыки да просыпалась пыль.
        А ну его, ключ! Совсем потеряв терпение, Бартоломеус отступил на шаг и вытащил меч.
        Банцц!.. Банцц!.. Банцц!.. Нескольких сильных ударов хватило, чтобы замок, звеня, отлетел в сторону.
        — Прошу, ваше сиятельство!  — Склонившись в поклоне, Бартоломеус отворил дверцу.
        Орел с достоинством перешагнул порог узилища.
        — Конфету!  — протянул Бартоломеус руку.
        — Момент.
        Вилли вытащил из-за пазухи маленький узелок зеленого сукна. Развязал, порылся… вытащил. Ага!
        С конфетой хлопот не было. Будто зная, что его ждет, орел без церемоний подобрал клювом с ладони Бартоломеуса сладкий сахарный шарик. Дернул шеей, чтоб проглотить. Встрепенулся всем телом — аж перья полетели… Пропал.
        То есть пропал орел. А на его месте оказался человек: борода всклокочена, горящий взгляд из-под густых бровей так и жжет, так и пронизывает насквозь — королевский облик!
        «Все хорошо, что хорошо кончается»,  — поется в старинной песенке.
        — Ну, наконец-то!  — сорвав шапку, грохнулся на одно колено Вилли Швайн.  — Все, слава Богу, прошло великолепно! Ваше сиятельство не поверит — нас тут чуть не съели!
        Закрыв лицо руками, Вилли выразительно потряс шевелюрой:
        — Ох, боже мой, как я еще не поседел после всего этого! Но теперь конец всем приключениям, да здравствует…
        Он еще чего-то хотел сказать, Вилли Швайн, но смолк. Ибо тишина, воцарившаяся в камере уже довольно давно, поразила бы всякого. Человек-орел все еще сидел на месте, не сводя настороженного взгляда со спасителей. А Бартоломеус, бледный, тянул Вилли за рукав.
        — Вилли…
        — Да? Что такое? Что-то не так?
        Голос у Бартоломеуса был хрипл. А лицо было… Попросту сказать, на нем не было лица.
        — Вилли, клянусь тебе чем хочешь… чем хочешь… Но только этот… возле клетки… не мой господин!

* * *

        — Ты уверен?  — Вопрос Вилли прозвучал глупо.
        — Уверен ли я?  — вспыхнул Бартоломеус — горячо, но все же шепотом.  — Я, который знал графа с юности? Который был его оруженосцем на войне, делил с ним радости и беды? Это я — да не узнаю графа?
        — Но прошли годы, он мог постареть, измениться…  — почесал затылок Швайн.
        — Однако не до такой же степени! Чтобы нос из орлиного вдруг стал приплюснутым, волосы из черных сделались рыжими, а глаза из карих — голубыми!
        Что оставалось делать Вилли? Только присвистнуть.
        — Фью-ить!  — присвистнул он.  — Кто же это, если не граф?
        Оба одновременно обернулись к человеку-птице.
        — А вот это мы сейчас и выясним.
        Ах, как грозно сдвинулись брови управляющего замком Нахолме! В какую зловещую линию сложились губы камергера! Как оглушительно бряцнули мечи в ножнах!
        Увидав надвигающихся на него вооруженных людей, незнакомец вскочил — и попятился, попятился, попятился, закрываясь руками… Пока — тумм!..  — не стукнулся затылком о стену. Если б и были у кого сомнения в отношении личности спасенного, то теперь они рассеялись бы окончательно: движения незнакомца ничуть не напоминали графскую стать, а скорее — повадки крестьянина из деревни Пеньки.
        — Я — крестьянин из деревни Пеньки…  — кланяясь, лепетал спасенный.  — Благослови вас Бог, добрые господа… Черт на мою голову свалился… Рыбачил я спокойно на реке… вдруг — богатый барин… «эй, малый, переправь меня на ту сторону»… как не переправить — переправил. Он сошел на берег, протянул конфетку… «съешь, вкусная»… Сам черт то был, знаю теперь…
        Тут бедняга надолго замолчал: рот распахнулся, глаза выпучились — да не просто так, а на Бартоломеуса глядя. Лицо из белого стало синим, из синего — зеленым, а из зеленого — стало медленно сереть… Хотел чего-то сказать — не смог. Только губами зашлепал беззвучно. И все так же глядя на Бартоломеуса, вдруг замахал руками — закрестился.
        Не сразу, но догадались, в чем дело.
        — Ах, вот оно что!  — улыбнулся Бартоломеус. И поспешно снял голову: — Это вовсе не моя голова, а графа Шла…
        Глухой стук об пол. Бедняга не выдержал потрясения.
        — Что за день такой!  — чертыхался Вилли Швайн. — А все потому, что не проследил — с левой ноги встал…
        — Одно скажи хотя бы!  — кричал в ухо полуобморочному Вилли.  — Давно ты тут — орлом? Других больше нет?
        — Хххрр…. — в беспамятстве хрипел несчастный.  — Хххрр…
        Он явно испускал дух.
        — Скорее,  — обеспокоился Бартоломеус,  — скорее его на свежий воздух!
        На свежем воздухе бедняге полегчало. На щеках появился румянец. Он даже заулыбался, ища глазами, куда же делся нечистый. И неудивительно: пока спускались во двор, Бартоломеус успел нахлобучить на плечи другую голову.
        — Чего спрашивали? А… Один я тут орел. Третьего дня меня заколдовали.
        Третьего дня?!
        — Третьего дня?! Но как же…
        Вилли с Бартоломеусом переглянулись.
        — Не нравится мне это,  — сказал один.  — Похоже на проделки черта.
        — Не иначе, без хвостатого не обошлось,  — выразил уверенность второй.
        — Без хвостатого или без…
        Они переглянулись. Мысль, пришедшая в головы обоим, была об одном и том же.
        И словно в подтверждение со стороны конюшни раздалось душераздирающее ржание. Да не такое, как прежде — «и-хо-хо» — а с подвываниями и стонами.
        Или черт защекотал гнедого, или…
        — Беда!  — защемило сердце у Бартоломеуса.
        Пока мчался, стиснув в руке меч, к конюшне, невольно вспомнилось вчерашнее предчувствие: не сядет ведь, не сядет больше на гнедого никогда!
        В конюшне было темно. Но даже слепой заметил бы, что гнедому совсем не плохо. Чав, чав…  — раздавалось. Гнедой с аппетитом жевал сенцо.
        Зато вороной конь Вилли Швайна, хрипя, дрожа и упираясь всеми копытами, жался к стене.
        — Ничего не понимаю,  — прошептал Бартоломеус.
        Оставив Вилли в конюшне, он вышел и обошел ее вокруг. Никого. Только стая ворон на крыше.
        Когда же вошел обратно, глаза Вилли напоминали две большие плошки.
        — Барти!
        — Да?
        — Ты меня звал?
        — Когда?
        — Не валяй дурака! Ты сказал сейчас «Доброе утро, Вилли Швайн»?
        — О чем ты, Вилли?  — озабоченно вгляделся в лицо товарища Бартоломеус.
        Вилли побелел.
        — Значит, не говорил!
        — Нет, конечно. Да что приключилось с тобой?
        — Приключилось…  — Вилли выхватил меч и зашарил по углам.  — Ага!.. Ага!..
        Летело сено во все стороны, стучал меч о голые стены.
        Но абсолютно ясно было, что углы пусты.
        — «Доброе утро, Вилли Швайн»… Кто-то сказал мне это так ясно! Как если б с двух шагов.
        — Вилли!..  — Глаза Бартоломеуса расширились.  — Вилли, неужели и ты тоже?  — Он протянут руку и осторожно коснулся плеча друга.  — Нет, но может ли это быть?..
        Вилли вздохнул. А Бартоломеус продолжал оживленно:
        — Должен тебе сказать, один мой знакомый святой юродивый все время слышит голоса. Причем всякий раз голос черта призывает его продать душу. Но мой знакомый тверд и в ответ только показывает кукиш. Для черта это большое огорчение. А поелику хвостатый постоянно донимает беднягу, то тот, если посмотреть, сидит на паперти с вечно сжатыми в кукише пальцами. Святой человек!
        — Барти, неужели ты думаешь…  — недоверчиво улыбнулся Вилли.
        — Несомненно!  — горячо затряс головой Бартоломеус.  — Несомненно! Голоса слышат только блаженные!
        — А ведь я действительно слышал!  — ободрился Вилли. Щеки его порозовели и он смущенно улыбнулся.  — А было сказано это так…
        — Доброе утро, Вилли Швайн!
        Однако произнес это не Вилли. И даже не Бартоломеус. А прозвенело это как бы из воздуха, прямо над их головами.
        Мурашки поползли по спине у обоих. Несколько мгновений оба стояли, дико озираясь по сторонам. Далее конюшня сотряслась от дикого ржания.
        — И-и-хо-хо-хо-хо!..  — задрав морду к потолку, заливался гнедой.  — И-и-хо-хо-хо-хо!..
        Конь явно сошел с ума.
        — И-и-хо-хо-хо-хо! И-и-хо-хо-хо-хо!  — Выражая какие-то свои лошадиные чувства, он не переставая громко ржал, топал ногами и в самозабвенном экстазе мотал головой.
        — И-и-хо-хо-хо-хо! И-и-хо-хо-хо-хо! И-и-хо-хо-хо-хо!..
        Ей-ей, вспоминал смешной лошадиный анекдот.
        Как начался, так и кончился приступ веселья неожиданно. Замолкнув, конь устало вздохнул, повернул морду к людям и прошлепал губами:
        — Раз-два-три-четыре-пять — иду прятаться опять. И-и-хо-хо-хо-хо!.. Умора с вами, право. Но стоило простоять в конюшне целую ночь, только чтобы увидеть ваши рожи. Ладно.
        С этими словами конь потянулся мордой в темный угол, подобрал что-то губами…
        Хрум-хрум.
        Не стало больше коня. А получился граф Шлавино.

* * *

        — С вами, ребята, не соскучишься,  — заметил граф, вытирая слезы.  — Ей-ей! Очень признателен вам за компанию. Отличное получилось приключение.
        Первым опомнился Бартоломеус.
        — Что все это значит, ваше сиятельство?  — сдвинул он брови.  — Где мой конь?
        — Твой конь, Бартоломеус, остался в трактире «Счастливого пути». А я два дня катал тебя на своей спине. Ух, любезность тебе оказал! За эту любезность ты мне дорого заплатишь. Но забавно-то как было! «Господи, сохрани нас от оборотней и нелюдей!.» «Пошли нам ангела!.» Черт возьми!
        Скрючившись в три погибели, граф затрясся в приступе хохота.
        — А как ловко вы расправились с вампирами! Ой-ой-ой-ой!.. Тоже ведь видел. Летучей мышью обернувшись. Вот зрелище-то было! Уверен был, вас съедят! Нет, не съели,  — покачал головой удивленно. Уважительно поглядел.  — Большая, большая благодарность вам за представление!
        Он снова покатился со смеху.
        Оба друга молча стояли, не зная, что и делать.
        — Да, а самое главное!  — вспомнил меж тем граф, восторженно приподняв брови.  — Торжественное освобождение достойного графа Эдельмута!
        При последних словах голос его перешел на тоненький визг. И слабея от смеха, он согнулся пополам. Только вздрагивал, выдавливая из себя болезненное:
        — Ах!.. Ах!.. Ах!..
        — Ну, вот что,  — все более и более мрачнея, произнес Бартоломеус.  — Мой господин вне всяких сомнений достойный рыцарь. И говорить о нем в неуважительном тоне я не позволю никому. Тем более проходимцу-колдуну.
        — Да?  — поднял на него пунцовое от смеха лицо Шлавино.  — Да? А что ты скажешь, когда тебя прикуют цепями к стене?
        — Кто? Это ты-то?  — краем рта усмехнулся Бартоломеус.
        В тот же миг снаружи послышался шум.
        Шум и лязг оружия.
        Вилли с Бартоломеусом резко обернулись.

* * *

        Не медля более, оба выбежали из конюшни.
        Ну и ну. Спаси, Пресвятая Дева. С дюжину графских слуг, вооруженных кто чем — кто топориком, кто копьем, кто просто боевой косой — поджидали у выхода. Половина из них была знакома Бартоломеусу по замку Наводе.
        «Пусть убьют»,  — мелькнула мысль.  — Пусть лучше убьют, чем…»
        Дико вскрикнув, он бросился в направлении к воротам. Вилли — следом. Ибо ворота были открыты — оба хорошо помнили!
        Люди графа опомнились не сразу. Без графских указаний они продолжали толпиться кучкой у конюшни, так что Вилли и Бартоломеусу удалось без препятствий добежать до распахнутых внутренних ворот.
        — Взять их! Остолопы!  — прозвенел издалека голос Шлавино. Надо отметить, уже не такой веселый, как прежде.
        Просвистела стрела.
        Вторая.
        Третья.
        Послышались топот ног и крики догоняющих.
        Еще немного. Они миновали несколько хозяйственных построек, пробежали привратницкую… Внутренние ворота были открыты — это подбодрило.
        Миновав распахнутые ворота, они ворвались в небольшой туннель, проходивший внутри крепостной стены.
        Покинуть замок! Только бы наружные ворота были открыты!
        Звенели шпоры, сотрясались эхом стены каменного туннеля от топота ног. Там, в конце туннеля, оставались лишь наружные ворота!
        …Ворота были заперты.
        Оба разом похолодели. Решетка — железная, толстая — преграждала им путь.
        Прислонившись к решетке спинами, оба переглянулись.
        — Вилли… Я перед тобой… тысячу раз…
        — Тысячу и один,  — поправил Вилли, совсем не к месту улыбнувшись.
        — Ну да…  — кивнул Бартоломеус, попрочнее упершись в решетку спиной.  — Во всяком случае, со спины на нас никто не нападет.
        Он вытащил из ножен меч.
        В конце узкого туннеля показались люди графа — с топориками и косами в руках.
        — Я беру на себя того в кольчуге.
        — А я — того с длинным копьем. Я знаю, этот парень силен…
        Блестя острыми косами, нестройная толпа вооруженных слуг медленно приближалась.
        — Я, пожалуй, возьму на себя тех четверых, что слева.
        — Я — тех пятерых, что справа.
        Звенели, стуча друг о друга, боевые косы. Те четверо, что слева — ведь это, пожалуй, те самые вороны, что сидели давеча на крыше конюшни. Сердце стучало ровно — «тук, тук…», дыхание было спокойно. Только костяшки пальцев побелели, сжимая меч.
        — И вообще, Вилли, я хотел тебе сказать… знаешь…
        — Знаю.
        Подняв бровь, Бартоломеус бросил удивленный взгляд на товарища.
        Нестройный крик раздался со стороны нападавших. Ощетинившись острыми секирами, они вдруг разом бросились вперед.
        «Прощай, жизнь! Успеть бы зарубить хоть кого-нибудь..» — промелькнуло в голове у Бартоломеуса. Во всяком случае, он честно искал своего господина, и не его вина, что все так обернулось. Он прикусил губу и встал в позицию, вытянув руку с мечом…
        — Стойте!  — раздался издалека слабый возглас.
        Слуги замедлили бег.
        — Стойте!  — Задыхаясь и расталкивая толпу, Шлавино протиснулся вперед.
        Приблизившись, озабоченно оглядел обоих.
        — Живы еще?
        — Живыми мы не сдадимся,  — коротко объяснил Бартоломеус. И сжал губы.
        — Погоди, Безголовый,  — Шлавино замахал руками.  — Ты мне испортишь все приключение. В мои планы не входит тебя так быстро убивать. Давайте-ка по-хорошему — сдавайтесь живыми.
        — Никогда!  — ответили оба товарища, выставив мечи.
        — Эк несговорчивые! А если я смогу вас убедить?
        Бартоломеус недоверчиво прищурился. Вилли выпятил губу.
        А граф обернулся:
        — Рабэ!
        Из толпы слуг выступил один. Зная, видно, чего от него хотят, без вопросов зажал топорик под мышкой, запустил руки в суму, висевшую на боку, порылся… Вытащил что-то.
        Поднял высоко над головой.
        Заблестели на солнце, засверкали стеклянным боком две колбы. В одной — маленький кабанчик, в другой — достойный рыцарь граф Эдельмут.
        Бартоломеус дернулся вперед. Еще пятеро окружили слугу с колбами.
        — Что я хотел сказать, Безголовый: одно движение, или там какое-то сопротивление — и обе склянки полетят на землю. Стекло хрупкое — они разобьются вдребезги, едва коснутся земли. А ведь ты знаешь: когда гомункулюс разбивается, человек умирает. Подумай.
        Наступило молчание.
        — Вилли!  — повернулся граф к бывшему камергеру.  — Вилли, узнаешь ли себя в этой колбе?
        Вилли закусил губу и опустил голову.
        — Хватит!  — крикнул Бартоломеус.  — Чего вы хотите?
        — Я обещаю отдать Вилли гомункулюса и отпустить его с этой склянкой на все четыре стороны. За это… за это ты сдаешься мне в руки, Безголовый.  — Граф склонил голову набок.  — Ты нужен мне. Живым.
        Наступило тяжелое молчание. Солнце зашло за облако и вышло опять. Заиграло, забегало по склянкам с двумя душами.
        Вытянув перед собой меч, Вилли исподлобья глядел на маленького кабанчика в одной из них.
        Сердце сжалось у Бартоломеуса. «Вилли, я виноват перед тобой тысячу раз!»
        Вздохнув, он взглянул на графа.
        — Зачем я понадобился вам живой?
        — Секрет.  — Граф загадочно поиграл бровями.
        — Отдайте Вилли колбу и откройте ему ворота.
        Граф сделал знак.
        Подошедший слуга протянул Швайну колбу. Двое других принялись копошиться с замком.
        Ворота заскрипели и медленно отворились.
        «Прощай, Вилли»,  — посмотрел на него Бартоломеус.
        Зажав в широких ладонях сосуд с гомункулюсом, камергер молча вышел.
        Он прошел по скрипучему мосту.
        Он сбежал по пригорку.
        Он углубился в рощицу, начинавшуюся редкими деревцами по низу холма. И вдруг остановился и обернулся.
        Люди графа все еще стояли в воротах, не спуская с него глаз.
        Держа в одной руке колбу, другую Вилли сунул за пазуху. И вытащил на белый свет… не поймешь что: платок ли, узелок ли зеленого сукна…
        Помусолил зачем-то. Затем поднес руку ко рту…
        «Белая — лисенку, розовая — поросенку…»
        Он простоял так еще миг, не отрывая глаз от ворот замка.
        Потом Вилли не стало.
        Пустая колба полетела наземь. А огромный кабан с щетинистым загривком, фыркнув, взрыл копытами землю. Сорвался с места. И исчез в густой чаще.
        — …Ай да Вилли!
        — Ай да Швайн!
        — Ну, Безголовый, бросай меч!
        Потрясенно глядя вслед пропавшему товарищу, Бартоломеус медлил.
        — Поклянитесь, что не будете преследовать его, что…
        Граф хохотнул.
        — Больно нужно. Да клянусь тебе, клянусь! Ну?
        Меч Бартоломеуса со звоном упал на каменные плиты.

* * *

        Гремели цепи, опутывая руки и ноги пленного. Бартоломеуса отвели в комнату, где недавно томился орел. Тот, кстати, сидел тут опять — вздыхая и смущенно разглядывая когти на лапах.
        «Мертвец», валявшийся в углу, должен был охранять пленника и приносить еду. Голову свою Шлавино забрал, а на плечи Безголовому водрузил его прежнюю, найденную у пленника в заплечной сумке.
        — Ну? Что еще забыли?  — оглянулся граф.
        — Рассказать мне, как вы нашли нас,  — подсказала новая голова Бартоломеуса.
        — А-а, так это было просто. Мне сказали Мари и Йоханнес. Ну, те двойняшки, что вы вернули мельнику. «Большие дяди поехали в замок Гайста фон Дункель — забрать орла».  — Вспомнив сцену, граф умиленно хихикнул.
        — Ах, вот оно что!
        — Да, и вот я скачу сюда. По дороге превращаю первого попавшегося мужика в орла, отправляю в замок — примите подарок от графа Шлавино. Ну, а потом ищу вас. Нахожу в трактире «Счастливого пути». Тут же глотаю нужную конфетку… И-и-хо-хо-хо-хо!..  — прокатилось меж каменных стен с гобеленами звонкое ржание графа.
        — Чудесное приключение,  — улыбнулся Бартоломеус краем рта.  — Одного я не пойму: куда подевался орел, которого вы подарили Упырю много лет назад? Ведь был же такой?
        — Был,  — добродушно согласился граф.
        — Где же он теперь?
        — Хе… Упырь решил его продать. Не так давно,  — граф почесал в затылке.  — Охотиться лодырь не охотился, а мясо, паршивец, жрал.
        — Кому?  — встрепенулся Бартоломеус.
        — Что «кому»?
        — Кому он продал орла?
        Несколько мгновений граф в раздумье смотрел на пленника. Потом рассмеялся.
        — Все еще мечтаешь найти своего господина? Забудь, Безголовый. Цепи у тебя крепкие. — Он потрогал массивное железо на руках у Бартоломеуса.  — Можно сказать, ты уже одной ногой в могиле. Правда, ты нужен мне пока живым… Но это только пока. Да, и вот что! Я же еду в город. В Альтбург. Вы ведь там оставили девчонку? Ну, ту, что мнит себя графиней?
        Граф сделал паузу, чтобы заглянуть в лицо Бартоломеусу. Затем произнес вкрадчиво:
        — Собственно, ты мне и нужен-то был только, чтобы поймать на тебя, как на живца, девчонку Скажи мне, где ее оставил — и отпущу тебя на все четыре стороны. Честное слово Шлавино!
        Наступила недолгая тишина.
        — Отпущу немедленно, как только ее поймаю,  — заверил его колдовское сиятельство.
        Бартоломеус поднял голову, посмотрел в глаза графу. По лицу его медленно расползлась улыбка — полная презрения и насмешки. Ни слова больше.
        — Ага,  — кивнул Шлавино.  — Ага.
        Он подхватил колбу с гомункулюсом, направился к двери.
        — Что ж, буду ловить на тебя девчонку. Как на живца. Ух, не поздоровится тебе, Бартоломеус!..
        Но на полпути остановился.
        — Впрочем! Поскольку ты отсюда все равно не убежишь… И поскольку жизненный путь твой в скором времени подойдет к концу… Так и быть, скажу тебе, Безголовый, где вы должны были искать вашего графа Эдельмута. Скажу для того, чтоб ты локти кусал: знаешь, а не достанешь!
        Ресницы Бартоломеуса дрогнули, он весь подался вперед. Ну же!
        Граф же, наклонясь к самому уху Безголового, что-то тихо зашептал.
        Он шептал, улыбаясь. Наматывая на палец упавшую на лоб прядь волос.
        Прикрыв глаза от наслаждения, смаковал подробности.
        Хихикал и ухмылялся.
        Глаза же Бартоломеуса все больше и больше расширялись.
        — Быть не может!  — прошептал он наконец в изумлении.  — Но как все просто!
        Довольно рассмеявшись, граф распрямился, сунул за пазуху колбу с гомункулюсом и вышел из комнаты вон.

        Глава 4
        Про маленькую записочку, отважного портняжку и слишком большую лысину

        — Быть не может! Но как все просто!  — прошептал Пауль, не сводя вытаращенных глаз с ярко-алого занавеса на повозке комедиантов.
        Розовели гряды облаков над куполом церкви Святого Юлиана. Разъезжались одна за другой повозки. Площадь медленно пустела.
        Народ после спектакля уже разошелся. Устроившись кто на сцене, кто возле повозки — голодные комедианты поглощали свой честно заработанный обед.
        — А что тут необычного?  — Директор труппы Понс откусил толстый ломоть хлеба с вареной курицей и пожал плечами.  — Мы довольны, что заполучили птицу почти даром. Нам продал ее один таинственный господин. Он был порядком уродлив — толст и зубаст — но на хорошем коне и в богатой одежде. Он остановил нашу повозку в сумерках на дороге — и предложил купить орла. Совсем недорого. Можно сказать, даром. Птица сожрала всех цыплят, а сама не желала охотиться. Мы тут же взяли ее.
        Понс повернулся, взял из-за занавеса кувшин, поднес длинное горлышко ко рту и сделал мощный глоток. Вытер губы.
        — Да, мы тут же взяли ее, потому что на живого орла падка публика. Уже давно существует поверье, будто Шлавино превратил графа Эдельмута в орла. Эта пьеса невообразимо хорошо пошла с самого начала, а роль орла исполнял Хенрик. Теперь ее исполняет живой орел. Денег сразу прибавилось. Публику это, знаешь ли, впечатляет. Некоторые даже думают, что орел — и есть тот самый граф Эдельмут. Представляешь, сколько мы за один показ собирать стали?
        — А что, если это и в самом деле — граф Эдельмут?  — предположил Пауль.
        — Хе-хе-хе…  — Понс потрепал Пауля по вихрам.  — Да ты мальчишка с воображением!  — Посмотрел, прищурясь. Вдруг предложил: — А что — можешь изобразить старушку-нищую?
        Пауль не растерялся. Сгорбился, опустил углы рта, скосил глаза куда-то на пол и вбок и, сцепив руки на груди, прошаркал от одного колеса театральной повозки к другому.
        — Ха!.. Хорошо. А святого Гаврика, что на паперти сидит целыми днями?
        Пауль тут же изменился в лице. Сел калачиком, скрестил руки — и, дико таращась по сторонам, принялся тыкать кукишем вправо, влево, вверх, вниз…
        Бородатый директор покатился со смеху.
        — А купца?  — просил.
        — …а монаха?
        — …а ростовщика?
        — …а пьяного подмастерье?
        Пауль изображал на удивление похоже. На смешные кривлянья мальчика начал собираться народ. Сами комедианты хлопали. Директор смеялся. Потом хлопнул по плечу:
        — А что, пойдешь в мою труппу? После того как заболел мой племянник, и мы вынуждены были оставить его дома, «святую Эвелину» играет теперь моя жена. А это, понимаешь, не так сильно впечатляет. Да и старый Хенрик болен. А? Честное слово…
        Пауль сразу стал серьезен.
        — Премного благодарен за предложение. Но не могу. У меня две сестренки.
        — Сироты вы, что ли?
        — Сироты.
        — Они такие же лицедейки, как ты?
        Тут Пауль проявил все свое актерское дарование. Прыснул со смеху, закрывшись рукавом:
        — Скажете тоже — «такие же»! Да я им в подметки не гожусь!
        — Ну так приводи их с собой.

* * *

        Девочки поняли все с первого слова. Вскочив, в волнении опрокинули корзину с лесными орехами, что собирали весь день.
        — Боже, как просто!..
        — Пресвятая Дева!..
        — Бедный граф Эдельмут!..
        — Томится в темнице!..
        — В клетке у актеров!..
        — А мы как в воду смотрели!..
        — Ну ничего, теперь мы его спасем!
        Забегали, засуетились. Лазая меж ворсистых орехов, валявшихся теперь по всему полу, собирали котомки с одеждой. Руки дрожали, сердца колотились. И радостно, и тревожно: вот он, миг, которого ждали так долго. Там, в фургоне у бродячих актеров, так близко… Ох! Все сходилось: и орел, и темница. А главное — чуяло сердце!
        Спотыкаясь об орехи и падая друг на друга, собирали вещи. Впрочем, дело это было быстрое, поскольку всей одежды у девочек было немного: у Эвелины — платок с синими цветочками, а у Марион — платок с желтыми цветочками. Сюда же кусок сыра, ложка, кружка и… вы уж простите, голова матушки Молотильник.
        Да, так получилось, что голова настоятельницы Молотильник осталась в собственности у Эвелины. Нисколько не раздумывая, Бартоломеус, уезжая, по первой же просьбе девочки отдал ей полюбившуюся голову.
        Трудно сказать — почему полюбившуюся. Ведь за все десять лет, проведенные Эвелиной в монастыре, девочка ни разу не получила от настоятельницы ни ласки, ни доброго слова… Хотя, знаете, может быть, именно поэтому. Подумайте-ка: нынешняя голова никогда не бранила девочку, не называла ее «мерзкой тварью» и не проклинала день и час, в который Эвелина родилась. Наоборот, она расплывалась в улыбке, когда ее расчесывали по утрам, и чуть ли не мурлыкала, когда ее гладили под подбородком. Словом, была совсем другая — добрая, как бабушка, дружелюбная, как тетушка, и любящая, как матушка. Правда-правда: иногда у Эвелины возникало ощущение, что матушка Молотильник и вправду наконец полюбила ее, подружилась с ней и…
        А может быть, была совсем другая причина тому, почему голова осталась у Эвелины. Может, дело было в памяти о Бартоломеусе. А? Откуда нам знать? В любом случае, хвала Господу и Пресвятой Деве, что голова матушки Молотильник оказалась у Эвелины. Хвала всем святым! И хватит об этом рассуждать.
        А девочки и Пауль уже собрались.
        — Ну, все забрали? Бежим!
        Спустившись по узкой лесенке и помахав на прощание Хансу-горшечнику, они возбужденно побрели по улице Безлуж, на которой некоторое время жили, свернули в переулок Служами…
        Светило солнышко, звонко заливалась, сидя на плече у Эвелины, маленькая пеночка, и покачиваясь в котомке, как на качелях, улыбалась чему-то голова матушки Молотильник. И никто, конечно, не обернулся, чтобы кинуть последний взгляд на дом с горшечной лавкой внизу, в котором прожили целую неделю.
        Впрочем, нет, Эвелина на краткий миг обернулась.
        — А как же Бартоломеус? Мы не можем так просто уйти. Ведь он не позволил нам отлучаться!
        — Ах, какие пустяки, ерунда и чепуха!  — замахали на нее руками.  — Мы ведь собираемся что делать? Не в куклы играть! А вызволять батюшку вашего сиятельства!
        — Да, но Бартоломеус…  — медлила Эвелина.  — Он будет страшно волноваться и кинется нас искать! Не нужно ли нам вернуться и оставить ему хоть маленькую записку — мол, где мы и что с нами?
        — Да какая записка, мы отлучимся-то всего на парочку дней! Высвободим его сиятельство из клетки — и бегом обратно. Бартоломеус вернется только через две недели — а мы уже все сделали.
        Да, конечно. И все сомнения тут же отпали. И больше уж никто не оборачивался. Просто, чтоб кинуть последний взгляд на дом с горшечной лавкой, в котором прожили целую неделю. И в дверь которого теперь стучались двое незнакомцев в черных плащах.

* * *

        — … А не оставили ли они хоть маленькой записки — мол, где они и что с ними?
        — Н-нет,  — покачал головой Ханс-горшечник.  — Не оставляли.
        — Хм…  — Господин в черном плаще кинул взгляд на ряды горшков и кувшинов, украшавших полки под навесом. Хорошую посуду делал Ханс.  — И не сказали, куда удрали?
        — Не говорили.
        — Но ушли-то совсем недавно?  — Господин в плаще начал выходить из себя.
        — Хе…  — почесал Ханс в затылке. Явно нехотя соображая.
        — Ты у меня, мерзавец, не уворачивайся, все говори!  — Господин замахнулся плетью.  — Ты знаешь ли, кто я?
        — Ваше сиятельство! Граф Шлавино!  — закрылся руками горшечник.
        — Так когда они ушли?
        — Вот… — Ханс заоглядывался,  — вот как часы на башне пробили последний раз!
        — И в какую сторону?  — Рукоять плети нетерпеливо постукивала о ладонь в перчатке.
        — Ей-богу,  — съежился горшечник,  — ей-богу, ваше сиятельство, не знаю!
        — Забудь «не знаю». Знаешь ли, смерд, что дом этот, и все горшки твои, и улица вся, и город — все до последнего — мое? И что ты, блоха ничтожная, принадлежишь мне со всеми потрохами? Захочу — повешу тебя, захочу…
        Ханс стоял, опустив голову.
        — И гульдены все,  — продолжал граф уже тише, но не менее грозно,  — что ты торговлей заработал, думаешь — твои? Они мои личные. Поскольку ты мой холоп. И я возьму их у тебя в любое время, когда они мне понадобятся.
        Ханс молчал. Граф улыбался.
        — Ну, говори, куда они пошли. Вспоминай скорее или…
        — Туда!  — ткнул пальцем бедняга, не поднимая головы.
        — А не лжешь?  — с сомнением поглядел граф. И подняв за шиворот хозяина, прижал его к стене.
        — Умереть мне на месте,  — поклялся тот жалобно.
        Постоял, испуганно мигая. Живой.
        — Ага,  — обрадовался граф.  — Вот так-то лучше.  — Повернулся к спутнику.  — Я скачу в ту сторону, а ты, фон Дункель, в эту. Понял?
        Но со спутником было что-то неладно. Стоял, тряся бледными щеками — краше в гроб кладут.
        — Ты слышал ли, Гайст? Я скачу в ту сторону, а ты…
        Не в силах говорить, Упырь выпучился на крышу соседнего дома.
        — Что?  — обернулся граф. В небе над крышей медленно разливалась алая заря.  — А-а, черт!
        Когда обернулся, Упырь уже лежал, почти беспамятный, на коленях у перепуганного лавочника.
        — Что расселся, как на поминках! Видишь, его милости плохо! Он останется у тебя… гм… до ночи. Устрой его с удобствами да позаботься о лошади. А эти, если вернутся, не выпускай гаденышей…
        Вскочив в седло, он яростно хлестнул плетью.
        — …до моего возвращения не отпускай! Узнаю, что приходили да отпустил — кишки выпущу!
        Лошадь понеслась вдоль по улице Безлуж. Быстро-быстро. Все дальше и дальше унося графа от Эвелины и ее друзей.

