Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Детская Литература / Де Фомбель Тимоте / Тоби Лолнесс: " №01 На Волосок От Гибели " - читать онлайн

Сохранить .

        На волосок от гибели Тимоте де Фомбель
        Тоби Лолнесс #1
        Двухтомник «Тоби Лолнесс» — «На волосок от гибели» и «Глаза Элизы» — вышел во Франции в 2006 -2007 гг., а затем был переведен на 28 языков и стал мировым бестселлером. Завоевав около 20 престижных французских и международных литературных наград, этот остросюжетный роман в жанре фэнтези принес мировую славу автору — молодому французскому писателю и драматургу Тимоте де Фомбелю.
        Первая из двух книг — «На волосок от гибели» — знакомит с главным героем и сказочным миром, в котором разворачиваются события романа. Крошечный мальчик Тоби и его семья живут на огромном Дереве. Отец Тоби, ученый, создал механизм, способный превращать древесный сок в энергию. Он отказывается раскрыть секрет своего великого изобретения, потому что уверен: оно может погубить Дерево и его народ. Семью Лолнесс отправляют в тюрьму. Сбежать удается одному Тоби, но с этого момента жизнь мальчика висит на волоске. Как спасти родителей от неминуемой смерти? Как противостоять целой армии злодеев, когда твой рост — всего полтора миллиметра? Как совершить невозможное и сделать так, чтобы твой мир не перестал существовать?

        Тимоте де Фомбель
        Тоби Лолнесс
        На волосок от гибели

        Посвящается Элизе и ее маме

        Часть первая

        Способны ангелы принять за корень крону,
        Питомицу небесных гроз,
        Как будто корнем бук привязан к небосклону,
        А в землю маковкою врос.
    Райнер Мария Рильке[1 - Из книги «Сады», перевод В. Микушевича.]

        1
        Травля

        Для своего возраста Тоби был невысоким — всего полтора миллиметра. И все-таки он не смог спрятаться в трещину коры целиком — наружу торчали ступни. Тоби замер. Его накрыла ночная тьма, затопив всё вокруг.
        Тоби глядел на небо, усыпанное звездами — яркими, как никогда, в глубоких темных озерах ночи, что растеклись по краям огромных порыжелых листьев.
        «Когда Луна отворачивается, звезды пляшут»,  — думал он, повторяя про себя: «Даже в раю небо не потрясло бы меня так, как сейчас. До глубины души, до глубины души…»
        Понемногу он успокаивался. Ощущал затылком и шеей мягкость мха. Ночной воздух холодил влажные от слез виски.
        Тоби забился в щель в черной коре. Нога перебита, на плечах ссадины, в волосах запекшаяся кровь. Руки в занозах горели от боли, крошечное истерзанное тело изнывало от усталости и онемело.
        Несколько часов назад его прежнюю жизнь разрушили, и он не мог понять, зачем уцелел. Мальчик вспоминал, как ему, любопытному и непоседливому, все постоянно твердили: «Тоби, опять ты здесь?» А теперь он сам себе шептал: «Тоби, ты здесь? Опять?»
        Да, он выжил, но невыносимо страдал от горя, которое было больше неба над головой.
        Тоби не отрывал взгляда от небосклона — ухватился за звезды, как дитя за руку матери, чтобы не потеряться в толпе на празднике цветов. Он знал: «Если закрою глаза — умру».
        Глаза, две мутные лужицы слез, таращились изо всех сил. Внезапно он услышал голоса. И мгновенно на него навалился страх. Их было четверо — ребенок и трое взрослых. Мальчишка нес факел, освещая им путь.
        — Он где-то здесь, не мог далеко уйти,  — сказал один.
        — Поймаем его. Пусть ответит за все. Как отец и мать,  — отозвался другой.
        Глаза третьего светились во тьме желтыми огоньками.
        — Уж он ответит, не сомневайся. Мы до него доберемся,  — пробормотал он, сплюнув.
        Тоби так хотелось, чтобы происходящее оказалось дурным сном: вот сейчас он проснется, бросится в спальню к родителям и будет плакать навзрыд… А его утешат, отведут в пижаме на кухню, зажгут свет, напоят теплой водой с медом, угостят пирожными, приговаривая: «Не плачь, Тоби, малыш, теперь все хорошо, все хорошо».
        Но он по-прежнему, дрожа с головы до пят, прятался в узкой трещине и безуспешно пытался улечься так, чтобы не было видно слишком длинных ног. Мальчика тринадцати лет травили всем миром, его мир восстал против него.
        Затем Тоби услышал еще один голос, и холод и страх этой чудовищной ночи затмила душевная боль.
        Заговорил один из самых близких ему людей, Лео Блю, его лучший друг.
        Они познакомились, когда обоим не было и пяти. Лео попытался украсть полдник Тоби, а тот с ним просто поделился, и с тех пор они продолжали делить поровну все, что им выпадало: радости и горести, вкусности и наказания.
        Лео жил у тетки. Его родители умерли. От отца, Эля Блю, знаменитого искателя приключений, ему не осталось ничего, кроме бумеранга из светлой древесины. Многочисленные несчастья рано закалили мальчика, сделали по-настоящему сильным, способным как на подвиги, так и на преступления. Тоби ценил его лучшие качества — ум и отвагу, стараясь не замечать дурного.
        Вскоре Тоби и Лео стали не разлей вода. Одно время их даже называли «Тобилео», в одно слово.
        Когда родителям Тоби предстояло переселиться на Нижние Ветви, мальчики, чтобы не расставаться, спрятались под почечными чешуями. И просидели там два дня и три ночи, пока их не нашли. Тоби вспомнил, что тогда впервые увидел, как его отец плачет.
        Однако теперь, холодной ночью, Тоби, испуганному и одинокому, забившемуся в трещину коры, казалось невероятным, что прежний Лео Блю стоял вот тут, совсем близко, и размахивал факелом во тьме. Это был, наверное, уже другой человек.

        — Мы поймаем тебя! От нас не уйдешь!  — взвыл лучший друг Тоби, и сердце мальчика чуть не выскочило из груди.
        Крик эхом отражался от ветвей.
        И тут он ясно вспомнил один эпизод из детства.
        Когда Тоби был совсем маленьким, ему подарили ручную тлю по имени Лима. Он еще не умел ходить, и она возила его на спине. Но однажды в разгар игры Лима вдруг сбросила его наземь, пребольно укусила и едва не затоптала. Она взбесилась, и родителям пришлось ее усыпить. Тоби запомнил глаза обезумевшей Лимы: потемневшие, словно кора под дождем. Мама сказала тогда: «Лима сошла с ума, и такое может случиться со всяким».
        — Мы поймаем тебя!
        Лео вопил, как дикарь, и Тоби подумал: какой страшный взгляд, должно быть, у него сейчас. Глаза бешеного животного, потемневшие, словно кора под дождем.
        Преследователи приближались, тыча в каждую выемку, в каждую расщелину копьями с острыми наконечниками,  — Тоби догадался об этом по стуку. Они разыскивали его. Упорно, с азартом, будто охотились на термитов: раз в году, весной, отцы с сыновьями гнали зловредных тварей, взбираясь на самые отдаленные ветви.
        — Уж мы его выкурим из норы!
        Голос прозвучал совсем рядом, и Тоби ощутил на щеке горячее дыхание говорившего. Или ему почудилось? Мальчик лежал, не шевелясь, даже не решался закрыть глаза. Тьму прорезал свет факела, копья шарили всё ближе.
        Острие глубоко вонзилось в кору возле виска. Крошечное тело мальчика парализовал ужас. Он по-прежнему не отрывал взгляда от неба, которое теперь почти скрылось за силуэтами охотников. Они нашли его. Все кончено.
        Внезапно тьма поглотила пламя. Раздался яростный крик:
        — Чтоб тебя! Лео! Ты же факел потушил!
        — Я его выронил… Простите. Он упал и погас.
        — Придурок!
        Другого факела у них не было, пришлось продолжить поиски в непроглядной тьме.
        — Нас не остановишь! Не на таких напали. Все равно мы его найдем!
        К трещине приблизился еще один охотник и стал ощупывать ее края. Тоби чувствовал, как чужие пальцы подползают к его лицу. От мужчины несло спиртным — он явно был пьян,  — непослушные грубые руки хватали лишь воздух.
        — Я сам его поймаю! И разорву в клочья. А остальным скажем, что мальчишка сбежал.

        Первый в ответ засмеялся и проговорил одобрительно:
        — Этот добычи не упустит. Прошлой весной сорок термитов прикончил!
        Да, Тоби для них хуже термита, они с радостью пронзят его копьями и сожгут.
        Над ним склонились двое. Ему не спастись. Тоби с трудом оторвал взгляд от неба, которое неизменно утешало и поддерживало его. Как раз вовремя — он успел отпрянуть в тот миг, когда охотник вонзил копье в жесткую древесину.
        Второй запустил руку в щель по плечо. У Тоби из глаз хлынули слезы. К нему тянулись корявые длинные пальцы, замерли, потянулись снова: вот-вот схватят!

        И в это мгновение, как ни странно, мальчик перестал бояться. Он почувствовал величайшее умиротворение. По губам Тоби скользнула улыбка, когда мерзкий голос со сладострастным придыханием произнес:
        — Попался! Я держу его.
        Наступила тишина.
        Остальные сгрудились у трещины.
        Даже Лео Блю умолк — наверное, испугался, что придется смотреть в глаза лучшему другу, которого затравили.
        Все четверо стояли, готовясь схватить раненого ребенка. Но Тоби не боялся никого и ничего. Он даже не вздрогнул, когда мужчина, шаривший в темноте, что-то схватил и с хохотом показал другим.
        Его находку рассматривали в молчании, бесконечном, словно снежная зима.
        Тоби показалось, что охотник оторвал лоскут от его жилета. Вдруг ледяное безмолвие нарушил спокойный голос:
        — Это кусок коры, обычной коры.
        Да, именно кору охотник показывал разочарованным спутникам.
        — Говорил же я вам! Его здесь нет. Паршивец помчался к Нижним Ветвям. Завтра его догоним.
        Послышался ропот. На обманщика, якобы схватившего Тоби, сыпались проклятия. Силуэты мгновенно рассеялись, словно унылый туман. Голоса смолкли.
        И снова все вокруг заполнила тишина.

        Долгое время Тоби не слышал даже собственного дыхания. Не ощущал спиной древесной шероховатости, будто лишился веса.
        Как могли охотники не заметить его? Постепенно он начинал осознавать, что же произошло.
        Пытался восстановить каждую деталь своего чудесного избавления. Мужчина дотронулся до его лица, но решил, что это древесина. А лоскут, оторванный от жилета, принял за кусок коры. И остальные, кроме коры, ничего не увидели. Словно Тоби полностью слился с деревом. Похоже, так оно и было. Дерево укрыло Тоби, спрятало под плащом.
        А вдруг это ловушка?
        Кровь застыла в жилах.
        Ну конечно. Охотник обнаружил мальчика и притаился неподалеку в темноте. Точно, сомнений нет. Неслучайно он говорил, что хочет расправиться с беглецом сам, уничтожить его как термита. Он выждет во мраке и, как только Тоби выйдет из укрытия, набросится на него с копьем.
        Страх комом застрял в горле. Мальчик замер, ловя малейший шорох.
        Ни звука.
        Понемногу Тоби успокоился и вновь увидел небо над головой. Верный друг, присматривающий за ним бесчисленными глазами-звездами.
        Он снова ощутил мягкость нагретого дерева. Позади было долгое лето, и ветви вобрали много солнечного тепла. Тоби был на Верхних Ветвях, открытых солнцу с восхода до заката и пахнущих горячим хлебом, хлебом из пыльцы и листьев, что пекла его мама. Тоби и сейчас почувствовал этот успокоительный запах и доверился ему. Мальчик закрыл глаза и позабыл о страхе, о безумном Лео, о том, что он, Тоби, теперь добыча для охотников, что его преследует многотысячная толпа. Ласковая волна сна подхватила его и унесла, смыла все: тревогу, одиночество, обиду на несправедливость и мучительный вопрос «За что?», терзавший его на протяжении многих дней.
        Все забылось. В кромешной тьме уцелела лишь одна искра света. Один радостный сон все-таки посетил его и развеял горести.
        Ему приснилась она. Элиза.

        2
        Прощай, вершина

        Весь день, спасаясь от врагов, Тоби запрещал себе думать о ней.
        Нет, только не это. Не смей. Невыносимое воспоминание убьет тебя.
        Он окружил свое сердце прочной крепостной стеной со сторожевыми башнями и глубоким рвом. Отправил в дозор множество свирепых муравьев-воинов. Ее образ нужно изгнать во что бы то ни стало.
        Вопреки всем его стараниям девочка в зеленом платье вспоминалась ему непрестанно, то и дело оказывалась здесь, рядом с ним. Здесь, рядом с ним, настоящая, почти осязаемая. Он видел ее яснее, чем небо, вокруг нее вертелись все его мысли.
        Они познакомились, когда семья Тоби покинула Вершину и переселилась на Нижние Ветви.
        Тут следует рассказать об их первой встрече. Оставим ненадолго спящего в расщелине Тоби и перенесемся на пять лет назад, ко времени их переселения.