* * *

        Тук-тук, тук-тук, стучали ложки о дно глиняных мисок. Утро было ясное, а осеннее солнышко, заглядывая в миски и в лица детей, наполняло сердца необъяснимым сладостным трепетом.
        Эвелина, Марион и Пауль невольно улыбались, а пеночка — та беспрестанно щебетала, перелетая с плеча одного на плечо другого. Жаль, что нельзя было, как это делали прежде, вытащить из котомки голову матушки Молотильник и дать ей насладиться ароматом густой похлебки из бобов с мясом.
        Тук-тук, тук-тук, стучали ложки, черпая горячую похлебку. Из большой миски посреди стола быстро исчезал хлеб.
        — Кушайте, кушайте.  — Фрау Понс выставила на стол блюдо с вареной репой, политой медом.
        Их взяли в актеры, всех троих. Мальчик, игравший «святую Эвелину», тяжело заболел и остался выздоравливать у родственников в деревне. Роль «Эвелины» вместо него временно исполняла фрау Понс. Она была хорошая, добрая, но, увы, не совсем похожа — или уж, если честно, совсем не похожа — на девочку одиннадцати лет. Господин Понс, хозяин бродячей труппы, лихорадочно подыскивал нового мальчишку на эту важную роль. Так вот, совсем нечаянно, он и наткнулся на Пауля и его двух «сестер». «Анна и Йоханна»,  — представились Эвелина и Марион, вспомнив, как назвал их однажды Бартоломеус.
        — Кушай, Анна. Кушай, Йоханна.  — Улыбаясь, фрау Понс поставила перед девочками кувшин с молоком и к нему две глиняные кружки.  — Работать предстоит целый день.
        — Мы уже давно так сытно едим,  — довольно признался Понс. Кругленький, низенький и загорелый, когда он ходил на своих коротеньких ножках, то очень походил на тыкву.  — С тех пор как в некоей гениальной голове,  — скромно указал он на свою массивную лысину,  — родилась идея создания пьесы о «святой Эвелине». Все гениальное, как вы знаете, просто. Если же до сих пор не знали, мотайте на ус.
        Упершись животом в стол, грузный Понс потянулся к кувшину с молоком.
        — Лучше всего, открою вам секрет, ставить пьесу по байкам, что ходят в народе. По свежим легендам. Люди рассказывают друг другу — значит, нравится. А ты возьмешь и поставишь все это — в красках, в атласе, бархате, шелке, в золотой фольге!..  — Понс причмокнул.  — На любимую сказку народ валом валит.
        Приставив ко рту горлышко кувшина, он аппетитно пробулькал.
        — Еще надо знать, перед кем что разыгрывать. В городе народ любит про «отважного портняжку»: что семь великанов победил, принцессу из-под носа у герцога увел, на ней женился и впридачу пол-королевства получил. Это в городе.  — Отставив кувшин, он вытер усы. — А если в замок рыцаря тебя пригласят, знатных дам от скуки развлекать — то тут уже про «благородного герцога»: что семь городов со всеми находящимися там «портняжками» с землей сравнял, тем самым сердце принцессы завоевал… ну и женился на ней, впридачу пол-королевства получив. Да-а… Что же касается «Святой Эвелины», то на эту мысль я набрел еще до того, как услышал первую байку в трактире. Было то на похоронах, что так пышно организовал его сиятельство граф Шлавино — слыхали ли?  — для своей падчерицы. Я сам там был.
        Старый Хенрик и фрау Понс придвинулись, подперев подбородок рукой. Видно, любили слушать про погребение куклы Изабель.
        — Как сейчас вижу: народу — тьма, лежит она в гробу, среди простынь атласных, щечки белые, волосы цвета огня так красиво разметало…
        Эвелина отвернулась от стола и вгляделась в темноту фургона. Большая клетка с орлом стояла в самом углу, у входа. Грустный нахохленный орел совсем не выглядел довольным и сытым. Сидел, зарывшись клювом в перья, и, наверное, слушал рассказ Понса. Слушал, наверное, не в первый раз. Ох, что он чувствует при этом? Бедный, бедный ее отец!
        Вздохнув, Эвелина повернулась к столу.
        — …и в тот момент вдруг распахнула она глаза, и как взглянет только! А взгляд ясный, проницательный — как у святой! Народ бежит, друг друга давит в ужасе. А меня как черт под локоть толкнул: ну не спектакль ли? Не яркий ли красочный спектакль? И не удержался я — да представил себе все в сценических подробностях…
        — Простите,  — робко прервала Эвелина,  — а орел? Ему тоже дадут покушать?
        — А,  — обернулся на миг Понс, скользнув по птице равнодушным взглядом,  — этому не положено. Так о чем я?.. И вот, почти тотчас же по всему графству поползли страшные слухи. Вы ведь слыхали? Про злого колдуна, про заколдованного им графа Эдельмута, про Монстра-Без-Головы и про святую Эвелину… Я принял эту байку к сердцу как родную. Я ходил по трактирам и за кружкой пива расспрашивал всех, кого мог; один рассказывал так, другой этак… И под конец своим мысленным взором я уже видел всю трагедию как воочию: видел, в каком платье должна входить ее сиятельство в замок…
        Невольно Эвелине вспомнилось: алое платье, расшитая жемчугом шапочка, сапфировая брошка… да, та брошка, которая потом перекочевала на воротничок к матушке Молотильник.
        — …я отчетливо представлял себе Безголового Монстра, этого слугу дьявола — в черном плаще и черном капюшоне…
        На Бартоломеусе в тот день были желтая куртка и короткий серый плащ, поправила про себя Эвелина.
        — …я видел всю трагедию как своими глазами, все до мелочей!
        — И служанку?  — перебила Марион.  — Служанку вы тоже видели?
        — Что?  — моргнул Понс.  — Нет, служанки там не было. Так вот, поверите ли, тогда, после погребения, я так впечатлился, что схватил ноги в руки — и бегом. Только после того как до ближайшей таверны добежал да пару кружек пива пропустил, только тогда в себя и пришел. Там, в таверне, сидели парни из цеха портных. Сидели и роптали: должны они бесплатно для графа Шлавино сшить четыре комплекта одежды из самой дорогой ткани — для поездки в город, для охоты, для приема гостей и для домашнего времяпровождения. Здесь же сидел седельник: два седла с него стребовал граф, и не подумав зато заплатить. Плакал седельник, не был он особенно богат. Но пуще всех бранился купец один, что там же, в таверне, пива себе с бараньей лопаткой заказал. Вот уж он ругался! При покупке, видите ли, и продаже своих товаров должны торговые люди всякий раз пошлину графским наместникам платить.
        Сижу я, пиво попиваю, любопытно мне. Я актер, все время с места на место переезжаю, много земель повидал. Видел такие города, что свободны от сеньора, никакому графу ничего не должны. А эти под пятою Шлавино до сих пор живут, о свободе мечтают. «Друзья,  — говорю,  — вам бы всем вместе собрать денежек тугой мешок — и графу поднести. Выкупили бы город, свободу свою получили бы».
        Посмотрели они на меня: «Ты, видно, приезжий человек, если не знаешь, что мы графу уже два таких мешка дарили. И два раза он нам свободу в обмен давал. И оба раза после этого налетал на город отряд лютых нелюдей: глаза красные, челюсти лязгают, говорить не говорили, а только рык утробный издавали, когда мирных людей на улице как траву косили. А кого и просто загрызали. Попросту говоря, завоевывал Шлавино наш город сызнова с помощью оборотней своих».
        Понс почесал за ухом.
        — Да, вот такое рассказали. А потом еще прибавили: «Был бы на месте Шлавино прежний граф, он бы свое слово сдержал».
        Ну, думаю, много сегодня услышал, много увидел. Проклят буду, если не поставлю все это на сцене. Сижу, обдумываю. Мыслишка одна у меня в голове завелась. Вертится, не выходит. Ведь чего народу надо — Святой Эвелины? Будет им святая Эвелина. Расколдованного графа Эдельмута? Будет им граф Эдельмут. Независимость для города? Будет им и независимость! Отчего им, горемычным, такую любезность не оказать? Отчего не помочь? Жадный я, что ли?
        И полезли мне в голову гениальные мысли. Ах, что за мысли! Закружились в моей голове потрясающие сцены. Ах, что за сцены! Плачет воскресшая Эвелина, жонглирует головами Монстр Без Головы, шуршит бархат, шелестит золотая фольга — а граф-орел под рев довольных зрителей зачитывает указ о предоставлении городу давно желанной свободы…
        Все замолчали. Затуманенный взгляд Понса остановился на рощице за городскими стенами.
        — Да-а… А главное — сыплются денежки в жестянку. Это главное. Все гениальное просто. Знать надо, перед кем что разыгрывать. Вот и все.
        Тут Понс прервал свой философский монолог самым нефилософским образом. Вскочив с места, заорал:
        — Что творишь?!
        Все обернулись. Все, кроме Эвелины. Потому что как раз Эвелине оборачиваться было не нужно. Она стояла возле клетки и, вытаскивая из своей миски куски мяса, просовывала их через прутья клетки орлу. Птица, похоже, была не на шутку голодна. Ибо с торопливой благодарностью хапала с руки.
        — Что делаешь?  — стонал Понс, подбегая.  — Зачем кормишь птицу? Она должна была оставаться голодной до самого представления. Иначе не будет работать на сцене!
        Он с таким негодованием воззрился на кусок, исчезавший в клюве орла, что казалось, наблюдает святотатство.
        А у Эвелины на глаза навернулись слезы. «Бедный мой отец. Тебя еще и морят голодом. Но потерпи, потерпи еще немного. Еще чуть-чуть — и мы спасем тебя!»

* * *

        Репетировали в лесочке неподалеку от стен города. Всю, всю пьесу необходимо было переделать. Так сказал Понс, решительно взмахнув толстенькими ручками.
        — Теперь, когда у нас больше актеров, мы сделаем лучше! Мы сделаем шире! Да, да, мы сделаем красочнее в сто раз!
        Репетировали прямо на полянке между пожелтевшими осинами. Шуршала под ногами пожухшая листва, мерзли на холоде пальцы, но щеки горели и радостно бились сердца. Дети сами не ожидали, насколько их захватит представление. Да и как не захватит, если играть приходилось не кого-нибудь, а самих себя? В самом начале произошел казус.
        — Ты, Йоханна,  — сказал он Марион,  — будешь ее сиятельством Эвелиной. А ты, Анна,  — повернулся он к Эвелине,  — будешь поначалу монастырской девочкой. Видала когда-нибудь монастырских девочек?  — с сомнением посмотрел он на нее.
        — Как?  — разинул рот Пауль.  — А не наоборот разве? Н-не… нужно ли сделать, чтобы ее сиятельство играла сама Эв… Анна?
        — Будешь мне еще указывать,  — обиделся Понс.  — Неужто я не знаю, какой должна быть ее сиятельство Эвелина? Уж на кого-кого, а на дочь графа твоя сестра Анна ни чуточки не похожа.
        Стоявшая рядом Марион растерянно хлопала глазами. Эвелина едва сдерживалась от смеха. А пытавшегося спорить Пауля послали в фургон переодеваться: он должен был изображать одну из монастырских девочек.
        Впрочем, к вечеру все поменялось.
        — Хоть ты совсем и не походишь на ее сиятельство Эвелину,  — вздохнул Понс, подозвав к себе Эвелину-Анну,  — но придется… н-да, придется тебе ею быть, что поделаешь.
        Все объяснилось просто: не было краски для волос, а по сценарию полагался небесный ангел с белокурыми волосами. Черные волосы Эвелины к образу ангела совсем не подходили, белокурые же Марион — как нельзя лучше.
        Девочек поменяли. Теперь Марион должна была играть девочку из монастырского приюта, позже — белокурого небесного ангела. А Эвелине с самого начала поручили роль ее самой.
        — Что бы с тобой сделать,  — бормотал озабоченно Понс,  — что бы с тобой сделать, чтобы ты хоть чуточку походила на дочь графа? Ведь у тебя нет даже таких чудных рыжих волос, какие я видел у ее сиятельства в гробу…
        Но артист всегда найдет выход. После долгих поисков ей нашли рыжий парик, набелили мелом лицо, подкрасили глаза и одели в платье изумрудно-зеленого цвета с пышными рукавами-пуфами. Из парика состроили сложную прическу, какие носят только высокопоставленные дамы — со множеством разноцветных стеклышек, имитировавших драгоценные камни. А поверх платья через плечо повесили широкую ленту с графскими «орлами».
        — Постарайся,  — попросил Понс,  — постарайся войти в образ дочери графа. Представь, например, что она могла думать, когда ее первый раз ввели в замок. Ну?..
        Эвелина честно старалась. Но, увы, чем больше она старалась походить на самою себя, тем меньше нравилось хозяину труппы.
        — Бог ты мой, ну разве так графиня Эвелина ходит? Разве так она держится? Где гордая осанка? Где величие во взгляде? Ой, ой, ой, ой…
        Понс стонал. А Эвелине было смешно.
        Хуже всего дела пошли в сцене, где толстый Понс, совсем не похожий на Бартоломеуса, переоделся Безголовым Монстром. Надев бутафорскую голову, он подскочил к ней и заорал страшным голосом «А-а-а-а-а!»
        Вместо того, чтобы испугаться, Эвелина не удержалась и прыснула со смеху.
        Это было последней каплей.
        — Ленивая девчонка!  — вышел из себя Понс.  — Зачем тебя сюда взяли? Ты не заработала свой хлеб! Сегодня ты остаешься без ужина!
        Он замолчал. Все замолчали. В наступившей тишине девочка несмело подняла глаза. Она взглянула в лицо Понсу, взглянула только на миг — и увидела… нет, не злого, раздражительного и требовательного хозяина театра. А просто несчастного человека. Которому хотелось поставить потрясающую пьесу… но не было краски для волос… и пришлось заменить актрис… и что поделаешь, если бестолковая девчонка не играет «ее сиятельство» так, как он этого хочет…
        Эвелине стало до боли жалко беднягу.
        — Давай попробуем сначала,  — кисло улыбнулся Понс.  — Постарайся… пожалуйста, сыграть «настоящую» Эвелину. Держись величаво и гордо. Прошу тебя! Гордо и величаво!
        — Я постараюсь, господин Понс,  — серьезно пообещала девочка.
        С этого момента и все последующие дни Эвелина старалась. Очень. Понс нещадно гонял ее с утра до вечера. Не ходить, а выступать! Держать голову, как истинная дочь графа! И уметь смотреть с высоты своего маленького роста не снизу вверх, а сверху вниз!
        — Величаво и гордо!  — не уставал твердить Понс.  — Гордо и величаво!
        Теперь уже получалось лучше. Несравнимо с прежним. Но играла она не саму себя — боже упаси!  — а ту «настоящую» Эвелину», какую хотел видеть Понс. Гордую и величавую, набожную и благочестивую, думающую о нуждах народа и мечтающую только об одном — отказаться от власти над городом Альтбургом…
        Итак, репетиции продолжались с утра до вечера. Махала бумажными крыльями небесный ангел Марион… пускала слезы «матушка Молотильник» — фрау Понс… произносила пламенные речи в защиту города Эвелина… стучал клювом по крышке гроба, собирая хлебные крошки, орел:
        Стал я птицей гордой, но грустной,
        Отомстить ему дал зарок!..

        Понс был донельзя доволен.
        — Очень хорошо, очень хорошо. Только немного погромче голос, и немного пошире шаг… и будь так добра: еще немного постарайся — и сделай так, чтоб глаза у тебя стали зелеными…
        Новый вариант пьесы продвигался. Уже в ближайшую субботу намечалось первое представление. А такое простое дело, как дать орлу волшебную конфету и тем самым наконец превратить его в графа, детям до сих пор не удавалось.

* * *

        Ночь, тьма, в фургоне все спят: старый Хенрик у входа, Марион на сундуке с платьями, подложив под голову парик с рогами, господин Понс — на фоне декорации бушующего моря. Тихо мерцает пламя свечи в фонаре, что висит на крюке прямо над его лысиной.
        Две руки. Две белые в свете свечи руки тянутся к шее спящего актера.
        Вот они остановились. Вот взялись за цепочку на шее. Вот потянули — тихо-тихо — цепочку вверх, и вверх, и вверх…
        Гладкая лысина — это хорошо, это позволяло цепочке двигаться без препятствий. Но голова слишком большая. И приходится потянуть с другой стороны — там, где на цепочке висит ключ.
        Ключ начинает свое восхождение: тык-дык…  — с подбородка на губу, тык-дык…  — с губы на нос, тык-дык…  — с носа на брови. В густых бровях он несколько запутался.
        — А?.. Что?..  — дернулся Понс, подскочив в постели.  — Что случилось? Где? И кто зажег фонарь?  — Глаза Понса, прищурившись, остановились на Пауле.  — Ты что это тут делаешь?
        — Ой!  — Мальчик выглядел неподдельно испуганным.  — Ей-богу… Простите, господин Понс… Я думал, это Марион. Хотел подшутить: снять с шеи крест, а утром она бы стала искать. Получилось бы очень смеш…
        — Я те дам!  — взмахнул кулачком рассерженный актер.  — С твоими шуточками! Марш в постель и…
        — Сей же миг, господин Понс!  — Одним прыжком мальчик очутился в постели.
        Пробормотав еще что-то, Понс перевернулся на другой бок. Совсем недолгое время спустя декорации бушующего моря озвучились громким храпом.
        — Эх,  — тихо вздохнул Пауль,  — ну никак не получается. Уже третью ночь подряд он просыпается. В первый раз он принял меня за муху, второй раз — за мышь, а теперь…
        — Он слишком чутко спит,  — сделала вывод Марион, «спавшая» поблизости.
        — Он спит чересчур,  — осуждающе покачал головой Пауль,  — чересчур чутко для человека его возраста.
        — Что же делать?  — прошептала Эвелина со своего места. Ноги ее покоились на сундуке, а голова — на «плахе».  — Нельзя ли как-то распревратить орла без ключа?
        — То-то и оно,  — шепнул Пауль.  — Никак нельзя. Клетка маленькая и вполне подходит для орла, но — представьте сами, ваше сиятельство — когда орел превратится в графа Эдельмута… Ваш батюшка раза в три, а то и в четыре больше орла. Да он просто там застрянет! Мало того что застрянет — еще и переломает себе кости.
        — Боже мой!  — заломила руки Эвелина.  — Если нельзя достать ключ… тогда что же нам делать?
        — Я буду думать всю ночь,  — успокоил Пауль,  — до самого утра. И, может быть, что-нибудь придумаю.
        Пауль думал всю ночь. До самого утра И снился ему при этом господин Понс: Пауль снова снимал с него цепочку с ключом. Тот спал крепко и не проснулся даже тогда, когда Паулю, для того чтобы снять цепочку, пришлось отвинтить Понсу голову и положить на сундук. Сняв наконец цепочку, Пауль обрадовался. А потом обомлел: вместо ключа на ней висела… клетка с орлом. Как же открыть?

* * *

        Маленькая пеночка прохлопала крылышками и опустилась на ярко-зеленую крону картонного дерева. Попрыгала туда-сюда, потом исчезла за кроной. Ствол у «дерева» был широкий — как раз чтобы скрыть Марион.
        Раз, два — и чудесное превращение совершилось: вместо маленькой птички из-за дерева вылетел прекрасный белокурый ангел. То есть выбежала, махая серебристыми крыльями, Марион.
        Марион плавно опустилась на крышку гроба и звонко пропела:
        Восстань из гроба, о святая Эвелина,
        Таков приказ Небесного Отца!

        Пропев, быстро отскочила в сторону. И очень вовремя: крышка гроба, на вид тяжелая и добротная, легко, как картон, отлетела в сторону. Протирая глаза, Святая Эвелина села в гробу.
        — «Ура-ура», кричат зрители,  — прокомментировал Понс, бесцеремонно утягивая орла за веревочку, привязанную к лапе.
        Орла — в клетку, на сцену выбегает Хенрик-«граф Эдельмут». За пазухой у него готовый свиток — документ, дарующий городу свободу. Он машет пером, ставя свою подпись, шлепает печатью — готово. Пауль, одетый богатым купцом, тщательно перечитывает написанное, машет свитком.
        — Народ ревет, в воздух летят шапки,  — невозмутимо прокомментировал Понс.  — В жестянку сыплются монеты.
        Занавес закрывается.

* * *

        — Я знаю! Я знаю, что надо сделать!  — едва переодевшись, в волнении налетела на Пауля Эвелина.
        Он сидел на корточках, прислонившись к колесу фургона, все еще в костюме «купца», и жонглировал тремя морковками. Хенрик каждый день тренировал его, и у него уже неплохо получалось.
        — Я знаю, что надо делать,  — радостно объявила девочка, пристроившись рядом.  — Все очень просто: надо обо всем рассказать Понсу!

        Глава 5
        Про рыбачью лодку, синицу с жаворонком и синюю конфету

        Хоп! Все морковки попадали в мокрую траву.
        — Ух ты!  — Пауль потер нос.  — В жизни бы никогда не додумался.
        — О да!  — глаза Эвелины светились.  — Я очень долго думала вчера и не заснула до самого утра. Ведь как просто! Понс такой хороший и так любит моего отца! Он сам поставил пьесу про то, как мой отец превращается в человека и снова становится графом! Он нам обязательно, обязательно поможет.
        Пауль снова потер нос.
        — Вы полагаете, ваше сиятельство?
        — Конечно! Клянусь тебе, как только он узнает обо всем, он сразу же откроет клетку. Он выпустит моего отца на волю, мы дадим ему конфету…
        Пауль упорно продолжал тереть нос, как будто решил превратить его в пятачок.
        — Не понимаю, почему ты не радуешься,  — удивилась Эвелина.  — Ведь как замечательно! Рассказать — и у нас больше не будет хлопот. Не нужно красть ключ ночью у Понса, не нужно открывать клетку ночью. Представь: что подумают Понс, и его жена, и Хенрик, когда проснутся однажды утром и не найдут орла? А? Они подумают, мы его украли. Вот вся наша благодарность им за то, что они нас кормят!
        — Да, конечно,  — Пауль задумчиво откусил морковку.  — Но… э-э… мы ведь в любом случае хотим забрать у них орла. Какая же разница, как мы это сделаем?
        — А вот послушай,  — заулыбалась девочка.  — Я придумала такое! Понсу очень понравится. Это сделает его знаменитым и даст ему много, очень много денег!
        Повозку решено было поставить у самой реки. Так легче было ходить за водой. Фрау Понс тут же набрала воды для супа и весело хлопотала у костра, что разжег Хенрик. Марион сходила в рощицу неподалеку и очень быстро набрала полную корзину белых грибов.
        — Какие большие!  — радостно удивлялась Эвелина, оторвавшись от работы. Пушистый веник сухой мяты лежал перед нею. Ее ароматные листья она как раз растирала на чай.
        После каменных стен монастыря, в которых она прожила десять лет, Эвелина безумно полюбила свежий воздух, лес и реку. Она с удовольствием спала под открытым небом. Могла часами сидеть на берегу, слушая, как квакают лягушки и глядя на рыбаков. И часто, опустившись на колени, зарывалась лицом в желтую шуршащую листву, лежавшую ковром в осеннем лесу, наслаждаясь пряным, кружащим голову запахом.
        Нет, она жила бы тут всю жизнь — вот прямо тут, на полянке, между осинами. Господин Понс, его жена и Хенрик, Пауль и Марион — это все было волнующе похоже на семью, о которой Эвелина всю свою жизнь так мечтала. Не хватало только Бартоломеуса и отца.
        Отца! Вырванного наконец из его тесной клетки и…
        Ах, это будет скоро. Очень скоро. Может быть, даже сегодня. Или через два дня. Они будут сидеть все вместе — Понс, и его жена, и старый Хенрик, и Пауль, и Марион, и Бартоломеус… и ее отец — сидеть на полянке вокруг костра, есть пожаренные фрау Понс грибы, заедать выловленной Паулем рыбкой, смотреть на рыбаков на реке… Или даже она вместе с отцом сядет в лодку — и они вместе будут удить рыбу. Они наудят ее целую корзину. И вылезая из лодки, Эвелина вдруг упадет в воду. А отец ее спасет. И вынося ее из воды, он будет смеяться. И она тоже…
        Забыв про работу в руках, девочка замерла, улыбаясь мечтам.
        — Анна!
        Это позвали ее.
        Эвелина выглянула из теплого фургона. Как ярко светило солнце! Девочка подставила лицо его лучам, зажмурившись от удовольствия. Неподалеку, привязанные к осине, пощипывали траву лошадки. Ноги у них были толстые, сильные, грива и хвост длинные. Уже не один год они тянули за собой повозку комедиантов — вместе с кучей платьев, париков и декораций.
        — Анна, помоги мне!
        Фрау Понс возилась возле трещавшего костра. Поежившись на утреннем холоде, Эвелина поплотнее завернулась в шаль и выбралась из фургона. Проходя мимо лошадок, погладила каждую по длинной гриве. А затем вприпрыжку побежала к костру.
        Пауль еще засветло ушел ловить рыбу. Он ловил ее очень интересно — прямо руками. «Как кот!» — удивлялась фрау Понс. Сейчас он возвратился с тяжелой мокрой корзиной, полной пескарей.
        Мало того, что ловил руками, Пауль еще и ел рыбу прямо сырой. «Так вкуснее», утверждал он, уписывая и голову и хвост, пока рядом над костром варилась уха.
        Подошел Понс. С любопытством посмотрел:
        — Уже готово?
        — Скоро, скоро,  — отвечала фрау Понс, не поднимая головы от работы. От котелка шел аппетитный аромат вареной рыбки. Сюда же — лавровый лист, сюда же перец…
        — Ммм…  — Понс жадно принюхался.  — Послезавтра первый день осенней ярмарки в Альтбурге. И наше первое представление на городской площади. Хенрик, почисти еще раз новую шляпу для «графа Эдельмута». Мне показалось, ее задело мелом.
        Он довольно улыбался, покачиваясь на широко расставленных ногах. Зеленые чулки плотно обтягивали мускулистые ноги.
        — Готов поспорить, что гульденов в этот раз будет вдвое больше. Уж вы старались, я знаю. Новая пьеса в сто раз лучше старой. Народ будет просто визжать!
        — Господин Понс, мы хотели бы вам кое-что рассказать.  — Эвелина и Пауль заговорщически переглянулись.
        — Позже, позже,  — рассеянно кивнул Понс.  — После еды.
        В те времена у трудовых людей было принято завтракать плотно. «Завтрак съешь сам,  — говорилось в пословице,  — обед подели с другом…» Ужина же, как такового, не существовало.
        Ах, что за рыбка — ароматная вареная рыбка!  — таяла у всех на языках. Хрустела и таяла во рту. А грибочки — те, что час назад росли в соседней рощице, а сейчас, пожаренные в маслице, стремительно исчезали со сковородки!
        Марион, большой знаток всех пословиц, не имея намерения делить свой завтрак ни с кем, ела обеими руками, помогая себе головой. Чавкал Пауль. В упоении прикрыв глаза, вкушал Понс.
        Только Эвелина почти ничего не съела. Крутя в руках шляпку от гриба, она задумчиво глядела в сторону клетки с орлом. И на губах ее играла загадочная улыбка.
        …После сытного завтрака все занялись привычными делами. Девочки вымыли посуду, фрау Понс взяла в руки нитку с иголкой, чтобы подкоротить белое одеяние ангела-Марион, а Понс ушел в фургон мастерить «графу Эдельмуту» новый деревянный меч. Туда же, вслед за Понсом, и отправились Эвелина, Марион и Пауль.
        — Господин Понс, мы хотим вам что-то рассказать,  — напомнил Пауль.
        Все расселись в кружок: фрау Понс с рукоделием, Хенрик со шляпой, которую должен был почистить, сам Понс с деревянным мечом, а дети, волнуясь — втроем на сундуке под декорацией бушующего моря.
        Глаза Эвелины светились ликованием. Чтобы не показывать радостного возбуждения, она прикрыла рот обеими руками и опустила глаза.
        Рассказывал Пауль.

* * *

        Понс слушал молча. Через какое-то время руки его перестали строгать бутафорский меч. Еще некоторое время спустя он отложил меч в сторону. Далее он повернул голову и долго сидел так, поглядывая на орла в клетке.
        Перестала шить и фрау Понс. Она смотрела перед собой и тыкала иголкой куда-то в воздух.
        А старый Хенрик — тот просто замер на месте с широко раскрытым ртом, медленно переводя взгляд с Эвелины на орла, с орла на Эвелину.
        — …Все будет разыграно без сучка без задоринки,  — говорил Пауль. Для удобства он встал с места и размахивал руками. Весело чирикая, пеночка перелетала с одной руки на другую.  — В том месте спектакля, где орел долбит крышку гроба, а Святая Эвелина воскресает, мы все и обделаем. Итак, слушайте: вот ее сиятельство «воскресает»… вот садится в гробу… вот протягивает руку… и гладит орла по голове. Именно в этот момент — внимание, внимание!  — она и сунет, незаме-е-етно так, в клюв орлу волшебную конфету.
        — Н-ну?  — исподлобья глянул Понс.  — И что дальше?
        Пауль довольно улыбнулся:
        — Ну, а дальше все пойдет само собой. Миг — и орел превратится в графа Эдельмута. Весь народ, что соберется на площади, увидит чудо. Крики! Вопли! «Да здравствует граф Эдельмут»!
        Пауль поглядел на девочек. Девочки улыбались.
        — Ну, господин Понс, как вам?
        — Такого бреда я еще никогда не слышал.
        В полной тишине Понс встал, погладил подбородок и пересел, нахохлившись, в темный угол.
        — Ну, представим, я вам поверил. Представим. Хм… Эффектное появление графа Эдельмута, народ ахает, женщины валятся в обморок. Да здраствует граф Эдельмут… А что потом?
        Замолчав на миг, Понс оглянулся через плечо на орла — и дальше заговорил много тише, почти шепотом:
        — Да, что потом? Я навсегда лишусь орла. Моя доходная пьеса станет никому не нужна. И что со мной… с нами,  — указал он на остальных,  — станется?
        — О, что вы! Нет! Мой отец…  — поспешила вставить Эвелина.
        — Что твой отец?  — повернулся к ней Понс.  — Ты думаешь, он наградит меня? Простит мне все свои унижения — клетку, голод, вождение за веревочку? Ты думаешь, я не знаю графьев? Не знаю этих надменных вельмож? Ха! Я знаю точно, что со мной будет. Сказать? Так вот, едва граф Эдельмут превратится в человека, он припомнит мне эту клетку. Припомнит веревочку на лапке, припомнит порхание по сцене. Карцер.  — Понс дернул головой.
        — Да, карцер! Сырой карцер — вот куда он заточит меня до конца моих дней!
        — Но…  — Такого оборота Эвелина не ожидала. Совсем растерявшись, она побледнела и закусила губу.
        — Другой вариант — он меня повесит. Что лучше — сидеть в карцере или быть повешенным? Гм…  — Понс провел рукой по своей толстой шее, в раздумчивости пошевелил бровями, невесело рассмеялся.  — Пожалуй, быть повешенным…
        — Но это неправда!  — вскричала Эвелина.  — Мой отец — благородный человек. Он… он…  — Как всегда, Эвелина теряла дар речи как раз тогда, когда он был так нужен.
        — Благородный человек?  — оживился Понс. Обхватив лицо руками, он потер свои круглые щеки.  — А ты уверена? Откуда ты это знаешь? Только потому, что я показал его благородным на сцене? Поэтому? Так это мое собственное сочинение, детка. Есть у тебя другие доказательства, что он меня не повесит?
        Комок обиды за отца подступил к горлу Эвелины. Она знала, что на самом деле так не будет. Так быть не могло. Но от волнения не смогла произнести ни звука. Только слезы закапали из глаз.
        Понс грустно улыбнулся.
        — Вот что, детки, забудем этот разговор. Представим, я просто-напросто вам не поверил. Вся эта байка выдумана вами, дочь графа давно лежит в своем гробу, сам граф погиб на войне десять лет назад, волшебных конфет не существует…
        — О, нет!  — Голос Эвелины дрожал от горя.  — Нет! Как можете вы так говорить? Милый, хороший господин Понс! Неужели вы не понимаете? Он… мой отец! И я хочу…  — она всхлипнула,  — я хочу снова его обрести…
        На это Понс ничего не ответил. Он поднялся и вперил взгляд в плачущую девочку. Взгляд был тяжелый и тоскливый.
        — Кстати. А где эта конфета?
        Девочка испуганно вскинула глаза.
        — Конфету!  — потребовал Понс. И не было в его голосе уже ни мягкости, ни грусти.
        Ужас обуял Эвелину, колени ее подкосились. Ах, боже мой, сейчас он заберет конфету-ту самую, единственную, которая… Она отступила к выходу из фургона, бросила взгляд на рощицу, на реку…
        — Вот она, у меня, господин Понс,  — выступил вдруг вперед Пауль, протягивая что-то в руке.
        Девочка не успела даже вскрикнуть. Раздался хруст: бросив сахарный шарик на пол, Понс раздавил его своим башмаком.
        А Эвелине показалось, что раздавили ее сердце.
        — Конечно, я не поверил вам,  — дрожащим голосом повторял Понс, ползая по Полу и собирая в ладонь крошки,  — конечно, я не поверил вам, но все же… вынужден был… Просто чтобы вы выбросили напрочь свои дурацкие фантазии… и занимались теперь только представлением.
        Тщательнейшим образом подобрав все крошки и осмотрев пол с помощью фонаря, Понс соскочил с подножки фургона и зашагал к реке. Дети бросились следом.
        Понс шел быстро, не останавливаясь, пока не зашел в ледяную реку по самые колени. Затем размахнулся…
        Эвелина вскрикнула.
        Передумал… Зашел еще по грудь. Размахнулся и бросил крошки в воду.
        — Моя конфета!  — прошептала Эвелина сквозь слезы.  — Мой бедный отец…
        Они молча наблюдали, как бледный мокрый Понс, не глядя на них, прошел мимо и скрылся в фургоне.
        Светило солнышко, догорал костер. От пережитого волнения Эвелина едва стояла на ногах.
        — Не плачьте, ваше сиятельство,  — шепнул Пауль.  — Право слово, нет причины для слез. Я ведь дал ему не ту конфету.
        Глаза Эвелины расширились. Она недоуменно посмотрела на Пауля. А веснушчатое лицо мальчишки расплылось в улыбке.
        — Не синюю — другую!

* * *

        «Динн-донн! Динн-донн!» — звенели колокола церкви святого Юлиана. Через все ворота в город стекались крестьяне со своими повозками. Крестьяне, купцы, проезжие путешественники, бродячие комедианты…
        Громыхая следом за двумя толстоногими рыжими лошадками, крытая повозка остановилась у ворот. Свесившись с козел, Понс протянул стражнику зажатые в руке несколько монет.
        Цок-цок, цок-цок, переминались с ноги на ногу лошадки.
        Стражник махнул рукой.
        Повозка дернулась и, колыхая ярко-алыми занавесями, въехала в город.
        Хоть рассвело только недавно, на улицах было людно. Народ спешил в одном направлении — на рыночную площадь. Высунувшись через щель занавеса, дети глядели на улицу, по которой ехали.
        Кой-какие улицы были вымощены камнем, кой-какие нет. Слава Богу, дождя давно не было и повозке не грозило завязнуть в одной из луж. Домики, двух- и даже трехэтажные, тесно лепились друг к другу. Причем верхние этажи нередко нависали над нижними — так что иной раз почти закрывали небо, и днем при ярком солнце улица была погружена в сумерки.
        Когда проезжали по тесной-претесной улочке, в верхнем этаже распахнулось окошко. И некая фрау в съехавшем набок чепце выплеснула на улицу из жбана что-то мутное. Прямо перед самым носом детей, даже не взглянув вниз. Пауль погрозил ей кулаком.
        Он и Марион принялись было обсуждать, что было в жбане, когда Эвелина вдруг громко ахнула.
        — Что случилось, ваше сиятельство?.. О, да эта лавочка мне знакома!
        — А мне — дом!
        — А мне — улица!
        «Тпррр!» Повозка остановилась, чтобы пропустить большой крестьянский воз.
        Улица Безлуж оставалась все такой же — длинной, вымощенной, без луж — ничуть не изменившись с тех пор, как они ее покинули.
        — Когда это было?
        Вопрос был трудный.
        — Ох, ох, с тех пор как мы ушли, утекло сто-олько времени,  — покачала головой Марион.  — Мне кажется, что год.
        — Не меньше,  — подтвердил Пауль.
        — О боже!  — озаботилась вдруг Эвелина.  — Если столько много, то Бартоломеус, возможно, уже вернулся!
        — Наверняка,  — убежденно кивнула Марион.
        — И что же теперь делать? Он волнуется? Ждет нас? Ищет?
        — Наверняка и волнуется, и ждет. Возможно, даже ищет.
        — Ах, ну почему мы не оставили маленькой записочки!  — переживала Эвелина.  — Мол, где мы и что с нами. Тогда бы он нас быстро отыскал.
        Вот она, горшечная лавочка — напротив. Зайти бы и спросить. Дети с тоской поглядели на дом Ханса-горшечника. А Ханс-горшечник, стоявший за прилавком — на них. Правда, встретившись глазами с детьми, быстро отвернулся. Выронив при этом горшок. Горшок упал и разбился.
        — Какая жалость,  — вздохнула Эвелина.
        «Н-но-о!» Повозка снова дернулась и медленно покатилась по мостовой.
        — Ничего, мы еще зайдем сюда,  — пообещал Пауль, удобно усевшись на краю и болтая ногами.  — Сегодня вечерком, после представления. Которое все равно будет последним.
        — Последним?
        — Ну да, ваше сиятельство забыли, какой сегодня день? Первый день осенней ярмарки. Наше первое представление. И, разумеется, последнее. Потому что — хочет того Понс или нет — но сегодня на городской площади, на сцене бродячего театра народу явится граф Эдельмут во всей своей красе!
        Нащупав в кармане синюю конфету, Эвелина улыбнулась.

        Глава 6
        Про «первое представление», металл для клинков и башню, в которой томится зерно

        Шумная площадь кишела народом. Такая большая ярмарка собиралась в городе нечасто. Целыми семействами выходили на площадь и близлежащие улицы горожане — важные горожане с большим кошелем на боку, нарядные фрау со связкой ключей на поясе, румяные дети. Звучали музыка, говор и смех. Пестрели разноцветные палатки и навесы торговцев. С самого утра народу собралось — не протолкнуться. И продолжаться это должно было неделю. Неделю! Настоящий праздник для всех. И для тех, кто приехал продавать — крестьян из соседних деревень, купцов, местных ремесленников,  — и для тех, кто собирался покупать…
        Еще никогда Эвелина не чувствовала себя так замечательно. Иногда ей казалось, что она видит в толпе серую шапочку Бартоломеуса. Но нет, то оказывался кто-то другой. Он безусловно уже приехал — прошло так много времени. И конечно же, озабочен и удручен: ведь графа Эдельмута он до сих пор не нашел!
        Затаив лукавую улыбку, Эвелина представила: дом Ханса-горшечника, вот они входят, Бартоломеус сидит к ним спиной, он их не видит, он смотрит в окно… Дверь тихо хлопает, он удивленно оборачивается, на нем одна из его голов. Голова каждый раз новая, но взгляд одинаковый. Он смотрит не мигая, по своему обыкновению — прямо в глаза. «Эвелина! Марион! Пауль! Где вы были?
        И кто это с вами? О… ваше сиятельство, мой господин, граф Эдельмут»!
        Счастливо рассмеявшись, Эвелина прошлась между прилавков. Чего тут только ни продавали! Глаза разбегались.
        Здесь вот красивые украшения из меди и железа. Пряжки, перстни, нашейные кресты и браслеты лежали, поблескивая позолотой.
        За другим прилавком была выставлена кухонная посуда: тарелки, миски, кружки из красивого блестящего олова — эти никогда не разобьются. Рядком стояли тяжелые чугунные котелки и утюги.
        В третьем месте продавались корзины: и такие, и этакие, и большие, и маленькие, и высокие, и низенькие, с крышками и без. От корзин вкусно пахло корой. А в глубине прилавка висели — какая прелесть!  — плетеные из прутьев куклы. Ручки, ножки торчат в стороны, из пестрых лоскутков — юбки и платочки… Ах, как одну такую вдруг страстно захотелось! Не отрывая глаз, Эвелина долго рассматривала веселых человечков.
        — Скажи своему отцу, чтобы купил тебе одну,  — подмигнул ей торговец.
        Смущенно потупившись, Эвелина отошла.
        Да, сегодня вечером у нее уже будет отец. А потом… Потом они сразу же, сразу же отправятся к дому Ханса-горшечника! Остановившись перед возом с огромными, ну прямо гигантскими тыквами — из одной такой, уверяла Марион, сделала фея для Золушки карету (то была ее любимейшая сказка)  — Эвелина украдкой вынула из поясного кошелька перстень, что подарил Бартоломеус.
        «Вашему сиятельству может пригодиться. Я буду молиться за вас каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, засыпая». На губах Эвелины заиграла невольная улыбка счастья…
        — Хей!  — Из-за беличьих шкурок, висевших над соседним прилавком, вынырнуло улыбающееся лицо в веснушках. Пауль махал рукой.
        Пора было возвращаться, чтобы переодеться. Когда часы на башне пробьют девять, сказал Понс, они должны быть уже готовы…
        Чтобы пройти к театральной повозке, нужно было миновать большую толпу народа, собравшуюся вокруг высокого помоста. На помосте стоял бородатый человек в белой куртке с красными узорами и в красной шапке с высоко загнутыми полями. В руках у него был свиток, с которого он, похоже, собирался читать.
        — Держитесь за меня крепче, ваше сиятельство,  — обернулся Пауль к Эвелине. И стал протискиваться сквозь толпу. Схватившись за плечо Пауля, Эвелина засеменила следом.
        Спины, платья, плащи… Уворачиваясь от локтей в кожаных куртках и жестких корзин домашних фрау, дети протиснулись почти вплотную к глашатаю (конечно же, это был он). Здесь рядом стояла его лошадь, и можно было проскользнуть к своей повозке под мордой у жеребца. Дети так и собирались сделать, когда глашатай, хрипло откашлявшись, начал читать.
        Народ затих. Лошадь чихнула, мотнув головой.
        — …который тайно улизнул из замка, захватив с собой господские драгоценности. Но главное обвинение предъявляется чудовищу в убийстве невинного ребенка благородного происхождения, бывшего дочерью его пропавшего господина…
        Эвелина не сразу поняла. Но сердце ее странно сжалось.
        — …есть доказательства, что пропавший граф Эдельмут был убит обвиняемым самым страшным образом — путем обезглавливания…
        По толпе пронесся ропот возмущения.
        — …в его потайной камере в замке Нахолме было найдено не менее двух дюжин голов, отрезанных от туловища. Теперь легко объясняются все необъяснимые пропажи людей в последние десять лет в нашем графстве…
        В глазах у Эвелины потемнело, сердце страшно забилось, она схватилась за руку Пауля.
        Тот же застыл, напряженно вперившись в морду у лошади.
        — …страшного прислужника Сатаны. А поскольку голова его полностью отделяется от туловища, не причиняя телу никакого вреда и оставляя последнее при жизни и здравии… решено казнить обвиняемого при помощи действенного в подобных случаях средства — путем сожжения на костре…
        «Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!» — стучало в голове у Эвелины. Она уже не видела ничего, только слышала, как издалека:
        — …пепел рассеять перед стенами города и оросить это место святою водой… Приговор будет приведен в действие принародно — завтра в полдень, на площади города Альтбурга. При исполнении приговора будет всемилостивейше присутствовать господин наш, сиятельный граф Шлавино… Сейчас преступник содержится под стражей в Башне Дик-Ванда.
        Последних слов девочка не слыхала. Лишившись чувств, она повисла на руках у ошеломленного Пауля.

* * *

        — Не бойтесь, ваше сиятельство… ей-богу… ну ничего не будет. Эк, горе! Да как только мы сыграем пьесу… и орел превратится в графа Эдельмута… ваш батюшка… у-у-у!  — Пауль потряс кулаком, так что кое-кто в толпе обернулся.  — Он всем покажет!
        Эвелина всхлипывала.
        — Все изменится,  — уверял Пауль. Обняв за плечи, он помогал ей идти. Потому что сама девочка еле передвигала ноги.  — Все, все изменится с сегодняшнего вечера. Самозванца Шлавино свергнут. А ваш отец вернется на свое место, как и прежде. Все удачно, так удачно складывается! Дайте-ка я…
        Пауль вытер рукавом мокрое от слез лицо девочки.
        — Только не надо раскисать. А то как вы будете играть свою роль? Не с красными же глазами. Сейчас дойдем…
        Они медленно шли сквозь торговые ряды, наступая на разложенную под товарами солому. Веял холодноватый осенний ветерок; оживленно торговались одетые в теплые шерстяные платья горожане и горожанки.
        Двое мальчишек, обняв громадную тыкву, тащили ее домой.
        Одетый в синий кафтан горожанин покупал своей дочери плетеную куклу в красном платье — глаза у девочки светились от радости…
        — Сейчас переоденемся, набелим щеки мелом… Помните одно: как только ваш батюшка узнает, что его верного слугу Бартоломеуса хотят казнить, он сразу же, тут же велит его освободить. Честное слово! Есть ли о чем плакать?..
        Так дошли они до театральной повозки. Эвелина несколько успокоилась. Настолько, насколько могла она успокоиться вообще. Она почти ничего не замечала вокруг себя. Перед глазами стояло лицо Бартоломеуса, когда она видела его в последний раз. Там, у ворот города, когда…
        «Что же вы думаете, ваше сиятельство. Важные дела не делаются наскоро. Ну…» Он наклонился и, улыбаясь, ласково погладил по голове несчастную свою госпожу. Выпрямился, подмигнул Марион, махнул Паулю — и…
        Больше она его не увидит никогда. Разве только завтра, стоящим у деревянного креста — руки связаны за спиной, под ногами дрова…
        Нет! Увидит! Увидит!
        Ах, как трудно было взять себя в руки! Но Эвелина вытерла слезы и решилась думать только, только об одном: поскорее переодеться и играть пьесу.
        Крепко стиснув зубы, девочка поднялась по ступенькам в фургон. Рука ее покоилась в кармане, сжимая синюю конфету.
        Внутри повозки сидела Марион. Вид у нее был несколько ошарашенный. Она уже была одета в свое черное «монашеское» платье, но еще не накрашена.
        — Не будем ей говорить,  — шепнул Пауль.
        Однако, оказалось, Марион уже все известно.
        — Ох, ваше сиятельство!  — Сползши с сундука, на котором сидела, она бросилась обнимать ноги Эвелины.  — Ох, ваше сиятельство!..
        Вопреки опасениям Пауля, Эвелина не разрыдалась заново. Стиснув зубы еще крепче, она отвернулась и еле слышно промолвила:
        — Одеваемся. Наверно, уже скоро начало…
        Но Марион не унималась.
        — О, бедная, бедная моя госпожа!.. Что же теперь будет? Славный, хороший Бартоломеус… Ему уже ничем не поможешь!
        Пауль досадливо сморщился.
        — Ты ошибаешься, Марион,  — все так же тихо и спокойно проговорила Эвелина.  — После того как мы сейчас сыграем пьесу… и орел превратится в графа Эдельмута… самозванца Шлавино свергнут. А на его место поставят…
        — О нет, ваше сиятельство, так не будет!  — По лицу Марион градом потекли слезы.  — Он… этот Понс… он велел убирать декорации!..
        — Что?
        — Велел снова запрягать лошадей! Потому что…  — Марион громко высморкалась.  — Потому что… Он услыхал, что граф Шлавино в городе… и ищет тех актеров… ну, тех самых… то есть нас. Которые поставили пьесу про него… Мы уезжаем!
        В груди у детей похолодело. Они переглянулись.
        В это время в фургон вошел сам Понс.

* * *

        Удивительно, что лицо у старого актера не было перекошено от испуга. Мало того, он еще и насвистывал веселую песенку.
        — Знаете, чему я радуюсь?  — спросил он, солнечно улыбаясь.  — Тому, что нас еще не повесили. Граф Шлавино в городе! Подумать только! Откуда я мог знать? Я был уверен, он сидит безвылазно в своем замке Наводе, в каком-то там подземелье, и балуется, как болтают, черной магией. А он здесь!
        Понс принялся деловито передвигать сундуки.
        — Все бывает в жизни. Чего я только ни повидал на свете. Главное,  — подмигнул он детям,  — вовремя удрать. Мы ничего не теряем,  — объяснил он, узрев удрученные лица.  — Почти ничего. Разумеется, лучше всего заплатят за эту пьесу жители славного, но несвободного города Альтбурга. Однако, увы, это связано с опасностью. Надо смотреть правде в глаза. Конечно, я не смерд графа Шлавино, но тем не менее он меня повесит. Повесит-повесит!  — заверил он, взглянув на молчащих детей. И снова подмигнул.  — Если успеет. Мы сей же час уезжаем.
        — Но, господин Понс!..  — простонал Пауль.
        — Вернее, сию же минуту. Пока вы там бродили, мы с Хенриком уже запрягли лошадей. Марион, что ты не переодеваешься обратно в свое платье? Не носи просто так дорогой костюм — я купил его за десять гульденов в монастыре Святых Пигалиц.
        — Милый, милый господин Понс!..  — взмолилась Марион.
        — И сразу скажу, куда мы направляемся.  — Руки Понса ловко сматывали конскую упряжь.  — Мы направляемся прямиком в графство Грюнталь. Это такое графство — слава Богу, далеко от этого несчастного Альтбурга. Если дорогу не развезет, через недельку прибудем. Ух и развернемся там! Денежки так и посыплются в жестянку, вот увидите. Я уже все продумал. Прежде всего, сменим имена — и свои, и сценические. Для пущей безопасности. Ну, к примеру, матушка Молотильник буцет называться матушкой Холодильник. А? Хорошее имя, сам придумал. Эвелина будет Эмелиной, граф Шлавино — бароном Соловьино… А главное — показывать пьесу в свободных городах. Там народ вольный, сам себе хозяин, на шуточки про графов смеется до икоты… Да что с вами?  — осведомился Понс, вглядевшись в лица детей.
        — Спасибо, господин Понс.  — Эвелина выступила вперед.  — Вы хороший, добрый. Но тот Безголовый, которого собираются казнить, он… мой друг.
        Глаза ее были сухи, хоть и распухли от слез. А голос своим спокойствием и твердостью походил на холодный металл — тот, что называется «сталь», из которого делают клинки для мечей. Впервые Понс подумал, что ведь девочка действительно похожа на дочь графа; как он не заметил этого раньше?
        — Я не поеду никуда,  — объяснила Эвелина.
        — Я тоже,  — подал голос Пауль.
        — И я,  — пропищала Марион из-под монашеского платка.
        Понс недоуменно воззрился на детей.
        — Что же вы собираетесь тут делать? С ним уже все решено. Не спасать же его?
        — Боюсь огорчить вас, господин Понс,  — вздохнул Пауль, теребя свою котомку,  — но, похоже, мы собираемся его спасать.
        Некоторое время Понс стоял, почесывая лысину.
        — Горькая весть затмила ваш разум,  — вспомнил он реплику из любимой трагедии.
        Занятые своими мыслями, дети молча собирали котомки.
        — Безумие овладело вами,  — пояснил Понс более популярно.  — Дался вам этот Безголовый! Поверьте мне, его никак не спасешь. Он заключен в этой, как ее, башне Дик-Ванда. У нее, говорят, невероятно толстые стены. А вас сцапают. Всех троих. Поймите! И повесят…
        — И не говорите, господин Понс.  — Пауль скромно сдернул с сундука свой костюм монашки, в котором собирался играть на сцене.
        Понс промолчал.
        Промолчал он и тогда, когда Пауль все так же стыдливо перекинул через плечо изумрудное сценическое платье и рыжий парик «графини Эвелины»; поискав глазами, сунул за пазуху коробочку с красками; и мало того, что коробочку — еще и, застенчиво пряча глаза, сунул туда же монашескую рясу фрау-Понс — матушки-Молотильник.
        Толстяк только вздохнул.
        — Вот балбесы. Ну, прощайте. Храни вас Господь.
        …Жизнь на площади все так же кипела: сновали торговцы, громыхали возы; покупая молоко и овощи, громко торговались горожане с крестьянами. Покачиваясь и колыхая ярко-алым занавесом, крытая повозка бродячих актеров медленно выехала на соседнюю улицу. Выехала, повернулась, скрипя,  — и скрылась за поворотом.
        А оставшимся на площади детям даже в голову не пришло пожалеть об одном обстоятельстве. О том, что вместе с повозкой от них навсегда уезжает граф в клетке, его сиятельство орел Эдельмут…

* * *

        Итак, спасать. Но как?
        Прежде всего нужно было найти Башню Дик-Ванда. Сделать это было нетрудно.
        Ибо не они одни жаждали взглянуть на башню, за толстыми стенами которой сидел Монстр Без Головы. На вопрос «Где?», люди понимающе кивали головой, указывали куда-то в гущу улочек, а потом сплевывали и произносили проклятье в адрес Безголового Слуги Дьявола.
        Узкая ступенчатая улочка спускалась вниз-вниз-вниз… до самой реки. Здесь, у реки, дома стояли почти новые, недавно построенные — город рос. А если пройтись вдоль берега и перейти мост (пришлось заплатить, как всегда)…
        Вот тут она и стояла, у самой воды — невысокая круглая Башня Дик-Ванда.
        Она была частью городской стены, и по ее зубчатой крыше расхаживал часовой с арбалетом за плечами. Несколько школяров, набрав у реки камней, с азартом кидали их в стену. Мечтая, наверное, докинуть до того окна, за которым сидел Безголовый. Они забавлялись так до тех пор, пока бородатый стражник в кирасе и с длинной алебардой не вышел и всех не разогнал.
        Спрятавшись под прибрежными ивами, дети долго разглядывали башню из-за ветвей.
        Ох и толстая же она была! Наверху плоская, кое-где щербатая, а внизу сильно поросла мхом. Под самой крышей зияли длинные узкие оконца.
        — Лопнуть мне на месте, если он не сидит во-он там,  — указал Пауль на окно, в которое целились мальчишки.
        — Или вон там,  — махнула Марион несколько в сторону.
        — А может, с другой стороны?
        Из-за обитой железом двери снова выглянул бородатый стражник. Вместо шлема теперь блестела лысина, а в руках вместо алебарды — ножка вареной курицы. Позыркал глазами, позвал кого-то — и спрятался.
        — Там, внутри, верно, казармы,  — догадался Пауль.  — Солдат… дюжины две, не меньше.
        — А может быть и больше,  — добавила Эвелина, разглядывая необъятно толстую башню.
        — Вооружены копьями и вугами,  — тоном знатока сообщил Пауль.
        — А что это такое — «вуги»?  — полюбопытствовала Марион.
        — Это вроде копья — но не только колет, а еще и режет. А сбоку приделана такая длинная шпора: когда вуга входит в тело и там еще проворачивается… Бррр!  — замотал головой Пауль.
        Девочки сникли.
        Да, приступом такую башню, пожалуй, взять трудновато. Как же быть?
        — Как быть?  — повернулись обе девочки к единственному среди них мужчине.
        — Еще есть метод осады,  — не очень уверенно сказал Пауль.
        — Метод… чего?  — с надевдой глянули девочки.
        — Осады. Это когда жителей крепости морят голодом и под страхом смерти не дают им выйти наружу.
        — Под страхом смерти?  — переглянулись девочки.  — А чем мы… могли бы им угрожать?
        Пауль неуверенно потрогал кинжальчик у себя на поясе.
        М-да… Что сказать?
        Помолчали.
        — Да… дело, конечно, такое… Вот если бы,  — поднял голову Пауль,  — если бы удалось открыть камеры пленников! Те, разъяренные, напали бы на охрану… Разоружили бы солдат… И помогли бы нам освободить Бартоломеуса!
        Очень хорошая идея. Несколько воспрянув духом, девочки посмотрели на узкие щелки-окошечки башни.
        Если узники помогут, то, конечно… Одно только ставило в тупик: как открыть камеры узников?
        В это время с другой стороны башни показался дюжий детина с широким красным лицом.
        Одет он был как обычный работник — в простую длинную рубаху, подпоясанную веревочным поясом, залатанные во многих местах узкие штаны и разбитые деревянные башмаки. Из-за пазухи торчал топор.
        — Эй!  — замахал Пауль, выходя из-под ивы.
        Детина остановился.
        — Знатная башня,  — похвалил мальчик, кивнув на массивное сооружение.
        Детина обернулся и посмотрел на башню — так, как если бы увидел ее впервые.
        — Хе,  — сказал он, почесав за ухом. То ли соглашаясь с Паулем, то ли беря его слова под сомнение.
        — И много там сидит народу?  — деловито осведомился Пауль.
        — Чего?  — не понял детина.
        — Ну… я имею в виду, много ли там заключенных?
        — А…  — понял тот. И затряс головой: — Не-е. Только один.
        — Как?  — искренне удивился Пауль.  — В такой-то громадине — и только один? Кто же томится за всеми этими окнами?
        — Хе…  — Детина снова почесал за ухом. Быстро соображать он, видно, не имел привычки.  — Зерно.
        — Зерно?  — неверяще уставились дети.
        — Ну да. Мешки с зерном. Там хранилище, до самой крыши.
        Сбитые с толку, дети переглянулись.
        — А где же тогда Бар… Безголовый?
        — А-а…  — протянул парень.  — Он в подвале. Рядышком с камерой пыток.
        С камерой пыток?! Дети застыли в ужасе.
        — И много,  — осторожно спросил Пауль,  — много солдат его охраняет?
        — Солдат?  — С обоюдным пониманием у той и другой стороны явно не клеилось.  — Солдат… Не-е…  — Парень в который раз почесал за ухом и задумчиво уставился на них.  — Только мастер Жмыть. Но он не солдат… А чего вы спрашиваете все время?  — осведомился он внезапно.
        — Ничего!  — заверили дети.  — Просто нам интересно — и все!
        — А-а…  — кивнул парень. И, закинув топор на плечо, зашагал прочь.
        Дети задумчиво посмотрели ему вслед.
        — Эй!  — крикнул вдогонку Пауль.  — А этот Жмыть — он, если не солдат, то кто?
        Обернувшись, парень радостно осклабился:
        — Палач нашего славного города.
        …Солнце зашло за тучу, закапал мелкий дождик. Рассевшись на ветвях ивы, дети обсуждали увиденное и услышанное.
        — Ясно, ни приступ, ни осада тут не годятся.
        Пауль имел в виду, конечно, башню.
        — Но что же тогда сделать?  — на лице Эвелины отразилось отчаяние.
        — Бедный, бедный Бартоломеус,  — мрачно скрестила руки Марион.  — Теперь ему уже ничто не поможет. Защити его Пресвятая Дева!
        — Ах, если бы у меня осталась еще щепоточка соглашательного порошка!  — распереживалась Эвелина.  — Только маленькая крупиночка! Я могла бы уговорить тюремщика открыть камеру и…
        Увы, порошка больше не осталось, это знали все.
        — Однако,  — вмешался Пауль,  — ваше сиятельство. Мне кажется, ей-ей, у нас есть кое-что, способное заменить соглашательный порошок…
        — Способное заменить?  — подскочили девочки.  — Способное заменить, говоришь? Что же? Говори скорей!
        — Оно лежит в вашем кошелечке,  — скромно намекнул Пауль. И указал пальчиком: — Во-он в том. Я видел, как ваше сиятельство вынимали его на ярмарке.
        В полном молчании рука Эвелины потянулась к висевшему у нее на поясе кошельку. Склонившись вперед, Марион с Паулем с нетерпением ждали.
        Вот рука занырнула… Вот снова вынырнула. Медленно разжалась…
        С большим удивлением смотрела Эвелина на перстень, подаренный Бартоломеусом.
        — Ты думаешь,  — молвила она,  — ты думаешь, это вот… пойдет вместо соглашательного порошка?
        Пауль взял с ладони девочки перстень. Взвесил на ладони. Попробовал на зуб.
        — Это называется метод подкупа — И лицо его озарилось улыбкой: — И если не поможет… то лопнуть мне на месте!
        В течение еще примерно четверти часа дети таинственно шептались. После чего слезли с ивы и с радостным гиканьем понеслись в пляс.

        Глава 7
        Про грех любопытства и событие, которое рано или поздно должно было случиться

        Привратник маленькой городской тюрьмы мастер Жмыть был одновременно тюремщиком и палачом.
        Преступников в городе и окрестностях было немного, потому большого штата для свершения правосудия граф не держал. Правосудие же свершалось по графскому и только по графскому указу. Воров и разбойников вешали. Бывало и так, что рубили головы. Но завтра предстояла другая казнь. И стыдно сказать, но мастеру Жмытю еще никогда не доводилось жечь преступников на костре.
        Собственно, жечь полагалось еретиков и ведьм. Еретиков — за то, что верили в Бога не так, как полагалось по катехизису, а ведьм — за то, что связались с дьяволом. А поскольку ни тех, ни других в графстве не водилось (кроме, конечно, самого графа-колдуна-но не издавать же графу указ о собственной казни), то как раз в этой области у мастера Жмытя был досадный пробел.
        Именно поэтому, волнуясь, как бы не опростоволоситься завтра на глазах у всего народа и его сиятельства, мастер Жмыть еще с утра наказал работнику нарубить побольше дров, погрузить их в аккуратнейшем порядке на телегу и прикрыть — на тот случай, если вздумает пойти дождь — рогожей. Сюда же был погружен большой крест, сколоченный из двух брусьев. Сюда же-моток веревки: привязать к кресту осужденного на сожжение.
        Отпустив работника, мастер Жмыть спустился в подвалы. Здесь, в небольшом помещении, меж каменных стен, стояли инструменты, необходимые для того, чтобы быстро заставить преступника сознаться в своей вине. Ведь некоторые — удивительное дело — невероятно долго упорствовали в утверждении своей невиновности. Это раздражало графа, замедляло судебный процесс. И тогда обвиняемый попадал в подвал Башни Дик-Ванда — в камеру пыток. После этого дело шло как по маслу. Побывав в сильных жилистых руках мастера Жмытя, все — кто сразу, кто постепенно,  — но сознавались. И теперь можно было вершить правосудие.
        Пристроив факел в железном кольце на стене, мастер Жмыть прошелся меж пыточных станков. Какой именно станок пригодится сегодня вечером для пытки Безголового, он еще не знал — не было указаний. Но на всякий случай необходимо было проверить все. Мастер Жмыть принялся за дело с большим старанием.
        Прежде всего он подложил новых угольев в жаровню, предназначенную для пытки огнем.
        Затем смазал маслом дыбу, чтоб не заглушала своим скрипом признания обвиняемого.
        Прошелся метелкой по скамье с ремнями для рук и для ног. Она вся была заляпана кровью, и пятна — ох, уже никогда не отмоешь!
        Почистил тряпочкой «испанские сапожки» — для раздрабливания мышц ног.
        Потом поставил свежих чернил на столик для писца-записывать признания пытаемого.
        Наконец закончив все приготовления, мастер Жмыть оглядел камеру. Все было в полном порядке, комар носа не подточит.
        Он снял со стены факел и направился по лесенке наверх в привратницкую.
        Ждать графа Шлавино. Который сам определит, какую пытку применить к Безголовому и собственнолично запишет признания пытаемого.
        …Расположившись у себя в привратницкой, мастер Жмыть пил чай с пряниками. Чай был вкусный, липовый. И как раз в тот момент, когда, попивая ароматный напиток, мастер Жмыть подумал, что для полного счастья не хватает только сахару… В этот-то как раз момент и раздался стук в дверь.
        «Граф!» — подумал Жмыть, торопливо вскакивая и отворяя маленькое окошечко в двери.
        Но то был не граф. На улице стояла девочка.

* * *

        Хотя так просто «девочкой» посетительницу назвать было трудно. На ней было богатое платье изумрудно-зеленого цвета с пышными рукавами-пуфами, а в высокой прическе из великолепных рыжих волос (какую носят только высокопоставленные дамы) мерцали драгоценные камешки.
        Мало того: позади маленькой принцессы стояли паж и монашка. У всех троих были изумительно-белые, будто набеленные мелом лица (всяк знает, такие бывают только у людей голубой крови), а щечки алые — ну как нарумяненные!
        Полюбовавшись прелестной троицей, мастер Жмыть с извинениями пригласил гостей в свою убогую привратницкую.
        — Я слыхала,  — решительно начала маленькая принцесса, едва опустившись на скамью,  — я слыхала, что в вашей Башне томится некое чудо природы. Якобы человек, но способный жить без головы.
        — Не совсем так, ваша милость,  — вежливо поправил Жмыть,  — не совсем так. То не человек, а суть черт, прислужник дьявола. А поскольку отрубанием головы у сего богопротивного создания жизни не отнимешь, то по мудрому велению его сиятельства графа Шлавино будет сей мерзкий бес принародно сожжен. Э-э, да… А затем,  — мастер Жмыть принялся загибать пальцы,  — пепел — рассеян по ветру за городской стеной, место то окроплено святой водой…
        — Я не о том,  — резко прервала «маленькая принцесса».  — Пока сие удивительное существо не сожжено, я желала бы взглянуть на него одним глазком.
        То было запрещено. То было не велено. «Ни под каким видом не пропускать к Безголовому ни единой души»,  — было приказание графа Шлавино. Так и следовало ответить дамочке — и выпроводить ее обратно на улицу.
        Но мастер Жмыть медлил. Прямая спина, надменный взгляд, гордая посадка головы… А Бог ее знает, кто тут перед ним сидит. Так и подмывало спросить: «А кто вы такая, моя сударыня, чтобы я открыл вам дверь?»
        Но девчонка и сама все тут же расставила по полочкам:
        — Одним только глазком!  — повторила она. И дальше зашептала, оглядываясь на дверь: — Только не говорите моему папе — герцогу фон Безе. Хорошо? Он кузен короля, и вашему графу Шлавино может не поздоровиться, если герцог узнает… Хорошо? А я тут мимоходом,  — кивнула она на свиту за спиной.  — Направляюсь в монастырь Святых Голубиц. Чтобы испросить благословения у святой Матильды и постом и молитвами избавиться от греха любопытства…
        Так вот оно что! Ну, конечно. Кто еще может так величаво держаться, как не дочь герцога фон Безе?
        Мастер Жмыть без оглядки поверил.
        Да и как не поверить, если с большого пальчика сиятельной особы вдруг соскользнул перстень и — ппык!  — упал прямо в ладонь мастеру Жмытю?
        Что аттестует людей голубой крови лучше всяких грамот — так это безграничная щедрость. Да-а… Мастер Жмыть уже поднимался, гремя ключами. Если уж показывать, то время не тянуть. Вот-вот нагрянет граф Шлавино…

* * *

        Сначала спустились вниз по узкой лесенке: впереди мастер Жмыть, за ним «маленькая герцогиня», за нею паж с монашкой. В подвале было темно, сыро и жутко пахло.
        Пройдя через комнату с непонятного назначения инструментами, попали в еще более узкий коридорчик, в конце которого вырисовывалась обитая железом дверь.
        Тут мастер Жмыть остановился, воткнул факел в кольцо на стене и принялся громыхать ключами.
        Дверь страшно заскрипела — «Эх, тоже надо бы смазать перед приходом графа»,  — мелькнуло в голове у тюремщика — и отворилась в полный мрак. Ткнув факелом в темноту, Жмыть осветил сырые стены мрачной камеры смертников.
        — Эй!  — крикнул он, переступив порог.  — Где ты, Безголовый?
        В углу камеры что-то зашевелилось. Гремя цепями, в свет факела поднялась высокая фигура. Человек как человек, правда, худой и грязный, но на вид совсем не безголовый.
        — Вы не думайте, ваша светлость,  — заторопился объяснить тюремщик,  — голова снимается и надевается, как шляпа…
        Не слушая, смотрела любопытная герцогиня на чудо природы.
        А чудо природы смотрело на нее. Прямо и не мигая. Под слипшимися грязными космами голубым пламенем горели глаза.
        Проходили мгновения…
        Наконец паж за спиной шевельнулся. Вздрогнув, девочка быстро обернулась и взяла из рук пажа небольшой сверток.
        — Это…  — Удивительное дело — голос надменной герцогини дрожал.  — Это вам…  — протянула она сверток.
        Руки Безголового двинулись навстречу… Но, внезапно дрогнув, остановились. Звякнули цепи: слишком короткие, чтобы прикованный к стене мог дотянуться до свертка.
        Увидав, в чем дело, девочка поспешила развернуть сверток сама. Однако ж так, чтобы мастер Жмыть не смог увидеть.
        — О-о!  — улыбнулся Безголовый, разглядев содержимое свертка.  — Головка сыра! Это будет мне большим утешением перед смертью. А тут что? Постойте… Да тут еще и конфеты! Истинно королевский подарок. Клянусь честью, ваша милость,  — взглянул он на нее,  — если вы и не принцесса, то по меньшей мере герцогиня. Жаль только, что я не могу попробовать ваших конфет.
        — П-почему?  — тихо спросила «герцогиня», невольно заражаясь его улыбкой.
        — У меня с детства от сладкого по всей коже идут зеленые пятна. Но,  — взглянул он вдруг на своего тюремщика,  — но вот мастеру Жмытю, сдается мне, сладкое не причинит вреда. А, мастер Жмыть?
        Ну, конечно, мастер Жмыть не был против. Ну, конечно, он долго не ломался: тут же взял коробочку с конфетами, выбрал самую красивенькую — и… сунул себе в рот.
        Мастер Жмыть исчез в одно мгновение. А вместо него к потолку взлетел ярко-синий мотылек. Взлетел и захлопал ярко-синими крылышками. Ах, как он был красив! Ярко-синей, жуткой, неземной красотой.
        Ужас пробрал детей, наблюдавших волшебство.
        Но предаваться чувствам было некогда. Схватив тяжелую связку ключей, паж лихорадочно принялся отпирать замки на цепях у Бартоломеуса. Ох, как долго нужно было искать ключ к каждому из замков! И ох какие страшные раны оказались на руках и ногах у Бартоломеуса в местах, натертых оковами!
        На разговоры не тратили времени. Едва высвободив руки, Бартоломеус скинул с себя голову и вытащил из свертка сыр.
        О, нет, то был не сыр. Представьте, что это было? Ну, конечно, голова матушки Молотильник. И к ней — монашеская ряса, в которой еще вчера госпожа Понс играла достойную монахиню.
        Все?
        Все! Необходимо было торопиться. Схватив детей за руки, новоявленная «матушка Молотильник» потащила их к выходу.
        Вот узкий подвальный коридор с сырыми стенами…
        Скорее, скорее!
        Вот комнатка, обставленная инструментами неизвестного назначения…
        Скорее же, скорее!
        Вот лесенка…
        Вот пустая привратницкая… Вот недопитый Жмытем чай, вот дверь с маленьким окошечком…
        Только бы успеть выбраться из мрачной тюрьмы!
        Резко распахнув дверь, матушка Молотильник остановилась. Перед нею стоял граф Шлавино с двумя вооруженными слугами за спиной.

* * *

        «Маленькая герцогиня» была бледна и недалека от обморока. Но твердо знала: плакать нельзя. Потому что слезы, покатившись по щекам, нарисуют видную дорожку на покрытом белилами лице. И тогда… Лучше не думать.
        А пока что происходило странное: граф Шлавино их не узнавал.
        — …Дочь герцога фон Безе? Кузена короля? И, насколько я понимаю, двоюродная внучка принцессы Розалии?  — дивился его сиятельство, шевеля бровями.  — О, какая честь выпала мне — познакомиться со столь высокопоставленной особой! И ваша светлость путешествуете одна в сопровождении святой матушки?
        — Совершенно верно,  — улыбался Бартоломеус прямо графу в лицо.  — О, грех любопытства! Она унаследовала его от своей матери, покойной герцогини фон Бёзе. Уж как я ни уговаривала ее светлость пройти мимо Башни! Как ни увещевала! Но все впустую. Разве можно что-то сделать с этим избалованным ребенком?  — любовно покосилась «матушка» на Эвелину.  — Только не говорите ее отцу, герцогу фон Бёзе. Он убьет и меня, и вас.
        — Что вы, как можно!  — воскликнул граф.  — Это будет наша с вами маленькая тайна, матушка… э-э… как ваше имя?
        — Матушка… э-э… матушка… э-э…  — замялся Бартоломеус. Но тут паж, поднявшись на цыпочки, шепнул ему что-то на ухо.  — Матушка Холодильник, ваше сиятельство.
        — Какое благородное имя!  — восхитился граф. И пристально воззрился на матушку.  — У меня такое ощущение… м-м… что мы с вами уже где-то встречались. Не могло ли быть такого?
        — О, что вы,  — покраснела матушка,  — никогда. Я бы запомнила такую встречу навеки.
        — Холодильник, Холодильник…  — бормотал граф.  — Однако это имя мне чем-то знакомо… Чем же, чем же… Ага!  — Глаза графа внезапно загорелись.  — Я знал некоего барона Хола О'Дильника. Не родственница ли вы случайно ему?
        — Я его младшая сестра,  — застенчиво потупившись, признался Бартоломеус.
        Поболтали еще совсем немного — так, ради приличия: о погоде, о лошадях, о нравах нынешней молодежи, о тюремщиках, которые вечно где-то пропадают, когда их ждут благородные люди…
        — Кстати, не хотите ли остаться на денек и посмотреть завтра с утречка на казнь Безголового Монстра? Это крайне любопытное зрелище,  — многообещающе закивал граф «маленькой герцогине».
        Но та в ответ так взглянула… Что графа аж передернуло. Вот уж истинно дочь надменного вельможи!
        Распрощались тепло. Маленькая герцогиня фон Бёзе вела себя чрезвычайно снисходительно с вассалом своего отца. Отбросив холодность и высокомерность, свойственных фамилии фон Бёзе — и даже слегка улыбнувшись!  — она милостиво позволила графу поцеловать свою руку, пожелать себе счастливого пути и проводить до городских ворот, которые были тут неподалеку.
        В одном только месте граф вдруг нахмурился.
        — А где же конь вашей светлости?  — спросил он, оглядываясь.
        — Ох, что вы, граф! Сказать такое!  — возмутилась монахиня.  — Ведь ее светлость направляется не на праздник! А в обитель Святых Голубиц! Так о каком коне может идти речь? Мы все идем пешком.
        Граф выглядел пристыженным. Но все же, заикаясь и краснея, уговорил принять от него в подарок трех лошадей — его собственную и его слуг.
        — Вы просто не говорите вашему батюшке,  — подмигнул он Эвелине.  — То будет наша с вами маленькая тайна.
        — …Иа-а-а!  — завопила матушка Холодильник, вонзив каблуки в бока своего коня.
        Лошади понеслись, взметая за собой столб пыли. Глядя вслед развевающейся рясе матушки и любуясь величественной осанкой маленькой герцогини, граф вдруг поймал себя на мысли. Да, на одной неплохой мысли! Что через четыре-пять лет девица войдет в возраст невест, и тогда… интересно, сколько замков дает герцог фон Бёзе за эту надменную куклу?
        С этими веселыми мыслями граф отправился обратно в Башню — отыскать бездельника Жмытя и отчитать его за то, что все это время пропадал черт знает где.