        В тот год ранним сентябрьским утром, пока другие обитатели Вершины еще спали, Тоби и его родители отправились в дальний путь. Они странствовали неделю вместе с двумя ворчливыми носильщиками, тащившими их скудный скарб,  — семья взяла с собой лишь самое необходимое. На самом деле, чтобы донести два тощих чемоданчика с одеждой, связку книг, папки и картотеку Сима Лолнесса, отца Тоби, помощь им не требовалась. Носильщиков обязали проследить за ними и помешать вернуться.
        Господин Лолнесс был, несомненно, выдающимся ученым своего времени. Никто не проник так глубоко в тайны Дерева. Он сделал ряд блестящих открытий, и все им восхищались. Но обширнейшие познания составляли лишь незначительную часть внутреннего богатства его натуры. Главным его сокровищем была душа, щедрая, лучезарная, бездонная, как звездное небо.

        Сим Лолнесс славился добротой, благородством и чудаковатостью. Из него мог бы получиться отличный комедийный актер. Конечно, профессор Лолнесс не стремился смешить людей, просто обладал безграничной фантазией и неподдельной оригинальностью.
        Случалось, на заседании Верховного Совета, невзирая на присутствие мудрецов преклонных лет, он раздевался догола и доставал из портфеля синюю пижаму, намереваясь вздремнуть. Говорил, что сон — его волшебный эликсир. И все присутствующие понижали голос, чтобы не разбудить профессора.

        Итак, Тоби и его родители день за днем спускались к Нижним Ветвям. На Дереве любое путешествие полно опасностей и приключений. Они шли пешком, то по одной ветке, то по другой, с трудом находя тропу, рискуя заблудиться, попасть в тупик или провалиться в трещину. Осенью не стоило выходить на огромную гладкую поверхность бурых листьев — их часто уносил ветер, и незадачливый путник мог пропасть неведомо где.
        Обитатели Дерева путешествовать не любили. Многие за всю жизнь ни разу не покидали ветки, на которой родились. Находили работу поблизости, годами дружили с соседями… Понятно, почему люди, настолько привязанные к своим ветвям и корням, называли лучших друзей «корешками». И женились только на своих, тех, кто жил на ближайшей ветке. Поэтому, если девушка с Вершины выходила вдруг за юношу из Середины Кроны, их брак считался нарушением правил и вызывал всеобщее неодобрение. Родители Тоби именно так и поступили. На них смотрели косо, осуждая безрассудную любовь. Лучше бы подыскали себе ровню.
        В отличие от окружающих, Сим Лолнесс был приверженцем идеи «генеалогического древа». Ему казалось, что следующие поколения должны осваивать новые ветви, привносить что-то свое, понемногу приближаясь к небу. Его современникам подобное умонастроение казалось опасным.
        Само собой, прирост населения вынуждал некоторые семьи сниматься с насиженных мест, тогда решение о переезде принимали сообща, всем миром. Целый род отправлялся на другую ветку, к Окраинным Поселениям, в глубину кроны, в тень, поближе к стволу.
        На Нижние Ветви, в глухой угол, в немыслимую даль не уходил никто.
        Во всяком случае, добровольно.
        Не хотелось туда и Лолнессам, тем не менее однажды вечером они оказались в Онессе, дикой безлюдной стране, самой отдаленной области Нижних Ветвей.
        По Нижним Ветвям Тоби с родителями пробирались уже два дня и наконец узнали, как те выглядят, на ходу озираясь по сторонам.
        Бесконечный запутанный лабиринт сырых корявых сучьев. Кругом ни души. Лишь изредка по дороге попадались охотники на личинок, но и те удирали при их приближении.
        Печальное зрелище! Повсюду разбухшая от влаги гниющая кора, таинственные разветвления, куда никто никогда не заглядывал, у основания веток — озерца скопившейся дождевой воды, целые леса зеленого мха; по трещинам и расселинам бегут ручьи, ползают странные насекомые; ветер годами не сдувал отсюда сухие мертвые листья… Висячие джунгли, полные непривычных загадочных звуков.
        Большую часть пути Тоби плакал, горевал о разлуке с лучшим другом Лео. Но, очутившись на Нижних Ветвях, которые ему описывали как сущий ад, внезапно успокоился. Мрачный пейзаж заворожил его, мальчик почувствовал себя здесь как дома. Он понял, что оказался в волшебной стране и перед ним открывается простор для воображения и странствий.
        Чем ниже они спускались, тем веселей становился Тоби. К нему постепенно возвращалась прежняя беззаботность, но он заметил, что его мама Майя все сильнее тоскует и скорбит.

        Майя происходила из богатейшей семьи Алнореллов, владевшей едва ли не третью Вершины и обширными плантациями лишайника на Основном Стволе. В их угодьях на солнечной стороне устраивались грандиозные охоты, пышные балы, где лучшие красавицы плясали до зари и одерживали бесчисленные победы. По ночам вершину светящимися гирляндами опутывали факельные шествия. Отец Майи играл на фортепиано, пары танцевали вокруг, а потом бродили в темноте, любуясь звездами.
        Маленькая Майя, единственная наследница огромного состояния, обожавшая отца и нежно им любимая, росла в атмосфере непрекращающегося праздника. Господин Алнорелл, красивый, великодушный, любознательный, был не менее впечатлительным и чутким, чем его дочь.
        К несчастью, он рано умер, Майе тогда не исполнилось и шестнадцати. После его смерти всем стала заправлять мать девушки, так что о балах и званых ужинах под луной пришлось забыть навсегда.
        Госпожа Алнорелл, бабушка Тоби, мрачная, унылая, казалось, сулила всем лишь беды, как черный таракан. Мужа и дочь она никогда не баловала и не радовала. Счастлив при ней был только казначей, господин Пелу, ведь теперь настал конец тратам и состояние семьи росло не по дням, а по часам. Доходы с плантаций, прибыль от торговли копились во вверенных ему сундуках, и оттуда годами не брали ни единой монетки.
        Госпожа Алнорелл так любила деньги, что совсем позабыла, зачем они нужны, словно малыш, который не ест мятные конфеты, а складывает их под кровать. С той лишь разницей, что конфеты под кроватью пылятся и плесневеют, а деньги в сундуке лежат себе да лежат. Заплесневела от жадности и сама госпожа Алнорелл. И позеленела от злости, ведь все ее чувства за ненадобностью протухли и прогоркли.
        Тоби прекрасно знал, что сказала бабушка, когда к ее дочери посватался юноша из Середины Кроны:
        — Ну, теперь ты наплодишь слизняков!
        Сим и Майя часто повторяли эту фразу и смеялись. Действительно, на родине Сима разводили слизней, огромных, совершенно безобидных тварей, чей жир использовали для освещения домов. Там слизняками гордились, и отец, вспоминая слова тещи, не раз называл Тоби в шутку «мой милый слизнячок».
        Но Майя Алнорелл все-таки вышла замуж за Сима Лолнесса. Они полюбили друг друга еще тогда, в девятнадцать лет, в школе вязания, и с тех пор их взаимная любовь не ослабела.
        Искусство вязать из шелковых нитей непременно осваивали все девушки из хороших семей. Сим Лолнесс записался в школу вязания потому, что с ранних лет был непомерно загружен и после библиотеки, ботанического сада и лаборатории у него не оставалось времени, чтобы, как говорила его мама, «ухлестывать за девицами». Само собой, в школе вязания он был единственным мальчиком и раз в неделю мог без помех созерцать сразу тридцать представительниц прекрасного пола, изучая неведомую ему породу в идеальных лабораторных условиях.
        Первые дни он посвятил наблюдениям.
        Через неделю изобрел вязальную машину.
        А потом школу закрыли.
        Ручной вязке из шелка настал конец.
        Когда молодой человек из далекой Середины Кроны поднялся на Вершину, чтобы научиться вязать, одна красавица Майя догадалась, какие сокровища таятся в голове под нелепым беретом. И сразу влюбилась в чужака.
        Однажды ясным весенним утром она постучала в дверь крошечной комнатки бедного студента.
        — Добрый день.
        — Здравствуйте, мадемуазель… Чем могу помочь?
        — На последнем уроке вы забыли берет.
        — Ах да! Неужели я… Боже мой…
        Она переступила порог. Сим попятился. Он впервые видел юную девушку так близко и был так потрясен, будто открыл новую галактику. Ему даже захотелось записать свои впечатления, но он сообразил, что это невежливо.

        К тому же, как ни странно, с желанием посвятить ей два-три исследования боролась потребность бесцельно стоять рядом, просто смотреть на нее и слушать. Наконец она спросила:
        — Я вам не помешала?
        — Нисколько… Но с вашим появлением… У меня голова идет кругом, все перевернулось вверх дном… Понимаете… Не обижайтесь…
        — Простите, я не хотела…
        Она собралась уходить. Он поспешно преградил ей путь и проговорил, поправляя очки:
        — Нет-нет! Останьтесь… Я не к тому…
        Он принес ей холодную воду и сладкую смолу акации. Майя так изящно держала чашку, что ему захотелось немедленно ее нарисовать. Но он удержался от искушения. Смолу акации Сим поделил на две части руками, и теперь к ним все прилипало.
        Майя втихомолку потешалась.
        От волнения теряя равновесие, он хватался за стены, и липкие бесцветные нити смолы тянулись по всей комнате.
        Через некоторое время девушка сказала:
        — Простите, но мне пора.
        Она перешагнула через одну нить, прошла, наклонившись, под другой и открыла дверь.
        — Спасибо за берет!  — крикнул Сим ей вдогонку.
        И тут он обнаружил, что берет у него на голове; значит, когда она пришла, он был в берете и нигде его не забывал…
        Сим снял очки с толстыми линзами, аккуратно положил их на стол и рухнул без сознания.

        Позднее он понял, почему упал в обморок. Все просто: если она якобы принесла берет, который он на самом деле не забывал, то, по всей вероятности, хотела увидеться… с ним. С ним! Было отчего лишиться чувств.
        Через год они поженились. Отпраздновали веселую свадьбу на Вершине. Госпожа Алнорелл, обладательница несметного богатства, расщедрилась и приказала истратить по этому случаю немного мелочи. Господин Пелу с причитаниями извлек из огромной переполненной золотом ванны две монетки.
        — Моя госпожа, мы разорены, разорены,  — приговаривал он.
        И тоскливо оглядывался на гору золота в ванне и на коридор, ведущий к четырнадцати кладовым с ломившимися от денег сундуками.
        На свадьбе госпожа Алнорелл держалась вполне дружелюбно, лишь насмешливо улыбалась, замечая нескончаемые промахи отца Сима.
        Тот совсем не знал, как вести себя в высшем обществе, и, стараясь не попасть впросак, слишком увлекался. Жевал лепестки цветов, разложенные на буфете для красоты. Поднимал дамам шлейфы, чтобы они не запылились. А подвыпив, принялся целовать руки всем, даже кавалерам, и в смущении накручивал на палец галстук, будто хотел его завить.

        Сим и Майя прожили двадцать лет в счастливом, но бездетном браке, и ожидавшая внуков госпожа Алнорелл была в ярости.
        А потом, однажды…
        Появился он, Тоби.
        Жизнь супругов полностью изменилась — ее центром стал сын.
        Бабушка была разочарована, сразу же отметив, что он пошел в Лолнессов, а не в Алнореллов.
        Каждое лето Тоби гостил в ее поместье. Она его всячески избегала, предоставив заботу о нем нянькам. Долгожданный малыш ее пугал. Дети грязны и неопрятны, и от них можно чем-нибудь заразиться. Завидев его, она пряталась. Она научилась так ловко хитрить и притворяться, что, когда ему исполнилось лет пять-шесть, их встречи сделались крайне редкими.
        При виде внука бабушка каждый раз устраивала истерику, визжала: «Не подпускайте его ко мне! Я заболею! У меня начнется жар!» — и убегала от него как от зачумленного.

        Майя Лолнесс, попав в мрачный неведомый край, где ей отныне предстояло жить с мужем и сыном, с трудом сдерживала рыдания. И это понятно: некогда она принадлежала к высшему свету, изнеженному, избалованному, и, хотя ненавидела эти недостатки у матери, хотя пыталась искоренить их в себе, теперь ощутила, что они одерживают над ней верх — черные, разбухшие от влаги Нижние Ветви внушали ей непреодолимое отвращение.
        Муж, конечно, заметил, что она прячет слезы. Время от времени он участливо спрашивал:
        — Милая Майя, тебе нехорошо?
        — Я так счастлива, что у меня есть ты и Тоби, что нас не разлучили,  — лепетала она чуть слышно с вымученной улыбкой, зябко куталась в шаль и продолжала идти.
        Тоби смотрел на отца и понимал, что тот невыносимо страдает. Сима Лолнесса мучила не жалость к себе — он повсюду мог найти что-нибудь любопытное и прекрасное, даже внутренности мухи вызывали у него восхищение. Он горевал о жене и сыне, ведь они поневоле делили с ним тяготы изгнания. Семье запретили жить на Вершине и в Середине Кроны, их лишили дома, прав и сослали на Нижние Ветви; носильщики оставили троих изгнанников посреди пустынной суровой Онессы, неподалеку от двух огромных огненно-красных листьев, задержавшихся на ветке.
        — Вот мы и пришли,  — пробормотал отец.
        Под ногами хлюпала вода, словно они оказались в тарелке с остывшим супом. Тоби сел на чемодан, снял носки и выжал их.
        — Пришли,  — придушенно повторил отец.
        Майя краешком шали вытирала слезы.
        Сим Лолнесс, прежде прославленный, почитаемый, всеми любимый, достигший успеха и богатства, теперь был вынужден начинать жизнь с нуля.
        Даже не с нуля, а с отрицательного числа.