* * *

        Едва потеряв башенки Альтбурга из виду, они повернули лошадей, въехали в небольшую рощицу…
        Ба! Да это была та самая рощица, в которой они еще вчера репетировали спектакль. Вот и речка, вот и то место, где жгли костер и жарили рыбку…
        Сорвав с себя рясу, Бартоломеус велел смывать грим и переодеваться.
        Сценические платья, а также голову матушки Молотильник — увы!  — пришлось утопить в реке. И уже через четверть часа на коней снова садились прежний Пауль, прежняя Марион и прежние Бартоломеус с Эвелиной.
        Они поскакали другой дорогой. Не той, на какой их видел граф. И совсем в другую сторону.
        Долго переходили вброд реку, чтобы не быть замеченными на мосту.
        Мимо трактиров проносились, не сбавляя ходу.
        Так, нигде не останавливаясь и ни с кем не вступая в разговоры, они скакали целый день.
        …Начинало смеркаться.
        Лес, поля, приземистые деревеньки — проносились мимо, как призрачные видения. Ничего не замечая вокруг себя, вцепившись в узду, еле живая от усталости, Эвелина сидела в седле перед Бартоломеусом. И если б не он, наверняка бы давно свалилась с коня. И, наверное, замертво.
        Тык-дык, тык-дык…  — стучали копыта. Ветер играл с волосами и, поднимая с дороги грязную опавшую листву, зло бросал ее в лица всадников.
        Прикрыв глаза, девочка сама дрожала как лист на ветру — от усталости ли, от волнения… Застывшие на холоде губы с трудом шевелились — Эвелина благодарила Господа за славного господина Понса: за его великолепные наряды и в особенности за грим для лица, благодаря которому граф их не узнал. Ну, а уж если говорить честно и до конца, то будь здесь рядом господин Понс, Эвелина не колеблясь упала бы на колени и целовала бы его ноги. Уроки старого актера не прошли даром: в трудную минуту Эвелина держала себя так величественно и гордо, как подобает настоящей аристократке.
        Величественно и гордо… Голова девочки клонилась на грудь от усталости.
        Дождь забарабанил по лужам. Закапал по курткам, по волосам всадников… Сняв с себя широкий плащ с капюшоном, Бартоломеус накинул его на Эвелину.
        …Скакали долго. Под конец чуть не загнав лошадей.
        И только в сумерках остановились. Но не возле шумного трактира — боялись погони. А свернув с дороги, перешли вброд еще одну речушку…
        О том, что они — в маленькой деревеньке, до Эвелины дошло лишь тогда, когда Бартоломеус, сняв ее с седла, поставил рядом с собой. Устало озираясь, девочка заметила, что пахнет навозом, а откуда-то из темноты мычит корова.
        — Кончилась земля графа Шлавино!  — Склонившись с улыбкой к девочке, Бартоломеус встряхнул ее за плечи.  — Ваше сиятельство! Мы в герцогстве Межгор!
        …Они устроились на сеновале. Заплатив крестьянину, Бартоломеус принес кувшин молока и лепешек. Пауль и Марион жадно накинулись на свои, Эвелине же вовсе есть не хотелось.
        Далее все словно окунулось в какой-то туман: пахло сеном… хрюкала свинья… издалека раздавались голоса и чавканье… ей предлагали поесть, но она не могла… а только смотрела на лицо того, кого собирались завтра сжечь на страшном костре… и ей снова становилось плохо. «Не хотите ли посмотреть на казнь Безголового Монстра?  — раздавался голос графа Шлавино.  — Крайне любопытное зрелище»…
        — Ваше сиятельство,  — окликнули ее.
        …«крайне любопытное зрелище»… далее топот коней… холодный пронизывающий ветер… мимо пролетают рощицы и поля… они переходят вброд речку, ледяная вода обжигает ее ноги… вот сейчас ее утащат русалки…
        — Эвелина!..
        Тут она заметила, что плачет.
        А потом вдруг оказалась в объятиях Бартоломеуса.
        Он посадил ее к себе на колени, гладил по волосам, рассказывал что-то смешное, кормил лепешкой, закутывал в свою куртку…
        Она уснула у него на груди.
        Утро выдалось на редкость промозглое. Стоял такой густой туман, что уже в десяти шагах было ничего не разглядеть.
        В крохотной деревенской часовенке горела одна-единственная свеча. Стоя на коленях перед образом Пресвятой Девы, Эвелина молилась.
        Господи Отче наш… милосердная Пресвятая Дева… прости за все и пойми…
        Она оставила родного своего отца, графа Эдельмута, в повозке комедиантов, в птичьей клетке… Она дала ему скрыться, исчезнуть навсегда… Но разве могла она бросить Бартоломеуса — милого Бартоломеуса, верного слугу ее отца! Человека, который единственный из всех людей любил ее! Любил, как дочь…
        Графство Грюнталь… Где оно? «Это такое графство — слава Богу, далеко от этого несчастного Альтбурга… Вот уж развернемся там!.. Денежки так и посыплются в жестянку…»
        Благослови, Пресвятая Дева, господина Понса, и пошли ему удачи… Благослови бедного орла, что томится в клетке. Боже мой, я не знаю, где он!.. Это очень далеко, графство Грюнталь… Что же делать?!
        Заломив в отчаянии руки, хрупкая бледная девочка склонилась перед образом на каменном полу. Строгие лики святых задумчиво смотрели поверх ее головы — куда-то на распахнутую дверь часовни, думая о важном…
        Скрипнула половица. Из тумана в проеме двери возник Бартоломеус.
        — Ваше сиятельство хочет простудиться?  — метнулся он к Эвелине.  — Что за ребячество!  — И поднял ее с каменного пола.
        Пальцы девочки были холодны как лед, глаза распухли от слез. Он не стал спрашивать, почему. В самом деле — догадаться было нетрудно. Нет, заглянув ей в лицо, он спросил совсем о другом:
        — А где моя пеночка?

* * *

        Изба топилась по-черному. Потому воздух и одежда детей успели хорошенько пропитаться дымом. Но зато было тепло. Сидя возле печки, дети слушали, раскрыв рты.
        — …Она прилетела ко мне года два назад,  — рассказывал Бартоломеус, роясь у себя под курткой.  — Залетела в окно моей каморки в замке Нахолме — да так и осталась. Мы жили дружно, я кормил ее со своей тарелки, она пела мне песенки… М-да. Естественно, я не мог, уходя навсегда из замка, оставить ее наедине с графом Шлавино. Как мудро я поступил!
        В руках у Бартоломеуса оказалась коробочка. Та самая, с конфетами, что передали ему дети в подвале Башни Дик-Ванда.
        — Все бывает в жизни,  — изрек Бартоломеус, открывая коробочку. Бумага зашуршала, пара конфет упала на стол и покатилась к краю. В последний момент Бартоломеус остановил их своими длинными пальцами.  — Кто вообще мог предположить такое? Тогда, в замке вампиров, я чуть не умер…
        Выбрав из горстки конфет одну — сиреневую, Бартоломеус положил ее на стол.
        — …чуть не умер с досады, когда его сиятельство граф Шлавино милостиво шепнул мне на ухо тайну графа Эдельмута.
        Широкая ладонь с двумя перстнями легла на конфету и — крррак!  — безжалостно раздробила ту в мелкие крошки.
        — «Мой дорогой Безголовый,  — шепнул мне тогда граф. А хитрые глазки так и смеялись, так и плавились от наслаждения.  — Знаешь ли ты, в какую именно птицу я превратил твоего незабвенного господина?»
        Замолчав, Бартоломеус оглянулся и тц-тц-тц-тц-тц!  — подозвал к себе пеночку. Умное создание не заставило себя ждать: перелетев через головы детей, вскочило на стол.
        — «Ты думаешь, в орла?  — шептал он мне.  — В благородную птицу?  — Шлавино просто умирал от веселья.  — Ну как — как, скажи,  — тебе в голову могла прийти такая мысль?»
        Подвинув к пеночке крошки, Бартоломеус снова замолчал.
        Тук-тук-тук-тук-тук-тук…  — стучал клювик птички по твердому дереву.
        Затаив дыхание, дети не сводили с нее взгляда.
        Тук-тук-тук-тук-тук…  — исчезали со стола сиреневые крошки.
        — Шлавино был так любезен, что сообщил мне даже цвет конфеты… Ну мог ли бы я когда-либо подумать…
        Тук-тук-тук-тук…  — скакала птичка в азарте, явно довольная пиршеством.
        Тук-тук-тук…
        Тук-тук…
        Дети еле успели отскочить от стола.
        Ибо что должно было случиться, то случилось.
        Маленькая птичка исчезла. Навсегда из их жизни.
        А место ее занял представительного вида вельможа.
        Орлиный нос, волнистый волос, глаза горят, золотая цепь на груди — рыцарь с картины из замка Нахолме.
        — Ваше сиятельство,  — склонился Бартоломеус в глубоком поклоне,  — господин мой, граф Эдельмут. Если бы мы знали раньше!..

        Часть 4
        Святая Эвелина

        «Впервые в жизни моей я ощутил страшное желание: задушить господина моего, графа Эдельмута, собственными руками…»
    Из найденного манускрипта.

        Глава 1
        Про истинного графа и ворона с человечьими глазами

        Смеркалось. В круглой зале замка Нахолме царил полумрак. Зиял чернотой не растопленный камин. Тускло мерцали в углу рыцарские доспехи — не меньше, чем столетней давности: длинная кожаная рубаха и капюшон с нашитыми металлическими бляхами, на шлеме с неподвижным забралом — геральдический «орел». Широкая скамья с резной спинкой и тяжеловесные сундуки-комоды терялись во мраке широкой залы.
        Застыв как изваяние, граф Шлавино стоял у окна.
        За зубчатыми стенами замка простирались пустые сжатые поля, за ними торчали крыши крестьянских хижин. Дальше тянулась полоса оголенного леса. Нещадный осенний ветер гнул деревья, срывая последние листья. По небу ползли сизые облака.
        Сквозь щели в раме сильно сквозило. Одна щека у графа совсем застыла. Пальцы, сжимавшие стеклянный сосуд, посинели.
        Вспомнив о сосуде, граф опустил глаза. Сосуд…
        Сосуд был пуст. Исчез гомункулюс графа Эдельмута. Исчез так внезапно после побега Безголового, что не надо было долго ломать голову — с чего бы вдруг.
        Ах, проклятый Безголовый… Стоило один раз пооткровенничать..
        А теперь Шлавино угрожала серьезная опасность.
        — Дьявол!  — Пустой сосуд полетел на каменный пол и со звоном разлетелся на мелкие осколки.
        Дьявол, какая опасность угрожала ему! Истинный правитель графства явился на божий свет!
        Вынув из-за пазухи маленькое зеркальце в золотой оправе, граф с беспокойством вгляделся в свое отражение. Похож ли он все еще на графа? Или уже просто — на Шлавино?
        Поглядев внимательно, решил: все еще похож на графа. Как ни странно, это его успокоило и привело в чувство.
        Встряхнув длинными волосами, Шлавино удивлено оглянулся. А что он, собственно, делал тут весь день? Глядел в окно? Какая трата времени!
        «Граф Эдельмут… Граф Эдельмут…»
        Шлавино беспокойно забегал по темной зале. Под мягкими кожаными сапогами заскрипели осколки стекла.
        «Да кто знает о нем, о графе Эдельмуте? Кто из знати уже успел увидать его? Кто признал его?»
        Остановившись возле безлицых доспехов, Шлавино задумчиво уставился в пустоту шлема. Геральдический «орел» смотрел нагло и в упор.
        — Что таращишься? Будто кто уже признал тебя! Ведь никто еще пока… Ведь наверняка пока никто…
        А значит, есть шанс!
        Промчавшись через залу, граф распахнул дверь в освещенный факелами коридор:
        — Эй, кто там! Седлайте коней!
        — Как, ваше сиятельство! На ночь глядя?
        — Я сказал — коней седлать!
        Сорвав факел со стены, он скорыми шажками сбежал вниз по лестнице.
        Ну, Эдельмут, ни ты, ни твоя дочь долго не проживете!

* * *

        Стоял солнечный осенний день. После дождя земля немного подсохла и ничто не мешало быстрой езде.
        По дороге между лесом и полем двигалась маленькая кавалькада.
        Впереди на крутобоком сером жеребце ехали вдвоем мальчик и девочка лет двенадцати. На мальчике был простенький плащ с просторным капюшоном — как, знаете, носил в те времена всяк и каждый: открывая через небольшую прорезь лицо, капюшон спускался на плечи, а на затылке переходил в длинный «ципфель», на кончик которого большие модники еще и пришивали бубенчики или кисточки. «Ципфель» был такой длинный, что можно было его обернуть несколько раз вокруг шеи. Что мальчик и сделал: теперь капюшон играл еще и роль шарфа.
        Уфф, холодно! Сидевшая впереди девочка то и дело вздрагивала и стучала зубами. Ведь у нее не было ни капюшона, ни уж тем более «ципфеля». Один лишь шейный платок и тонкая шерстяная накидка на костлявых плечах. Зато такое легкое одеяние позволяло легко двигаться: беспрестанно ерзая на месте, Марион (то была, конечно, она) с любопытством оглядывалась на своих спутников.
        А спутники, конечно, были достойны внимания. Вполголоса беседуя с Бартоломеусом, в десяти шагах от детей ехал сам граф Эдельмут.
        Граф Эдельмут! Имя из легенд. Как много о нем всего рассказывали и как по-всякому изображали. Но, конечно, в действительности граф оказался уж куда красивее и благороднее. Казалось, на белоснежном скакуне едет сам король. По меньшей мере, герцог. Королевская осанка, орлиный нос, взгляд из-под полуприкрытых век…
        О, божество!  — в который раз сказал взгляд Марион, снова обернувшейся в седле.
        Вид на рыцаря заслонил широкий капюшон Пауля.
        «Как ты думаешь, он святой?» — хотела спросить Марион, раз уж заслонил.
        Но у Пауля были свои мысли, которыми ему тоже не терпелось поделиться:
        — Как ты думаешь, возьмет его сиятельство меня оруженосцем?
        — Тебя?  — с сомнением поглядела Марион.
        — Ну да,  — не очень уверенно проговорил мальчик. И поправил «ципфель».  — Ведь нужен же каждому рыцарю оруженосец. Кто будет носить его щит и копье? Кто будет помогать ему надевать доспехи?
        — Да, конечно, нужен!  — согласилась Марион.  — Но — тебя?..  — Взгляд девочки выражал больше чем недоверие.
        Пауль, и так доселе беспокоившийся, преисполнился воистину тревожных дум.
        Ток-ток, ток-ток…  — резво скакали лошади. Из-за леса показался шпиль церквушки. Здесь перекрещивались две дороги. Одна шла к мосту через небольшую речку, другая уходила вверх по заросшему лесом холму.
        — Неподалеку должен быть трактир!  — то ли догадался, то ли уж точно знал Бартоломеус.
        У перекрестка двух дорог стоял большой деревянный крест. Граф Эдельмут стегнул коня и подъехал первым.
        Соскочил на землю, преклонил колени.
        Подскакав следом, поторопились спешиться и остальные.
        — …прими, Господи, молитву из уст страдавшего… десять лет… пошли свое благословение…
        Опустившись в траву на колени, осенили себя крестом все.
        — …сверши, Господи, суд праведный… мерзавца колдуна, мошенника Шлавино предай в руки того, кому служит он — сатаны… восстанови справедливость…
        — Аминь…
        Поднимаясь с колен, его сиятельство уронил шапку.
        Как коршун, налетел Пауль на оброненное — и с поклоном протянул графу.
        — Проворный мальчуган,  — кивнул Эдельмут и обернулся к Бартоломеусу: — Из него вышел бы неплохой оруженосец.
        Пауль порозовел от счастья.
        А Бартоломеус, с улыбкой похлопав мальчика по плечу, тщательно отряхнул шапку от пыли и передал графу. Затем подошел к своей рыжей лошади и незаметно спрятал что-то в седельную сумку.
        Что-то. Волос. Черный — совсем как у графа.
        …Трактир оказался несколько дальше, чем предполагали.
        — Чуток через лес, дальше вниз по холму — и будет благородным господам трактир,  — пообещал щербатый мужик, встретившийся им на дороге.
        — А далеко ли замок герцога фон Бёзе?
        — Замок? Тут недалеко. Благородные господа верхом к вечеру будут. Но, сказывают, герцога в замке нет.
        — Нет? Где же он?  — наклонился с коня граф.
        — А в гостях у епископа Хайлигмана. Это в Шлосбурге. Сказывают, там все благородные господа собираются на турнир.
        — В Шлосбурге?  — нахмурился граф.  — Как долго ехать туда?
        — Не меньше двух дней,  — подсчитал Бартоломеус.
        — Гм… скверно.  — Граф тронул коня.
        Отпустив поводья, они не спеша двинулись по лесной дороге.
        — Досадно,  — морщился граф Эдельмут, глядя на гриву лошади,  — досадно, что герцога фон Бёзе нет в замке. Ты же знаешь, герцог — старинный мой приятель. Мы частенько в детстве с ним играли в прятки в его замке Средьлугов. А кроме того, он кузен короля. Признает меня он,  — а это уж несомненно — признают и все. И тогда уж нашему Шлавино никуда от костра не деться.
        — Беда, ваше сиятельство, в том, что Шлавино — колдун… И в связи с этим…  — Бартоломеус подъехал ближе.
        — Уж об этом ты мог бы мне не напоминать,  — процедил сквозь зубы Эдельмут.  — Сколько лет я провел в его кле… в темнице! Но сейчас…  — Глаза его недобро сощурились.  — Попадись мне только этот мерзавец. Само собой, он побывает в теплых руках Жмытя, прежде чем я отправлю его на костер.
        Светило солнце сквозь оголенные осенью ветви деревьев, шуршала листва под ногами коней. В чаще три раза прокричал сыч.
        — Кхе, кхе,  — кашлянул Бартоломеус,  — как бы сказать вашему сиятельству… Мастер Жмыть больше не занимается своим делом. С недавнего времени он сменил образ жизни и…
        — Тем лучше,  — улыбнулся Эдельмут,  — тем лучше. Колесо дыбы буду крутить я сам. И можешь не сомневаться: косточки мошенника будут хрустеть в ритме модного французского шансона. Дыба будет первой. За ней пойдут «испанские сапожки», далее…
        — Так вот, в связи с тем, что он колдун,  — наипочтительнейше встрял Бартоломеус,  — я, страшный трус, смертельно боюсь одной вещи.
        — Боишься?  — усмехнулся граф.  — Чего же ты боишься, мой верный Бартоломеус?
        — Что с целью остановить нас на пути к герцогу фон Бёзе колдун воспользуется конфетами.
        — Шлавино посмеет меня остановить?  — Граф насмешливо скривился.  — Меня? Графа Эдельмута? Да он наверняка уже дал стрекача — как только увидел, что колба с гомункулюсом пуста и…
        — Простите, но с точки зрения труса я рассуждаю несколько иначе. До тех пор, пока ваше сиятельство никто не видал, а значит, никто пока не знает о вашем… гм… распревращении, у Шлавино есть шанс… э-э… простите, прикончить нас — и дело с концом. И боюсь, он приложит все силы, чтобы им воспользоваться. Так вот, конфеты — сильное его оружие. Так было один раз с гнедым… Но я расскажу позже. Не хочу каркать…
        Кони взбирались по холму. Сидя в седле перед Бартоломеусом и слушая его разговор с отцом, Эвелина глядела по сторонам. В глубине леса, с обеих сторон лесной дороги щебетали птицы. Перелетая с ветки на ветку, каркали вороны.
        Вдруг девочке стало не по себе. Холодный пот выступил на лбу. Ей представилось, что вороны — на самом деле не вороны, а слуги графа Шлавино. И что, сидя на ветвях, они внимательно следят за всадниками. Представилось так явно, что Эвелина в испуге схватилась за рукав Бартоломеуса.
        Но тот, взглянув на нее мельком, невозмутимо продолжал говорить что-то графу.
        И она успокоилась. Нет, нет, все глупые страхи. Просто с ней творится что-то неладное, что-то… Отерев пот со лба, Эвелина прикрыла глаза. От невообразимо громкого карканья ворон в голове било словно молотом…
        — Конфеты… колдовство…  — морщился Эдельмут.  — Все это мне не нравится. Уже сегодня вечером — встреться я с герцогом — все встало бы на свои места. Мы обнялись бы как старые соратники, и… Ан нет: еще несколько дней придется тащиться к епископу Хайлигману.
        — Мы будем ехать как можно быстрее, ваше сиятельство,  — пообещал Бартоломеус.  — Мы будем торопиться изо всех сил. Но,  — указал он на строение у подножия холма,  — остановиться пообедать нам, конечно, не помешало бы.
        Граф Эдельмут встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли.
        — Что правда, то правда. Подкрепиться, пожалуй, не повредит. Уже десять лет я не вкушал нормальной человеческой пищи.
        Лицо его несколько просветлело. И, обернувшись к слуге, он, казалось, только сейчас заметил девочку, сидевшую у того в седле.
        — Мужайтесь, сударыня. Уже скоро со всей этой чертовщиной будет покончено. И знамя с золотым орлом снова поднимется над воротами моих замков.
        Эвелина просияла. То были первые слова графа, обращенные к ней. Не зная, что сказать в ответ — ах, она всегда терялась, когда необходимо было что-то вот так вот сразу ответить!  — она смутилась, покраснела и уткнулась лицом в куртку Бартоломеуса. Большая рука в перчатке ободряюще сжала дрожащую ручку.
        — А вот и трактир.
        …Возле трактира было шумно. По двору сновала толпа разношерстного народу. Ржали лошади, кричали ишаки. На непонятном языке ругались четверо темнокожих путешественников. Из небольшого сарайчика доносился стук кузнечного молота.
        Сняв девочку с седла, Бартоломеус подозвал на помощь Пауля и повел лошадей в конюшню.
        — Сюда, ваше сиятельство!  — помахала Марион с порога.
        Эвелина кивнула в ответ. Колени странно дрожали, все тело ныло, в груди тупо ныло. Она сделала несколько шагов к крыльцу…
        — Ваше сиятельство!
        Каменные ступени с умопомрачительной быстротой двинулись навстречу. Едва успев что-то понять, она уткнулась лбом в нижнюю ступеньку.
        День померк, все провалилось во мрак.
        — Что с ребенком?
        — Господи, помилуй…
        Стихли разговоры, народ расступился.
        …Прижав бесчувственную девочку к груди, Бартоломеус поднялся с коленей. На лице его была написана сильная тревога.
        — Ваше сиятельство, она серьезно больна…

* * *

        Это случилось внезапно. Еще утром — когда все сидели у костра, ели лепешки, радовались счастливому раскрытию тайны графа Эдельмута…  — она радовалась вместе со всеми. Правда, есть не хотелось, и в ушах назойливо звенело… какое-то время спустя она почувствовала, что ее знобит.
        Конечно, Эвелина не обратила на это внимания. Все утро она не сводила восторженного взгляда со своего отца, слушала торжественные речи Бартоломеуса и полные восхищения вопли Марион и Пауля. Однако знобило все сильней… разговоры уносило куда-то в сторону… в голову прокралась свинцовая тяжесть — и потянула вниз.
        «Ваше сиятельство выглядит не ахти»,  — заметил Бартоломеус, усаживая ее на лошадь.
        Эвелина поспешила его тогда разубедить: «Я вся сама не своя. Я так разволновалась, я все еще не могу поверить…»
        Бартоломеус кивнул.
        В пути Эвелина выспалась и почувствовала себя много бодрее. Правда, голоса Бартоломеуса и графа Эдельмута доносились как из тумана, и все вокруг было нереально — будто во сне… Слабость нахлынула внезапно — настигнув ее на ступенях трактира, где отец собирался отобедать…
        — Ну так как, вашему сиятельству все не лучше?  — Из тумана выплыло лицо Бартоломеуса. Он имел привычку смотреть не улыбаясь и в упор — как будто выискивая в глазах собеседника ответы на свои вопросы.
        Но у Эвелины не было никаких ответов. И ей было не лучше. Застонав, она отвернулась…
        С этих пор время потекло прихотливо: то медленно, тягуче… то бешеными скачками. Озноб не прекращался, она то впадала в темноту, то снова выплывала в светлый кисельный туман.
        И всякий раз в тумане маячила голова Бартоломеуса, одна из ее самых любимых — со светлыми курчавыми волосами и горбатым носом. Голубые глаза навыкате глядели не мигая в упор, губы шевелились, что-то, видимо, произнося. Эвелина не пыталась понять, что. Она полностью отдалась своим ощущениям: ее то трясло, как в зимнюю стужу в монастырском саду, то становилось жарко, как в преисподней…
        Иногда она, кажется, говорила. Всякий раз после этого из тумана выползала рука и приподнимала ее за плечи. Это Эвелине не нравилось: свинцовая голова не хотела подниматься вслед за плечами. Но из того же тумана выплывала еще одна рука — и приставляла к губам полную ложку с разваренной репкой. Это было как рок, отвертеться было невозможно — даже если сделать вид, что потеряла сознание. Смиренно слизывала Эвелина с ложки невкусную репку. Голова с горбатым носом одобрительно кивала.
        Так шло время: проходил день, наступала ночь, снова светлело за окном… Все это время Эвелину не покидала мысль об отце. Об отце и о грозном опасном колдуне…
        Иногда бывало страшное: ей казалось, что она видит ворона, сидящего на окне. Он смотрит на нее, крутя головой, то одним, то другим глазом. А глаза — как у человека! Но ворон исчезал — в те минуты, когда ей становилось лучше. Обычно это было в присутствии Бартоломеуса: когда он, сидя на краю постели, настойчиво кормил ее разваренной репкой. Ах, эта противная разваренная репка! Но почему-то Эвелине действительно становилось лучше.
        А один раз — это случилось среди ночи — Эвелина проснулась с твердой уверенностью, что под личиной белого коня ее отца прячется сам граф Шлавино. В волнении умоляла она Пауля пойти последить тайком за лошадью. Но Пауль пошел не на конюшню, а к Бартоломеусу.
        Далее «граф Шлавино» вылезал из-под кровати серой мышью.
        Лаял под окном большим зубастым псом.
        Трещал сверчком.
        Смеялся петухом…
        Она боялась не за себя — но за отца. А отца не было и не было. «Что с ним?» — спрашивала Эвелина тревожно. И ее уверяли: все в порядке, граф Эдельмут жив и здоров.
        Но девочку брало сомнение. Если жив и если здоров — то почему не приходит к ней?
        И вот однажды он пришел. Встал над кроватью: высоко поднятые брови, пронизывающий взгляд темных глаз…
        Ах, это ее отец! Затаив дыхание, Эвелина замерла, любуясь прекрасным рыцарем. Только сердце громко стучало, выдавая восторг.
        — Бедное дитя…  — услыхала она сквозь кисельный туман.  — Странно, что она все еще жива…
        Молчание.
        Затем шуршание одежд и скрип двери. Граф вышел.

* * *

        Под низкими сводчатыми потолками трактира «У золотой мельницы» было полутемно. Лишь железная люстра, утыканная свечами, да маленькие оконца под потолком разбавляли полумрак.
        Тем не менее в зале было очень оживленно. Вплотную придвинутые к голым, выложенным камнем стенам столики занимало немало народу.
        Сидели кто на скамьях, кто на перевернутых пустых бочонках. Хозяин и два мальчика, обвязавшись передником и закатав рукава, носились от стойки к столам, от столов к большим бочкам у задней стены, цедя пиво и разнося хлеб и мясо.
        — Хозяин, ты разбавил вино!  — свирепел толстый купец, стуча пустым кругом.
        — Клянусь вам, господин…  — вытирая руки о передник, вступал в привычный спор трактирщик.
        У самого окна в углу сидели трое богато одетых господ. Не купцы и не пилигримы — настоящие аристократы.
        Слуги — вон, во дворе, только что получили по миске вареных бобов с мясом и кувшин вина.
        — Еще яблочного пирога,  — потребовал для господ слуга, остановив хозяйского мальчика,  — мигом!
        — …Приятно после стольких лет мучений снова сесть за стол с благородными людьми.
        Движением головы смахнув со лба прядь волос, граф Эдельмут поднял бокал с вином.
        — Мартин фон Берг… Йоханн фон Танненбаум…
        Трое дворян чокнулись.
        — За освобождение от чар злого колдуна, жизнь которого скоро закончится на костре!
        Забулькало вино.
        — Виват графу Эдельмуту!
        — А в качестве кого ваше сиятельство пребывало все эти десять лет? Я имею в виду…  — запнулся молодой Мартин фон Берг, и порозовел как нежная роза,  — пребывая под чарами злого колдуна… э-э…?
        Граф поднял глаза от блюда.
        — Я был орлом.
        — О-о!  — закивали собеседники.  — Да-а. Орел — благородная птица.
        — Кем еще?  — Граф пожал плечом и впился зубами в свиную ногу.  — Ведь то геральдический знак всех Эдельмутов: золотой орел на черном поле. Да, и если вы, господа, хотите насладиться чудесным зрелищем, то могу пригласить вас через недельку-другую на казнь колдуна Шлавино.
        — Смерть колдуну!  — поднялись бокалы.  — И да здравствуют чудесные зрелища!
        Была до конца обглодана свиная нога, и съеден яблочный пирог, и выпито два кувшина лучшего вина.
        — Ну что ж, пора,  — поднялся с места Йоханн фон Танненбаум.
        — А позвольте узнать, милостивые господа, куда вы держите путь?
        — На турнир к епископу Хайлигману, в Шлосбург.
        — Невероятное совпадение,  — воскликнул граф, вставая.  — И я туда же!

* * *

        — Мы уезжаем,  — коротко объявил граф Эдельмут; встретив Бартоломеуса, выходящего из комнаты больной.
        — Ваше сиятельство?  — не поверил ушам последний. Он всю ночь просидел возле лихорадящей девочки, устал — и теперь не был уверен, что правильно понял.
        — Мы уезжаем, и поторопись. Вели Паулю седлать коней, собери вещи… Ну, живей!
        — В… ваше сиятельство… шутит?
        — О чем ты? Мне совершенно не до шуток.
        — Но ваша дочь!  — растерянно проговорил Бартоломеус.  — Вы забыли, что ваша дочь больна?!
        Граф смерил слугу недовольным взглядом.
        — Само собой, я не забыл.
        — В таком случае, ваше сиятельство, наверное, просто забыли, в каком состоянии девочка. Она… Она не то что не сможет сидеть в седле…
        — Золотой мой, кто сказал тебе, что я возьму девочку с собой?
        — Что?..
        Пару мгновений стояла тишина.
        — Ты слишком тревожишься об Эвелине.  — Улыбнувшись, граф тронул слугу за плечо.  — Не тревожься. Из-за ее болезни мы просидели тут уже неделю. И один Бог знает, сколько просидим еще. А ведь нам нужно спешить. Ты сам говорил, что Шлавино хитер и опасен. С девочкой останется ее служанка. Как ее — Марион? Она толковая девица.
        Граф двинулся по коридору.
        — Да, вели мальчишке почистить меч — и пусть седлает коней. Мы уезжаем вместе с господами фон Бергом и фон Танненбаумом…
        Бартоломеус поклонился:
        — Ваше сиятельство правы, поезжайте. Я распоряжусь насчет коней и соберу вещи…  — Он двинулся к лестнице.
        — Бартоломеус?..  — окликнул граф.  — Ты хорошо ли меня понял?
        Слуга остановился на полпути.
        — Конечно же, ты отправляешься вместе со мной.
        — Но…
        — Это приказ!  — Голос графа прозвенел металлом.

* * *

        Горели свечи, отражаясь в зарешеченном окне. Шмыгая носом, Марион терзала иглой прохудившийся чулок. Скрипела дверь в коридоре, жужжала муха, попавшаяся в паутину — прямо над кроватью больной.
        — Я умираю, Бартоломеус?
        — Ваше сиятельство умрет вместе со мной,  — шепнул Бартоломеус, склонясь к постели девочки.  — А я проживу еще сто лет. Это точно.
        Эвелина слабо улыбнулась.
        Зашуршал плащ. Бартоломеус нахлобучил наголову шляпу, подобрал с полу вещевой мешок.
        — Два дня туда, два дня обратно. Неделю там… Когда я вернусь, наша маленькая Эвелина будет сидеть на столе и с аппетитом поедать,  — тут он подмигнул,  — кашу из репки.
        — И-и-и-и!  — сморщившись, девочки с улыбками переглянулись.
        Скрипнула дверь. Бартоломеус вышел.
        В наступившей тишине жужжала муха. Эвелина долго лежала в неподвижности, прислушиваясь. Она ждала, когда же войдет и отец, чтобы так же вот с ней попрощаться.
        Шмыгала носом, глядя в окно, Марион. Не переставая жужжала муха. Во дворе ржали лошади. Уезжают…
        Из последних сил она приподнялась на локте. Что сказать, если внезапно откроется дверь и прекрасный рыцарь, ее отец, обратится к ней?.. О, она не знала. Она очень подозревала, что не скажет ничего. На лбу выступил пот. В волнении уставившись на дверь, она прикусила губу.
        Но вот раздался топот лошадиных копыт во дворе.
        Топот стихал, удаляясь… Что это значит?
        — Они уехали.  — Марион отошла от окна и снова плюхнулась в угол.
        От резкой слабости откинувшись в подушках, Эвелина закрыла глаза. На лице выступила испарина.
        — Марион?
        Голос был так слаб, что служанка не сразу услыхала. Услыхав же, мгновенно вскочила.
        — Да, ваше сиятельство?
        — Выпусти муху из паутины.
        Скинув башмаки, Марион проворно полезла на спинку кровати.
        «Я умираю»,  — подумала Эвелина. Она посмотрела на окно. За зарешеченным окном сидел ворон. И смотрел на девочку большими, совсем человечьими глазами.
        — Ваше сиятельство,  — раздался сдавленный от ужаса шепот Марион,  — это не муха!

* * *

        Ток-ток-ток-ток-ток…  — стучали копыта лошадей на деревянном мосту. Внизу плескалась речка, из воды торчали сети рыбаков.
        Выехав на другой берег, всадники огляделись.
        — Эту дорогу я не знаю,  — признался граф Эдельмут, кружа на своем жеребце.
        — Это новая дорога, я езжу здесь частенько,  — сказал Иоханн фон Танненбаум.  — Видите, там, за лесочком — шпили башен?
        Вдали за деревьями и вправду виднелось множество тонких шпилей.
        — Это небольшой городок…  — Всадники двинулись по широкой дороге вдоль реки.  — Он выстроен по приказу епископа Хайлигмана… Там же — новый дворец епископа. Он действительно великолепен. Вам нужно посмотреть, граф…
        — Однако ж!  — досадливо потряс головой Эдельмут.  — Я десять лет проторчал в темнице — и ничего не знаю.
        — Там же — дом фон Берга. Ведь правда, фон Берг, ты пригласишь нас к себе?
        — Господа, почту за честь…
        Смеркалось, когда кавалькада из семи всадников — трех дворян и их слуг,  — обогнув небольшой лесок, выехала на широкий луг. Справа, на берегу реки, виднелась убогая деревенька, а впереди, как на чудесной фреске, высились шпили обнесенного высокой стеной нового города.
        — Шлосбург! Резиденция епископа Хайлигмана…
        На лицах путников воцарилось выражение счастливой умиротворенности.
        — Как хорошо-то!  — светло улыбнулся Мартин фон Берг.  — После долгого путешествия — долгожданная мягкая перина, вкусная еда, вино… по мягким коврам бесшумно двигаются одетые в атласные ливреи слуги… О-хо-хо!..  — сладко потянулся молодой человек.  — Господа, обещаю вам роскошь и все удовольствия… Завтра с утречка — к герцогу фон Бёзе, он гостит во дворце епископа, а послезавтра… послезавтра начинается турнир. Вы участвуете, Эдельмут? Какие у вас цвета?
        Именно в этот момент и услыхали — сначала Бартоломеус, потом остальные — отдаленные, полные отчаяния крики, раздававшиеся со стороны лесной дороги, по которой путники только что проехали.
        — Разбойники?..  — переглянулись фон Танненбаум с фон Бергом. И схватились за мечи.
        — Ах, нет. Посмотрите — всего лишь девчонка…
        — Но как она неприлично вопит!  — поморщился граф Эдельмут.  — Возможно, кто-то ее обидел. Бартоломеус, выясни…
        Но Бартоломеус уже рванулся на своей кобыле в сторону леса.
        — Ваше сиятельство!  — обернувшись на скаку, кратко бросил он.  — Марион!
        …Марион было трудно узнать. За день, что прошел со времени отъезда из трактира «У золотой мельницы», девочка почти неузнаваемо изменилась: чистенькое платье сильно перепачкалось и в нескольких местах порвалось, чулки сбились, башмаки промокли, волосы разлохматились и спутались, а лицо — с большим синяком под глазом — все распухло от слез.
        — Что случилось? Говори!  — тряс ее Бартоломеус.  — Где Эвелина? Как ты очутилась здесь? Рассказывай же!
        Но девочка, похоже, была страшно измучена. Уткнувшись в грудь Бартоломеусу, она только дрожала и судорожно всхлипывала.
        — Госпожа! Госпожа!  — наконец выкрикнула она, невидящим взглядом уставившись перед собой.  — Бедная моя госпожа!..
        — Что с Эвелиной?!  — подняв за подбородок голову девочки, Бартоломеус заглянул ей в лицо.
        Но та отвернулась. И закрывшись руками, громко разрыдалась.

        Глава 2
        Про серьезные подозрения его сиятельства и страшную участь, ожидавшую белого коня

        — Не окажете ли мне любезность, господа? Я должен поговорить с моей служанкой.
        Понимающе кивнув, фон Берг и фон Танненбаум отъехали в сторону.
        — Что случилось, Марион?  — строго вопросил граф, когда остался наедине с нею, Паулем и Бартоломеусом.  — Ответишь ты наконец, где твоя госпожа?
        — Ее увезли, ваше сиятельство!  — Марион всхлипнула, плечи ее, покрытые тонким плащиком, то и дело вздрагивали. Похоже, она сильно продрогла.
        — Кто увез, куда? Не понимаю.  — Граф недовольно затряс головой.  — Да перестань ты плакать! И вытри лицо. Почему не уследила за своей госпожой, я тебя спрашиваю!
        — Я не могла!  — со слезами пропищала девочка. И схватилась за котомку.  — Вот… вот письмо…  — Руки, от холода красные, как у курицы, с трудом развязали узел.
        На свет божий вылез смятый лист бумаги.
        Выхватив письмо из рук девочки, граф пробежал его глазами. Потом еще. И еще. Наконец, опустив руку с письмом, мотнул головой:
        — Мерзавец!
        — Шлавино?  — уточнил Бартоломеус, невольно протянув руку к письму.
        — Да,  — кивнул граф и спрятал листок за пазуху.  — Этот урод хочет меня запугать.
        — Позвольте, но зачем он украл девочку?
        — Он просто трус,  — пожал плечами Эдельмут.  — Не посмел напасть на меня самого и украл девочку, чтобы меня шантажировать. Но он меня не запугает.
        — Шантажировать?  — взглянул Бартоломеус.  — Но каким образом?
        Эдельмут пожал плечами.
        — Позвольте мне, ваше сиятельство, прочесть письмо,  — Бартоломеус снова протянул руку.
        Отдав послание, граф отошел к своему коню. Конь, доставшийся ему от Шлавино, был действительно хорош: тонкие ноги, длинная белоснежная грива, черные бархатные глаза… Граф ласково гладил по холке коня, достойного носить только аристократа.
        — Пауль?
        Мальчик подбежал.
        — Возьми Марион к себе в седло. До Шлосбурга недалеко, скоро мы будем…
        — Однако, ваше сиятельство!  — Бартоломеус опустил руку с прочтенным посланием.  — В записке Шлавино требует вашего немедленного приезда к нему в замок. В противном случае Эвелине грозит смерть!
        Граф со вздохом обернулся.
        — Эвелине грозит смерть в любом случае, дорогой. А для меня эта поездка — явная ловушка. Разве ты не видишь, как Шлавино все проделал? Нужна ли ему эта девчушка? Да нет, конечно. Ему нужна моя — моя!  — жизнь. Наверняка он пытался нас догнать. Наверняка он увидел меня в обществе двух вооруженных рыцарей. Само собой, струсил и…  — Улыбаясь, граф развел руками.  — Самое легкое было — захватить девочку. А потом настрочить послание: дескать, приходите, ваше сиятельство, в мой замок Наводе, заберите свою дочку, а заодно и потолкуем. Далее он нападет на меня со всеми своими оборотнями… заставит проглотить одну из своих колдовских конфет… Или подсыплет мне в вино свой соглашательный порошок — и предложит согласиться на такой расклад: он остается графом, а я становлюсь слугой для подтирания полов. Ну нет! На эту его удочку я не попадусь!
        Граф решительно направился к своему коню.
        — Пауль, ты готов? Вот проворный слуга. Я подарю тебе три гульдена, когда мы приедем в Шлосбург, и ты сможешь купить себе…
        — Ваше сиятельство!
        — Да? Что еще, Бартоломеус?  — Взгляд Эдельмута был холоден.
        — В послании говорится, что если ваше сиятельство не прибудет в замок Наводе в пятницу…  — Голос Бартоломеуса прерывался от волнения, лицо было бледно.  — В пятницу до наступления темноты… вашу дочь убьют!
        — Если она к тому времени сама не умрет, дорогой мой Бартоломеус,  — растянул губы в улыбке Эдельмут.  — Ты ведь знаешь: она страшно слаба — а тут бедняжку посадили в седло и везут через болота, через реки, под дождем… Удивлюсь, если она вообще еще жива.
        — Ваше сиятельство!  — Глаза Бартоломеуса сверкнули гневом.  — Это ваша дочь!
        — Правда? А ты в этом уверен?  — Граф улыбнулся еще шире.  — У меня лично есть серьезные подозрения, что это не так. Умирающий слуга в бреду наговорил сам не зная что. После чего из сиротского приюта и забрали одну из девочек, имя которой — Эвелина — и возраст случайно совпали с таковыми моей пропавшей десять лет назад дочери. Подумаем здраво: куда более вероятно, что эта девчонка — просто дочь грязной нищей, подбросившей своего выродка на порог монастыря. Да и если посмотреть,  — граф криво усмехнулся,  — она и держится-то не по-графски: тихий голос, взгляд долу…
        На какое-то время между говорившими воцарилось молчание.
        Пауль и Марион, слыхавшие разговор, сидели в седле притихшие, не смея пошевельнуться.
        Рука графа нервно постукивала рукояткой хлыста по колену, губы продолжали дергаться в презрительной усмешке.
        Бартоломеус пристально смотрел на лес.
        С опушки леса прокуковала кукушка.
        — Осмелюсь напомнить вашему сиятельству…  — прорезал тишину голос Бартоломеуса. Он выглядел спокойным, лишь руки были сжаты в кулаки до синевы.  — Эвелина все еще считается вашей дочерью. А значит, долг вашего сиятельства как отца и рыцаря…  — Бартоломеус поднял глаза,  — и рыцаря…  — вызволить вашу дочь из рук колдуна и убийцы. Иначе Шлавино, а также эти господа,  — проговорил он со значением, кивнув он на спутников графа,  — сочтут вас трусом.
        Последние слова Бартоломеуса произвели необычное действие. Улыбка сбежала с уст Эдельмута, он выпрямился и с тревогой оглянулся на спутников, расположившихся в ожидании на полянке под деревом. Йоханн фон Танненбаум тотчас же помахал рукой. Мартин фон Берг улыбнулся.
        — Не будем говорить этим господам,  — поспешно проговорил граф,  — не будем говорить этим господам. Я все равно им ничего не рассказывал про дочь. И… кроме того, Бартоломеус…  — Граф вымученно улыбнулся.  — Бартоломеус, ты прямо выводишь меня из себя. Пожалуй, я погорячился. Пожалуй… я даже возьму свои слова обратно. Просто давай подумаем здраво, что можно предпринять при сложившихся обстоятельствах. Лично я предлагаю следующее. Вон там, недалеко — город Шлосбург, в нем сейчас находится герцог фон Бёзе. Я являюсь к его светлости и прошу выделить мне отряд ландскнехтов. Далее во главе отряда я прибываю к замку Наводе — и штурмую его по всем правилам военного искусства. Ты знаешь, я хороший воин…
        — Ваше сиятельство забывает одну вещь. На сбор отряда уйдет по меньшей мере неделя, на поход пеших воинов к замку — еще одна. Тогда как в послании сказано: не позднее, чем в пятницу до наступления темноты… Не позднее, чем в пятницу. А сегодня понедельник.
        — Но что я могу сделать?  — развел руками граф.  — Не идти же одному — с тобой и с этими…  — он обернулся на Марион и Пауля,  — двумя сопляками!
        Впервые за много лет, а может быть, и за всю жизнь Бартоломеус посмотрел на своего господина особым взглядом: не улыбаясь и в упор — как будто выискивая в его глазах ответ на незаданный вопрос.
        Взгляд был долгий. Мало того, что долгий — еще и, по мнению графа, на удивление наглый.
        — Чего ты хочешь?  — Граф невольно опустил глаза.
        Бартоломеус улыбнулся.
        (Что за наглая улыбка!)
        — Да, конечно,  — кивнул он — так, как будто прочел в глазах Эдельмута ответ на незаданный вопрос.  — Ваше сиятельство не сможет ничего сделать. Я предлагаю отпустить в замок Наводе меня самого.
        — Тебя? К Шлавино? Но при чем тут ты? В послании о тебе ничего не говорилось.
        — Ваше сиятельство будете так любезны посмотреть на одну вещь.  — Странная улыбка не покидала Бартоломеуса.
        Он подошел к своей лошади и, обернувшись, поманил графа.
        Теряясь в догадках, Эдельмут приблизился.
        — Взгляните, ваше сиятельство.  — Бартоломеус развязал седельную сумку. То была обычная дорожная сумка из грубо выделанной кожи, затягивавшаяся наверху шнуром.
        — Не понимаю, что у тебя на уме…  — С этими словами Эдельмут заглянул в сумку.
        А заглянув, невольно вскрикнул.
        — Что это?  — граф попятился, побледнев.  — Что это?! Бога ради…
        Он чуть не упал, споткнувшись о кочку. Вовремя подскочивший Пауль под держал его.
        Странная улыбка продолжала играть на губах у Бартоломеуса.
        — Непривычно, не правда ли, видеть свою собственную голову лежащей, как мертвая, в мешке? Но ваше сиятельство может не беспокоиться: едва я ее надену, она откроет глаза и заговорит. Голосом вашего сиятельства, будьте покойны…
        — Откуда?.. Откуда?., — задыхался, выпучив глаза, граф.
        — Я вырастил ее на днях,  — объяснил Бартоломеус,  — из волоса вашего сиятельства, который нашел совершенно случайно. Голова выросла быстро — за те три дня, что мы провели в трактире «У золотой мельницы». Ваше сиятельство может рассмотреть ее со всем вниманием — она точь-в-точь повторяет вашу собственную.  — Шагнув к коню, Бартоломеус сунул руку в сумку.
        — Не надо! Оставь. Что за ужас… Зачем, зачем ты это сделал?
        — Зачем?  — повторил Бартоломеус.  — Трудный вопрос. Скорее, привычка… А может быть, предвидел. Что она мне понадобится… Ведь ваше сиятельство все еще не желает ехать к Шлавино?
        — Конечно, нет!
        — Тогда поеду я.
        Некоторое время граф смотрел на слугу.
        Затем лицо его начало понемногу проясняться.
        — Ты хочешь сказать… ты поедешь с моей…  — он ткнул в сторону седельной сумки,  — с этой головой?
        — Конечно.  — Бартоломеус улыбнулся краем рта.

* * *

        — Ну что ж, мой верный Бартоломеус, желаю тебе удачи. Покажи этому Шлавино. Ха-ха!  — Похлопав по крупу белоснежного коня (жаль, но пришлось отдать), граф Эдельмут рассмеялся.  — Только не вздумай менять головы, пока не исчезнешь из поля зрения этих господ.  — Граф обернулся на ожидавших его фон Берга и фон Танненбаума.  — Прощай, мой верный Бартоломеус. Я буду молить Господа, чтобы все закончилось удачно. И, само собой, собирать отряд.
        — Позвольте, позвольте мне ехать с ним!  — подпрыгивая на месте, просился Пауль.
        — Нет-нет,  — замотал головой Бартоломеус,  — ты остаешься. Прощай, Пауль, будь хорошим оруженосцем.
        — Но вы ведь не навсегда, господин Бартоломеус?  — заморгал мальчик.
        — О нет! Четыре дня туда, четыре обратно, недельку в гостях у Шлавино…  — Рассмеявшись, Бартоломеус потрепал рыжие вихры начинающего оруженосца.  — Береги Марион.
        Он пришпорил коня. И вскоре от всадника и его белого коня остались лишь примятая трава да конский топот вдали.

* * *

        Весь день скакал белый конь без передышки, неся на себе всадника, закутанного в плащ: руки вцепились в поводья, губы крепко сжаты, взгляд устремлен поверх гривы коня.
        Дул холодный ветер, гнулись деревья. В воздухе кружилась поднятая с земли осенняя листва.
        Всадник мчался меж полей — пустых, с них давно была сжата пшеница,  — меж лугов — с по-осеннему пожухшей травой…
        Он скакал по узким лесным тропинкам — где из чащи раздавались крики лесных птиц и зверей, а деревья и кусты голыми ветвями цеплялись за плащ всадника и пытались сдернуть с головы капюшон…
        Он проносился мимо деревенек, где возле своих хижинок возились одетые в выцветшее тряпье крестьяне, мимо мельницы с бешено вертящимися крыльями…
        Он обходил болота…
        Он взбирался на холмы — и рысью летел с горы…
        Он перелетал через мосты и переходил вброд широкие ручьи…
        К вечеру пошел дождь. Белый конь остановился перед трактиром «У золотой мельницы». Преодолев за один день расстояние, пройденное перед этим за два дня, всадник и конь чувствовали себя донельзя измученными.
        Поев и устроившись в той же комнатке, где не так давно спала Эвелина, Бартоломеус потребовал к себе хозяина. Он долго терзал трактирщика вопросами, после чего подарил серебряный гульден.
        Оставшись один, он еще некоторое время походил в задумчивости по комнате, поглядел в зарешеченное окно. На улице шел мокрыми хлопьями снег. Затем, не раздеваясь, растянулся на кровати и мгновенно уснул.
        …Весь следующий день белый конь с неутомимым всадником скакал почти без остановок. Снегопад усилился. По обе стороны от черной дороги белели поля. Мокрые хлопья падали наискось, целя прямо в лицо. А затем ручьями стекали на воротник.
        Снегопад закончился, сделав свое дело: и всадник и конь вымокли до нитки. Совсем стемнело, когда впереди показались тени башен. Белый конь остановился перед городской стеной.
        Альтбург.
        Скрипели ворота, закрываясь. Гремели цепи подъемного моста. Бартоломеус въехал в последний момент.
        — Эй, погоди, приятель! У меня есть хорошая пошлина для тебя!
        Вновь загремели цепи, опуская мост. Стукнув алебардой, стражник пропустил позднего гостя.
        На улицах города Альтбурга было темно и пусто. В свете луны белел снег на крышах, карнизах и деревянных изображениях святых. На улице Скорняжников дорогу всаднику поспешил перебежать тощий черный кот.
        Вот, кажется, и приехали. Улица Безлуж. Бартоломеус постучал в дверь знакомого дома Ханса-горшечника.
        — О-о… О-о…  — восклицал Ханс, светя фонарем в темноту.
        — Золотой мой Ханс, мне нужен приличный костюм. Не в пример тому, что ты видишь на мне. Завтра у меня важный визит. А пока что пристрой Белого,  — Бартоломеус кивнул на коня,  — и дай мне, наконец, войти.
        Войдя, Бартоломеус хорошо поужинал и хорошо соснул. А наутро примерил заказанный костюм.
        Остался доволен. То, что и требовалось — как раз для графа-странника. Не богатый, но элегантный — из тех, что носят младшие сыновья дворянских семей: черные шерстяные чулки, короткий бархатный кафтан, кожаный пояс с позолоченной пряжкой, длинный шерстяной плащ с опушкой из лисьего меха.
        Одевшись и натянув сапоги из мягкой приятной кожи, Бартоломеус вытащил из сумки зеркальце. Подмигнул отражению своей любимой головы. И сняв ее бережно, поменял на другую — графа Эдельмута.
        Снова взглянул в зеркало.
        Глядел долго и пытливо.
        Глядел так и этак. Что-то не то. Некая непохожесть…
        Покусал задумчиво губу. Что же именно?.. Наконец понял.
        Губы сжались в прямую линию. Глаза прищурились. Брови надменно поползли вверх.
        Вот. Вот оно, выражение. Теперь он действительно брат-близнец графа Эдельмута.
        Снова спрятав графскую голову в сумку, Бартоломеус позавтракал. Затем спустился во двор и оседлал Белого.
        — Прощай, Ханс.
        — Мы еще увидимся, господин Бартоломеус?
        — Как тебе сказать? Не знаю…
        Тронув коня, он выехал на улицу Безлуж. Ярко светило солнце, на булыжной мостовой таял снег.

* * *

        Остров, на котором стоял замок Наводе, располагался не в самой середине озера — а ближе к одному из берегов. С этим-то берегом его и связывал мост. Мост был не постоянный, а перекидной. Утром его перекидывали на цепях от замка к берегу, а ночью снова поднимали — так что между замком и берегом появлялась широкая водная гладь.
        Было не то что утро — уже давно перевалило за полдень, когда всадник на белом коне, оставляя грязные следы копыт на тающем снегу, подъехал к мосту.
        Подъехал, постоял, спешился.
        — Один Бог знает, какая участь нас с тобой здесь ожидает, Белый. Тебя, в худшем случае — жизнь человеком. А вот меня…
        Вздохнув, взял коня под уздцы и зашагал по мосту.
        Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!  — гулко прозвучали удары дверного молотка.
        Тишина. В ожидании Бартоломеус оглянулся на заснеженный лес за спиной. Еще не наступила пятница, назначенная Шлавино — четырехдневный путь верхом он проделал за два дня. Можно было так и не спешить. Но он сгорал от волнения за Эвелину. Живали она еще?
        Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!  — забарабанил вновь молоток.
        Зарешеченное окошко в двери отворилось. Мигнули два глаза.
        — Открывайте! Граф Эдельмут!  — крикнул в окошко Бартоломеус.
        Замки поспешно заскрежетали.
        Отвернувшись, он провел руками по лицу. Губы сжались в прямую линию, глаза прищурились, брови надменно изогнулись вверх…

        Глава 3
        Про три черных шарика, помощь Пресвятой Девы и песочные часы

        Знакомый замковый дворик, отделенный от хозяйственных построек каменной стеной. Увитые плющом стены, высокое крыльцо… При воспоминании о Вилли Швайне у Бартоломеуса защемило сердце.
        Массивная дверь, обитая сплошь железом, отворена. Широкий, но темный и холодный коридор ведет во внутренние покои.
        — Я восхищен вашей поспешностью,  — говорил Шлавино. Он шел впереди и самолично нес факел.  — Честно говоря, не ожидал ваше сиятельство так рано. Какая любовь к дочери, какая поистине…
        — Что с ней?
        — А вот и она сама!
        В темноте полукруглой ниши скрипнула дверь. В просвете показалась маленькая фигурка в белом платье.
        Сердце Бартоломеуса сжалось. Оттого ли, что самые мрачные предчувствия не оправдались, или оттого, что девочка, стоявшая в двери, была до боли хрупка и худа: еле верилось, что это…
        — Эвелина!  — Бартоломеус сделал несколько быстрых шагов к девочке и опустился на колени.
        — Отец!  — ахнула Эвелина. Большие темные глаза ее заполнились слезами.  — Отец! Вы приехали… из-за меня?
        — Конечно…  — Бартоломеус осторожно обнял ее — как обнял бы отец. Ох, какая она была хрупкая и слабенькая!  — Вам лучше, дитя мое?
        — Да, лучше, намного лучше!  — сияя, уверила девочка. Она крепко обняла его за шею.  — Но вы… все же напрасно сделали, отец, что приехали! Он… граф Шлавино… он ужасный человек!
        Зажмурившись, девочка еще крепче прильнула к «отцу» — как будто желая спрятать его от Шлавино.
        — Ничего. Все обойдется,  — улыбнулся Бартоломеус. Повернув к себе лицо Эвелины, он вытер с ее глаз слезы.  — Только бы вы улыбались.
        Девочка послушно улыбнулась.
        — А где Бартоломеус?  — спросила она.
        — Он?  — Бартоломеус усмехнулся, вспомнив про свою голову в седельной сумке.  — Он не так далеко.
        — Он…  — девочка заморгала, вспоминая,  — он обещал мне, что мы умрем вместе.
        — Какие глупости,  — сдвинул брови Бартоломеус. И поспешно поднявшись с колен, взглянул на Шлавино.
        — Хе-хе…  — Тот улыбался.  — Не правда ли — чудо, что она выжила? У этой малышки железный характер. За весь путь в замок она ни разу не пискнула. И все это время отчаянно боролась со смертью. Поздравляю, ваша дочь — истинная дочь рыцаря. Признаюсь, я даже сожалею, что хотел ее когда-то… м-да. Кстати, я дал ей кое-какого снадобья, укрепляющего силы — вы ведь знаете, я врач — и, похоже, оно ей помогло. Итак, граф…
        Не двигаясь, Бартоломеус с удивлением глядел на Шлавино.
        Отчего-то смущенно кашлянув, Шлавино указал на два низеньких кресла, устланных вышитыми ковриками.
        — Итак, граф.
        В то время как Бартоломеус устроился в одном из кресел, Эвелина примостилась у его ног.
        — Зачем вы хотели меня видеть?
        — Вы не догадываетесь?  — усмехнулся Шлавино, покачиваясь в кресле напротив.
        — У меня есть самые различные предположения на этот счет,  — уклончиво признался Бартоломеус.  — Перечислять их — дело утомительное и, боюсь, займет время до ужина.
        Шлавино снова улыбнулся. Щелкнув пальцами, он подозвал слугу.
        Лицо слуги удивительно напоминало морду лошади. А непослушный «ершик», тянувшийся от лба через затылок и на шею — коротко подстриженную гриву.
        — Лошан, принеси сахарных кексов и вина.
        Низко поклонившись, Лошан вышел.
        Ждать пришлось недолго. Почти тотчас после ухода Лошана ковер, прикрывавший вход в залу, приподнялся. Снова возник Лошан — в одной руке блюдо, полное кексов, в другой — графин с вином.
        Слуга не покинул залу, а остался у входа, возле висячего ковра. На боку у бедра болтался кинжал.
        «Охрана»,  — подумал Бартоломеус и перевел глаза на графа.
        Шлавино сидел, задумчиво глядя на гостей. Внезапно он расхохотался.
        — А ведь это — одно из ваших предположений, граф Эдельмут? А? Признайтесь, вы очень не хотели бы попробовать один из этих кексов?
        Невольная краска разлилась по щекам Бартоломеуса. А Эвелина в страхе схватилась за руку «отца».
        Взяв с блюда один кекс, Шлавино целиком сунул его себе в рот.
        — Не бойчещь,  — прошамкал он, аппетитно пережевывая,  — они не отравлены. А в вине,  — протянул он руку к графину — буль-буль-буль!  — пролилось вино в бокал,  — в вине не растворен соглашательный порошок.
        Однако, несмотря на искренность, так и сквозившую в голосе Шлавино, кексами в течение всего последующего разговора угощался он один.
        — Итак, граф, вы, кажется, спрашивали, зачем я хотел вас видеть. Само собой, не оттого, что умираю от любви к вашему сиятельству.  — Опустошив очередной бокал, Шлавино громко рыгнул.  — У нас ведь наметился маленький спор, не правда ли? Ну, кому принадлежит графство. Я предлагаю разрешить его поединком.
        Как Бартоломеус ни держался, но радостный вздох облегчения вырвался из груди помимо его воли.
        — Поединок?  — привстал он в кресле. Пальцы бодро забарабанили по деревянному подлокотнику — Это неплохо. Меня интересуют условия.
        — Условия обычные,  — Шлавино бегал глазами по блюду, решая, что взять — кекс в виде звездочки или кекс в виде орла? Взял кекс в виде орла.  — Условия банальные: кому достанется чистое вино, тот и граф. Девочка,  — кивнул он на Эвелину,  — в любом случае свободна. Честная игра!  — заверил он «графа Эдельмута», глядевшего как-то озадаченно.  — Нас рассудит судьба!
        Молчание. Хруст кексов. Буль-буль-буль!..
        — Я не понял, гхаф, вы шоглашны или?..
        Брови на челе Бартоломеуса медленно сдвинулись.
        — Боюсь утомить ваше сиятельство своей непонятливостью… Но повторите, пожалуйста, что вы сказали… «Кому достанется чистое вино»?..
        Шлавино кивнул, проглотив кекс.
        — Совершенно верно, так и сказал.
        Протянув руку, он пошарил по дну блюда в поисках нового кекса в виде орла. Нет. Сплошные «звездочки».
        — Сплошные «звездочки»!  — вздохнул он, качая головой.  — Кому достанется чистое вино, тот и граф. Не сможет же графом стать мертвец? Согласитесь.
        Лицо Бартоломеуса помрачнело, пальцы крепко вцепились в подлокотники.
        — Назовите яснее оружие поединка.
        — «Оружие»?..  — в замешательстве переспросил Шлавино.  — Ах, оружие! Яд самого высшего качества. Действует необратимо.

* * *

        — …Никаким другим оружием сражаться не согласен,  — говорил граф-колдун, спускаясь по узкой лесенке вниз.
        Впереди шел слуга — с носом, напоминающим маленький хобот — и нес факел, освещавший сырые стены подземелья. За ним следовали Шлавино с «Эдельмутом» и Эвелиной. Шествие замыкали еще четверо слуг.
        — …Никаким другим оружием. Я ученый, а не дикий рыцарь. Замок пока что мой, и выбор оружия за мной. Не хотите — ваше право, вас зарежут прямо так. Девочка,  — обернулся он,  — в любом случае свободна.
        Перед последней дверью в лабораторию Шлавино остановился. Прозвенел массивной связкой ключей.
        — Что она — без вашего золотого сиятельства? Обыкновенная девчонка. С герцогом в детстве в прятки не играла. Кто ей поверит, что она-дочь графа? Люди смеяться будут…
        Замок сердито залязгал, дверь в лабораторию отворилась.
        О, тут было жутко. Бартоломеус содрогнулся, вспомнив последний свой визит в эту камеру замурованных душ.
        Дверка в комнату с гомункулюсами была плотно закрыта. Рядом все так же стояла жаровня, по стенам тянулись полки со склянками, корзинками, свертками и пучками трав. Блестело глазками из-под потолка чучело большой крысы. В углу стояла клетка.
        Принцесса Розалия…  — вспомнилось Бартоломеусу. Где-то она сейчас? От зловещего вида пустой клетки по спине пробежали мурашки.
        К плечу Бартоломеуса прильнуло что-то теплое: дрожа всем телом, Эвелина также не спускала глаз с пустой клетки.
        — Позвольте изложить вам условия поединка,  — прозвенел бодрый голос Шлавино.  — Я долго думал — и наконец придумал! Но сначала должен кое-что объяснить. Пройдемте сюда…
        На маленьком столике у стены стояли графин с вином — его захватил с собой Лошан — и четыре пустых бокала.
        — Обратите внимание,  — улыбнулся Шлавино.  — Дорогое венецианское стекло — как графин, так и бокалы. Какие тонкие резные линии! Сложный узор, вглядитесь, напоминает ящерицу, бегущую по песку. То мой геральдический знак — знак графа Шлавино.
        — Проходимец!  — прошептал Бартоломеус, качая головой.
        Шлавино тоненько рассмеялся.
        — Заказ стоил мне тугого мешочка золотых. Воистину, посуда, достойная поединка между двумя графами!  — Шлавино снова рассмеялся. Он был в явно хорошем настроении.
        — А вот мои конфеты,  — указал он на вазочку. Возможно, тоже из венецианского стекла — так красиво переливались в ней отсветы от пламени факелов.
        — Что я хочу вам показать…  — Шлавино взял одну из конфет, открыл графин и бросил конфету в вино.
        Светлое вино зашипело, запенилось… Но совсем ненадолго: несколько мгновений — и конфета пропала.
        Колдун потер руки.
        — Мои конфеты растворяются в воде, не оставляя ни цвета, ни запаха. Ни вкуса,  — прибавил он.  — Можете попробовать.
        И рассмеялся, довольный своей шуткой.
        — Смеха ради я бросил в вино конфету, превращающую в ящерицу. Кто выпьет, удостоится чести стать моим геральдическим украшением. Ха-ха… Подобным вином, к примеру, я угостил княжну Тараканову. Где она тут у меня?  — Он посвятил факелом стены.  — Спряталась, наверное… ну да ладно. А барона О'Мара — английским ромом. Его здесь нет, он у меня в кабинете, в аквариуме. Так вот, что касается условий поединка…
        Шлавино указал на четыре пустых бокала из венецианского стекла.
        — Дело совсем не в конфетах. Во все четыре будет налито прекрасное вино. Не это, нет!  — рассмеялся граф и отодвинул графин с растворенной конфетой.  — Лошан, где бутыль?
        Выйдя из темноты, слуга почтительно протянул покрытую пылью и сетью паутины нераспечатанную бутыль.
        — Это из ваших подвалов, граф Эдельмут, узнаете? Все чисто и без обмана. Хорошее бургундское вино, ему не менее десяти лет. Итак, его нальют в четыре бокала, а затем… в три из них — мы не будем знать, в какие — бросят по маленькому шарику. Вот, смотрите…
        Шлавино протянул руку. На ладони у него лежали три маленьких шарика. Они были черные, как смола, и много меньше по размеру, чем конфеты.
        — Это не конфеты,  — сказал колдун.  — Это сильный яд моего собственного сочинения. Помните, скончался Маркус фон Грубе — ваш бывший вассал, граф, из замка Залесом? Ах, нет, вы не можете помнить, вы были тогда уже пеночкой…  — Шлавино вздохнул.  — Так вот, причиной кончины несчастного послужил этот самый шарик. А замок Залесом я отдал моему Упырю.
        Черный шарик медленно покатился по столу.
        — Почему я показал вам растворяющуюся конфету — потому что она и этот шарик сделаны на основе одного и того же вещества. Шариков у меня осталось всего три — и я решил их поберечь. Не беспокойтесь, он растворится точно так же — не оставив ни запаха, ни цвета… Итак, яд растворится мгновенно. Мы не будем знать, в каком из бокалов он есть. Лишь один из четырех бокалов останется без яда.
        — Мы не будем знать, какой именно,  — кивнул Бартоломеус.
        — Совершенно верно!  — подпрыгнул Шлавино.  — И вот поединок начинается: вы, граф, берете один бокал, я — второй… А там уж судьба рассудит, кому повезло, а кому…
        — Позвольте, граф, а если обоим нам достанется вино с ядом?
        Шлавино важно кивнул.
        — Одно из двух: или обоим нам достанется бокал с ядом, или одному все же повезет. В любом случае то будет,  — тут он торжественно простер руки к каменному своду лаборатории,  — будет решением Высших Сил.
        — Туманно все это,  — заметил Бартоломеус.  — Я предпочел бы честный поединок на мечах.
        — Увы,  — печально улыбнулся Шлавино,  — как я уже говорил, в моем замке способы поединков выбираю я. Ну? Начнем?
        — Один важный вопрос,  — нахмурился Бартоломеус.  — Кто будет наливать вино в бокалы и бросать в три из них ад?
        — Вопрос серьезный,  — покивал Шлавино, закрыв глаза.  — Сие действо необходимо произвести в полном одиночестве. Естественно, это не должен быть один из нас… И, кроме того, совершенно необходимо…
        — Я не доверяю вашим слугам,  — решительно прервал Бартоломеус, покосившись на стоявшего рядом — с носом, как маленький хобот.
        — Правда?  — обиженно взглянул Шлавино.  — В таком случае остается только один человек, которому вы должны доверять.
        — Кто же?
        — Наша маленькая Эвелина,  — повернулся Шлавино к девочке.
        Это было неожиданно — как для Эвелины, так и для Бартоломеуса. Бартоломеус побледнел, а Эвелина еле устояла на ногах.
        — О, нет…  — прошептала она, затрепетав.  — О, нет!..  — И попятилась назад, к самой жаровне.
        — Как можете вы, граф, такое говорить?  — вскипел Бартоломеус.  — Чтобы девочка своими руками бросила смерть в бокал своего… своего отца?
        — Она будет думать, что бросает смерть в мой бокал. Вот и все. Не правда ли, крошка?  — улыбнулся Шлавино.
        — Не говорите чушь! Если вино с ядом попадет мне, что будет чувствовать бедный ребенок…
        — Вы правы,  — сухо отвернулся Шлавино.  — Лучше предоставить весь процесс одному из моих слуг.
        Бартоломеус умолк.
        — О, нет!  — горячо воскликнула девочка.  — Нет! Я… я сделаю все сама!
        — Вот и отлично, моя дорогая,  — засуетился Шлавино,  — вот и отлично. Вот вам три шарика с ядом. Тут четыре бокала, а там бутыль. Погодите, ее откроет граф Эдельмут, ваши ручки не справятся… Так, так, хорошо…
        Подхватив под руку Бартоломеуса и сделав знак слугам, Шлавино направился к двери.
        Заметались тени по стенам, заскрипела дверь. Сквозь дверную щель донесся голос зловредного колдуна:
        — Мы покидаем вас ненадолго, дорогая, мы вернемся через четверть часа! Надеюсь, за это время вы управитесь…
        Дверь захлопнулась. Проскрежетал ключ в замке.
        Эвелина осталась одна — наедине с бутылкой вина, пустыми бокалами и…

* * *

        Три шарика с ядом лежали на столе, блестя матовыми боками.
        Эвелина дрожала как хвост у овечки. Ей становилось дурно от одной только мысли, что она может оказаться причиной смерти отца. Но также противна была ей и мысль стать причиной смерти Шлавино.
        Что делать?
        Глаза девочки наполнились слезами.
        — Что делать, Пресвятая Дева? Помоги мне!
        В отчаянии застыв посреди комнаты, Эвелина оглянулась. Полки, заставленные склянками… вот дверь, ведущая в комнатку с гомункулюсами… вот жаровня, вот клетка, в которой…
        Воспоминания поползли на нее, как тени. Страшные картины, одна за другой, вставали перед ней. Вот граф-колдун — протягивает паучью конфету: «…Славные были паучки. Нарочно подобрал самых крупных и мохнатых. Будешь бегать по стенам, шевелить лапками: пык, пык, пык, пык… Ты уже выбрала, где будешь плести паутину?» Шипит гневно, маша крыльями, принцесса Розалия в углу… Эвелина невольно взглянула на пустую клетку.
        И вздрогнула.
        Там что-то шевелилось!
        Что-то проползло по толстым прутьям клетки… перелезло на железную миску с большим куском желтой серы… затопало маленькими ножками по краю стола…
        — Пресвятая Дева, спаси и помоги!
        С визгом полетел в край стола медный ковш. Ударился с грохотом — отлетел в стену — прозвенел по полу…
        Тишина.
        Лишь — з-з-з-з-з!..  — на полу крутилась, извиваясь, зеленая муха. Похоже, у нее было пришиблено крыло, или лапа…
        Уфф!.. Облегчение. Эвелина медленно выдохнула. Всего лишь муха!
        И вернулась взглядом к бокалам. Время идет. Четверть часа, сказал граф Шлавино. Прошло уже Бог знает сколько… Хочешь не хочешь, но надо действовать.
        — О, Пресвятая Дева, что мне делать?
        Чувствуя в себе потребность перед важным делом помолиться — как учили в монастыре Святых Пигалиц — девочка поискала глазами распятие на стене…
        М-да…
        Хотя бы изображение какого-либо святого…
        Не найдя ни того, ни другого, она с отчаянием повернулась к столу.
        З-з-з-з-з!..  — жужжала муха на полу.
        Странно, однако: разве бывают мухи в такое холодное время года?
        Вздохнув, Эвелина взглянула на четыре злосчастных бокала. Сложила ладони. Закрыла глаза… Губы еле слышно зашептали:
        — Пресвятая Дева! Помоги мне и наставь на путь истинный..
        З-з-з-з-з!  — зудила муха на полу.
        Молитва придала девочке новых сил. Во всяком случае, она легко подняла тяжелую бутыль. Багряно-красное вино заструилось в бокалы: первый… второй… третий… четвертый…
        Ожидая своего часа, на столе возле вазочки с разноцветными сахарными шариками лежали три ядовитых.
        Решительно протянув руку, Эвелина бросила —
        Ппык! Шшш…
        Ппык! Шшш…
        Ппык! Шшш…  — один за другим в вино.
        З-з-з-з-з!  — отчаянно дрыгала муха ногами на полу.
        — Пресвятая Дева!  — подняла Эвелина глаза к потолку.  — Сделай так, чтобы граф Шлавино не выбрал этот вот бокальчик — что второй справа!
        В наступившей тишине муха довольно потирала лапками.