        3
        Наперегонки с зимой

        Они спустились на Нижние Ветви в сентябре и сразу поняли, что с каждым днем неумолимо приближается зима. Даже осенью здесь было холодно и промозгло — до чего же лютая стужа наступит потом! Первую ночь под открытым небом они провели, дрожа с головы до пят. Ледяной влажный ветер задувал под одеяло и пробирал до костей.
        — Вставай, сынок! Пора за работу!
        На следующий день с восходом Сим Лолнесс принялся строить дом.
        На Вершине строительство самого скромного жилища длилось полгода. Обычно нанимали пять-шесть рабочих с упряжкой ручных специально обученных долгоносиков.
        Сначала расчищали участок коры, намечали, где будут двери и окна. Затем долгоносики выедали в лубе пространство, достаточное, чтобы устроить три-четыре комнаты, а рабочие следили, чтобы они не нанесли дереву вред и не нарушили нисходящий ток древесного сока.
        Богачи украшали свои дома балконами, внутри устраивали несколько каминов, расставляли удобную мебель. У самых состоятельных был водопровод, соединенный с резервуаром, где скапливалась дождевая вода.
        К первой зимовке на Нижних Ветвях Лолнессы собирались выдолбить себе крошечную общую комнатенку и сделать очаг с простейшим дымоходом. Но и это потребовало невероятных усилий.
        Сим Лолнесс был довольно высоким, чуть больше двух миллиметров, и дородным — весил восемь с лишним сантиграммов. Одна беда: этот сильный, крепкий пятидесятилетний мужчина не привык к ручному труду. Он перемножал в уме двузначные и трехзначные числа, написал великое множество исследований, страниц по пятьсот каждое, к примеру, «Причины долголетия доисторических насекомых», «Почему у божьей коровки на спине четное число точек?», «Оптические свойства капли воды». Мог невооруженным глазом заметить новую звезду, но не знал, как правильно держать молоток, и непременно попадал себе по пальцу, а не по гвоздю. Пришлось всему учиться самостоятельно. Помощников, кроме жены и сына, у него не было.
        Разные ремесла теперь осваивал и Тоби. Мальчик оказался проворнее и сметливее многих. Ему тогда исполнилось семь. Отец поручал сыну самую тонкую работу. Именно он, худенький и ловкий, сумел продолбить дымоход. Строительные долгоносики с этим бы никогда не справились: острые, как мачете, мощные жвала жесткокрылых не приспособлены к изящной резьбе по дереву.

        Вообще долгоносик-недоучка может превратить весь ствол в стружку, поэтому разведение этих тварей для нужд строительства — дело сложное и довольно опасное. Домов требовалось все больше, прибыль строителей неуклонно росла, поголовье долгоносиков стремительно увеличивалось — и тут Сим забил тревогу, открыто протестуя.
        Впрочем, сейчас у Лолнессов не было ни долгоносиков, ни бригады строителей, ни подходящих инструментов. Тоби орудовал пилочкой для ногтей, а его отец — ножом для резки хлеба. Мама вставляла в оконные рамы куски прозрачной смолы и шила лоскутные покрывала и коврики.
        Они выдалбливали себе дом в коре всю осень. Два раза в день ели жидкий суп, чтобы совсем не обессилеть. Спали всего по нескольку часов, поднимались затемно и вновь трудились под проливным дождем.

        Утром накануне Рождества они наконец плотно закрыли изнутри деревянную дверь и стали любоваться своим творением. Нельзя было сказать, что их новый дом сошел со страниц модного каталога: пол получился волнистым, стены — неровными, окна — мал мала меньше, как звезды в созвездии Большой Медведицы, очаг — треугольным, а дымоход — похожим на штопор.
        Кровать Тоби поставили возле очага, а рядом повесили занавеску, чтобы он мог отгородиться от взрослых. Мама сшила ее, распоров две рубашки и кальсоны отца и свою лиловую юбку.
        В последующие годы Тоби, прежде чем уснуть, подолгу следил за отблесками пламени на белой и лиловой ткани, за мельканием теней, вслушиваясь в потрескивание огня. Какую загадочную бесконечную пьесу разыгрывали перед ним отблески и тени? Каждый вечер, глядя на них, он сочинял новую сказку.
        В то первое Рождество, когда семья к тому же праздновала новоселье, Тоби не отправили спать.
        Они втроем сидели на родительской кровати, смотрели на потрескивающий огонь и держались за руки. Как только дверь заперли на щеколду, снаружи поднялся холодный ветер и мокрый снег залепил окна. К ним постучалась зима.
        Пусть их домик был крошечным и убогим, все равно нет на свете большего счастья, чем слушать завывания бури в теплом жилище, которое построено своими руками. Тоби заметил, как по измученному лицу мамы скользнула улыбка, и заплакал. Переводя взгляд с улыбающейся жены на рыдающего сына, Сим шутливо попросил:
        — Договоритесь между собой… Мы счастливы или нет?
        Тоби ответил, шмыгая носом:
        — Я плачу потому, что мне слишком хорошо!  — и засмеялся.
        Слеза скатилась по щеке Майи, и тут расхохотались все трое.

        Как ни странно, от первой зимы на Нижних Ветвях у Тоби сохранились самые приятные воспоминания. Лолнессы тогда почти не выходили из дома.
        Только по утрам, если возникала необходимость. Майя доставала из кладовой, выдолбленной в коре неподалеку от дома, мешок толченых листьев. Сим с сыном собирали хворост или чинили крышу. Все трое поспешно возвращались в теплую комнату, где их ждал притаившийся в очаге огонь. Тоби называл его Жар и разговаривал с ним ласково, как с любимой зверушкой. Входя в дом, он сразу кидал ему щепку, и тот радостно на нее набрасывался.
        Майя глядела на сына с грустной улыбкой. Одинокий ребенок всегда выдумывает друзей.
        Сим брал с полки толстенную синюю папку и клал ее на стол. Он доставал оттуда несколько исписанных страниц, протягивал их Тоби и ждал, скрестив руки на груди. Тоби принимался читать вслух.
        Он читал отцу каждый день уже четыре месяца подряд и поначалу не понимал ни слова. Рукопись «Тектонические процессы внутри коры» — ей были посвящены первые три недели — так и осталась для него неразрешимой загадкой, хотя отец слушал ученый труд будто увлекательный приключенческий роман, то потирая руки в знак одобрения, то недовольно ворча.
        Постепенно Тоби учился понимать прочитанное. Он с радостью встречал в тексте знакомые слова: «свечение», «скольжение»… И вдруг прояснялся смысл отдельных фраз. Вторая рукопись называлась «Психология перепончатокрылых». Вскоре Тоби сообразил, что речь идет о муравьях. Он читал теперь гораздо уверенней, с выражением. Вязавшая Майя время от времени отрывала взгляд от спиц и тоже слушала с глубоким вниманием.
        В толстых папках хранились важнейшие научные открытия профессора Лолнесса, и его жена отлично помнила, когда именно и при каких обстоятельствах он совершил каждое из них. К примеру, «Куколки бабочек-капюшонниц» напоминали ей о первых годах супружества: Сим возвращался по вечерам в берете набекрень, воодушевленный последними наблюдениями, которыми ему не терпелось поделиться с женой.

        За всю зиму им не встретилось ни души. Да они и не отходили далеко от дома, ограничиваясь десятиминутными прогулками. Так прошел март. А в начале апреля, когда кругом набухли и начали лопаться под напором древесного сока огромные почки, к ним вдруг постучали.
        Сначала Тоби решил, что ему почудилось. Стучали в окно. Может быть, это последний весенний дождь, предвещающий ясные, теплые дни? Снова стук. Он подошел к окну: снаружи на него смотрел в упор кто-то бородатый. Мальчик подозвал отца, тот помедлил в недоумении, затем пошел открывать.
        У порога стоял старик.
        — Здравствуйте, я ваш сосед, Виго Торнетт.
        — Очень приятно. А я Сим Лолнесс.
        Фамилия Торнетт показалась ему знакомой, и он прибавил:
        — Простите, кажется, я вас знаю…
        — Нет, это я вас знаю, профессор. И безмерно восхищаюсь вашими открытиями. Мне очень понравилась ваша книга о происхождении Дерева. Вот пришел поприветствовать вас по-добрососедски.
        — По-добрососедски?
        Сим с удивлением поглядел вдаль поверх плеча Торнетта. Неужели на Нижних Ветвях, в такой глуши, у них есть соседи? Старик будто услышал его вопрос:
        — Я живу на западе в ближайшем от вас доме, в трех часах ходьбы отсюда.
        Он переступил порог и вынул из-за пазухи коричневый бумажный пакет.
        — Мой племянник разводит гусениц и других личинок. Я принес вам нектар голубянки.
        Майя в смущении приняла подарок. На Вершине нектар голубянки ели только по праздникам, это лакомство стоило безумно дорого. А привозили его действительно из Онессы, самой бедной и отсталой области Дерева. Майя заглянула в пакет и увидела восемь крупных блестящих сгустков.
        — Спасибо, господин Торнетт, но это слишком, мы не можем принять…
        — Полно, не стесняйтесь. Соседи должны помогать друг другу.
        — Ну хотя бы пообедайте с нами, прошу.
        — Очень жаль, милая госпожа Лолнесс, но мне пора возвращаться. Я не медлил, пришел к вам, как только смог. К сожалению, здешний климат вреден для моего здоровья, всю зиму меня не отпускал ревматизм. Долгое время я не мог оказать вам гостеприимство, простите.
        Он пожал каждому руку и удалился.

        С его появления началось теплое время года.
        На Нижних Ветвях никогда не бывало по-настоящему тепло, но стало не так промозгло и темно, как прежде. Правда, одежда все так же промокала насквозь, а руки и ноги зябли и немели, стоило выйти из дома…
        Тоби больше не читал вслух ученые труды — он увлеченно исследовал окрестности. Уходил с раннего утра, выпив чашку черного-пречерного напитка из коры, а возвращался поздно вечером, всклокоченный, мокрый и грязный с головы до ног, с глазами, лихорадочно блестевшими от усталости и азарта.
        Вскоре он добрался и до жилища Торнетта.
        Раз пять сбивался с пути, пока наконец не подошел к трем огромным гусеницам, мирно сопевшим в загонах. Виго Торнетт упоминал о племяннике, разводившем гусениц, и Тоби догадался, что дом старика неподалеку. Вот и он. Широкая дверь вела в две небольшие комнаты без окон. На пороге сидел забавный крошечный человечек. Завидев незнакомца, он вскочил и исчез как по волшебству. Старый Торнетт с улыбкой вышел навстречу Тоби.
        — Сердечно рад видеть тебя, мой мальчик. Надеюсь, ты без труда нашел к нам дорогу?

        Человечек вернулся и теперь выглядывал из-за плеча Торнетта. Значит, он не приснился Тоби. Старик проговорил:
        — Познакомься, это мой племянник Плюм. Он тут хозяин и по доброте душевной приютил у себя старого дядюшку. Я живу у него уже несколько лет. Плюм, позволь тебе представить…
        — Тоба, мальчик протянул человечку руку.
        — Да, Тоби Лолнесс,  — продолжал старик.  — Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Он сын великого человека, выдающегося ученого Сима Лолнесса…
        Плюс, заметно успокоившись, что-то промычал и снова скрылся в доме.
        — Плюм немой,  — объяснил Виго.  — Он разводит гусениц с двадцати лет, сейчас ему тридцать пять.
        А Тоби думал, что человечку от силы лет двенадцать. Мальчик достал из сумки печенье и угостил старика. Его удивило, что господин Торнетт разговаривал с ним как с равным, взрослым солидным мужчиной. Вообще он был очень мил и приветлив и отзывался о Нижних Ветвях чуть ли не с нежностью, утверждал, что почти привязался к ним. Одна беда: его ноги тосковали по солнечному теплу и очень страдали от сырости…

        — В молодости я был легкомысленным и безрассудным. Наделал немало глупостей. В старости всего лишился, зато прозрел… и повзрослел наконец. Во всяком случае, мне так кажется.
        Плюм время от времени выглядывал из-за двери, тайком рассматривая юного гостя. Но стоило Тоби дружелюбно ему кивнуть, как тот растворялся во мраке быстрее тени.
        — А тебе сколько лет, молодой человек?  — под конец поинтересовался старик.
        — Семь,  — ответил мальчик.
        Торнетт кивнул, с аппетитом поглощая печенье.
        — Выходит, ты ровесник маленькой Ли.
        — Простите, кого?
        — Маленькой Ли, что живет на Границе.
        — На какой Границе?
        — На Границе со страной Облезлых; туда от вас четыре-пять часов ходу.
        Тоби знал о существовании Облезлых, но впервые слышал, чтобы о них говорили так открыто, не таясь. Почему-то взрослые считали, что при детях упоминать о таком не годится, это грубо и неприлично.
        Беседа оборвалась, поскольку Виго Торнетт вдруг спохватился, что час-то уже поздний, а Тоби должен вернуться домой до наступления темноты.
        В тот вечер, засыпая под треск огня в очаге и постукивание маминых вязальных спиц, Тоби словно различал на бело-лиловой занавеске таинственные силуэты Облезлых и думал о маленькой Ли.
        Если сказать семилетнему мальчику, одинокому, живущему вдали от людей, в разлуке с друзьями, что где-то рядом, всего в нескольких часах пути, есть его ровесница, он отыщет ее во что бы то ни стало. Детей словно магнитом тянет друг к другу.
        Как и влюбленных.