* * *

        Девочку подняли с полу: от волнения она была в полуобмороке. Чтобы уберечь детскую душу от предстоящего тяжелого зрелища, по настоянию графа Эдельмута ее вынесли из подземелья вон. (О, как он был прав!)
        Затем оба графа уселись за стол.
        — Итак, перед нами четыре бокала, в три из которых — мы не видели, в какие — невинный агнец божий бросил по шарику с ядом. Выпьем по бокалу — и да разрешит судьба наш маленький спор! Готовы ли вы, граф, начать поединок?
        — К вашим услугам, милостивый государь,  — поклонился Бартоломеус.
        — Тогда начнем.
        — Последний вопрос, граф.  — Голос Бартоломеуса был хрипл от невольного волнения.  — Почему вы согласны так рисковать?
        — Хочу справедливости!  — развел руками Шлавино.  — Только поэтому.  — И взглянул на слугу, стоявшего за спиной у его противника: — Что ж, Мухер, ты будешь нам свидетелем.
        Мухер кисло сморщился, держась за плечо: похоже, он успел где-то в дверях зашибить себе руку. Но все же подобающим образом ответил на обращение хозяина: кланяясь, почтительно мигнул два раза правым глазом.
        — Ну, была не была!  — Решительно схватив со стола второй справа бокал, Шлавино опрокинул его содержимое себе в глотку.
        Бартоломеус взял соседний. Посмотрел на отсвет. Вино как вино. И медленно — глоток за глотком — выпил.
        После чего оба уставились друг на друга…
        Время текло. Как густой кисель. Как капля по ровной поверхности клинка. Как вода в чистом озере…
        Оба «графа» глядели друг на друга с большим интересом. Вглядываясь в черты лица другого, выискивали малейшие признаки предсмертных изменений… Тишина стояла такая, что громкий стук сердец вызывал эхо в каменных стенах. А от взволнованного дыхания взметалось пламя факелов…
        — Э-э… собственно, через какое время начинает действовать яд?  — спросил Бартоломеус, отирая пот со лба.
        — Вопрос интересный. Вообще, это новый сорт, и я его еще не успел испытать на людях, вы… мы с вами — первые. Яд обладает замедленным действием. Что имеет свое преимущество: угостив обреченного, успеваешь смыться.
        — А… каким образом… выражается?..
        — О, вы сразу заметите: кровь приливает к голове, дыхание перехватывает, глаза вылезают из орбит… Жуткое зрелище.  — Шлавино поморщился. Затем азартно зашевелил бровями: — Меня интересует продолжительность действия яда. Для этого я, как видите, поставил вон там, на столике, песочные часы. Предполагаю, что продлится все не более четверти часа. В будущем, возможно, мне удастся создать еще более совершенный яд, время действия которого удлинится до часу — а то и до целого дня! Да-да! Вот погодите: весной, когда созреет вязомордник однодневный, я приготовлю некий новый порошок…
        — Послушайте, граф!  — прервал Бартоломеус, бледнея.  — Вы говорите так, будто уверены, что выпили вино без яда!
        — Ах, что вы, нет. Просто болтовня. Вот уж и прошли четверть часа. Взгляните, граф, на песочные ча…
        Шлавино не договорил. Внезапно Бартоломеус покраснел, глаза его расширились. Схватившись за горло, он так резко рванулся с места, что стул под ним с грохотом опрокинулся на пол. В ужасе вытаращив глаза, он смотрел на Шлавино…

        Глава 4
        Про ужас на восьми ногах и мудреную, но полезную книгу

        А зрелище было действительно не приведи Господь.
        Шлавино как таковой исчез. На его месте сидело странное существо: ростом с теленка и с собачьей головой; ноги однако ж — согнутые пополам, в количестве восьми штук — точь-в-точь напоминали мохнатые паучьи; самым же удивительным был длинный — предлинный нос — как у африканского животного «олифанта».
        Какое-то время, упираясь в стул восемью тонкими лапами и озадаченно ощупывая себя длинным носом, существо сидело неподвижно.
        И лишь после того как Бартоломеус, отпрыгнув назад, выхватил из ножен меч, а Мухер, дико закричав, полез на полку и оттуда на него посыпались склянки с различного цвета содержимым… Вот тогда-то существо как будто сорвалось с цепи. Оно зарычало, как собака, затрубило, как африканское животное «олифант» — и вдруг, спрыгнув со стула, быстро-быстро засеменило тонкими ногами по каменному полу лаборатории.
        Тяп, тяп, тяп, тяп…  — отвратительно шлепали мохнатые ноги «паука».
        Тяп, тяп, тяп, тяп…  — Наводя ужас на присутствующих, он панически бросался то в одну сторону, то в другую…
        Существо суетилось будто не просто так — будто что-то искало, но никак не могло вспомнить, что.
        Цепляясь лапами за стену, выложенную булыжниками, оно полезло наверх — как настоящий паук. Вверх, вверх — прямо к тому месту, где сидел Мухер.
        — Уи-и-и-и-и-и!  — тоненько завизжал Мухер, встретившись глазами с «пауком». Оттолкнулся от полки, на которой сидел… (вниз полетел горшок, раскололся на куски, из него высыпались сушеные жабьи лапки). И, с диким визгом перелетев комнату, шлепнулся в холодную жаровню.
        А «паук», добравшись до полки, посмотрел вниз. Увидел что-то — что, возможно, и искал. И растопырив мохнатые лапы, шлепнулся вниз на стол.
        Четыре злосчастных бокала все еще стояли на столе. Тут же — бутыль с вином, тут же вазочка с конфетами. Опрокинув бутыль с вином — буль-буль-буль!.. потекло на пол — своим длинным носом чудовище дотянулось до вазочки с конфетами…
        Конфеты,  — понял вдруг Бартоломеус,  — вот что ему нужно! Чудовище хотело расколдоваться!
        А вазочка из чудесного венецианского стекла поехала, поехала по столу, перевалилась через край и…
        Банццц!  — разбилась. Осколки полетели во все стороны. Разноцветные шарики с шорохом покатились по полу.
        «Паук» прыгнул следом.
        Далее в течение некоторого времени происходило странное.
        Забыв о присутствующих, один из которых покачивал в двух шагах длинным мечом, а другой, забившись в жаровню, тоненько скулил, «паук» полностью сосредоточился на разбросанных по полу конфетах. Он беспорядочно подбирал длинным носом с полу конфету за конфетой и совал себе в рог. Поднимал конфету — и совал в рот… Поднимал конфету… конфету за конфетой… конфету за конфетой…
        Что он делает?!.
        И тут до Бартоломеуса дошло: чудовище не различало цветов! Он ясно вспомнил свой недолгий, но незабываемый отрезок жизни, проведенный соколом: весь мир для птицы стал на время черно-белым…
        Так вот оно что! Не различая цвета конфет, чудовище глотало одну за другой, одну за другой…
        Волосы зашевелились на голове у Бартоломеуса от мысли о том, что сейчас произойдет…
        Но это уже случилось.
        Сначала длинный нос чудовища-Шлавино оброс шелковистым белым пухом. Потом между глазами вырос большой крепкий рог. Затем появились два крыла — одно перепончатое, как у летучей мыши, другое поэтичное, как у лебедя. Туловище обросло ежовыми иглами. Промежду ушей выросли разляпистые лосиные рога. И весь он приобрел золотисто-черную раскраску тигра.
        Кровь у Бартоломеуса застыла в жилах. Скорчившись в жаровне, притих Мухер. Оба не отрываясь глядели на чудовище.
        А чудовище, шаря по полу своим пушистым длинным носом, искало оставшиеся несъеденными конфеты.
        Вот оно стукнулось рогами о стул. Недоуменно покачало головой…
        После чего озабоченно полезло на стол. Оттуда, шурша тонкими лапами — на пустую клетку…
        Над клеткой висело маленькое зеркальце.
        Встав на четыре задние лапы, чудовище передними четырьмя оперлось о стену, вытянуло тяжелую голову с рогами…  — и ткнулось в зеркало.
        Короткий миг стояла тишина.
        Затем лабораторию огласил душераздирающий вопль. Трудно сказать, какому животному в большей степени он принадлежал. Тут был и отчаянный вой потерявшей хозяина собаки, и полный душевной тоски крик умирающего лебедя, и пронзительный писк заблудившейся летучей мыши, и грозный крик африканского животного «олифанта»…
        Бартоломеус сжал меч. Мухер закрыл голову руками. Оба ожидали чего угодно. Страшной смерти в муках. Явления Сатаны из недр ада…
        Ничего этого не произошло. Все так же отчаянно воя и на ходу пытаясь «сдернуть» с головы рога, чудовище-Шлавино сигануло с клетки, кинулось к лестнице и — тяп, тяп, тяп, тяп, тяп…  — зашлепало мохнатыми паучьими лапами наверх, к выходу.
        Какое-то время в лаборатории стояла тишина. Даже Мухер затих, прислушиваясь. Потом сверху раздался пронзительный вопль: А-а-а-а-а-а!..
        Кровь бросилась в лицо Бартоломеусу: он узнал голос Эвелины. Вытянув вперед меч, он ринулся по лестнице наверх.

* * *

        Во дворе никого не было. То есть, конечно, наоборот — было полно народу: вопя, прижимаясь друг к другу и плача в истерике, слуги дружною толпой собрались неподалеку от дверей лаборатории. Но не было чудовища.
        — Эвелина?  — крикнул, оглядываясь, Бартоломеус.
        — Отец, вы живы!
        Две маленькие руки обхватили его: Эвелина плакала навзрыд.
        — Я не знаю… я не знаю, как так получилось!  — заливалась девочка слезами.  — Оно… оно такое страшное! И я… я одна во всем виновата!
        — Где оно?  — склонился к ней Бартоломеус.  — Куда оно скрылось?
        Девочка растерянно покачала головой.
        — Я не помню… Оно так жалобно ревело!
        Держа наготове меч, Бартоломеус обежал весь двор.
        — Ищите!  — крикнул он слугам.  — Чего стоите? Возьмите что-нибудь себе в оружие — он опасен!
        Большая часть слуг тотчас куда-то подевалась. Оставшиеся четверо-пятеро вооружились вилами, косами, топорами — и помогли Бартоломеусу обыскать внутренний, а затем, закрыв внутренние ворота,  — и наружный двор.
        Они осмотрели кухню, они осмотрели погреб, они осмотрели каждую комнату в доме — тщательно запирая после этого дверь, как распорядился Бартоломеус. Они заходили в жилища слуг и каждую хозяйственную постройку.
        Догадались спустить собак. Собаки бегали, вынюхивали, лаяли, но никого так и не нашли.
        И только спустя около получаса со стороны одной из угловых башен раздался ужасающий вопль.
        Все бросились туда.
        Стражник, сидевший в башне, был бледен, как привидение. Бедняга не мог даже стоять. Повиснув на руках у товарищей, он заплетающимся языком рассказывал, что только что по крепостной стене вскарабкался гигантский паук — полосатой окраски, с головой собаки и чудовищно оскаленной пастью.
        Тут стражник захрипел — хрррр…  — и почти потерял сознание.
        Его привели в чувство, отхлестав по щекам.
        — Куда он делся?  — вопросил Бартоломеус, легонечко встряхнув беднягу за шиворот.
        — Добрался до самого верха стены,  — промямлил страдалец,  — пробежал по краю… и сиганул в колючие кусты,  — махнул он вяло рукой.  — По ту сторону.
        …День клонился к вечеру. Хмурые слуги, то и дело вздрагивая и оглядываясь, потерянно бродили по двору и замковым покоям.
        Сидя на нижней ступеньке входной лестницы, Бартоломеус выковыривал кинжалом булыжник под ногами.
        — Одного я не пойму. Как в бокал Шлавино вместо ядовитого шарика попали волшебные конфеты? Да не одна — а самое меньшее три?
        Он в упор уставился на Эвелину, сидевшую рядом.
        — Я… я…  — заикаясь, проговорила девочка,  — я не хотела смерти графу Шлавино. И потому бросила вместо ядовитых шариков три волшебные конфеты. Они лежали рядышком, в вазочке…
        — Три? Но почему три?
        — Ах, просто я хотела, чтобы муха услышала три раза: «Ппык! Шшш… Ппык! Шшш…» Понимаете? Ведь шариков было тоже три.  — Эвелина закрыла лицо руками.  — Я не думала, не думала, что граф будет выглядеть так страшно!
        Бартоломеус осторожно погладил девочку по голове.
        — Объясни мне, недоумку: почему ты была так уверена, что Шлавино возьмет именно этот бокал?
        — Ах, ну ведь я сказала об этом мухе!
        — Мухе?..  — Бартоломеус нахмурился, припоминая что-то.
        — Ну да. Я хорошо запомнила эту муху из трактира «У золотой мельницы». Я нечаянно пришибла ей крыло, она лежала на полу и не могла видеть бокальчики. Но зато хорошо слышала, что я ей сказала — О-о!  — вдруг привстала она со ступеньки, глядя в сторону.
        Со стороны черного входа на кухню внезапно появилась толпа слуг.
        Их высыпало не меньше двух дюжин. И все они, исподлобья глядя на Бартоломеуса, прямиком направлялись к нему. Причем в руках у некоторых все еще были топоры и вилы.
        Возглавлял их длинногривый Лошан. В руках его покачивалась петля, связанная из уздечки.
        — Беги, прячься!  — Поспешно вскочив со ступенек крыльца, Бартоломеус подтолкнул Эвелину к двери во внутренние покои.
        Затем со звоном выхватил меч.

* * *

        Приблизившись, слуги медленно начали окружать крыльцо.
        «Ничего, есть возможность запереться в башне»,  — мелькнуло в голове у Бартоломеуса. Он кинул быстрый взгляд на дверь, за которой только что скрылась Эвелина.
        — Ваше сиятельство!  — произнес Лошан, выступая вперед.
        — Нет, приятель, так просто ты меня не возьмешь!
        Меч предупреждающе рассек воздух.
        — Но, ваше сиятельство…
        — Уведи всех обратно на кухню и дайте мне и ее сиятельству спокойно уйти. Обещаю никого не тронуть!
        — Но, ваше сиятельство!..
        — Однако если кто хоть пальцем прикоснется ко мне или к девочке…
        Меч рассек воздух крест-накрест. Уздечка в руках Лошана распалась на два куска. Слуги попятились.
        — Что вы, ваше сиятельство!  — взвыл Лошан, внезапно падая на колени. Слезы брызнули из его глаз.  — Да разве я позволил бы себе! Да я… да мы готовы служить вам до гроба!  — Под напором сильного чувства слезы превратились в бурный поток. Стоя на коленях, длинногривый слуга рыдал и вытирал глаза уздечкой.  — Ваше сиятельство и не помнит своего любимого коня?

* * *

        Лошан оказался конем. Двое слуг с вилами — бывшими хозяйскими гончими. Еще трое, с топорами,  — охотничьими ястребами. А один плюгавенький — хозяйским клопом.
        Кухарка была раньше дворовой чушкой. Одна из ее помощниц — овцой, другая — козой. Почти вся замковая прислуга состояла из бывшего дворового зверья. Шлавино правильно рассчитал: обладая кротким нравом, прислуга была на редкость послушна и трудолюбива.
        Напротив, воинов для охраны замка Шлавино понаделал из дикого зверья. В сторожевых башнях сидели бывшие ястребы, орлы и кречеты. В привратницкой обитал бывший медведь.
        — Бог ты мой!  — изумлялся Бартоломеус.  — Бог ты мой!  — освобождая очередную колбу от гомункулюса.
        Разбираться с мудреными книгами колдуна было сложно. Помогло то, что Бартоломеус в юности изучал латинский язык.
        Сидя в лаборатории перед огромной книгой, раскрытой на странице «Голубые конфетусы и их влияние на психику бывшей лошади», Бартоломеус долго водил пальцем по строке. Потом поднял воспаленные глаза и пристально воззрился на очередного из длинной череды слуг:
        — Хочешь снова стать конем?
        — Вашим любимым!  — с жаром воскликнул Лошан.
        Бартоломеус вздохнул.
        — Ну, давай. Только после не жалуйся…
        Из мешка с конфетами, найденного на одной из полок, был извлечен покрытый сахаром голубой шарик…
        …был извлечен зеленый шарик…
        …был извлечен красный…
        …был извлечен рыжий…
        …фиолетовый…
        …синий…
        …пурпурный …в полосочку …в клеточку …в цветочек…
        Не все захотели вернуться в свою звериную сущность. Однако ж…
        День давно подошел к концу. Наступил вечер — красивый, тихий…
        И он тоже прошел, уступив ночи. Звезды мерцали долго, до самого утра. Но и они погасли…
        Веселое солнышко выкатилось из-за леса… Под утро ошалевший от усталости Бартоломеус попытался подняться на ноги. Но снова упал на стул. Споткнувшись о крота с женой-кротихой и двенадцатью маленькими кротенками. По лестнице в лабораторию спускались еще две лисы… стадо овец… жирный тюлень… и большое семейство тараканов…
        Когда вечером следующего дня Бартоломеус выкроил время, чтобы сбегать в башню и по-быстрому отобедать, на стол вместо жаркого из вальдшнепов ему поставили большой аквариум с морским омаром. Тем самым, что так напугал когда-то Эвелину.
        — Или уж велите мне его сварить,  — объяснила служанка,  — или превращайте его поскорее во что-нибудь менее прожорливое. Я замучилась ловить для него мух!
        Барон О'Мар оказался худым, но злым шотландцем. Даже не поблагодарив за распревращение, он произнес длинную ругательную речь на малопонятном людям языке, потребовал лучшего коня, и посадив перед собой юную княжну Тараканову, умчался в свою Шотландию.
        Самой чудесной для Эвелины оказалась встреча с принцессой Розалией. Ее нелегко оказалось найти. Все еще лелея надежду на счастливый брак, Шлавино держал ее в золотой клетке на самом верху главной башни замка. Первые дни заточения принцесса сопротивлялась как могла: шипела, гоготала, вытянув шею, бросалась на слуг, приносивших еду. Оставшись же наедине с миской, не съедала ни крошки. К большому сожалению Шлавино, ибо каждый кусочек был обильно приправлен соглашательным порошком. Но в последующие дни от голода принцесса сильно ослабла. Вскоре она уже больше не могла двигаться. Сидела, нахохлившись, и ждала конца.
        Эвелина принесла принцессу в корзине. Сама отыскала белую конфету, сама скормила ее высочеству.
        — Где мои фрейлины?  — был первый вопрос благородной дамы.
        Фрейлины оказались живы и в здравии. Пригнанные с птичьего двора, они — куц-куцах-тах-тах!..  — одна за другой проглатывали вкусные конфеты — и из белоснежных куриц превращались в белоснежных барышень.
        — Благодарю, дитя мое,  — прохрипела в слабости Розалия.  — Проклятый Шлавино получил по заслугам, проглотив свои конфеты. Одного жаль: что не я их ему скормила.
        — Жаль, что не мы! Жаль, что не мы!  — потрясали кулаками фрейлины.
        Так незаметно прошла неделя. Почти не выходя из подземной лаборатории, Бартоломеус и Эвелина листали колдовские книги, расколдовывали заколдованных, разбивали опустевшие колбы.
        Увы, не все гомункулюсы получили свободу. Еще немало оставалось сосудов, где печально плавали мальчики и девочки, мужчины и женщины, кролики, свинки, божьи коровки… А это значило, что где-то по земле бродили звери, бывшие раньше людьми, и люди, бывшие зверями.
        — Печально, но что делать?  — разводил руками Бартоломеус.  — Всех не отыщешь. Единственное, чем мы можем им помочь…
        Он отдал приказ замуровать лабораторию.
        — Чтобы ничто не потревожило хрупкое существование гомункулюсов — и людям и зверям, ставшим жертвой Шлавино, не грозила бы внезапная смерть.
        На тележке привезли груду кирпичей.
        Тук, тук, тук!  — стучали молотки. Бак!.. Бак!..  — ложились кирпичи друг на друга.
        В последний раз войдя в лабораторию, Бартоломеус взглянул на одного из гомункулюсов. Из-за тонкой стенки сосуда на него задумчиво глядел маленький граф Шлавино.
        Значит, все еще жив.
        Человек, наделенный магическими силами. Лечил людей. Потом стал с ними играть…
        Бартоломеус протянул руку. Одно движение — ударить сосудом о стену — и страшного, пугающего всех «колдуна» больше нет…
        Но Бартоломеус не считал себя убийцей. Вот если бы встретиться в честном бою…
        Он повернулся и вышел.
        Тук, тук!.. Бак! Бак!..  — продолжалась работа.
        — Хорошо… Отлично! К вечеру все должно быть замуровано.
        — Господин граф,  — поднял голову один из работников.  — Сегодня снова слышали вой чудовища за стеной.

* * *

        Дул холодный ветер. С высоты крепостной стены хорошо было смотреть на звезды. Необъятная тень леса уходила далеко за горизонт. Деревушка на берегу, хорошо видная днем, совсем утонула в темноте.
        На сторожевой башне горели факелы. По стене двигалась фигура часового. Охрану на стенах усилили.
        — Двое спят в башне, двое смотрят в оба,  — распорядился Бартоломеус, заглянув в очередную сторожевую башню.  — Потом меняетесь.
        — А что, если чудовище поползет по стене, ваше сиятельство?  — поежился один из охранников.
        — Факелом… копьем,  — пожал плечом Бартоломеус.  — Оно должно бояться огня.
        Спустившись со стеньг, он направился в сторону центральной башни, где располагались жилые покои. Завтра, думалось ему, неплохо бы прогуляться по лесу В компании двух вооруженных слуг. Обязательно взять с собой того малого, что не захотел превращаться обратно в волка. Если посчастливится встретить чудовище…
        Проходя мимо стены замкового садика, он заметил, что дверь приотворена. Из-за ветвей струился свет.
        — Эвелина, ты тут одна!  — обеспокоился он.
        — Принцесса Розалия только что была тут,  — оправдываясь, сказала девочка.  — Она ушла, потому что озябла.
        — Пойдем-ка и мы в башню.
        — О, нет, если можно… Ты посидишь со мной?
        Они устроились в беседке. Той самой, где несколько недель назад служанка с кабаньей головой так напугала принцессу и ее фрейлин.
        Усевшись на скамью и закинув ноги на перила, Бартоломеус долгое время пребывал в задумчивости. Завтрашняя охота, чудовище с паучьими ногами, гомункулюс из замурованной лаборатории проносились в его голове…
        — Понимаешь, я не мог. Это как убийство из-за угла, как напасть на спящего с кинжалом. В то же время чудовище необходимо уничтожить. Люди боятся. Сегодня снова слышали его вой. Он может взобраться по стене…
        Оба невольно посмотрели на стену из громадных серых булыжников, окружавшую сад.
        — О, Бартоломеус!..  — девочка в страхе прильнула к его плечу.
        Он хотел сказать, что в ближайшие дни покончит с этим, что найдет в лесу чудовище и один на один — у чудовища зубы, у него кинжал… Но вдруг вздрогнул и повернулся к девочке.
        — Как?.. Как ты меня назвала?
        — Бартоломеус,  — повторила Эвелина, улыбаясь в темноту.
        — Милостивая государыня, что это значит?  — воззрился он на нее. Но лицо Эвелины было трудно разглядеть в темноте.
        — А разве это не твое имя?  — продолжая улыбаться, сказала она.
        — Гм… Интересно,  — только и смог вымолвить он.  — По каким же признакам вы сделали такой… странный вывод?
        Эвелина пожала плечом.
        — Так, просто…  — И произнесла чьи-то очень знакомые слова: — Какую бы голову ты ни надевал, есть одна субстанция, которая всегда остается с тобой. Твоя душа…
        В кустах запел соловей. Вышла из-за туч луна. Бартоломеус долго обдумывал услышанное. «Ты что же — видишь мою душу?» — хотел спросить он.
        Но вместо этого строго сказал:
        — Уж если вы столь догадливы, сударыня, то, надеюсь, все же столь умны, что сохраните — хотя бы до приезда вашего батюшки — свои догадки при себе!
        Получилось несколько грубо. Бартоломеус прикусил язык.
        Но вместо того, чтобы обидеться, Эвелина весело улыбнулась:
        — Я замерзла.
        Обрадовавшись возможности закончить разговор, он с готовностью вскочил на ноги:
        — Сейчас принесу плед!
        …Он поднялся по высокой деревянной лесенке и исчез в покоях. А Эвелина осталась ждать. Было и вправду холодно. Ведь на дворе стоял ноябрь. И хоть высокая стена защищала от ветра, девочка сильно озябла. Спрятав руки в длинные рукава куртки на заячьем меху — подарок принцессы Розалии,  — она вылезла из беседки и стала прыгать, согреваясь. Свет факела с беседки отбрасывал длинные тени, тянувшиеся через клумбы и дорожки до самой крепостной стены.
        Эвелина прыгала, и вместе с нею прыгала ее тень — по клумбам, по кустам, по серым булыжникам стены. И прыгали звезды, и луна… Казалось, по стене мечется живое существо — быстро-быстро: вверх-вниз, вверх-вниз…
        Живое существо?..
        Эвелина вдруг остановилась.
        Кусты у стены шевелились. Сами по себе. Не так, как от ветра. А так, как если бы в них кто-то пробирался.
        Вот треснула ветка…
        Тяп, тяп… Тяп, тяп, тяп…  — прошлепало что-то в темноте.  — Тяп, тяп…  — прямо к Эвелине.
        Ахнув, девочка бросилась было к высокой лесенке, ведшей в покои… Но упала, споткнувшись во тьме о торчавшую из земли ветку.
        За спиной затрещали кусты.
        Не в силах от ужаса сдвинуться с места, она зажмурилась и пронзительно закричала.

        Глава 5
        Про страшное чудовище, кровавые пятна и руку, что тянется к мечу

        В короткое время замковый садик заполнился таким количеством народу, какого не бывало здесь, наверное, за все сто лет существования замка. Метались факелы, трещали ветви. Крепостные с топорами прочесывали куст за кустом.
        — Осторожность! Соблюдать крайнюю осторожность!  — кричал Бартоломеус, бегая — в одной руке плед, в другой кинжал.  — Чудовище очень опасно!
        — По рогам его!  — вопили мужики, размахивая топорами.  — По рогам!
        — И ноги рубить!  — горланили другие.  — Все восемь! Без ног не убежит!
        А принцесса Розалия, подхватив юбки, в волнении бегала и кричала:
        — Не режьте ему глотку! Только не режьте ему глотку! Я сделаю это сама!
        Запыхавшись, Бартоломеус остановился. Создавалось впечатление, что всем ненавистному Шлавино удрать не удастся: слишком сильна была ярость крепостных — суть бывших тараканов, козлов, ишаков…
        — Вот он!  — потащили кого-то волоком из кустов.
        — Ишь, вырывается!
        Чудовище завыло:
        — И-и-и-и-и!
        Заругалось:
        — Подите вы прочь!
        Запричитало:
        — Спаси, Пресвятая Дева!
        — Не будет тебе спасения!  — поднялись топоры.
        Чудовище заплакало жалобно тоненьким голосом.
        — Стойте!  — бешено дернулся Бартоломеус в толпу слуг.  — Стойте! Руки прочь!
        — Руки прочь…  — Протолкавшись к пойманному, он остановился.
        Впрочем, топоры и сами опустились. Поняв свою ошибку, мужики недоуменно глядели на двух бедолаг, лежавших на земле.
        С исцарапанными лицами, одежда изорвана в клочья, закрывшись руками — из-за голого локтя испуганно мигают голубые глаза — смотрели на толпу окруживших их разъяренных людей малые парнишка и девчонка.
        — Пресвятая Дева!., — таращась в ужасе, прошептала девчонка с перепачканным лицом.  — Спаси нас и помилуй!
        — Господи… Марион!  — Одним движением поднял Бартоломеус девочку с земли.  — Что вы тут делаете?
        — С-с… с-спасаем вас…  — Заикаясь, девочка оглянулась на толпу с топорами и, споткнувшись, чуть не упала обратно на Пауля.
        — М-мы… э-э…  — Поднявшись с земли, Пауль подобрал свой кинжал.  — В общем… от злого графа Шлавино… решили с-спасти…  — Он бросил взгляд на факелы и мужиков, почесал затылок.  — Думаем: как же без нас? Ну, и…
        — Как же вы попали сюда,  — улыбнулся Бартоломеус,  — спасатели?
        — А вот!  — протянула Марион тонкую, как палка, руку На ладони лежал ключ. Тот самый — от потайной дверки, что пряталась в стене замкового садика за густыми кустами.
        Укрыв обоих пледом, Бартоломеус потащил пойманное «чудовище» по лесенке наверх в покои.

* * *

        Двое спасателей были голодны, как волки. Марион одна умяла весь яблочный пирог. Пауль долго и с остервенением вгрызался в телячью лопатку, пока не отполировал ее зубами до блеска. Счастливая Эвелина суетилась вокруг, потчуя друзей засахаренными орешками, хлебом с вареньем и рассказами о происшедшем.
        И только когда движение челюстей Марион замедлилось, а Пауль откинулся на спинку стула с мучительным вздохом «О-о-о, не могу больше»… Вот тогда только, позакрывав все двери, Бартоломеус задал давно вертевшийся у него на языке вопрос:
        — А где граф Эдельмут?
        — В Альтбурге,  — отмахнулся Пауль, держась за живот,  — у горшечника Ханса.
        — Сними ты эту голову, Бартоломеус,  — взмолилась Марион.  — Надень свою старую.
        Брови Бартоломеуса поползли вверх.
        — А ну-ка, рассказывайте,  — встряхнул он «спасателей», заметив, что оба собираются заснуть тут же за столом.
        — Рассказывать-то почти нечего,  — зевнул Пауль, уютно сворачиваясь калачиком на стуле. Но все же рассказал.
        Похоже, граф Эдельмут родился под злосчастной звездой. Едва он приехал в Шлосбург, начался рыцарский турнир. Весь город был украшен флагами, разноцветными знаменами достойных господ, решивших померяться ловкостью и силой. То там, то сям разряженными толпами расхаживали слуги рыцарей, съехавшихся на турнир. За городом, окружая ровное поле, пестрели палатки господ участников. Пели виолы, звенели арфы, ходили на головах раскрашенные акробаты. В общем, было более чем увлекательно.
        В первый день после приезда герцог фон Бёзе принять Эдельмута не смог. На второй день аудиенция ему была обещана твердо — сразу же после турнира, на котором сражался герцог.
        Всю ночь до утра граф учил проникновенную речь, в которой рассказывал о трудной жизни орла в темнице, напоминал его светлости о счастливых днях детства, проведенных вместе, о первом бою, в котором отец его светлости посвятил графа в рыцари, о своих планах в отношении колдуна Шлавино… По мере приближения утра в душе нарастала спокойная уверенность в том, что все образуется. Завтра, завтра…
        Назавтра на турнире герцог был убит.
        Цветные флаги в городе сменились на черные, и с утра до вечера по улицам ходили толпами слуги в траурных одеждах, музыканты пели о доблестной жизни и славном конце храброго рыцаря фон Бёзе. На графа Эдельмута никто даже не взглянул. С почетом отвезли тело герцога домой, в родной замок Средьлугов, чтобы похоронить в фамильном склепе.
        Сам не свой от горя, Эдельмут возвратился в свое графство. Теперь ничего не оставалось, как попытаться самому выдворить проклятого Шлавино из его замка и вообще с этого света. Едва Пауль и Марион вызвались сбегать на разведку, им было дано на то величайшее сиятельное согласие.
        Примяв худые бока старенького ишачка, которого им одолжил горшечник Ханс, не евши и не пивши, дети ехали весь день. Только к вечеру достигли они замка Наводе. Усталые и голодные, проникли они через потайную дверку-и вот теперь…
        Хррр… Хррр…  — похрапывали оба рассказчика на стуле.
        Перетащив обоих на кровать и укрыв пледами, Бартоломеус направился в конюшню.
        — Куда ты?  — испугалась Эвелина.
        — Ничего страшного, всего только в Альтбург. Вернусь завтра с его сиятельством.

* * *

        День выдался солнечный. По берегу озера, а затем по длинному мосту, соединявшему берег с замком, ехали два всадника. Один — уже знакомый всем граф Эдельмут, доблестный рыцарь, прогнавший из замка колдуна и вернувший несчастным его жертвам прежний облик. Другой — неизвестный никому блондин с горбатым носом и голубыми навыкате глазами.
        Не понадобилось и стучать — ворота поспешно растворились.
        Стоя на высоком крыльце во главе двенадцати фрейлин, принцесса Розалия с любопытством переводила взгляд с одного всадника на другого, с одного… О том, кто из них — кто, она узнала совсем недавно от Эвелины.
        Вот оба остановились посреди двора и спрыгнули на землю.
        Подхватив юбки, принцесса проворно сбежала по ступенькам и ухватила Эдельмута за плечи. Лицо старушки собралось глубокими морщинками сострадания.
        — Дорогой мой, голубчик, не надо расстраиваться! Все образуется. Герцог фон Бёзе убит — какие пустяки! Зато я — я, принцесса Розалия,  — жива. Мы все, все утрясем — не сойти мне с этого места!
        Принцесса умела убеждать. В лице ее была такая страстная вера в свои слова, а во всем ее облике — такая вдохновенная решимость претворить их в жизнь, что лицо несколько приунывшего графа Эдельмута мгновенно просветлело.
        — Благодарю ваше высочество,  — склонился граф в глубоком поклоне,  — что снизошли до несчастной жертвы колдовских чар и не хотите покинуть того, кто…
        — О, нет, я не покину вас!  — горячо воскликнула Розалия. И слеза скатились по ее щеке.  — Уж я-то знаю, что значит быть жертвой зловредного Шлавино.
        Взяв графа под руку, она решительно повела его за собой в покои башни. Вся шумная свита принцессы последовала за ними.
        А горбоносый спутник графа, оставшись один, привязал коня к столбу, подозвал двоих из дворни, недоуменно глядевшей на него, сказал пару слов и скрылся в покоях.
        Он вышел очень скоро, держа в руках лук и колчан со стрелами. Подождал еще некоторое время двоих, по его велению седлавших лошадей. Затем сунул за пояс остро отточенный топорик, вскочил на коня…
        — Ну, Лошан, не боишься встретиться с чудовищем?
        И поехал к воротам.
        Двое слуг — также верхом и с топорами за поясом — двинулись следом.

* * *

        Все трое сначала направились в деревню. Гигантского паука видели — один там, другой сям, третий совсем в другом месте. Два раза его пытались зарубить топорами. Но в обоих случаях паук сбежал. Он бегает очень быстро, уверяли жители деревни. Но, конечно, господам, если они верхом, нетрудно будет догнать…
        Вчера у ручья нашли растерзанного зайца. А сегодня ночью — можете спросить сами — старая Гуцрун слышала, как кто-то — тяп-тяп, тяп-тяп — ходил по ее крыше. Гудрун не решилась выйти, но слышала, как кричал ее козлик. Можете сходить к старухе и попросить накормить вас супом из рожек и ножек — это все, что осталось от козлика.
        — Проклятое чудовище…  — слышалось со всех сторон.
        — Что, господин поймает сегодня паука?
        — Не обещаю, но постараюсь…  — Пришпорив коня, Бартоломеус с помощниками покинул деревню.
        Дальше они разделились. Вольф и Фукс направились по берегу в одну сторону, Бартоломеус — в другую.
        Закусив губу, он мчался лугом к лесу Солнце зашло за тучи. Ни с того ни с сего вдруг повалил густой снег. Разом стало темно, будто наступил вечер. Именно в этот момент в душе у него появился холодок недоброго предчувствия. Пока дело кончилось только рожками да ножками. Но кто знает… Что-то говорило ему, что козлик — только проба сил. Он уже жалел, что оставил гомункулюса плавать в колбе. Если не удастся найти «паука», то, видно, придется размуровать лабораторию…
        Но он должен был найти Шлавино! Разбить колбу — убийство из-за угла. Он не мог, не мог, не мог сделать этого! И, кроме того, он не мог забыть про «снадобье», что Шлавино дал умирающей девочке: «…вы ведь знаете, я врач — и, похоже, оно ей помогло…» Только бы встретиться один на один! Все честно: у того зубы, у него — кинжал…
        Продираясь сквозь кустарник, мешая грязь со снегом, обходя болота, он искал и искал до темноты.
        …«Завтра,  — думал он, возвращаясь в замок еле живой от усталости. Вольф с Фуксом, повстречавшись с ним у моста, тащились следом.  — Завтра — снова с утра и до поздней ночи. И если не найду, то тогда уже…»
        Устало скрипели ворота, закрываясь на ночь.
        — Где ты пропадал, Бартоломеус?
        — Ваше сиятельство, я был на охоте.
        — И где же дичь?  — Эдельмут насмешливо улыбнулся.  — Такой-то ты охотник!
        — Сегодня был не мой день,  — печально вздохнул Бартоломеус.
        — Так вот, больше никакой охоты,  — строго молвил граф.  — Как мой управляющий, ты обязан находиться здесь и заниматься замком. Завтра с утра поди к принцессе Розалии, ты ей для чего-то понадобился. И я хочу устроить роскошный обед для принцессы. Должны быть мясо, дичь, вино — если можно, французское, а не эта местная кислятина… Позаботься. Да, Бартоломеус…  — Граф пристально воззрился на свои ногти.  — Ты не знаешь, ее высочество вдовы?
        — Сколько знаю, тому уж лет пять,  — удивленно глянул тот.
        — А… много ли замков и городов оставил ей покойный супруг?
        — Это мне неизвестно.
        — Гм… хорошо. Можешь идти.
        Бартоломеус зашел на кухню и распорядился в отношении завтрашнего обеда. Затем поднялся на крепостную стену и отобрал троих для завтрашней охоты на чудовище. Усталый, добрался он до своей каморки и повалился на кровать. Ему снилось дурное: чудовище всеми восемью лапами пыталось открыть окно и заползти к нему в каморку…
        Едва забрезжил рассвет, он вскочил на ноги.

* * *

        Вспоминая тот ужасный день, Бартоломеус пишет в своем манускрипте, что когда он утром выглянул в окно, облака на горизонте были окрашены кровавыми пятнами — «…как будто по небу протащился раненый олень».
        Было ли так на самом деле, спорный вопрос. Скорее всего, последующие трагические события того дня породили в воображении Бартоломеуса мнимые воспоминания, а рассвет в то утро был самым обычным — розовым, ну, может быть, чуть-чуть алым.
        …Принцесса Розалия сидела на низком резном стульчике и, сосредоточенно покусывая кончик языка, сверлила взглядом шахматную доску.
        Сидя на таком же стульчике напротив, Бартоломеус ждал.
        Досадуя, что не может поехать сам, он послал в лес пятерых: Фукса, Вольфа и еще троих дюжих молодцов из стражи. Все пятеро вооружились до зубов. Было велено искать до последнего. Но на душе было скверно: если кто-то пострадает, виноват будет он. Что за глупая щепетильность в отношении гомункулюса…
        — Ага!  — Издав победный клич, принцесса «съела» пешку королем — и таким образом подставила себя под удар.
        Изящным прыжком белая «ладья» передвинулась к самому краю. Бартоломеус поднял глаза.
        — Оу!  — несказанно удивилась Розалия неожиданному повороту событий.
        — Вашему высочеству мат,  — объяснил Бартоломеус, сдержанно улыбнувшись.
        Розалия откинулась на спинку стула.
        — Ну, вы, золотко, умник! Который день мы сидим с вами за шахматами — и всякий раз вы хладнокровно берете верх! Могу вас заверить: до встречи с вами я еще в жизни ни разу не проигрывала ни одной из моих фрейлин!
        Бартоломеус почтительно склонил голову:
        — Постараюсь в следующий раз, по мере своих возможностей…
        — О, нет, друг мой,  — Розалия погрозила пальцем,  — не вздумайте проигрывать! Продолжайте в том же духе, вам это идет — быть победителем всегда и везде. Никогда не забуду — ха-ха!  — что вы тут выделывали с головой святой Матильды.
        Бартоломеус скромно улыбнулся.
        — Кстати, о святой Матильде…  — Привстав с места, он приблизил свой горбатый нос к уху принцессы.
        Некоторое время Розалия слушала, широко распахнув глаза. Вскоре брови ее поползли вверх… лоб собрался морщинками… И разинув рот совсем не по-принцессовски, Розалия громко расхохоталась.
        Смеялась принцесса, смеялся Бартоломеус. Дверь отворилась, вошел слуга.
        — Его сиятельство граф Эдельмут ожидают к столу.

* * *

        Посреди просторной залы, стены которой были украшены фресками с изображением соколиной охоты, стоял длинный стол.
        На белоснежной скатерти сверкали серебряные тарелки. Рядышком с каждой лежало по серебряному ножу и по вилке, этакой палочке с двумя острыми концами — новая мода, пришедшая с юга… Услаждали взгляд резные кубки с замысловатыми узорами. В канделябрах с не менее вычурными узорами горели свечи, заставляя искриться золотые цветы на белой скатерти и резные картинки на кубках. А посреди стола высилось блюдо с цельным жирным поросенком, державшим яблоко во рту.
        Красота!  — остановилась Эвелина, любуясь замысловатой посудой. Только поросенка было жалко.
        — Поросенка я есть не буду,  — объявила принцесса, появляясь в дверях под руку с Бартоломеусом.  — Уж извините, граф, но вдруг это какой-нибудь бедняга, которого Шлавино превратил в свинью?
        — Однако, надеюсь, ваше высочество не откажется от пирога с крыжовником, вот этой нежной трески под соусом и пудинга со сливками,  — улыбнулся граф в ответ. Он был в раззолоченном кафтане. На груди золотая цепь. Усики и бородка красиво завиты.
        Эвелина не могла оторвать взгляда от прекрасного рыцаря — ее отца. Это было как раз то событие, о котором она давно мечтала. То, чего все они, пережив длинные и страшные приключения, давно заслужили: собраться все вместе за одним столом и поднять кубки за графа Эдельмута. За ее отца, которого они так долго искали и нашли.
        Сама не зная почему, Эвелина страшно волновалась. Еще вчера с Марион они гадали, что будет приготовлено на торжественный обед. Бегали несколько раз на кухню и заказали себе разбавленного медового напитка — «Только побольше меду!.». Они смеялись над Паулем, весь день с важным видом чистившим графский меч. И вдвоем подстригли его «под горшочек», как полагается уважающему себя оруженосцу.
        Заиграл на флейте приглашенный музыкант. Сердце Эвелины бешено забилось.
        Под нежные звуки расселись за столом: принцесса Розалия… граф Эдельмут… она, Эвелина взобралась на высокий стул… рядышком присел Бартоломеус…
        Только вот Марион и Пауль… Их нигде не было видно. Эвелина удивленно оглянулась.
        — Бартоломеус, встань,  — резко прозвучал голос графа.  — Не забывай, кто ты.
        Флейта взвизгнула, сфальшивив.
        Бартоломеус встал.
        — Однако,  — улыбнулся граф более милостиво,  — ты можешь, конечно, прислуживать нам за столом.
        Эвелина вспыхнула до корней волос. Принцесса Розалия открыла рот — и снова закрыла.
        А граф продолжал как ни в чем не бывало:
        — Заметили ли ваше высочество алые, прямо-таки кровавые пятна утром в небе?
        — Кровавые пятна? О, нет. Небо было нежно-нежно-розовым с золотистым отливом. Вы пугаете меня, граф. Видеть кровавые пятна — недобрый знак.
        И они завели взрослые разговоры: о добрых и недобрых знаках, об астрологии, о роскошном дворе короля Сигизмунда Замечательного, о турнире, о покойном герцоге фон Бёзе…
        А Эвелина сидела, не смея поднять глаз на Бартоломеуса, который двигался бесшумной тенью, расставляя на столе блюда. Ей было страшно неудобно перед ним.
        — М-м… какой нежный поросенок! Но уж если ваше высочество отказались… Бартоломеус, подай то блюдо с треской. Да не облей ее высочество жиром.
        — Голубчик, у меня в голове созрел прекрасный план!  — похвасталась принцесса Розалия, ловко насадив на вилку кусочек трески. Она умело пользовалась этими новомодными штучками. Чего нельзя было сказать о графе Эдельмуте: на десять лет отстав от моды, он упорно орудовал одним только ножом.
        — Собственно, он пришел мне в голову уже вчера, но вчера еще был недозрелым…  — Принцесса сунула кусочек в рот и прикрыла глаза в наслаждении.  — Однако, треска — это то, что я теперь люблю!.. Так вот, знаете ли вы, золотые мои, что через неполных шесть недель будет день моего рождения?!
        День рождения принцессы… Невольно Эвелине вспомнился приезд принцессы в Альтбург год назад. Девочек выстроили в ряд — и чудесные фрейлины, шурша шелками, одаривали каждую конфеткой… Играли музыканты, привезенные принцессой, улыбалась до ушей матушка Молотильник…
        — …я с пышностью отпраздную его в столице, в моем дворце. И приглашу множество гостей. В первую очередь, конечно, вас, граф. Вот тут-то… Тут-то, голубчик, и настанет ваш час. Я расскажу всем о злодее Шлавино, обо всех ужасах, что видела тут, в замке. И, само собой, о вас, граф. О, не беспокойтесь, мне поверит всякий. Все уладится как нельзя лучше…
        — Ваше высочество — мой ангел-спаситель. Как отблагодарить мне вас за все, как доказать мою преданность?
        — Ах, бросьте, граф, это мне совсем нетрудно. Бартоломеус, друг мой, извини, что тебя утруждаю, передай мне еще кусочек хлеба…
        Эвелина вздрогнула: знакомые руки с длинными пальцами поставили перед нею блюдо с засахаренными яблочками. Покраснев, она опустила глаза. Ей хотелось встать и убежать. Упорно глядя на большой торт, украшенный искусственной розой, она просидела так довольно долго. В голове стучало словно молотом, ее душили слезы. Она очнулась от громкого крика.
        — …повтори, что ты сказал!  — Граф громыхнул по столу кулаком.
        — Чудовище еще не поймано,  — повторил Бартоломеус тихо.
        — Как так не поймано? Я думал, его давно уже убили.
        — Пятеро надежных людей ищут в окрестностях озера, ваше сиятельство…
        — Пятеро? О чем ты? Разве ты не знаешь, как должно уничтожить чудовище? Взять стеклянную колбу, в которой хранится душа Шлавино, и…
        — Я считаю,  — все так же тихо, но твердо перебил Бартоломеус,  — недопустимо убивать беззащитного, разбив колбу с гомункулюсом.
        Эдельмут широко раскрыл глаза и возмущенно вобрал в себя воздух.
        — Ваше сиятельство, Шлавино,  — продолжал Бартоломеус,  — Шлавино тоже имел возможность в течение десяти лет разбить вашу колбу. Однако он не сделал этого.
        — Что за чушь ты мне тут порешь?  — вскричал Эдельмут.  — Иди и передай мой приказ — сей же час размуровать лабораторию. Ты слышишь? Иди и делай!
        Склонив голову, Бартоломеус сделал шаг к двери.
        — Прошу лишь позволения напомнить вашему сиятельству… Одна из заповедей рыцарства гласит: «не убивать беззащитных…»
        — Можно подумать,  — насмешливо скривился граф,  — ты причисляешь себя к рыцарям.
        — О, нет,  — опустил тот глаза.  — Но… вы, ваше сиятельство?
        Кровь прилила к щекам графа. Казалось, еще миг — и он бросит в слугу бокал, который крепко сжимал в руке.
        — Пшел прочь!  — прошипел он.
        Развернувшись, Бартоломеус вышел.
        Какое-то время в зале царила мертвая тишина. Даже флейта смолкла.
        Застенчиво звякнула тарелка. Оба взрослых разом глянули на Эвелину.
        — Вы совсем ничего не съели, душечка. Вам нездоровится?  — сочувственно поморгала Розалия.
        — О, да! Сильная головная боль…  — покивала девочка.
        — Да у вас мигрень — я вижу это даже через стол! Вам срочно нужно в постель. И обязательно натереть виски пионовым бальзамом.
        Обрадовавшись возможности исчезнуть из-за стола, Эвелина бросилась вон из залы.
        — Пионовым бальзамом, милочка! Втирать каждые четверть часа по часовой стрелке и обратно!..

* * *

        Нежно поет флейта. Горят свечи. Они одни. То есть если не считать музыканта, флейту и жареного поросенка с яблоком во рту. Но те не в счет.
        Томный взгляд графа скользит по сухопарой фигуре старушки-принцессы.
        — Ваше высочество…  — Голос графа хрипл от волнения.  — Не хотите ли… э-э… еще кусочек торта?
        — Нет, друг мой. От сладкого у меня всегда несварение.
        Звенят бокалы, заливается флейта..
        — Ах!  — коршуном бросается граф под ноги принцессе.  — Ваше высочество чуть не уронили платок!
        — В самом деле?
        — Позвольте сохранить мне его на память о чудных днях, проведенных вместе. Возможно, они уже никогда не повторятся…
        — Очень сомнительно, друг мой, что они повторятся.  — Старушка вынимает изо рта поросенка яблоко и смачно надкусывает.  — Но когда-нибудь, лет через пять, если к тому времени я еще буду жива, вы пригласите меня на свадьбу вашей хорошенькой дочки…
        — К слову о свадьбах!  — подхватывает граф. И шепчет вкрадчиво на ухо, обрамленное белоснежно-седыми завитками: — Ваше прекрасное высочество пережили четырех мужей. Не было ли у вас мысли… э-э… пережить и пятого?
        — Нет, мой друг,  — вынимая изо рта огрызок яблока, улыбается Розалия.  — Кому я говорила — вам или кому-то другому? Но повторяю: остаток жизни я хочу провести на свободе.
        — Гм… Однако, смею надеяться, ваше высочество уже заметили: сердце мое бьется учащенно, а рука тянется к мечу, чтобы защитить вас от всех врагов. Моя горячая любовь к вам…
        Тут Розалия как будто поперхивается, болезненно хватается за живот — сиречь талию у принцесс — и, согнувшись в три погибели, начинает судорожно хохотать.
        Побагровев от злости, граф поднимается с места. Он стремительными шагами пересекает залу и — бумм!  — распахивает дверь. Застигнутая врасплох фрейлина потирает лоб.
        — У ее высочества, кажется, несварение. Окажите помощь!

* * *

        Спать Эвелина, конечно, не пошла.
        И про пионовый бальзам забыла тотчас, как выбежала из залы. Она направилась в маленький замковый садик, где никогда никого не было, и дала волю слезам.
        Она плакала долго, пока совсем не успокоилась. Пока на душу не снизошло умиротворение и не потянуло спать.
        Покидать садик не хотелось. Она улеглась прямо на скамейку, стоявшую под деревом. И уже было смежила глаза с твердым решением не просыпаться много-много дней, как спящая принцесса из сказки, рассказанной когда-то Марион, как вдруг…
        — Пионовый бальзам!.. Пионовый бальзам!..  — услыхала она внезапно совсем близко.
        Испугавшись, что сейчас ее найдут и намажут бальзамом, Эвелина прошмыгнула в беседку и затаилась там, как мышка.
        — Пионовый бальзам!.. У принцессы несварение!..  — громко прокричали две фрейлины, пробегая мимо. Они обежали весь садик, взлетели по лесенке обратно наверх и со словами «Где принцесса?» исчезли в покоях.
        Ах! У Эвелины отлегло от сердца. Она уже было собралась вылезти из беседки, как вдруг на лестнице снаружи снова послышались шаги.
        Выглянув из-за листиков, она увидела Бартоломеуса, спускавшегося в сад. Она хотела броситься к нему и сказать, как она его любит… Но тут совсем рядышком с беседкой громко затрещали ветви кустов.
        — Что делает ваше высочество в кустах?  — услыхала она удивленный голос Бартоломеуса.
        — Прячусь,  — ответил голос принцессы. Ветви снова затрещали.  — Терпеть не могу пионового бальзама. Понимаете, одно дело лечить других, но совсем другое — испытывать эту гадость на себе.
        Наступило короткое молчание, прерванное вздохом Розалии.
        — Друг мой… что касается обеда… Мне очень жаль. Правда. Надобно вам сказать, граф — большая сволочь.
        — Однако ваше высочество не откажется из-за этого обстоятельства от своего плана?
        — О, нет. Ради бедной крошки Эвелины нужно претворить его в жизнь. Одно меня волнует… гм… Бартоломеус…
        — Что же?
        Тут-то и произнесла принцесса загадочные слова:
        — Ведь девочку-то «убили». Девочка-то «мертва». Во всяком случае, так полагают все. Вы, может быть, слыхали про «святую Эвелину»…
        Слова принцессы прервал топот многих ног и звон оружия.
        — Фукс?.. Вольф?.. Почему вы здесь?  — В голосе Бартоломеуса прозвучала сильная тревога.
        Переминаясь с ноги на ногу, слуги принялись рассказывать.
        Паука так и не нашли. Но есть два нехороших известия. Во-первых, во дворе старой Гудрун, моля об отмщении, всю ночь блеяло привидение козлика (во всяком случае, так утверждает Гудрун). А во-вторых, сегодня днем со стороны берега видели чудовищного паука, ползущего по наружной стене замка.
        Вот это было известие!
        — Размуровать лабораторию,  — приказал Бартоломеус.  — Немедленно!

        Глава 6
        Про список приданого, геральдический знак и железные объятия смерти

        Осенью рано начинает смеркаться. Не успел обед подойти к концу — а вернее, не успели обедавшие разбежаться кто куда,  — на дворе уже начало темнеть. Мало того, что темнеть, еще и закапал дождик.
        Тук-тук! Тук-тук!.. Драмм!.. Драмм!..  — раздавалось возле графской лаборатории. Размуровывали вход.
        Закрывшись от дождя кто чем, слуги перебегали двор по своим делам. Из главной залы на кухню со звоном таскали посуду.
        В полутемном покое мерцали свечи, выхватывая из темноты гобелен на стене: по красному полю ползет зеленая ящерица. В оконное стекло стучал дождь. Меряя шагами выложенный пурпурными и белыми плитами пол, граф Эдельмут потирал руки:
        — Ничего, дорогая. Ничего, золотая моя старушенция! Ты еще поплачешь крокодиловыми слезами, ползая за мной на коленях и умоляя жениться на тебе. Тогда я подсыплю тебе еще щепоточку соглашательного порошка и скажу: «Хорошо, быть свадьбе, ваше высочество. Но сначала дайте мне прочесть список приданого. Совершенно необходимы: парочка графств, несколько городов, с дюжину замков…»
        Раздался стук, дверь приоткрылась. В темном проеме двери показались горбатый нос и шапочка Бартоломеуса.
        Граф обернулся.
        — Как дела, Бартоломеус? Уже размуровали?
        — Только приступили, ваше сиятельство. Собственно, достаточно будет одной небольшой щели, чтобы можно было проникнуть в подземелье…
        — Отлично, хорошо! Э-э… у меня к тебе вопрос.
        Граф подошел к управляющему и похлопал его по плечу.
        — Ты, верно, знаешь, Бартоломеус,  — наверняка, знаешь — где хранил Шлавино свой… гм… так называемый соглашательный порошок. Знаешь ведь?
        Бартоломеус ответил одним из своих долгих-долгих взглядов, выворачивающих душу наизнанку.
        — Не уверен…  — соизволил он наконец промолвить. Голубые глаза так и сверлили насквозь.  — Не уверен, но, может быть, в своей лаборатории.
        — В подземелье? Отлично!  — Граф потер руки.  — Тогда я спущусь туда сейчас же. Подай мне плащ!
        Несколько мгновений Бартоломеус стоял неподвижно, будто не слыхал. Затем спросил в упор:
        — А зачем вашему сиятельству понадобился порошок?
        — Это уже не твое дело,  — пробормотал граф. И взглянув в окно — по стеклу барабанил дождь,  — взял плащ сам.
        — Кстати, о лаборатории,  — сказал Бартоломеус.  — Чудовищного паука, то бишь Шлавино, видели ползающим уже по внутренней стене замка. Я запретил слугам выходить во двор и распорядился накрепко закрыть все окна и двери. С дюжину надежных молодцов обшаривают сейчас замок. Спустили охотничьих собак. Очень рекомендую вашему сиятельству оставаться пока здесь, в покоях…
        Граф поморщил лоб.
        — Ах, так…
        Протянув руку, он снял со стены и протянул управляющему короткий меч, который вчера весь день чистил Пауль.
        — Возьми это. Ты будешь меня сопровождать.
        Лязгнул клинок, зазвенели ножны-Бартоломеус пристегнул к поясу меч. Затем распахнул дверь.
        Граф вышел, слуга за ним.

* * *

        Шумел дождь. Стена в лабораторию была пробита. В темноте возле зияющей щели в подземелье маячили две фигуры.
        — Ну, что?  — спросил, подходя, Бартоломеус.
        — Нигде,  — так же коротко ответили Вольф с Фуксом. У их ног, высунув кроваво-красный язык, тяжело дышал охотничий пес. Как будто желая оспорить мнение людей, он громко залаял.
        — Дикси ведет себя так, будто почуял хозяина,  — пояснил Вольф.  — Но лает только возле входа в подземелье. Однако,  — кивнул он на зияющую щель в размурованной стене,  — дверь закрыта, и чудовище войти не могло.
        Все невольно воззрились на тяжеловесный замок на двери. Дернувшись на поводке, пес залаял еще оглушительнее.
        — Молодцы, ищите дальше.  — Бартоломеус вытащил связку ключей, выбрал один.  — Наверняка оно где-то поблизости.  — Перешагнув сломанную стену, он сунул ключ в скважину замка.
        Они спустились по длинной крутой лестнице. По пути останавливались и отпирали одну за другой еще пять таких дверей.
        Оказавшись в лабораторной камере, оба с любопытством огляделись. Бартоломеусу, после недельного корпения над мудреной книгой и фокусами с конфетами, лаборатория виделась как родная.
        Граф Эдельмут тоже тут был когда-то. Но по понятным причинам помнить этого не мог. С любопытством заглянув сначала в жаровню, а потом в корзину с углем, он начал поход вдоль стены, на которой сохли пучки трав и тянулись полки.
        А на полках чего только ни стояло! Пыльные склянки мерцали пурпурным, изумрудным и золотистым содержимым. Одна была полна дохлых пауков. Другая — лягушачьими лапками. Третья — вообще непонятно чем, но ясно, что жутью. Из глубокого блюда торчал кусок серы. Чучело гигантской крысы почивало на мешке со страшной надписью «Herbarum». И снова склянки, корзинки, плошки, горшочки…
        — Ваше сиятельство, гомункулюсы там,  — указал Бартоломеус на маленькую дверку в углу возле жаровни.
        — Да…  — рассеянно кивнул граф. Он явно не слышал.
        Передвигая мешочки и горшочки, как зачарованный, он брел и брел вдоль полок. Вглядывался в латинские надписи… звенел крышками… шуршал свертками… Время от времени, спохватываясь, вытирал испачкавшиеся в пыли руки о полы бархатного кафтана.
        О-о, колдовские зелья!.. Что хранится в этих горшочках? Что бы значили эти надписи? Граф отчаянно жалел, что в свое время не пожелал учить латынь. Как действуют эти вот пилюли? Что написано в той громадной книге?
        «О конфетусах» — сияли золотом буквы на обитой свиной кожей солидных размеров книге. Это было только название. Дальше шла тарабарщина на проклятом языке университетов.
        — Бартоломеус, ты понимаешь латынь? Ах, ну конечно. Иначе как бы ты мог распределять конфеты среди здешнего зверья… Умница, ты мне очень пригодишься.
        Он развязал лежавший рядом с книгой мешок и запустил туда руку. Ахх! Кругленькие конфеты стукались друг о друга сахарными боками: бук-бук, бук-бук… Необъяснимо сладостное ощущение охватило графа.
        — Не съедят ли их мыши?  — обеспокоился он вдруг. И бережно передал мешок Бартоломеусу.  — Сунь в горшок и закрой поплотнее крышкой. Хотя, погоди…
        Снова раскрыв мешок, он сунул туда руку. И вытащил несколько штук. Серая, зеленая, белая… Любопытно, какая превращает во что? Он кинул взгляд на книгу.
        — Ладно, потом разберемся.  — Он спрятал конфеты за пазуху и развернулся к своему управляющему: — Где соглашательный порошок?
        Некоторое время управляющий молчал, исподлобья глядя на господина.
        — Ну?
        — Зачем вашему сиятельству соглашательный порошок?
        — Ха-ха… Затем, что Шлавино своим колдовским наследством сослужит мне хорошую службу. Конфеты!  — Эдельмут ласково погладил мешок.  — И соглашательный порошок. Я сделаю с ними такое!.. Одна конфета — и нежелательное лицо стирается со сцены. Щепотка соглашательного порошка — и твой недруг уже с тобой заодно. Увидишь, через пару лет я стану самым влиятельным вельможей во всем королевстве. Но где порошок? Скажешь ты наконец?
        Управляющий угрюмо молчал.
        — Бартоломеус?..
        Не поднимая глаз, тот со вздохом покачал головой:
        — Ваше сиятельство, клянусь, я не знаю.
        Были перебраны все склянки и горшки на полках.
        Все свертки и связки трав подняты и заброшены обратно.
        Перерыто тряпье в старой корзине.
        Снят факел со стены и обшарен каждый уголок.
        — Дьявол!  — сердился граф, опускаясь в своем рвении на колени.  — Куда Шлавино мог его запрятать? Вышел он весь у него, что ли?
        Но нет. В маленькой каменной нише под скамьей стоял горшочек, из которого граф вытряхнул синий мешочек. «Pulver magicus», гласила надпись на розовом шнурке.
        Торжествующая улыбка озарила лицо графа. Он?!
        Ну, конечно же, он!
        — …Итак, запоминай: завтра утром ты спустишься в кухню, самолично заберешь завтрак для принцессы Розалии, поднимешься к ее высочеству… Да, но прежде чем зайти, подсыплешь в вино принцессы щепоть этого порошка.
        — О-о, нет…  — отступил Бартоломеус.
        — Ты боишься? Не бойся, об этом будем знать только я и ты. Слово рыцаря!
        — Дело не в этом. Ваше сиятельство понимает, я… не могу этого сделать, увольте.
        — Ты отказываешься выполнять мой приказ?  — Эдельмут нахмурился.  — Десять лет вольной жизни сделали тебя своенравным, Бартоломеус. Хороший слуга не говорит «нет». Ты сделаешь то, что я тебе сказал.
        — Нет,  — решительно мотнул тот головой.
        — Ты сделаешь это.  — Граф улыбнулся.  — Ты сделаешь это, иначе с сегодняшнего дня больше у меня не служишь. Ну так?..
        Молчание было совсем коротким.
        — Если вашему сиятельству угодно,  — склонил голову Бартоломеус,  — я покину замок сегодня же.
        Улыбка на устах графа стала еще ироничнее.
        — Покинешь замок? О нет! Я об этом не говорил. Ты покинешь замок только по моему разрешению и только в кандалах. Я отправлю тебя в Альтбург, Бартоломеус. И знаешь ли, зачем? Народ все еще жаждет расправы над Безголовым, «умертвившим» мою дочь. Что ж, я предоставлю ему такое удовольствие.
        Румянец на щеках Бартоломеуса сменился бледностью.
        — Ваше сиятельство не может заявить такое. Есть свидетели…
        — Свидетели?  — Граф засмеялся.  — Ах, ты имеешь в виду, вероятно, Пауля и Марион. Об этих сопляках нечего и говорить. От них легко избавиться — не останется и мокрого места. Или ты говоришь о принцессе? Тут тоже не беспокойся: я сам подсыплю ей соглашательный порошок, и она будет плясать под мою дудку. Представь себе только, что она сделает: на своем дне рождения в Альтбурге она торжественно объявит не только о моем возвращении, но и о нашей с ней помолвке. Ха-ха! Как тебе это нравится? И — чего тянуть?  — свадьбу надо будет отпраздновать еще до наступления поста. Не то старуха отдаст Богу душу еще до венчания.
        Не спуская напряженного взгляда с Бартоломеуса, граф хохотнул.
        — Ну? Что ты обо всем об этом думаешь, «убийца моей дочери»?
        — У вашего сиятельства неплохое воображение. Но не надо забывать, что лучшее опровержение вашим словам — ваша же собственная дочь, живая и невредимая.
        Казалось бы, последние слова должны были графа обескуражить. Но нет, Эдельмут только улыбнулся:
        — Моя дочь? Какая дочь? Ах, эта оборванка, которую ты привез из сиротского приюта? О, нет, я не чувствую в ней родной крови. Нет-нет, бесспорно, это ребенок какой-нибудь грязной нищей, оставившей своего выродка на пороге монастыря. В ней нет ни капли графского достоинства. Она, например, не брезгует сидеть за одним столом с этими сопливыми слугами — Марион и Паулем. Ха! С ней легко будет управиться, я не буду даже тратить на нее соглашательный порошок: девочке выколют глаза, вырвут язык… Хотя постой.
        Граф подошел к мешочку с конфетами, лежавшему на столе.
        — Мне не терпится испробовать одну из волшебных конфет. Скажем, вот эту — черную, с красными крапинками…
        Шумное дыхание за спиной заставило его обернуться.
        Глаза Бартоломеуса из голубых сделались черными.
        — Ваше сиятельство… тронулись разумом?!  — Рука управляющего недвусмысленно опустилась на рукоять меча.
        Тихий квохчущий звук прорезал застоявшийся воздух подземелья: сжав губы, граф трясся в беззвучном смехе.
        — Я таки напугал тебя. Ха-ха-ха… Но смотри, Бартоломеус, смотри. Шутка шуткой, а как бы сказанное не обернулось сделанным. Не искушай моего терпения. Подумай о моей просьбе… до завтра.
        Пылали во тьме факелы. Плясали по стенам причудливые тени, заставляя сверкать красным глаза у крысиного чучела. Между графом Эдельмутом и его слугой пролегла будто чудовищная пропасть. С улыбкой пройдя еще круг по лаборатории, граф вдруг остановился.
        — Ну, закончим теперь с гомункулюсом.  — Он махнул в сторону маленькой дверки в углу.  — Открой, но колбу сам не разбивай. Это сделаю я.
        Зазвенела тяжелая связка. Сосредоточенно хмурясь, Бартоломеус медленно подбирал ключ. Не тот. Не тот. И снова не тот…
        Еще раз пройдясь взад и вперед, граф взял со стола мешочек синего шелка. С наслаждением взвесил в руке. Сунул за пазуху.
        А это что? Красивый графин — не из венецианского ли стекла? На фоне золотисто-желтого вина — сняв крышку, граф принюхался… отличный запах местного белого вина!  — сложный узор. Не ящерица ли, геральдический знак самозванца-Шлавино?
        Венецианское, точно венецианское.
        О, да это дорогое стекло! Граф усмехнулся: еще одно наследство от Шлавино. И наполнил себе бокал до краев.
        — Ну, скоро ты, Бартоломеус?
        Дверка наконец отворилась. Сунув за пазуху связку ключей, Бартоломеус толкнул дверь.
        Именно громкий визг отворявшейся двери и заглушил звук разбившегося бокала.
        Войдя, Бартоломеус посветил факелом. Маленькая комнатка с низким потолком внушала почти священный ужас. Здесь, в темноте, в тесных склянках плавали человеческие жизни.
        Одна душа… вторая… третья… Холодок пробежал по спине Бартоломеуса, когда глаза его встретились с глазами Шлавино. Гомункулюс смотрел задумчиво и испытующе.
        — Святый Боже,  — невольно прошептал он и, перекрестившись, отступил в угол.
        От того, что он увидел дальше, кровь застыла в его жилах. Под самой колбой колдуна из темноты светились глаза.
        Паука.
        Огромного, ростом с теленка.
        Мохнатые толстые лапы шевелились во тьме, в двух футах от бедра Бартоломеуса.