        Однако знаменательный день их первой встречи настал только месяц спустя.

        4
        Элиза

        Честно говоря, в тот день Тоби заблудился по-настоящему. Ему и прежде случалось выбирать не ту тропинку, делать крюк, чуть-чуть ошибаться, потом возвращаться — такое бывало с ним ежедневно,  — но тут…
        — Нижние Ветви, сынок,  — сплошной лабиринт и путаница,  — предупреждал отец, хотя сам даже в сад выходил редко.
        Тоби десятки раз терял дорогу в дебрях серого мха, в зарослях лиан, не знал, как спуститься с бугра коры, но его спасало интуитивное умение ориентироваться. Мальчик настолько себе доверял, что и теперь не сразу понял, что заблудился: прежде чем он начал беспокоиться, прошло несколько часов.
        С любым сбившимся с дороги путником неизбежно случается следующее:
        1) он идет все быстрее;
        2) все больше отдаляется от дома;
        3) найти дорогу ему становится все труднее.
        Часа через четыре он встал, вконец запыхавшись, вспотев, не соображая, где верх, а где низ.
        Ему давно следовало остановиться и подумать, что делать дальше. По правде сказать, положение было не из легких. Близилась ночь. Родители не знали, где он. И если бы папа пошел его искать, то непременно провалился бы в какую-нибудь яму или шлепнулся в лужу. Старому Торнетту мешал передвигаться ревматизм. Маленький Плюм вообще никогда не отходил от своих гусениц. Вывод был неутешительным: помощи ждать неоткуда. Оставшись один-одинешенек, он сказал самому себе: «Я потерялся, пропал…»

        Тоби постоял на краю толстой ветки, затем сел. И чтобы собраться с мыслями, для начала, как всегда, выжал насквозь промокшие носки. Мокрые ноги мешали думать и здорово портили настроение. Он смотрел, как из-под пальцев стекает грязноватый ручеек. Вот он попал в трещину в коре и побежал дальше. Тоби надел выжатые носки, не отрывая глаз от мутной струйки.
        В голове было пусто. Он поднялся, словно во сне, и последовал за ручейком. Вода подхватила кусочек серого мха. Тоби зачарованно следил за ним. Ручеек слился с другим потоком, и мальчику пришлось бежать, иначе он бы упустил из виду свой серый кораблик, плывший посередине огромной ветки. В эту минуту ужаса и отчаяния к Тоби внезапно вернулось детство. Он больше не был не по годам сметливым помощником, к которому взрослые обращались как к равному, снова стал обыкновенным семилетним мальчишкой: позабыл об опасности и стал играть, отгородившись от страха детской беззаботностью и фантазией.
        Ручей становился все стремительней и полноводней, Тоби едва за ним поспевал. С бьющимся сердцем перелезал через прутья, огибал черешки сухих листьев. Он так увлекся погоней за корабликом, что не замечал, как ручей превращался в водопад. Вместе с кусочком мха поток увлек бы вниз и самого Тоби, но, по счастью, тот в последний момент наткнулся на небольшую почку.
        Мальчик ростом миллиметра полтора полетел вниз головой и вдруг повис в пустоте. Сначала онемел от изумления, затем повторил: «Я пропал»,  — и на этот раз не потому, что заблудился.
        Он был на волосок от гибели: висел над пропастью, приклеившись одной ногой к липкой весенней почке. Мало того, вскоре он с ужасом ощутил, что нога выскальзывает из носка… Все то же слабое звено — носок… Ботинок приклеился намертво, а сам Тоби медленно сползал в бездну…
        В бездну? Мальчик набрался храбрости и посмотрел вниз. Там мерцало что-то большое, темное, странное. Знакомые голубоватые отблески… Головокружение и усталость мешали как следует разглядеть, что же таится в глубине.

        В сотне пядей под ним виднелось огромное озеро, вода скопилась в расщелине посреди ветки. Озеро на дереве, висячее озеро. Настоящее чудо!
        Видимо, ветка раскололась давно, и глубокая трещина заполнилась прозрачной влагой. По берегам рос высокий мох. Подобравшись к самой воде, Тоби различил даже уютные заводи — возле них было бы здорово поставить палатку — и белые пляжи, промоины в темной коре.
        Оказывается, он бежал по берегу ручья, который водопадом низвергался в озеро с головокружительной высоты, взбивая белую пену.
        Понемногу Тоби успокоился, перестал задыхаться, сердце билось ровнее и, как ни странно, нога больше не выскальзывала из носка и ботинка. Он замер, повиснув вниз головой над потоком. Ему вспомнились слова деда, господина Алнорелла: «Падает только тот, кто боится». Их часто повторяла мама, но Тоби не понимал, о чем речь. Ему представлялся человек, который вздрогнул от страха и поскользнулся. Теперь же все стало ясно. Когда живешь в страхе, спотыкаешься на каждом шагу. Действительно, падает только тот, кто боится. Когда Тоби понял, что висит над озером, страх прошел: вода не дала бы ему разбиться. А как только он перестал бояться, перестал падать.
        Тоби потянулся вверх, ухватился за шершавую кору. На мгновение сложился пополам. Напрягся и вскарабкался на почку, обхватив ее руками. Он целый месяц лазил по Нижним Ветвям и стал настоящим акробатом. Теперь Тоби стоял и смотрел на волшебное озеро, твердо решив подойти к нему поближе. Справа от водопада вниз вела крутая тропа, по ней он и спустился.
        Вблизи оно было еще прекрасней. В зеркальной глади отражался густой лес мха, по водной поверхности скользили гигантские водомерки. Бескрайнее озеро посреди ветвей — его и за час не переплывешь! Тоби не видел ничего подобного ни на Середине Кроны, ни тем более на Вершине, которая теперь казалась ему тюрьмой под открытым небом. Недолго думая он стащил с себя одежду и нырнул.
        По воде скользнул последний луч солнца. Тоби плыл, неловко взмахивая руками, рассыпая во все стороны брызги. От холода захватывало дух. Он поспешно вернулся на мелководье. Встал на дно по шею в воде и залюбовался гигантским иссиня-черным зеркалом.
        Так прошло немало времени.

        — Красиво.
        — Да,  — отозвался Тоби,  — очень.
        — Правда, красиво…
        — Лучше не бывает.
        Тоби с трудом стряхнул оцепенение. С кем это он разговаривал? Медленно обернулся. Определенно там кто-то был. Кто-то с ним беседовал.
        Кто-то с каштановыми косичками и пристальным внимательным взглядом. Девочка сидела на щепке возле одежды Тоби. Она была не старше его, но выглядела гораздо взрослей и уверенней. У Тоби из воды торчала лишь голова, но он все равно смутился и оторопел. Застыл, вытаращив глаза, и лихорадочно соображал, как бы повежливее попросить ее отойти в сторону, чтобы он мог одеться. Девочка явно никуда не собиралась.
        — На свете существует только одно место, такое же красивое, как это,  — проговорила она.
        — И где оно? Далеко?  — спросил Тоби.
        Девочка не ответила, сидела, спрятав руки под красновато-коричневой шалью. Тоби отважился задать другой вопрос:
        — Ты маленькая Ли?
        Она улыбнулась, и Тоби с восхищением увидел, как все ее лицо преобразилось. Удивительно, что у такой большой девочки сохранилась младенческая улыбка. Обычно годам к четырем-пяти улыбка блекнет и с каждым годом становится все бледней. Она же улыбалась словно впервые.
        — Меня зовут Элиза.
        Тоби продрог до костей, но мужественно продолжал разговор:
        — Я ищу маленькую Ли.
        Она снова улыбнулась от всей души.
        — От кого ты узнал о ней?
        — От старого Торнетта.
        — Ты замерзнешь.
        — Ну да,  — у Тоби зуб на зуб не попадал.
        — Выходи из воды.

        — Сейчас.
        — Ты простудишься.
        — Ну да,  — повторил Тоби.
        — Так вылезай же!  — крикнула она со смехом.
        Ему было невыносимо стыдно, однако он сделал шаг к берегу, потом еще и еще. Совсем голый, неуклюже прошлепал по белой коре к своим пожиткам и принялся одеваться.
        Элиза ничуть не смутилась и не стала над ним издеваться, вовсе нет. Она просто радовалась, что он надевает сухую одежду и скоро согреется. Тоби встал рядом с ней. Вдвоем они смотрели, как вдали на глади озера гаснет последний отблеск заката.
        — Я заблудился и не могу найти дорогу домой,  — признался мальчик.
        Она обернулась, и он смог рассмотреть ее получше. Какое необычное личико… Широкое, бледное, со слишком большими глазами. Девочка сидела, ей на колени спускались каштановые косы.
        — Завтра я тебя отведу,  — пообещала Элиза.
        — Завтра?
        — Мы встанем пораньше.
        — Разве ты знаешь, где я живу?  — удивился Тоби.
        — Конечно, знаю.
        — Но мне нужно попасть домой сегодня.
        — Уже стемнело. Ночью нельзя бродить по Ветвям. Пошли.
        Она поднялась, и Тоби увидел ее руки, обыкновенные маленькие ручки маленькой девочки. Он пошел вслед за ней по берегу озера.
        — А куда мы идем?
        — Ко мне домой.
        Долгое время они шли молча, миновали белый пляж, углубились в лес. Тоби заметил, что ростом она пониже, чем он. Босые ноги Элизы мелькали среди лишайников — казалось, в сумраке их освещает голубоватый огонек.
        Взобравшись наверх, Элиза остановилась. Тоби обрадовался передышке, поскольку никак не мог за ней угнаться: она бежала быстрее муравья-воина. Мальчик совсем запыхался. Озеро заволокло туманом, и оно почти скрылось в темноте. Тени растворились во мраке. Элиза смотрела вниз, на озеро. Похоже, ей никогда не надоедало им любоваться. Наконец они продолжили путь и вскоре почувствовали вкусный запах сдобы. У Тоби заурчало в животе, ведь он не ел с самого утра. Он не жаловался, но его мучил голод.
        — Мы пришли,  — сказала Элиза.  — Подожди меня здесь.
        Тоби не заметил, что в коре прорезана круглая дверь, откуда и доносился чудный аромат. Мальчик остался снаружи, а его спутница проскользнула в дом и исчезла. Через мгновение она выглянула из дверного проема и позвала:
        — Заходи! Быстрей!
        Он переступил порог и оказался в совершенно круглой комнате без окон и без дымохода. В центре был небольшой очаг, вокруг которого на рамы были натянуты огромные квадратные полотнища. Разглядывая пестрые куски ткани, Тоби поначалу не заметил юную девушку, сидевшую на корточках перед огнем и с улыбкой смотревшую на гостя.
        — Здравствуй.
        — Здравствуйте,  — смущенно ответил Тоби.
        — Ты проголодался?
        — Немножко,  — соврал из вежливости мальчик, хотя на самом деле отчаянно хотел есть.
        Элиза села возле очага, он последовал ее примеру. Девушка поставила перед ними тарелку, накрытую салфеткой. Элиза приподняла край салфетки, Тоби обдало паром, и он увидел горку пухлых блинов, пропитанных маслом и медом.

        Едва ли Тоби ел аккуратно, зато с аппетитом — двух радушных хозяек явно забавляла его торопливость. В конце концов он поставил пустую тарелку на пол, залпом осушил стакан воды, который принесла Элиза, и сообщил:
        — Меня зовут Тоби.
        Похоже, для них это не было новостью. Они как будто знали его давным-давно. Тогда он прибавил:
        — Я ищу маленькую Ли.

        Эти слова произвели на них куда большее впечатление — Элиза и девушка покатились со смеху. Он тоже посмеялся вместе с ними, хотя не мог понять, что тут смешного.
        — Вы с ней знакомы?
        — Я маленькая Ли,  — наконец призналась Элиза.
        Тоби опешил.
        — Я Элиза Ли, а это моя мама.
        Тоби не верил своим ушам. Оказалось, хозяйке дома двадцать пять лет, и она мама Элизы. Невероятно! Ведь она выглядит совсем юной… Конечно, они похожи: широкое лицо, большие глаза, каштановые косы короной уложены на голове, но ее скорее можно было принять за старшую сестру.
        Вечер прошел в тишине и покое, будто в приятном сне. Они долго сидели у огня, Тоби то и дело смешил Элизу и ее маму.
        Ночью при свете двух оплывших свечей Элиза показала гостю самок кошенилей, которых они разводили. Ее мама продавала их яйца и краситель — кармин. Они были белоснежными, неповоротливыми и огромными — вдвое больше Тоби — и требовали неустанной заботы. Тоби легонько ткнул в бок одну из них.
        — Они довольно безобидные, да?  — поинтересовался он.
        — Вполне. Эту зовут Лин, а ту — Гари.
        — Вы живете у самой Границы. Не боитесь Облезлых? Ведь они могут похитить ваших питомцев.
        Тоби узнал о нападениях Облезлых еще на Вершине. Подслушал разговор двух фермеров, которые разводили крупных насекомых. Он заговорил об этом, чтобы казаться более важным и осведомленным.
        Но Элиза и ее мама не обратили на его вопрос ни малейшего внимания.
        — Вот кто по-настоящему ужасен, так это божьи коровки,  — назидательно сказала Элиза.
        — Божьи коровки?
        — Ну да, они пожирают друг друга, иных врагов у них нет.