* * *

        О том, как проползло чудовище через потайной ход в лабораторию, он узнал многим позже. Тогда же, в тихом ужасе уставившись на скопление мохнатых лап, копошившихся в углу, он сделал первое, что пришло в голову: ткнул в чудовище горящим факелом.
        Сссс-шшш!..  — зашипело из угла. Запахло паленой шерстью. Паук дернулся, взметнулись над головой две пары паучьих лап.
        Не дожидаясь, что будет дальше, Бартоломеус в два прыжка выскочил из комнаты.
        Ключ еще торчал в замке.
        Захлопнув дверь и навалившись на нее плечом, он пытался задвинуть засов…
        Но не успел. Громко треснув, дверь ударила Бартоломеуса в лицо. В щель между дверью и косяком просунулась паучья лапа.
        Вторая…
        Третья…
        Чтобы вытащить меч, ему пришлось отпустить дверь.
        И весь паук тут же вывалился наружу.
        Некоторое время он стоял на длинных ногах, покачиваясь — как будто в сомнении.
        Сжав в одной руке меч, в другой факел, Бартоломеус ждал. Именно в эти, ощущавшиеся долгими, мгновения, он сделал еще одно открытие, не придавшее ему ни мужества, ни радости: графа Эдельмута в камере не было.
        Ушел?.. Спрятался на лестнице за дверью?..
        Размышлять на эту тему было некогда. Вдоволь покачавшись на стройных ножках, паук — тяп-тяп, тяп-тяп — решительно затяпал в его сторону.
        Крупные капли пота выступили на лице Бартоломеуса, в ушах громко застучало. Уперевшись ногами в пол, он выставил вперед меч.
        Но паук, не глядя, прошел мимо.
        Он остановился рядом с жаровней. Остановился и уставился на пол. Туда, где меж осколков разбитого бокала неподвижно замерла зеленая ящерица.
        Покачиваясь на длинных лапах, паук заинтересованно смотрел на ящерицу. Но вот — тяп-тяп…  — передвинулся. И ящерица, словно очнувшись — цык-цык-цык-цык-цык…  — дала отчаянного стрекача.
        Погоня, развернувшаяся на глазах Бартоломеуса, напоминала деревенскую игру с кожаным мячом.
        Тяп-тяп…
        Цык-цык-цык-цык…
        Тяп-тяп-тяп…
        Цык-цык-цык-цык-цык…
        Позабыв про Бартоломеуса, два чуда природы гоняли по лаборатории. Впоследствии он часто оправдывался перед самим собой, что не сразу понял, в чем дело. Что в смятенных чувствах не сразу связал осколки венецианского стекла на полу с графином вина, в котором Шлавино две недели назад растворил одну из своих конфет. «…Смеха ради я бросил в вино конфету, превращающую в ящерицу. Кто выпьет, удостоится чести стать моим геральдическим украшением. Ха-ха…»
        Цык-цык-цык-цык…  — старалось геральдическое украшение, улепетывая со всех лап.
        Паук кинулся следом еще быстрее, обогнал, развернулся…
        Цык-цык…  — попыталась ящерица снова удрать.
        Холод пронизал Бартоломеуса с головы до пят.
        — Стой!  — вскричал он, вдруг разом все уразумев. Подскочил к чудовищу и взмахнул мечом.
        Но был поздно. Паук подхватил ящерицу передними лапами и ловко, как деликатес, сунул в свою разверзнутую собачью пасть.
        Хрррысть!.. Хрррысть!..  — хрустнули хрупкие косточки бедного графа Эдельмута. Ящерица исчезла в пасти у чудовища.
        Собачья голова еще жевала, а одна из восьми паучьих лап уже отлетела в сторону.
        Вторая!..
        Третья!..
        Все, что мог сделать Бартоломеус, коривший себя за промедление, это рубить в отчаянии и без остановки. Рубить, не обращая внимания на черные паучьи лапы, сдиравшие с него одежду вместе с кожей, царапавшие его по лицу, пытавшиеся вырвать у него из рук меч.
        А паук был силен. Пяти оставшихся лап было достаточно, чтобы ухватить противника, как куклу, и медленно, но верно тащить в одном направлении — к собачьей пасти, усеянной острыми зубами.
        Еще две мохнатые лапы отлетели в сторону. Паук повалился набок, обнимая противника. Не удержавшись, Бартоломеус упал сверху на мерзкое создание.
        Лапы сжались сильнее.
        Чувствуя, что задыхается, он из последних сил взмахнул мечом. Меч погрузился в незащищенный иглами живот чудовища.
        Да там и остался. Страшная боль пронзила правую руку Бартоломеуса.
        Паук задергался, собачья голова завыла.
        Чудовище было смертельно ранено, но лапы не отпускали добычу. Они сжимали то сильнее, то слабее, но вырваться не давали. К тому же Бартоломеус чувствовал, что быстро слабеет от потери крови. Кровь так и хлестала из прокушенной правой руки.
        Сколько они так копошились — он и чудовище — в объятиях друг друга, он не мог потом вспомнить. Чудовище умирало, не разжимая железных объятий. Бартоломеус умирал, уже не в силах пошевелиться. Глаза застилал кровавый туман, он проваливался куда-то в небытие, и уже, кажется, насовсем…
        Из небытия его вытащили чьи-то сильные руки. Отцепив паучьи лапы, почти переставшие дергаться, спаситель оттащил раненого в сторону и принялся что-то выделывать с раненой рукой.
        Уже скоро Бартоломеус почувствовал, что рука больше не кровоточила.
        — Пить…  — попросил он. Голос был слаб против воли.
        Ппык!..  — ответила фляга. В рот полилась вода.
        Уже несколько мгновений спустя Бартоломеус почувствовал себя воскресшим.
        — Кто ты, мой ангел-спаситель?  — прошептал он, пытаясь разглядеть во тьме черты лица незнакомца.
        «Ангел-спаситель» наклонился, приблизив лицо. Блики от пламени факела скользнули по глазкам-щелкам, по толстым щекам, по выпачканным свежей кровью пухлым губам, по белоснежным клыкам…
        Упырь!
        Жирный вампир стоял на коленях перед Бартоломеусом с флягой в руке.

* * *

        — Клянусь моей бабушкой,  — шептал толстяк, приблизившись вплотную к смертельно бледному «спасенному»,  — клянусь моей бабушкой: пью кровь только по самой надобности. Ну, что я — душегуб, что ли? Стыдно сказать: разжирел, как боров на убой, старею на глазах, эликсир молодости и тот не помог! А тут… думаю, как не попробовать, раз сама течет? Тебе эта кровь больше не понадобится, а меня омолодит, ясно, лет на пяток-другой. Стройность обрету. Послушай, Безголовый, я ж тебе рану-то перевязал.  — Он тронул Бартоломеуса за плечо.  — Все крепко. Ничего плохого тебе не хочу. Веришь?
        Будь Бартоломеус в силах улыбаться, он бы улыбнулся.
        — Поверю, если жив останусь,  — пообещал он. И попробовал подняться.  — Ау-у-у!  — Страшная боль пронзила бок. В глазах потемнело. Он повалился навзничь.
        — Браток, у тебя, кажись, ребра переломаны,  — высказал предположение Упырь.  — Ты вот что, ты лежи, браток. Я сейчас людей позову Только уговор: я уйду, а ты — никому про потайной ход.
        — Какой такой ход?
        — Ну, тот, что в соседней каморке. Через который мы с Шлавино проползли. Темная ему память!
        — Иди,  — кивнул Бартоломеус.
        Некоторое время спустя у входа в подземную лабораторию раздался зычный крик:
        — Убива-а-юу-у-ут!.. Люди-и-и!.. Убива-а-юу-у-ут! А-а-а-а-а-а!..
        Далее Упырь жирным колобком скатился вниз. Сиганул мимо Бартоломеуса в каморку с гомункулюсами. Шур-шур, — зашебуршало там. И стихло.
        На лестнице послышались голоса. Заметались по стене блики от факелов. Фукс и Вольф спускались в подземелье, выставив вперед топоры.
        «А все-таки я убил его сам,  — подумал Бартоломеус, закрывая глаза.  — Склянка не была разбита…»

        Глава 7
        Про голубой цветочек, страшное слово «аутодафе» и событие, завершающее всю эту историю

        Все эти три недели, проведенные Бартоломеусом в постели, в замке царил траур. Хотя, если точнее, траур царил в сердцах посвященных. О том, что граф Эдельмут, превратившись в ящерицу, был проглочен чудовищем, знали немногие — Бартоломеус, принцесса Розалия, Эвелина, Марион и Пауль. Всем же остальным было объявлено: граф Эдельмут уехал по делам в соседнее графство Грюнталь и вернется не скоро.
        Первые две недели после сражения с пауком Бартоломеус находился между жизнью и смертью.
        — Сломаны два ребра,  — установил врач.  — Ребра прокололи мышцу и вызвали гнойное воспаление. Необходимы покой, обильное питье и уход.
        Больной метался в лихорадке, не узнавая никого.
        Однако заботливые руки фрейлин — которые оказались не только болтушками, но и деловитыми сиделками (в те времена женщины даже высокого положения неплохо разбирались в уходе за больными),  — так вот, руки фрейлин, а также доброе сердце принцессы Розалии и в особенности целебный пионовый бальзам сделали свое дело. Воспаление стало уменьшаться, а раненый начал потихоньку поправляться.
        И хотя от слабости он часто погружался в сон, полный кошмарных видений, еще долго не мог без стона двигать рукой, хотя сломанный бок не давал подняться с постели,  — все же с каждым днем Бартоломеусу становилось лучше.
        «Лучше». Можно было бы сказать так про человека, возвращавшегося к жизни. Но всю радость выздоровления Бартоломеусу отравляло воспоминание о последних минутах графа Эдельмута. А точнее, мысль о том, что он «не успел».
        Не успел. Хруст косточек ящерицы преследовал его во сне. Не поймите неправильно: он не слишком горевал о своем погибшем господине. Истинную сущность Эдельмута он узнал во всей красе в последнем разговоре с графом. Нет, не это мучило его.
        Но Эвелина. Маленькая его госпожа, которая так долго искала отца. И нашла, чтобы тут же потерять. Он всю жизнь будет повинен перед ней. Ему нет прощения.
        Одно утешало — Эвелина таки унаследует графство. Принцесса Розалия, конечно же, подтвердит, что девочка является дочерью погибшего графа Эдельмута.
        А Эвелина… Эвелина и не думала о графстве. Ни о графстве, ни о наследстве. Трудно гадать, о чем в это время были ее мысли. Несомненно, потрясенная гибелью графа, она долгие дни находилась в состоянии молчаливой задумчивости. Никто не слышал от нее ни единого слова. Как будто со смертью отца девочка потеряла дар речи.
        Ни сострадательной принцессе, ни веселым фрейлинам не удавалось ее растормошить. Глубоко погруженная в себя, она будто не понимала, где находится и что происходит вокруг. Она почти не ела, не отвечала на вопросы и ни разу не заплакала.
        Принцесса сильно беспокоилась о ней. Марион проливала горькие слезы, Пауль бестолково ходил вокруг да около — Эвелина не замечала никого.
        И лишь когда ей наконец разрешили войти в комнату выздоравливающего Бартоломеуса — вот тогда-то, после двух недель молчания, она заговорила в первый раз.
        Со стуком закрылась дверь.
        Оказавшись у постели больного, она долго стояла, во все глаза глядя на худого человека, бледного до желтизны.
        — Эвелина,  — молвил Бартоломеус, дотрагиваясь до ее черных кудрей.
        — Бартоломеус, я люблю тебя!..  — Брови девочки изогнулись, по щеке скатилась слеза.
        Он притянул ее к себе здоровой рукой. И долго не отпускал, закрыв глаза и проводя пальцами по ее черным шелковистым волосам…
        Прошло очень много времени, прежде чем она снова подняла голову.
        — Он… он очень страдал?  — спросила она. Конечно же, об отце.
        Несколько мгновений Бартоломеус внимательно смотрел на свою госпожу.
        — Он очень любил ваше сиятельство.
        По лицу Эвелины скользнула слабая улыбка.
        — Не зови меня больше «сиятельством»,  — попросила она, сильнее прижимаясь к его плечу.  — Никогда.
        Он накрутил на палец один из ее локонов. Отпустил. И улыбнулся.

* * *

        Они сидели в гостевой зале. Жарко трещал огонь в камине: в замке было прохладно до того, что приходилось ходить в куртках и теплых безрукавках. На твердом диванчике, устланном цветастым ковром, сидели принцесса Розалия с Эвелиной и Марион. Держа в руках по большой раме с натянутым на нее полотном, все трое вышивали. «Блюмхен-фюр-блюмхен» — очень сложный узор, требовавший чрезвычайного внимания и полнейшей сосредоточенности.
        Само собой, важная работа не исключала сопутствующей болтовни. Не закрывая рта и почти не глядя на то, что выделывают руки, принцесса болтала без умолку. О том, о сем, о пятом, о десятом. В основном лишь — чтобы отвлечь Эвелину от грустных мыслей об отце. Девочка чрезвычайно впечатлительна, считала Розалия,  — из тех, кто впадает в печаль по малейшему поводу и грустит в три раза дольше положенного.
        «И из тех,  — подумала она, бросив взгляд на девочку,  — которым обязательно нужен любящий отец».
        Сидевший рядом на полу Пауль тренькал на лютне. Мальчишка, смотрите-ка, был не лишен таланта. Расположившись на маленьком стульчике напротив, делая вид, что слушает музыку, внимал болтовне принцессы Бартоломеус. Он уже настолько поправился, что мог ходить, только берег руку.
        — Одного не пойму,  — сказала Марион, возясь с узелком.  — Каким таким манером ее сиятельство унаследует графство, если она «умерла»?
        — Тссс!  — громко зашипел Пауль, вращая глазами. Это была тема, которая втайне беспокоила всех. Но так вот просто взять и ляпнуть за вышивкой…
        — Что?  — не поняла девочка.  — …А кроме того, ее сиятельство ведь «похоронили» на глазах у всего народа!
        — М-да, это серьезное препятствие,  — подтвердила принцесса, вытягивая нитку из голубого цветочка.  — Боюсь, люди подумают, что старая Розалия выжила из ума, предлагая в наследницы девчонку, которую каждый альтбуржец видел лежавшей в гробу.
        — Но, позвольте,  — возразил Бартоломеус.  — Мы просто вытащим куклу из склепа и покажем всем, кто на самом деле был «похоронен»!
        — Вы полагаете, друг мой,  — перевела принцесса взгляд с голубого цветочка на голубые глаза Бартоломеуса,  — вы полагаете, это самый лучший выход?
        — Но ведь никакого другого просто нет!
        Вот тут-то… Вот тут-то, воткнув иглу в середину цветочка, Розалия и произнесла:
        — Позвольте, как нет?
        Это «позвольте, как нет» прочно вошло потом в жаргон двенадцати фрейлин (подслушивавших через замочную скважину, но, конечно, не выдавших ни единой душе тайного разговора). «Позвольте, как нет?» — неизменно отвечали они на вопрос, существует ли предел их болтовне. «Позвольте, как нет?» — удивлялись они на вопрос, нет ли у их госпожи желания пережить еще одного мужа. «Позвольте, как нет?» — вопрошали они лицо, интересующееся, имели ли они когда-либо мнение, отличное от принцессиного…
        Однако вернемся к Розалии.
        — Позвольте, как нет?  — спросила она. И, сдвинув брови, воззрилась на Бартоломеуса.  — Вам, голубчик, не хватает воображения.
        Это была неправда. Бартоломеусу хватало воображения. Просто кроме воображения ему хватало еще и благоразумия.
        Чего нельзя было сказать о принцессе. С хитрой улыбкой старушка отложила вышивку.
        — Я много думала об этом. И вот прошлой ночью мне в голову пришла одна забавная мыслишка.
        С лукавой улыбкой поманив к себе присутствующих, она принялась шептать.
        И шептала долго-долго.
        И тихо-тихо.
        Так что замочная скважина, как ни напрягала двенадцать пар ушей, расслышать не смогла…
        Закончив шептать, принцесса выпрямилась и обвела всех сияющим взглядом.
        — Ну, так как вам?
        — Безумие!  — задохнулся Бартоломеус.
        — Чудесно!  — захлопали в ладоши дети.
        — О, нет, я на это никогда не соглашусь,  — попятился Бартоломеус вместе со стулом.
        — Даже и не думайте, Бартоломеус,  — строго молвила принцесса.  — Вы достойны этого, я твердо знаю. Кроме того, от вас никто не требует соглашаться или не соглашаться. Вы просто выполните мой приказ.
        — Но, ваше высочество!..  — схватился за голову несчастный.
        — В конце концов подумайте о девочке: ведь она еще совсем мала, чтобы править графством, и поэтому король обязательно назначит ей опекуна. А тот… Кто знает, что за человек он окажется и как отнесется к ребенку?
        — О, пожалуйста, Бартоломеус, согласись, я так этого хочу!  — бросилась Эвелина к нему на шею.
        — Правда?..  — оторопел он.
        — Очень-очень-очень!
        Принцесса тихо засмеялась, радуясь сиянию, вновь появившемуся на лице девочки.
        — Нет, это будет прелесть как забавно!
        А дверь, с досады, что ничего не поняла, обиженно затряслась.

* * *

        Холодный ноябрьский ветер теребит голые ветви деревьев. Раскинули мохнатые лапы стройные пихты и ели. В лесу тишина. Лишь крикнет иной раз сыч. Да пробежит по шершавому стволу, перебирая лапками, рыжая белочка. Да зашуршит старая листва под копытом оленя. Или коня. Бредущего между соснами и елями по тропинке — тропинке, проложенной пилигримами.
        Тррап, тррап, тррап, тррап…  — хрустит валежник под ногами коня. Трещат ветви, цепляясь за широкополую шляпу пилигрима.
        Между стройными соснами и мохнатыми елями забелели стены скромной обители Святых Голубиц.
        …Журчал ручеек меж голого кустарника. Ах, ледяная вода! Приятно с утра окунуть руки в прозрачный родник и плеснуть себе в лицо. Что святая Матильда и сделала.
        У-ухх, хорошо! Поморгала. Потрясла головой. И еще раз! Еще! Ух, свежо!
        Умывшись, села на бережку, вытащила из-под рясы хорошенькую гребенку И, глядя в прозрачную воду, как в зеркало, принялась расчесывать усы.
        Шшить!.. Шшить!.. Хороши. Пушисты.
        Черная тень затмила блики солнышка на воде.
        Монахиня подняла голову.
        И — ах!  — перевернулась от неожиданности наземь. Грязные пятки взметнулись в воздух, хорошенькая гребенка отлетела в кусты.
        Мерзкое чудище — тело мужчины, голова кабана — стояло перед ней.
        — Приветствую тебя, святая матушка. Долгий путь проделал, чтобы встретиться с тобою. Узнаешь ли меня?
        — Ты… ты… Сгинь, мерзкое чудище!.. Пропади, отродье Сатаны!
        На коленях попятившись назад, Матильда уперлась спиною в колючий куст. Приподнялась, размахнулась… Да как рассечет воздух святым крестом! Второй раз!.. Третий!..
        Только молния не сверкнула.
        Остановилась. Воззрилась сверкающим оком на незнакомца..
        А тот — ничего. Не шелохнулся. Уперся руками в бока, смотрит.
        — Так-то ты встречаешь старых знакомых.
        Перепрыгнул через ручей. Опустился рядом.
        Дрожала Матильда, как у агнца хвост. Глядя в свиные глазки. А он еще руку на плечо положил, урод — чтоб не сбежала. А другой — раз!  — и голову снял. И новую надел.
        Ее собственную!
        …Против всякого обморока помогает холодная вода. Приведенная в чувство хорошей порцией родниковой воды, сидела Матильда, прислонившись к стволу сосны, и слушала, и слушала…
        Рассказ незнакомца был короток. Так и так, из рода Безголовых, служит он у одной влиятельной особы. Про принцессу Розалию слыхала ли? Вот. И по одной щекотливой причине — не будем говорить, по какой, то секрет принцессы — понадобилась ему, Безголовому, ее, Матильды, голова. То дело уже — прошлогодний снег, вспоминать о нем не стоит. Кроме одной вещи…
        — Вернее, двух.  — Тут взгляд Безголового уперся в Матильду так, будто пригвоздил к месту — не двинешься…
        — В тот день, когда я надел твою голову, как раз была пятница. Пятница!  — шевельнул он бровями.  — Но усы не кудрявились.
        Матильда задумчиво посмотрела на соседнюю сосну.
        — Для меня это была неожиданность. Понимаешь? Такой поворот ставил крест на моих планах. Мне пришлось в срочном порядке искать средство для завивки усов. И, поверь, в твой адрес было высказано немало приятных пожеланий.
        Скромно потупив взор, Матильда обмерла.
        — Однако это еще не все.  — Тут губы незнакомца скривились в усмешке.  — Знаешь ли, каково было второе мое наблюдение?
        Недоуменно поморгав, Матильда молча замотала головой.
        — Вторым моим наблюдением была щетина. О, да! Щетина, которая росла на твоих щеках. С каждым днем она становилась все длиннее и длиннее, и — какое неудобство!  — мне срочно пришлось искать лезвие, чтобы побриться.
        Щеки Матильды покраснели. Не зная, куда спрятать глаза, она пристально воззрилась на свои ногти. Как и полагается лесной святой, ногти были неровно обгрызенными и непременно с черными полосками грязи.
        — Я долго думал, что бы все это могло значить. И задавал себе вопрос: кто есть на самом деле святая Матильда? Есть ли она монахиня или есть ли она…  — Тут Безголовый не поленился наклониться, чтобы заглянуть матушке в лицо.  — …Или есть ли она монах?
        — Ку-кук!  — высказалась кукушка с сосны в наступившей тишине.
        — Кхе, кхе…  — хрипло откашлялась Матильда.
        — Да-да, вот именно, и я о том же,  — кивнул Безголовый.  — Все это пахнет аутодафе.
        При упоминании страшного слова «святая» вздрогнула.
        — Подите прочь, все это ложь!  — побледнела она и попыталась встать.
        Но не так-то легко было вырваться из сильных рук Безголового.
        — О, да!  — пригвоздил тот матушку обратно к стволу.  — То же самое сказала и принцесса Розалия. Когда я высказал ее высочеству свои подозрения. Благочестивая принцесса была потрясена до такой степени, что у нее случилось несварение желудка. Мы долго спорили и решили устроить тебе испытание. Выдержишь — принцесса щедро одарит обитель. Не выдержишь…
        — Испытание? Какое?  — в голосе монахини прозвучала тревога.
        — Самое простое,  — успокоил Безголовый.  — Ничего не надо делать. Мы просто разденем тебя — но не здесь, а при народе. И тогда уж посмотрим: монахиня ты — или все же…
        Шумел ветер в ветвях. На вершине сосны прыгала кукушка.
        Краска на щеках «святой Матильды» сменилась с белой на красную… с красной — снова на белую… а затем на нежно-голубую.
        — Чего вы от меня хотите?  — прохрипела она. И торопливо пояснила: — Есть мощи святой Агаты — в обители за алтарем. Могу сотворить чудо… Пророчество любое… Только не испытывайте!  — взвизгнула бедняжка. И, грохнувшись на колени, в отчаянии закрыла лицо руками.
        Несколько мгновений Безголовый задумчиво глядел на сотрясавшуюся в рыданиях «святую матушку». Черный платок съехал на затылок, открывая красную лысину, лицо расквасилось от слез, усы растрепались… «Святая» была не на шутку испугана.
        — Сколько лет живу в монастыре…  — всхлипывала она тоненько.  — Все сестры довольны… Пощусь, молюсь… Каждую пятницу — чудо какое или пророчество… Уж как стараюсь Бога не прогневить… Какая разница-то — монах или монахиня? Если честно Богу служу? И-и-и-и-и!..
        — Ну, ну… Пророчество. Гм… А ты и вправду умеешь пророчествовать?
        — Как же, конечно!  — Подняв голову, «Матильда» всхлипнула.  — Обычно по пятницам, но для принцессы, в виде исключения…  — Глаза «монахини» засветились надеждой.
        — Гм, гм… Ну что ж…  — Он окинул ее испытующим взглядом.
        Вытерев слезу, «Матильда» робко улыбнулась.
        — Что ж, скоро у нас как раз пятница. Я дам тебе коня… Ты хорошенько закрутишь свои усы и объедешь все окрестности, начиная с Альтбурга — со следующим пророчеством…
        Взяв под руку «святую», Безголовый углубился с нею в чащу — инструктировать.

* * *

        Ту пятницу долго не могли забыть. Потом этот день назвали «днем святой Матильды» и праздновали его каждый год, служа в церкви мессу И даже полвека спустя вечером за прялкой бабушки рассказывали внучкам про святую монахиню, появившуюся на улицах Альтбурга — балахон в прорехах, на шее огромный крест… «А усищи — вот такущ-щ-щие!»
        Собственно, святая Матильда появилась сразу в двух местах: в Альтбурге на улицах и в Шлосбурге на площади перед дворцом епископа.
        Обе — то есть, одна, конечно — выражались непонятно, но впечаляюще. Размахивая руками и тыча посохом в собравшуюся толпу, волновали народ пророчеством.
        Не верил кое-кто, насмешничал — потом улыбочку-то спрятал. Сам епископ выходил, слушал, брови хмурил. Поверил, не поверил — непонятно. Но святую обижать не велел.
        А та вдохновенно носилась по улицам, по переулкам: глаза горят, усы на грудь свисают — кудрявые!  — пятки так и мелькают. За день обежала весь город. И собрав за собой толпу немалую, подалась в пригород.
        И там пророчествовала, глазами сверкала, речи вела удивительные, народ смущала донельзя. Как в Шлосбурге, так и в Альтбурге.
        Вечером, сидя за шахматами перед камином, епископ Хайлигман спросил у своего неизменного собеседника и советчика, аббата Фридмана:
        — Когда, говоришь, она предсказала чудо? В день святого Николауса?
        — Ровно в полдень,  — подтвердил тот.
        — Вели, голубчик, заложить карету. Поглядим на чудо. Если не подтвердится — сожгу мерзавку на костре. А если подтвердится… испрошу нижайше один ус для нашего собора.
        Вот и все, пожалуй.
        Хотя нет. На паперти церкви святого Юлиана, что в Альтбурге, юродивый Гаврик (впоследствии его стали называть блаженным Гавриилом Альтбуржским), щуря подслеповатые глазки, собирал вокруг себя народ:
        — Вижу… вижу!.. Чую… чую!.. Стоит на холме замок. Сидит в темной башне орел-птица… Бьется крылами… Смотрит в сторону графского склепа… Радуется орел: будет чудо… в день святого Николауса… ровно в полдень!.. И снизойдет на землю блаженство великое, и возрадуется и стар и млад!..
        Любил народ Гаврика. Собирался толпами. Шушукался, и так и этак фразу про «великое блаженство» толкуя.
        Готовил непотребство отчаянное.

* * *

        Вы, золотой читатель, уже и без объяснений давно поняли, что за чудо намечалось на полдень святого Николауса. Потому, не тратя времени на цветастые описания, предоставлю вам короткий рассказ о событиях того дня. Да не свой — а записанный давешним хронистом славного города Альтбурга, Ионасом Шрайбером:
        «В то морозное ясное утро, когда ребятишки, едва проснувшись, бегут вытаскивать из своих сапожек подарки от доброго Николауса[1 - Вечером накануне 6-го декабря, дня Святого Николауса, дети ставят перед дверью сапоги в надежде, что к утру они будут наполнены сладостями. Так оно обычно и случается. За исключением тех редких случаев, когда особо скверные детишки вместо сладостей находят в сапоге кусок угля. (Примечание автора).], толпы взрослых, недвусмысленно вооруженных и возглавляемых Гавриилом Альтбуржским, потекли в направлении замка Нахолме.
        Готовились взломать ворота, перебить стражу, задушить или даже разорвать на кусочки Безголового Монстра — как получится. В общем, настроены были по-серьезному.
        Все оказалось проще, чем думали, В ответ на две-три пробные угрозы мост упал как подкошенный, ворота растворились сами. Победителей пропустили с одним только условием: не душить и не рвать на кусочки привратника, садовника и кухарку — единственных обитателей пустующего замка.
        Обрыскали весь замок и быстро нашли: в башне, в клетке, сидела, хлопая крылами, орел-птица. Величава была птица, царствен был взгляд ее. А клетка — вся из золота!
        Всю дорогу до альтбуржской площади несли клетку, аки хеургвию — высоко подняв над головами. Гордо смотрела птица, грозно сверкали глаза. И радостно бились сердца у альтбуржцев в предчувствии «великого блаженства».
        Туг и вторая партия взрослых подоспела, святой Матильдой возглавляемая. Гроб с невинноубиенной попросту выволокли из склепа монастыря св. Гуркенов и таким же манером, что и орла, доставили на площадь.
        Ибо сказано было в полдень. А это значит — гляди на часы, ровно в двенадцать произойдет чудо. Поскольку же часы были только одни и только на площади, все собрались здесь.
        Приехал епископ Хайлигман со свитой. Приехала принцесса Розалия. Понаехало немало местных дворян. На площади было не протолкнуться. Ржали кони, свистели мальчишки, препирались стражники с толпой, не подпуская близко к гробу. Все стихло, когда часы начали бить двенадцать.
        Святая Матильда, уж на что слабая женщина, а одной рукой — хрррысть!  — и оторвала крышку гроба. Упала деревянная доска с глухим стуком на камни мостовой. «Ахх!» — пронеслось над площадью.
        Какие розовые щечки были у покойной! Сразу видно, девочку живой похоронили.
        Далее все произошло очень быстро.
        Когда покойница открыла глаза, площадь огласилась ликующими криками.
        Когда села в гробу, народ попадал на колени.
        Когда обняла нежными ручками гордую птицу орла, вздох восторга пронесся над сотнями голов, слезы закапали у многих из глаз.
        На всей площади воцарилась такая звенящая тишина, что можно было услышать, как тащит кошка колбасу из лавки мясника.
        Долго гладили ручки по сизым крыльям, по белой голове, по загнутому клюву величавой птицы.
        Задержав ладонь у клюва, девочка что-то ласково сказала. В ответ орел мотнул головой, будто проглатывая. И в следующий миг…
        Десятка с два самых истеричных женщин похлопались в обморок. Кони дико заржали, ишаки закричали. А остальная толпа так исступленно завопила, что задрожали стены близстоящих домов. Так взволновался народ.
        И было отчего. Орел исчез на глазах у всех и вашего покорного слуги. Вместо него появился рыцарь: орлиный нос, волнистый волос, глаза горят, золотая цепь на груди.
        Вот глаза его прищурились. Брови надменно поползли вверх. А губы сжались в прямую линию.
        — Виват графу Эдельмуту!  — загремело над площадью.
        — Виват!..
        — Виват!..
        Заулыбался, маша ручкой, епископ Хайлигман.
        Зааплодировали принцесса Розалия с ее свитой.
        Вытащив меч из ножен, граф Эдельмут отсалютовал народу. Обнял дочь. И взяв ребенка за руку, двинулся в направлении…
        Тут Берт Кауфманн, богатый и всеми уважаемый представитель купеческой гильдии, перебежал ему дорогу — да так стремительно, что граф чуть не споткнулся. В руках у всеми уважаемого был длинный, исписанный мелким почерком свиток.
        — Вот,  — были протянуты графу с поклоном свиток и перо,  — касательно «великого блаженства»…
        Так был подписан договор о предоставлении славному городу Альтбургу долгожданной независимости.
        — Да здравствует граф Эдельмут!..  — грохотала площадь.  — Живи он вечно!.. Славься в веках!..
        А граф, поставив подпись, двинулся в направлении церкви св. Юлиана, чтобы возблагодарить Господа за совершенное чудо…»
        Проходя мимо принцессы Розалии, его сиятельство остановился.
        — Поздравляю, граф,  — улыбнулась принцесса.  — Эта ваша голова вам очень идет.
        — Все выдумки вашего высочества,  — произнес он тихо, целуя высочайшую ручку.  — Из-за вас я продал душу черту — и иду сейчас благодарить за это Господа.
        — Вы продали душу?  — пожала принцесса плечами.  — Каким же образом? Тем, что отдали горожанам их город? Или тем, что подарили девочке отца?
        — Я не достоин этого положения.
        — Уж кто-кто, граф, а вы-то как раз достойны вашего положения,  — сказала принцесса серьезно.  — И не пытайтесь мне возражать.
        Хмыкнув, граф двинулся дальше — целовать руку епископу. А принцесса с улыбкой посмотрела ему вслед:
        — Он великолепен. Не правда ли?
        — Великолепен!  — с жаром подтвердили фрейлины.  — Воистину великолепен!
        Бил колокол на церкви св. Юлиана. Кричал народ. Улыбался епископ. Доедала кошка колбасу. А Эвелина сияла от счастья.
        Потому что она наконец обрела отца. Такого, какого искала долго. Настоящего.

        Послесловие

        Вот, пожалуй, и вся история. О чем еще можно упомянуть? После чуда с воскресшей невинноубиенной, слава о святой Матильде распространилась по всему королевству и за его пределами. В монастырь Святых Голубиц устремились толпы народу, обитель расширили, заново отстроили в камне. Вдоль дороги в монастырь выросли многочисленные трактиры для паломников, где можно было не только сытно отужинать и переночевать, но и купить себе полюбившегося фасона власяницу или распятие, икону или деревянную фигурку с изображением святой. А ус святой Матильды и теперь еще хранится в главном соборе Шлосбурга.
        Юродивый Гаврик… простите, блаженный Гавриил Альтбуржский быстро разбогател на подношениях. Уже через год покинув паперть церкви св. Юлиана, он поселился неподалеку — в новом просторном каменном особняке, выходящем окнами на площадь.
        Монастырь Святых Пигалиц переименовали в монастырь Святой Эвелины. И по праздникам в монастырском саду играли виолы, пели флейты, а сама Эвелина щедро одаривала девочек конфетами.
        Замок Наводе опустел, лабораторию Шлавино замуровали — сначала кирпичом, а поверху еще каменными глыбами толщиной в три фута. Правда, кое-кто поговаривал про потайной вход. Но его не нашли, как ни старались. И куда унырнул Упырь той страшной ночью, так понять и не смогли.
        Сам же Упырь — Гайст фон Дункель, верный друг и вассал погибшего Шлавино — бесследно пропал. Само собой, в страшном замке Залесом никто не соглашался поселиться. Не то что поселиться — близко никто не подходил. И с годами замок так оброс непроходимой чащей, что место то стало походить на замок Спящей Красавицы — героини популярной в те времена сказки. Про него и до сих пор рассказывают страхи: будто по ночам со стороны замка доносятся странные звуки, а в узких оконцах мелькают голубые огоньки.
        Что же касается собственно наших героев, то граф Эдельмут со своей дочерью Эвелиной, воспитанницей Марион и оруженосцем Паулем жили дружно и мирно. Они вместе ездили на прогулки, на турниры (как зрители, конечно!), на балы и всякие празднества. Они даже были приглашены на свадьбу принцессы Розалии, которая — была не была!  — решилась пережить еще и пятого супруга. В общем, развлекались как могли.
        Одну только странность имел, по слухам, граф Эдельмут: он никогда не ездил на охоту. Убить зверя было для него — ни-ни! Рассказывают даже такой казус. Однажды граф выехал на прогулку, и навстречу ему вышел дикий кабан. Вместо того, чтобы схватить копье и заколоть глупого зверя, граф соскочил с коня и о чем-то тихо заговорил с ним.
        Далее — совсем чудеса. Граф привел вепря к себе в замок, завел в покои… После чего вепрь пропал. Пропал, как будто его и не было!

        Зато в замке появилось новое лицо. Некий Швайн. Очень впечатляющей наружности. И не просто Швайн, а господин Швайн, управляющий замком Нахолме. Со своими обязанностями он справлялся превосходно, будто пол-жизни прожил в замке. А вскоре и женился — на некоей Жозефине, озорной девушке, обожавшей одеваться во все розовое.
        Кажется, все. Во всяком случае — все, что касается тайны графа Эдельмута, какой она дошла до нас со слов автора манускрипта..
        А закончим мы словами из того же манускрипта:
        «…Пишу, рука слабеет. Я знаю, что скоро кончится мой век. До двухсот мне не дожить, Безголовые умирают молодыми. Потому всю мою великолепную коллекцию голов я завтра же велю замуровать в стену. Вместе с нею — и колбу с гомункулюсом моего друга Вилли. Пусть никто не потревожит его человеческой жизни, которую он выбрал себе сам.
        Надеюсь, что записанная здесь исповедь как-то поможет мне оправдаться перед Небесным Судом за то, что многие годы занимал не данное мне от рождения место. Молю Бога, чтобы жизнь Эвелины и всех, кого я люблю, была долга и счастлива.
        Бартоломеус.
        Тридцать первого декабря 1399 года от Рождества Христова».
        notes

        Примечания

        1

        Вечером накануне 6-го декабря, дня Святого Николауса, дети ставят перед дверью сапоги в надежде, что к утру они будут наполнены сладостями. Так оно обычно и случается. За исключением тех редких случаев, когда особо скверные детишки вместо сладостей находят в сапоге кусок угля. (Примечание автора).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к