        Вернувшись к очагу, Тоби принялся рассказывать о божьих коровках. Его папа знал о них все. Мальчик долго описывал особенности самой редкой их разновидности, с тринадцатью пятнышками. И заставил обеих слушательниц забавы ради повторить научное название той, у которой их четырнадцать.
        — Кваттуордецим пустулата!
        Мама Элизы невнятно пробормотала, спотыкаясь на каждом слоге:
        — Квадуорте… тис… Кватуомдецир… пустулана…
        Зато девочка повторила правильно с первого раза. А Тоби совсем запутался в классификации стрекоз, хотя они не имели никакого отношения к божьим коровкам. У детей слипались глаза от усталости. Они легли на матрасы, спрятанные за квадратными полотнищами. Элиза выбрала желтую ширму, а Тоби — красную. Он совсем позабыл о родителях, которые ждали его и волновались много часов подряд… Засыпая, слышал только голос Элизы, напевавшей:
        — Кват-туор-де-цим пус-ту-ла-та…

        На следующее утро Элиза довела Тоби до дома, а затем мгновенно исчезла в зарослях, так что Сим и Майя не успели ее как следует рассмотреть.
        Так началась необыкновенная дружба, которая наполняла сердце Тоби счастьем и на протяжении долгих лет изгнания превращала для него Нижние Ветви в цветущий сад.

        5
        Ночная бабочка

        Проснувшись в расщелине, Тоби долго не мог понять, где он очутился. Сладкий сон, ожившие воспоминания о первой встрече с Элизой и Нижних Ветвях увели его далеко отсюда.
        По Дереву скользнули первые отблески зари. Тоби попытался пошевелиться. Левая нога болела, но сгибалась и разгибалась. Избитое тело невыносимо ныло.
        Обычно, очнувшись от страшного сна, ребенок успокаивается, глядя на полоску света под дверью, и понимает, что на самом деле ему ничто не грозит. Тоби же, напротив, после безмятежного забытья поразил кошмар настоящего. Он мгновенно вспомнил, что за ним охотятся. Что у него всех и все отняли. Что охотники едва не выволокли его из трещины в коре. Он мог бы впасть в тоску и отчаяние, но другое чувство оказалось сильнее — голод.
        Папа постоянно твердил ему:
        — У каждого мозги насыщаются по-своему. Моим нужен сон. Твоим — еда. Прежде чем принять решение, опустоши свою тарелку, иначе оно окажется неверным.
        Однажды Тоби туго соображал, и папа пошутил: «Он не в своей тарелке». Эта фраза, как и большинство высказываний профессора Лолнесса, тут же вошла в обиход, хотя вскоре все позабыли, откуда она взялась.
        Оперевшись локтями о края расщелины, Тоби высунул голову. Настороженно огляделся по сторонам.
        И вдруг испугался, что охотник притаился где-нибудь поблизости. На мгновение его парализовал страх.
        Но, хоть мальчик и был голоден, соображал он по-прежнему хорошо: если бы охотник был рядом, то не стал бы ждать, а сразу бы на него набросился. Теперь Тоби уже без боязни ухватился за выступ коры и попытался выбраться целиком.
        Его словно превратили в марионетку: руки и ноги одеревенели, тело — сущее полено. Ушибленный нос распух, и теперь Тоби выглядел точь-в-точь как знаменитый персонаж сказки, знакомой всем детям на Дереве. Царапины саднило, будто в кожу впивалось множество скобок. Накануне его били, он бежал десять часов подряд, падал и поднимался вновь, пока не очутился в расщелине, где провел ночь.
        Лучшая новость наступившего дня: вопреки всему Тоби мог ходить! Сделав первый шаг, мальчик вскрикнул, но не от боли, а от радости. После сна в тесной щели ноги затекли, и ему очень хотелось размяться.
        Другим приятным открытием стал большой бурый опенок, росший в двух шагах от расщелины. Готовый завтрак! Раньше Тоби не любил опят, ведь под их шляпками могли прятаться личинки жуков. Вообще-то грибы следовало долго держать на огне, жарить или запекать в пирог. Но сейчас мальчик поспешно отломил от шляпки кусок побольше и с жадностью съел его сырым.
        В складке коры скопилось немного воды, Тоби вылакал ее, как муравей, а затем снова спрятался в расщелину. Он почувствовал, что после нечаянного завтрака голова действительно работала лучше, и начал обдумывать план дальнейших действий.
        Спасаясь от погони, он выбирал путь по наитию. Спустился с Вершины, пробираясь незаметными тропами, и очутился теперь в Середине Кроны, искренне уверенный, что не знает, куда идти. На самом деле все его существо подсказывало, где ждет спасение, и вот сейчас Тоби окончательно понял: оно на Нижних Ветвях. Чувство самосохранения вело его вниз. Он знал Нижние Ветви как свои пять пальцев. Этот мир — его дом, и никакой охотник его там не выследит.
        Папа пытался крикнуть ему:
        — Беги без оглядки! Нигде не останавливайся!
        И все-таки Тоби хотелось верить: несмотря ни на что, и на Дереве у него есть прибежище. А главное, на Нижних Ветвях жила Элиза — единственная, кого у него не отняли и кто никогда его не предаст. Элиза ему поможет. Он вырвется из ада, когда достигнет Нижних Ветвей. Нужно только туда добраться.
        Добраться… Но как? До Онессы по меньшей мере пять дней ходу, а путь преграждают сотни вооруженных людей, рыщущих повсюду в поисках Тоби. Значит, придется пробираться в полной темноте по ночам, когда на охоту выходят другие хищники: ночные птицы и насекомые.

        Весь день Тоби прятался в расщелине: то дремал, то перевязывал раны бинтами, сделанными из кожицы живого листа. Трижды его будили крики и топот отрядов, прочесывающих окрестность. Трижды он замирал, затаив дыхание, и долго еще не решался пошевелиться, хотя охотники давно прошли мимо.
        Его всё еще искали. И даже с большим рвением, чем прежде.
        Никогда еще на Дереве не было столь неравной борьбы: все ополчились против одного мальчика.

        В сентябре уже в девять часов вечера Дерево окутывала тьма. Тоби отважно покинул укрытие. Он не сомневался, куда держит путь, нутром чуял направление, будто проглотил компас. Едва он сделал несколько шагов, жажда жизни заставила боль умолкнуть. Теперь он бежал по ветвям с прежним проворством.
        Видели бы вы его в тот момент! Он двигался бесшумно, уверенно, непредсказуемо, будто ночная бабочка,  — научился во время странствий по Нижним Ветвям. Все Дерево он знал наизусть, как собственный сад.
        Тоби помнил, где находятся селения, и старательно их обходил. В особенности сторонился городов, которые прогрызли в коре долгоносики, а таких мест становилось все больше. Но охотники, обогнавшие его днем, могли ночевать и в безлюдных местах. Так что Тоби опасался и одиноких огней.

        Внезапно он услышал голоса совсем рядом, хотя ничто не предвещало близость лагеря. Он не мог миновать эту развилку, иначе ему пришлось бы потерять много времени, отыскивая обходной путь. Тоби рискнул подойти поближе.
        Тихонько подполз на четвереньках. Вокруг затухающего костра сидело человек десять. Над углями на вертеле поджаривалось несколько кусков отменного сверчка. Охотники умяли не меньше половины животного, вино лилось рекой.
        Тоби захотелось есть. И послушать их песни. Они отлично пели. Настоящий охотничий фольклор. Даже огрубевшие души порой проникаются красотой. Тоби узнал баллады, которые часто слышал в раннем детстве.

        На Вершине в обширных владениях бабушки, где он проводил каждое лето, больше не устраивали торжественной охоты и не приглашали гостей, как любил покойный дед. Однако крестьяне с соседних ветвей по-прежнему охотились, и в такие дни няньки иногда брали его с собой в лес. Охотники несли его на плечах, а он мешал им стрелять: нарочно щекотал самых метких лучников, когда они прицеливались. Ему всё прощали, ведь он был совсем мал. Однажды он спрятал под рубашку детеныша тли и носил его так целый день, а вечером, когда охотники не видели, отпустил.
        Больше всего маленькому Тоби нравилось лежать под столом, за которым в сумерках после охоты пировали взрослые. Ему тогда было лет пять, но, слушая, как они поют и рассказывают легенды, он тоже чувствовал себя самым настоящим охотником. Он обожал песни, древние предания, запах жаркого и смазанных сапог.
        Но в эту ночь, заслушавшись пением своих преследователей, Тоби поступил неблагоразумно. Он уже был не тем прелестным малышом, который всех умилял, забавлял и переходил с рук на руки. Он стал загнанной дичью, и приближаться к лагерю охотников ему не стоило.
        Тем не менее он довольно долго лежал неподалеку. Внезапно его внимание привлекло странное ворчание. Справа, совсем близко, что-то шевелилось. Он пригляделся и едва не вскрикнул. От страха кровь застыла в жилах. Из темноты на него таращились два красных глаза.
        Он откатился в сторону. Охотники продолжали петь как ни в чем не бывало. Тоби невольно закрыл голову руками, но потом решился снова взглянуть на врага. Ворчание становилось все более угрожающим. К нему полз муравей-воин.
        Между ними была изгородь. Муравей стал ее раскачивать — вот-вот опрокинет. Тоби заметил еще одну уставившуюся на него пару красных глаз. Третий муравей прятался во мраке. Итак, три огромные, красные, как раскаленные угли, зверюги почуяли его запах и проснулись.
        Выходит, охотники были не одни. Им в подмогу дали ужасных хищников. Тоби хотел убежать, но тут пение и разговор резко оборвались. Охотники заметили, что муравьи встревожены. Лохматый больше двух миллиметров ростом великан поднялся и направился к загону.
        — Эй, вы там, а ну потише!

        Тоби откатился подальше от изгороди. Муравьи сгрудились возле великана, и тот собирался выяснить, что их взбудоражило.
        — Фалько! Энок! Да утихомирьтесь вы наконец!
        Великан двинулся вдоль загона, то ругая муравьев, то пытаясь их успокоить. Тоби лихорадочно соображал, что ему делать. Что-то должно их отвлечь. Что угодно. Он обшарил карманы. Пусто! Нет даже щепки, чтобы в них запустить. Охотник приближался. Остальные тоже встали, готовые последовать за ним. Нужно же узнать, в конце концов, что понадобилось муравьям в темном дальнем углу?
        Тоби взглянул на свои перебинтованные руки. Всего секунда, и он спасен. Сорвал повязки, почерневшие от крови, скатал их и перебросил через изгородь. Муравьи мгновенно накинулись на комок бинтов. Запах крови сводил их с ума. Они стали драться.
        — Паршивый кусок листа! Из-за листа передрались!
        Великан лениво пнул ограду и вернулся к своим.

        Через минуту Тоби был уже далеко. Опасность миновала. Но больше он не останавливался — бежал со всех ног, будто муравьи гнались за ним по пятам.
        Нижние Ветви звали его, он всецело им доверился и пустил свои мысли в полет. Когда быстро бежишь, легче думается. Тоби узнал об этом в Онессе в годы изгнания. Тогда он целыми днями носился по веткам, не замечая, что одолевает огромные расстояния.
        Ему вдруг вспомнилось утро, когда к ним прибежал крошечный Плюм Торнетт, сам на себя не похожий от волнения и страха. Весь в грязи, он что-то мычал и указывал в сторону своего жилища. Сим пытался его успокоить, но Плюм завывал все громче. По-прежнему указывая на запад, он ухватил профессора за подбородок. Тоби мгновенно понял, что тот пытается сказать — немой имеет в виду бороду, то есть своего бородатого дядю. Что-то неладное случилось с Виго Торнеттом.
        Тоби решил сбегать к ним сам, чтобы поскорее узнать, что произошло. Обращаться за помощью к Ассельдорам и Ольмекам, жившим выше, было некогда. Родители отпустили его с неохотой, а Плюма увели в дом.
        Тоби жил на Нижних Ветвях уже третий год. Он домчался до Торнеттов гораздо быстрее, чем в первый раз. Теперь он знал, где можно поскользнуться и упасть, а где, наоборот, удобно перекинуты мостки-веточки, чтобы спрямить путь, и уверенно перебирался с ветки на ветку, прыгал с листа на лист.
        В доме Торнеттов он не заметил ничего необычного: стол накрыт на двоих, огонь в очаге погас.
        Несчастного старика он нашел по ту сторону ветки возле загонов с гусеницами. На него было страшно смотреть — старый Торнетт лежал на коре без сознания, одежда на нем была разорвана в клочья.
        Тоби тогда исполнилось десять лет, и на его долю уже выпало немало испытаний, но никогда еще он не видел человека в столь плачевном состоянии. Мальчик бросился к лежащему с криком:
        — Торнетт! Господин Торнетт!
        Приподнял голову бородача.
        — Скажите хоть что-нибудь, умоляю!
        Старик не пошевелился. Слишком поздно! Тоби осторожно опустил голову друга на кору. Дул холодный ветер, и мальчика била дрожь.
        — Прощайте навек, Торнетт,  — театрально произнес он.
        И тут почувствовал, как раненый схватил его за руки. Не просто схватил — вцепился, впился в кожу ногтями, чуть не проткнул насквозь. Тоби никогда бы не подумал, что старик обладает такой неимоверной силой. Мальчик завопил от боли — Торнетт очнулся и отпустил его.
        Через час добрейший сосед, живехонький, возлежал на кровати, а Тоби влажной губкой протирал его покрытую ушибами грудь. Серьезных ран нет, но все тело покрыто сетью царапин, будто расчерчено красными линиями на квадраты. Растянувшись на простыне в своих длинных кальсонах, старик был чем-то похож на паука и выглядел довольно нелепо, так что мальчик с трудом удерживался от смеха.
        Около загонов, едва очнувшись, Виго Торнетт пробормотал:
        — В тюрьму, в Гнобль… Они меня посадили из-за сущего пустяка… И так лупили…
        Тоби не понял, о чем это он. Наверное, еще не пришел в себя. От удара при падении сознание помутилось, и всплыло далекое прошлое. Он почувствовал себя прежним Торнеттом из совсем другой жизни, разбойником и хулиганом. Старик как-то упомянул о своей бурной молодости и о десяти годах, проведенных в тюрьме Гнобль. Такой ужас не забывается никогда.
        Вскоре взгляд у него прояснился. И он рассказал, что с ним произошло.

        Разводить гусениц и других личинок — дело непростое, требующее предельной собранности и внимания. К примеру, собирать нектар голубянки не так уж трудно, достаточно овладеть определенными навыками. Его стирают белой тканью, будто носовым платком. Затем ткань выжимают над тазиком.
        Гораздо сложнее ухаживать за личинкой. Все знают, что каждая личинка окукливается, а из куколки получается взрослое насекомое. Но даже самые опытные специалисты не всегда верно предсказывают, когда это произойдет. За ее развитием нужно пристально следить и вовремя от нее избавиться. Мягкосердечный Плюм так привязывался к своим питомцам-личинкам, что сохранял у себя даже куколки, хоть это и неразумно. Бывало, что дядюшка помогал ему спихивать с ветки в бездну уже вылупившееся насекомое с усиками и мощными жвалами.
        На этот раз Виго Торнетт столкнулся темной ночью нос к носу с огромным жуком-носорогом. На гладком блестящем панцире еще остались липкие ошметки кокона. Он только что появился на свет и был настроен весьма воинственно — неожиданная встреча удивила его, но явно не обрадовала. Еще немного, и он бы раздавил беднягу Торнетта. Однако тот не испугался, сам набросился на врага, ухватив за единственный рог. Жук мотал его из стороны в сторону, так что прутья исхлестали всё тело старика, и, наконец, сбросил, бездыханного, возле загонов, где через некоторое время его и нашел Тоби.
        Отныне господин Торнетт запретил племяннику разводить кого бы то ни было, кроме маленьких безобидных гусениц и личинок нозодендридов.

        Тоби вспоминал, что когда-то это происшествие казалось ему значительным и ужасным. На следующий день он рассказал о нем Элизе, причем приврал, будто сам обратил в бегство жука-носорога, который «был больше человеческого роста раз в пятьдесят». Элиза молча выслушала его, а потом спросила:
        — А как поживает Плюм?
        Она очень сочувствовала немому племяннику господина Торнетта, и Тоби даже казалось, что, будь он тоже немым, Элиза любила бы его больше… Подумать только, перед ней стоит герой, освободитель Виго Торнетта, а она интересуется каким-то жалким Плюмом!
        — Твой любимый Плюм в порядке. Разве он сражался с гигантским жуком-носорогом?  — ядовито процедил он.
        — Нет, но и ты не сражался.
        Тогда Тоби твердо решил, что никогда не станет врать Элизе.

        Перелетая в кромешной тьме с ветки на ветку, он думал, что было бы гораздо лучше подраться врукопашную с кровожадным богомолом, чем убегать от своих же соплеменников, которые преследуют его с лютой ненавистью.
        На рассвете беглец забился в узкую щель, выгнав оттуда ленивого древоточца, свернулся калачиком и уснул. Заря едва занималась. Ему следовало исчезнуть, ведь теперь он принадлежал к ночным животным, безымянным, неразличимым.

        6
        Тайна Балейны

        — Тоби, что с тобой?
        Элиза разделась и бросилась в воду, а Тоби стыдливо отворачивался, пока она не отплыла достаточно далеко.
        — Куда ты смотришь? Ты что, не будешь купаться?
        — Буду…
        Элиза стояла теперь под струями водопада. Грохот потока почти заглушал ее голос.
        — Тоби, плыви сюда!
        Но мальчик по-прежнему оставался на берегу.
        Элиза то и дело исчезала с синей зеркальной поверхности, ныряла, пытаясь достать до дна. Над водой показывались ее ножки. А потом снова появлялось ясное радостное лицо, на ресницах сияли капли, она тяжело дышала.
        Впрочем, в то утро, вопреки обыкновению, мальчик на нее не смотрел. Он сидел с отсутствующим видом, погрузившись в размышления.

        Шел четвертый год их бессрочного изгнания на Нижние Ветви. Они понемногу привыкли к здешнему ритму жизни.
        В лютые холода все прятались по домам и словно впадали в зимнюю спячку. Тоби углублялся в научные изыскания вместе с отцом, забывая о солнечном свете. Его тело засыпало, как ветка Дерева зимой, зато ум расцветал. Он с жадностью набрасывался на знания и на удивление быстро выучил все содержимое толстых папок Сима Лолнесса. Тоби нарочно заставляли возвращаться к пройденному, чтобы он не исчерпал весь запас сведений с излишней поспешностью. Правда, профессор Лолнесс всегда утверждал, что наука постоянно раздвигает свои границы. «Она растет все время, как наше Дерево»,  — часто повторял он.
        Да, отец Тоби отстаивал безумную идею, будто Дерево растет.
        Он страстно увлекся этой наименее исследованной областью познания. Все ученые спорили: «Меняется ли Дерево со временем? Вечно ли оно? Откуда оно взялось? Настанет ли конец света? А главное — есть ли жизнь за его пределами?» И никак не могли договориться. Сим Лолнесс не разделял мнений большинства.
        Его книгу о происхождении Дерева встретили довольно прохладно. Он рассказывал о Дереве, словно оно было живым существом. Объяснял, что листья не растут сами по себе, а являются его продолжением, проявлением могучей жизненной силы.
        Больше всего читателей возмутило, что в книге о происхождении Дерева затрагивался вопрос о его будущем. Если Дерево живое, словно лес мха, то оно ведь ужасно уязвимо! И о существе, давшем приют другим, нужно заботиться.

        Как только приближалась весна, Тоби выбегал ей навстречу. Он больше не запоминал и не размышлял — он дышал.
        Оставив дома тяжелые пыльные папки, устремлялся вслед за Элизой — сколько планов всегда роилось в ее голове, сколько открытий они совершали вместе! Излазили Нижние Ветви вдоль и поперек, даже к Основному Стволу прикоснулись. Ночевали в самых темных дуплах. Не боялись подходить к Границе с Облезлыми — она притягивала Элизу как магнит. Бродили по болотам и по светло-серым туннелям опустевших осиных гнезд.

        — Заходи в воду!  — крикнула Элиза Тоби.
        Теперь она не просила, а приказывала, но мальчик по-прежнему неподвижно сидел на белом пляже. Он сам не знал, почему его сердце заволокло печалью. Смотрел на ветку, наполовину утонувшую в озере, и впервые за долгое время вспоминал прошлую жизнь на Вершине. На Нижних Ветвях он многому научился, но вдруг в неполные одиннадцать лет затосковал по ушедшему детству.

        Он вспомнил о Лео Блю. Как он там сейчас? Уцелеет ли дружба, если друзей разлучили, растащили в разные стороны? Прежде Тоби об этом не задумывался. Лео Блю был частью его самого. Тобилео. Ничто не могло встать между ними. Однажды осенним вечером на Вершине они, сблизив лбы, поклялись друг другу в вечной преданности. Тоби знал, что такое же соглашение заключили сорок лет назад их отцы. И даже теперь, когда Эля Блю не стало, Сим Лолнесс никогда его не забывал. Лолнесс и Блю, друзья навек,  — этот завет передавался от отца к сыну.
        За последние четыре года им не удалось обменяться ни единой весточкой. Однако Тоби помнил о Лео и часто в ужасе просыпался посреди ночи, потому что видел один и тот же кошмар.
        Во сне он встречался с Лео, но не мог его узнать. Тот виделся ему сгорбленным старичком в коротких детских штанишках и шапочке, который смотрел на него со знакомой заговорщицкой улыбкой, щербатой из-за сломанного переднего зуба. Тоби боялся этого страшного сна.
        Сидя на берегу озера, он все больше погружался в прошлое. Ему так хотелось побродить по их прежнему дому на Вершине! Дом так и назывался — Верхушка. Садик у них был маленький, но аккуратный, с двумя чисто выметенными дорожками. В глубине сада скрывался небольшой сучок, полый внутри. Тоби не разрешали к нему приближаться. Сучок нависал над пустотой — для взрослого узковат, но маленький мальчик мог легко пролезть в дупло. Однажды он так и сделал — хорошо, что отец вовремя поймал его за ногу. Падая, Тоби рассек себе край щеки. Вот откуда у него шрам возле рта.
        Прежде ему бывало тоскливо в доме и в саду, но теперь, четыре года спустя, он невыносимо скучал по Верхушке. В корзине памяти накопилось много драгоценного: детские игры, строительство шалаша, вкусные полдники… Даже о бабушке, госпоже Алнорелл, мальчик вспоминал с нежностью, хотя почти ее не знал и когда-то здорово недолюбливал.

        Элиза вышла из воды, и Тоби резко отвернулся. Когда же она наконец усвоит, что он не желает смотреть на нее голую? На его стыдливость Элиза не обращала никакого внимания и всегда мешкала с одеванием. Его объяснения ее не убедили, а лишь удивили. Он сказал себе в оправдание:
        — Так не принято.
        Она совершенно не поняла этой загадочной фразы: «Так не принято». Подумаешь! Для Элизы подобные соображения ничего не значили. Она смеялась над ним и заставляла часами сидеть зажмурившись, хотя сама уже давно была одета и даже закутана в шаль.

        Однако на этот раз Элиза догадалась, что Тоби не расположен к шуткам. Она быстро оделась — только мокрые волосы не собрала — и села рядом с ним.
        — У тебя что-то болит?
        — Нет…
        — Ты на меня обиделся?
        — Нет…
        — Тебе грустно?
        Тоби не ответил. Про себя он выкрикнул: «Да!» — но вслух сказать не решился. Промолчал.
        — Не кричи, я и так тебя слышу.
        Мальчик удивленно на нее посмотрел — он был уверен, что не произнес ни звука. Выдержав паузу, Тоби начал:
        — Я никогда тебе не рассказывал, почему мы оказались на Нижних Ветвях.
        — Ты не обязан ни о чем мне рассказывать.
        Да, не обязан. Друзья не принуждают друг друга делиться важными тайнами, но когда все-таки поделишься, становится легче жить. И Тоби продолжил: — Ты так и не познакомилась с моими родителями, Элиза… Ты всегда убегаешь, стоит нам приблизиться к дому. Но я уверен, они бы тебе понравились. Слушать рассказы мамы — все равно что листать самую лучшую книгу с картинками. А еще мама умеет готовить превкусное печенье из пыльцы.
        У моего папы большие широкие ладони. Если он сложит их вместе, я могу положить на них голову. Папа называет меня «слизнячком».
        А еще мой папа — великий ученый.
        Я говорю «великий» не потому, что он мой отец. Я говорю «великий», потому что это действительно так.
        Папа совершил открытия, о которых другие и не помышляли. Например, он придумал, что можно делать бумагу из древесины. Прежде бумага мгновенно рвалась. Но как только начали использовать целлюлозу, дело пошло на лад… Я начал с бумаги, а мог бы рассказать сперва о том, как он догадался, что лишайник, растущий на коре, на самом деле — симбиоз: союз гриба и водоросли, которые решили никогда не расставаться. Еще папа первый заметил, что Дерево потеет, выделяет не меньше пятидесяти литров влаги ежедневно! Ему открыты тайны каждой почки, каждой мухи, каждой капли дождя, звезды, неба… Однажды он подарил мне звезду Альтаир…
        — Как это — подарил звезду?
        Элиза глядела на мальчика недоверчиво, и он объяснил:
        — Очень просто. Показал мне звезду и сказал, что отныне она моя. Вот и всё… Если хочешь, я как-нибудь вечером одолжу тебе Альтаир. Ненадолго…
        Элиза явно собиралась еще о чем-то спросить, но Тоби продолжил:
        — Мой папа исследовал все на свете и почти во всем разобрался. Все восхищались его изобретениями. Однако об одном своем открытии он до сих пор жалеет. Именно оно изменило нашу жизнь…
        Некоторое время Тоби с Элизой молча смотрели на бугры коры, тянущиеся вдоль берега озера. Мальчик глубоко вздохнул и снова заговорил:
        — Лучше бы папа в тот день поспал подольше, а главное, усыпил ненадолго свои высокоактивные нейроны[2 - Нейроны — это мельчайшие частички, так называемые клетки, любого живого организма, из которых состоит нервная система. Благодаря нейронам мы можем чувствовать и думать.]. Но он, как назло, проснулся рано, заперся у себя в лаборатории и занялся сложным научным экспериментом.
        Я отлично все помню, потому что это был день моего рождения, а папа впервые о нем забыл… Он не отпирал дверь целые сутки. И даже своего ассистента Тони Сирено не впускал.
        Мы с мамой шутили: «Он что, варенье варит?» Из лаборатории действительно пахло жженым сахаром. Но Тони Сирено не находил в этом ничего смешного. Обиделся, что профессор отстранил его от работы.
        Отец покинул лабораторию только на следующее утро. Сирено еще не пришел. С блаженной улыбкой папа сел за стол и выпил чашку черного напитка из коры, выстукивая пальцами на подносе какой-то мотив. Глаза у него слипались, веки опухли и походили на валики, щеки ввалились, но он явно был счастлив. Сняв очки и берет, рассеянно почесав в затылке, папа спросил:
        — Разве вы ничего не слышите?
        Мы с мамой прислушались. В самом деле, из папиной лаборатории доносился какой-то странный шорох. Заглянули внутрь: по паркету расхаживало маленькое существо. Я сейчас же узнал его. Это была моя Балейна.
        Увидев, что Балейна движется совершенно самостоятельно, мы с мамой сначала решили, что сошли с ума и нам померещилось…

        У Элизы глаза округлились от удивления.
        Тоби продолжил рассказ:
        — Ты ведь не знаешь, что такое Балейна… Это игрушечная мокрица, я сам ее сделал, когда был маленьким. Ничего особенного. Деревяшка с лапками. В то утро Балейна сама шагала по комнате. На спинке она несла черную коробочку и пузырек. Я не мог прийти в себя от удивления. Вот какой подарок сделал мне папа на день рождения…
        Пришел Тони Сирено. Он был так потрясен, что рухнул бы на пол, если бы папа вовремя не подхватил его под руки. Балейну Сирено отлично помнил — год назад он починил ей лапку. И вдруг у него на глазах игрушка стала ходить без посторонней помощи.
        Едва опомнившись, он услышал шорох шагов Балейны и снова потерял сознание. В конце концов маме пришлось окатить его водой из ведра.
        Я не сразу оценил, какое важное открытие совершил папа. Подумал только: «Вот было бы здорово, если бы на будущий день рождения он оживил мою пчелу из мха, как оживил сейчас Балейну!» Однако я заметил, что ассистент как-то странно смотрит на профессора. Папа поймал Балейну, посадил ее в шкаф и запер дверцу на ключ. Я не решился напомнить ему, что это же мой подарок… Наверное, Сирено вернулся домой вне себя от досады и любопытства. Он никак не мог понять, как удалось профессору сотворить чудо — заставить Балейну ходить.

        Когда его отстраняли, Тони Сирено действительно обижался до глубины души.
        Дальше события развивались с бешеной скоростью.
        На следующей неделе Балейну показали Верховному Совету Дерева. Зал заседаний был набит битком. Пришли и мы с мамой; нас посадили на самом верхнем ярусе, под потолком. Мама гордилась тем, что ее позвали. Даже надела свою лучшую шляпку, красную, с вуалеткой. Мне она повязала трикотажный галстук — ведь я, как-никак, только что стал совсем взрослым, семилетним. Черную шляпу меня заставили снять и держать в руке. Я не понимал, зачем нужна шляпа, если ее нельзя надеть. Другую мою руку постоянно сжимала мама.
        В ожидании необычного зрелища все оживленно болтали.
        Появился Тони Сирено. Его тоже отправили на верхний ярус, но с другой стороны. Я видел, как он расталкивает публику, пробираясь к балюстраде,  — весь красный, вспотевший. Вот уж кому здесь совсем не нравилось…
        Я глянул вниз: папа как раз встал за кафедру и попросил тишины. Он держал в руках небольшой ящичек. Все мгновенно умолкли. Когда он заговорил, я почувствовал, что мама сжала мою руку еще сильнее.
        — В этом зале, дорогие друзья, я всякий раз рассказывал вам о Дереве, о его силе и мощи. Если упоминал о тле, то лишь потому, что она питается его листьями. Если говорил о дожде, то лишь потому, что он поит Дерево влагой. Сегодня я покажу вам Балейну. Мое новое открытие тоже неразрывно связано с жизнью Дерева. Но только через неделю я открою вам, в чем его суть…
        Тут он поднял глаза к небу. Зал заседаний располагался внутри вертикальной ветки, выдолбленной зеленым дятлом. Так что вместо потолка все видели облака, синеву, сплетение ветвей — ведь Совет собирался на самой Вершине. По залу скользил солнечный луч, в котором плясала мелкая пыль. Он осветил нас с мамой как раз в тот момент, когда отец посмотрел наверх. Наши глаза встретились, и у папы дрогнули ноздри. Никто ничего не заметил, но это был тайный знак, известный лишь нам троим.
        Собравшиеся притихли. Папа вышел из-за кафедры, положил ящик на пол, осторожно снял одну из стенок, и все увидели, как Балейна выбралась оттуда. Мой подарок твердым размеренным шагом двигался по залу, неся на спине всё те же черную коробочку и пузырек. По залу волной пробежал восхищенный шепот. Все были потрясены и завороженно смотрели на Балейну. Я заметил даже, что один из премудрых старцев заплакал от умиления. Неужели моя игрушка так для них важна? Да, ожившая Балейна предвещала новую эру в истории древесных жителей.
        Папе устроили грандиозную овацию, оглушительные крики «ура!» ласкали слух мамы, заставили покраснеть от злости Тони Сирено и привели в трепет все листья с окрестных ветвей.
        Следующую неделю мы провели в кромешном аду.
        Каждый день к нам приходило по двадцать, тридцать, а то по и пятьдесят человек, желающих непременно поговорить с отцом. Они выстраивались в очередь, часами сидели на кухне и пили горячий напиток из коры. Мама улыбалась каждому из гостей, но в душе все больше тревожилась: папа таял на глазах.
        Он замкнулся в себе, все время сидел в кабинете. Потерял аппетит. Страдал бессонницей. За пять дней постарел лет на тридцать. А на шестой перестал выходить к посетителям. Мама от его имени попросила у всех прощения и предложила разойтись по домам. Они ушли, но крайне неохотно.
        Мама постучалась к отцу, он открыл ей. Я тогда был занят: из липкой массы хлорофилла лепил муху, чтобы папа когда-нибудь оживил ее и заставил по-настоящему летать. Увлеченный своим замыслом, я перемазался до ушей.
        Через несколько часов мама вернулась. Казалось, разговор ее успокоил. Мне она сказала одно:
        — Завтра папа выступит перед Верховным Советом.
        На следующий день в зале заседаний было не протолкнуться. И волновались все гораздо сильнее. Теперь папа усадил нас поближе к себе: в первом ряду, напротив кафедры. Внизу собралось все высшее общество, изысканное и нарядное, а наверху, на балконах и ярусах, опоясывающих зал, набился народ попроще, повеселее, что пришел поглазеть на любопытное зрелище.
        Все знали, что папа будет объяснять, как ему удалось оживить Балейну. Понять сложную научную лекцию никто не надеялся, но каждый желал на ней присутствовать. Многим не удалось пробраться внутрь, и они облепили ветку снаружи. Сотни людей заглядывали в зал через потолочное отверстие. А один смастерил себе трапецию и повис над головами зрителей. Те, смеясь, бросали сидящему на неудобном насесте сладости. Он был безмерно счастлив, что привлек к себе всеобщее внимание.
        Папа пригласил своего ассистента Тони Сирено и посадил его рядом с нами в первом ряду. Толстый коротышка пришел в слишком тесной рубашке и, хотя держался с большим достоинством, выглядел не таким сердитым, как в прошлый раз. В душе Тони был доволен: в кои-то веки о нем не забыли.
        Объявили, что лекция начинается. Никогда не забуду этот миг. Все вокруг улыбались нам с мамой. Улыбались в последний раз. С тех пор на Вершине никто нам не улыбался…

        Тоби взглянул на Элизу. Она лучезарно ему улыбнулась. Да, одна улыбка на Нижних Ветвях стоит всех улыбок Вершины. Некоторое время Тоби молчал, собираясь с духом…
        И, когда заговорил снова, голос у него не срывался и не дрожал.

        7
        Ненависть

        — Папа стоял посреди зала, полного притихших людей, которые сосредоточились и приготовились слушать. Я почувствовал, как у мамы похолодела рука. Все это время она не отводила взгляда от профессора Лолнесса, своего мужа,  — их словно связывала прочная невидимая нить. Я один ее замечал — нить или прозрачную радугу.
        До сих пор помню каждое его слово. Все ожидали сухих и скучных научных объяснений и, наверное, очень удивились, когда профессор заговорил просто и обыденно:
        — Все вы знаете, что по лубу движется нисходящий ток. А иногда даже слышите, как он бурлит внизу под корой. Мы привыкли использовать его в нашей повседневной жизни. Из древесного сока делают клей, строительный раствор, посуду, игрушки, мебель, из него добывают сахар для конфет, застывшие прозрачные пластины вставляют в окна… Он всегда под рукой, всегда рядом, стоит только просверлить в коре крошечную дырочку. Точно так же тля пьет сок из листа. Да, мы похожи на тлю. Я обожаю тлей. Открою вам секрет. Я мечтал бы стать настоящей тлёй. Иногда по ночам я надеваю зеленый костюм и воображаю, будто я тля…
        Сначала с разных сторон послышались робкие смешки, а вскоре расхохотался весь зал. Только толстяк Джо Мич, сидевший один на двух стульях в первом ряду, не смеялся, а громко храпел, ни на кого не обращая внимания. Подручные Джо, Рашпиль и Торн, сидевшие справа и слева от него, изо всех сил старались сохранить серьезность. Папа поднял руку, призывая к тишине:
        — Позвольте продолжить рассказ… Рассказ о древесном соке. Стать тлёй мне не удалось, и с горя я проделал отверстие в коре и стал наблюдать. Так я впервые увидел то, чем раньше не интересовался. Нисходящий ток… Ничего особенного… Он струился себе и струился, как сто лет назад, струился вчера и будет струиться завтра, если нам повезет. Прежде я о нем не задумывался, близорукий, как всякая тля…
        Папа взглянул наверх и увидел парня на трапеции.
        — А теперь слушайте внимательно. И постарайтесь представить такую картину… Вот, к примеру, господин клоун сорвется с насеста. И все, кто заглядывает в потолочное отверстие, тоже попадают вниз. А еще немалая часть публики спрыгнет с балконов и ярусов. Вот вам нисходящий ток. Движение сверху вниз, словно у древесного сока. Прекрасное движение, особенно если полетит вниз, раскрыв зонтик, вон та прелестная барышня…
        Девушка на третьем ярусе покраснела. Мальчишки засвистели. Папа озорно улыбнулся маме.

        — Итак, некоторое время все будут падать. Но часа через два, когда на полу образуется куча-мала, окажется, что падать больше некому. Движение сверху вниз прекратится. А нисходящий ток все струится по лубу — безостановочно, внутри ствола, внутри каждой ветки. В конце концов я задал вопрос, который, вероятно, хотите задать и вы: где его источник? Не может же он возникнуть сам собой на Вершине. Так откуда берется древесный сок?
        Все озадаченно переглядывались — на это никто не мог ответить.
        — Отлично вас понимаю. Я тоже нашел ответ не сразу. Сначала подумал, что листья на Вершине впитывают дождь и превращают его в древесный сок. Но ведь до этого я обнаружил, что они, наоборот, выделяют влагу… Может быть, вы помните мою лекцию о потоотделении Дерева…
        Многие заулыбались. Уверен, никто не забыл, как папа, показывая, как потеет лист, держал над кипящим котелком крышку, чтобы пар оседал на ней каплями.
        — В процессе размышления я пришел к выводу: раз древесный сок не падает с неба, значит, прежде чем спуститься по лубу, он где-то поднимается. Но где? Мне захотелось заглянуть в самую сердцевину ствола и ветки.
        Он выдержал паузу.
        — Вам известно, что я с самого начала выступал против строительства туннеля внутри Основного Ствола. Считал этот проект бессмысленным и безрассудным. Но раз уж его начали строить, решил туда заглянуть. Как только я приблизился к туннелю, мне сообщили, что работы прекращены. Подумать только! Бурить дальше никто не мог. На определенной глубине снизу начал бить мощнейший фонтан темной жидкости. Непреодолимое препятствие. Остались не у дел пятьдесят долгоносиков, специально обученных для строительства туннеля. Целых пятьдесят! Великое множество огромных прожорливых жуков. Прежде они проедали в Дереве туннель, но с прекращением строительства им стало нечего есть. Вырастили столько животных, а прокормить их не смогли! Никогда не видел зрелища ужасней: оголодавшие долгоносики в ярости метались по клеткам. Не стану больше ничего говорить, но повторю в который раз: наш мир катится в тартарары!
        По залу пронесся ропот. Никому бы и в голову не пришло восставать против строительства туннеля. Не зря же его называли «прямой дорогой к прогрессу»…
        Все взгляды обратились к Джо Мичу. Толстяк внезапно проснулся и зевнул во всю зубастую пасть, щуря слезящиеся глазки. Его помощники, Рашпиль и Торн, худющие, похожие на зазубренный край листа, не знали, стоит принимать слова профессора на свой счет или нет. Ведь именно их хозяин, Джо Мич, начал активно разводить и обучать долгоносиков, именно он стоял во главе всех строительных работ в последние годы. Профессор порицал туннель, стало быть, порицал Джо Мича и мог за это дорого заплатить — тот умел за себя постоять.
        Папа отвесил Мичу легкий поклон и вежливо улыбнулся. Затем продолжил:
        — Я надел каску и углубился в туннель. В месте затопления обнаружилось как раз то, что я ожидал увидеть. Темная жидкость толчками выходила на поверхность. Ну да, она шла снизу вверх. Восходящий ток. Это была не вода и не привычный для нас древесный сок. Туннель упирался в систему труб или сосудов, я внимательно их осмотрел: жидкость стремительно поднималась по ним. По моим подсчетам, за одну секунду она прибывала на миллиметр — таков рост моего сына. То есть на пять метров за час. Я набрал немного жидкости в пузырек и вернулся домой.
        Тут папа надолго замолчал. Все с нетерпением ждали, что же он скажет дальше. Даже о Балейне позабыли — так увлекла их тайна Дерева.
        — Я вернулся домой и вымыл руки.
        Раздались возмущенные крики — публика требовала разгадки.
        — Поцеловал жену и сына Тоби.
        Возмущение усиливалось. Папу, казалось, раздражало нетерпение слушателей:
        — Поцеловать жену и сына очень важно. Это не лирическое отступление, а самая суть дела.
        Публика утихомирилась. Я гордо выпятил грудь, выставляя напоказ галстук, и начал вертеть шляпу в руках. Снова в зале заседаний слышался только голос папы.
        — Я начал исследовать жидкость. И наконец-то понял, что на самом деле есть два тока: нисходящий и восходящий. Ближе к сердцевине Дерева, по слою, который называется древесиной, движется вверх первичный неочищенный сок. Он дает Дереву энергию. Он дает ему жизнь. С помощью солнечного света и воздуха листья превращают его в другую субстанцию. Преображенный, он спускается вниз по лубу. Но первоисточник всего — неочищенный сок, обнаруженный мной у сердцевины Дерева.
        Теперь слушателям показалось, что они начинают догадываться, к чему он клонит. Папа заговорил очень веско, выдерживая паузы после каждой фразы:
        — Я выступаю перед вами с единственной целью — доказать, что Дерево живое; что древесный сок — его кровь; что нас всех приютило живое существо. Вы знаете, что такова была цель и прежних моих исследований. Я подумал, что смогу достичь ее, если наглядно покажу мощь первичного сока. Поэтому изобрел механизм, который с его помощью вырабатывает энергию, подобно листу. В черной миниатюрной коробочке на спине Балейны заключено простейшее устройство. Наблюдение за почками и листьями помогло мне его сконструировать. Итак, изящная волшебная коробочка и пузырек с запасом первичного сока подсоединены к лапкам Балейны. Ничего больше. И Балейна научилась ходить.

        Сидя в первом ряду, я почувствовал — слушатели разочарованы. Профессор так и не объяснил, что представляет собой диковинный механизм. Мамина рука, державшая мою, вдруг задрожала, стала холодной и влажной. Теперь я уверен, что мама предвидела, чем это кончится. Папа между тем продолжал:
        — За последнюю неделю у меня побывало множество людей. Каждый хотел посоветовать, как лучше использовать мое изобретение. Каждый то хитрил, то говорил предельно откровенно. Мы-де сможем гораздо быстрее печь хлеб, путешествовать, перевозить грузы, резать, бурить, смешивать, нагревать, охлаждать, общаться на расстоянии, даже ускорим мыслительный процесс. Технология оживления Балейны изменит нашу жизнь.
        Зал зааплодировал. И правда, с Балейны в нашей истории начиналась новая эра. Они были готовы подхватить моего отца и нести как триумфатора. Однако он снова попросил тишины.
        — Но есть одно затруднение: я слишком люблю эту жизнь и вовсе не намерен ее менять. Повторяю: моя цель — доказать вам, что Дерево живое. Так неужели я позволю использовать первичный сок всем и каждому, чтобы хитроумные машины вместо вас мыслили и складывали газеты пополам?
        Публика замерла. Повисло тягостное молчание. Папа внезапно побледнел от волнения. Стало ясно, что сейчас он сообщит самое важное.
        — Вчера я все обсудил с женой. И твердо решил, что никогда никому не скажу, как устроен механизм в черной коробочке. Я уверен, что первичный сок принадлежит только нашему Дереву. Что без него Дерево умрет. Использовать его в своих целях означает подвергнуть опасности весь наш мир. Конечно, я не могу запретить вам изобрести этот механизм самим. Вы вольны самостоятельно открыть тайну Балейны. Повторяю: достаточно присмотреться к цветку или к почке, чтобы разгадать, как действует мое изобретение. Но сам я помогать вам не стану, потому что хочу, чтобы сын моего сына тоже смог любоваться цветами и почками.
        Я сидел не шевелясь, ошеломленный и восхищенный. Правда, не совсем понял, какой сын может быть у меня, семилетнего мальчика. Нет никакого сына. Наверное, папа слегка приврал для пущего эффекта. Ведь рассказал же он всем, будто надевает зеленый костюм, изображая тлю, а я у него и костюма-то зеленого не помню, и не рядился он в насекомых никогда.
        Но мне казалось, что в остальном речь получилась отличная — простая и ясная. Установилась зловещая тишина, и я начал хлопать, чтобы подать пример остальным. Однако меня никто не поддержал, я один бил в ладоши в огромном безмолвном зале. Вскоре мне это надоело, и я положил руки на колени.
        Тут вдруг сверху медленно-медленно что-то полетело к кафедре. И ударило папу по лицу, испачкав ему всю щеку.
        Кто-то бросил в него оладью с повидлом.
        Я плохо помню, что было дальше. Публика словно взбесилась. Люди вопили, проклинали моего папу, забрасывали кафедру какой-то дрянью, толкали меня, орали в уши маме… Тони Сирено, ассистент отца, скромненько отодвинулся от нас подальше.
        Зато папа, наоборот, сразу поспешил нам на помощь: обхватил нас длинными руками с большими ладонями и повел к выходу. Боясь получить от тебя пощечину, я не решусь повторить слова, какими нас провожали в тот день все, даже старички-советники, сидевшие в партере… Удивительная невоспитанность! Впрочем, к базарной грубости их подстрекали приспешники Джо Мича. Со всех сторон на нас посыпались оскорбления и удары.
        Я тогда подумал, что зря папа выдумал про моего сына — вон как это их разозлило…
        Маму сильно ударили в плечо, и папа пришел в неописуемую ярость — таким я его прежде никогда не видел. Он стащил с головы берет, завернул в него очки и принялся распихивать толпу руками и ногами. Папа буквально рычал от злости. И люди, впервые услышав ругань профессора Лолнесса, испуганно отпрянули. Нам удалось выбраться наружу и дойти до Верхушки — так назывался наш дом. Мы зашли внутрь и заперли дверь на ключ. Кто-то уже успел здесь похозяйничать. Все было перевернуто вверх дном, мебель поломана, пол усеян осколками посуды. Папа нас обнял.

        — Наверное, они догадались, что у меня никогда не было никаких детей,  — прошептал я.
        Папа улыбнулся сквозь слезы.
        — Когда-нибудь они у тебя будут. Вот что я хотел сказать, Тоби. Я надеюсь, когда ты вырастешь, у тебя будет сын или дочь.
        Он был таким грустным, что я не стал с ним спорить. Зачем еще больше огорчать?
        Мы просидели взаперти довольно долго. Мама послала бабушке, госпоже Алнорелл, письмо с просьбой приютить нас на какое-то время в одном из ее поместий.
        Та в ответ прислала красивую открытку: «Милая дочка, ты очень любезна, но я ничем не смогу быть полезна».
        И подпись: Радегонда Алнорелл.
        Папу открытка насмешила. А мама, прочитав ее, расплакалась. Она надеялась на лучшее и постоянно твердила:
        — Все уладится. Все уладится.
        Нет, не уладилось.
        Стоило нам выйти из дома или просто открыть дверь, со всех сторон слышались проклятия и в нас летели разные предметы. Я собрал обширную коллекцию гнилых древесных грибов и прочих, весьма разнообразных, метательных снарядов.
        Папу вызвали на заседание Верховного Совета. Он ушел. А мы с мамой остались дома. Папа вернулся в одних носках, с очистками на парадном сером пиджаке. На нем лица не было. Он был похож на растрепанное весеннее облако.
        Я сразу догадался, что Верховный Совет Дерева лишил его права носить обувь. Нет наказания позорней! Обычно башмаки отбирали у бандитов и похитителей детей. Отца наказали за «сокрытие общественно полезной информации». Из этого обвинения я не понял ни слова.
        Папа сообщил маме, что мы отправляемся в дальний путь. Нашу Верхушку отбирают, а взамен выделят крошечный участок на Нижних Ветвях в Онессе. В тот вечер я рассказал о предстоящем переезде своему другу Лео Блю. Пока длилось разбирательство из-за Балейны, мы каждый день встречались тайком у нераспустившейся почки. А теперь спрятались под почечными чешуями и просидели там два дня и три ночи. Лео Блю был моим лучшим другом, и мы даже заключили особый договор. Я не хотел с ним расставаться. Но папа в конце концов нас нашел. Лео тогда вцепился в меня и не отпускал.
        Все так быстро переменилось. Наш прежний мир рухнул…

        Элиза слушала с удивительным вниманием. Тоби даже казалось, что в ее глазах отражена каждая описанная им сцена. Раньше ей никто не рассказывал, за что их изгнали. Виго Торнетт вскользь упомянул, что профессор с семьей оказался на Нижних Ветвях не по своей воле. А жившее выше всех семейство Ассельдоров лишь сокрушалось: «Бедные Лолнессы!»
        После недолгого молчания Элиза сказала:
        — Переночуй сегодня у нас, если хочешь. Ольмеки дали маме огромный кусок саранчи. Мы его зажарим. И будем есть с медовым соусом.
        Казалось бы, странный способ утешить мальчика в горе, однако Тоби сразу почувствовал, что ему стало легче. Элиза неплохо изучила своего друга. И очень кстати прибавила:
        — Я, пожалуй, пойду. Нужно маме помочь. А ты пока искупайся. И погладила Тоби по голове, чего раньше никогда не делала. Вскоре она исчезла в зарослях мха. Тоби остался один. Перед ним расстилалось озеро. Именно здесь они познакомились.
        Через некоторое время он безмятежно лежал на воде, глядя на свод ветвей и на огромные бледно-зеленые листья. Под каждым из них могли укрыться от дождя сто человек. Тоби покачивался на волнах. Он слизнул каплю с губ, вода показалась соленой. Странно, ведь он больше не плакал.

        8
        Нильс Амен

        Печальные и одновременно радостные воспоминания отвлекли нас, но пора вернуться к настоящему и рассказать о долгих ночных странствиях маленького беглеца, пробирающегося к Нижним Ветвям огромного Дерева.
        Много лет назад Тоби уже спускался с Вершины вместе с родителями и двумя брюзгливыми носильщиками. Теперь ему предстояло проделать этот путь заново — совсем иначе: в полном одиночестве, спасаясь от сотни охотников и кровожадных муравьев-воинов. Чтобы достигнуть дикого края, где он наконец почувствует себя в безопасности и встретит друзей, готовых ему помочь, нужно бежать пять-шесть ночей напролет.
        Миновало две ночи, и Тоби надеялся, что третья окажется самой спокойной. Ведь он приблизился к Основному Стволу и скрылся в густой поросли лишайника, которая была втрое выше его. Кора тут бугристая, с извилистыми желобами и глубокими трещинами. Жилищ почти нет. Лишайник лепится на головокружительных кручах.
        Само собой, преследователи предпочли обойти опасный спуск стороной и выбрали более удобные ветви. Так что мальчику встречались только деревушки лесорубов и охотничьи хижины.

        И вот он приблизился к плантации, принадлежащей его бабушке, госпоже Алнорелл. Хотя старуха за всю жизнь ни разу не покинула Вершины, ее владения простирались до самых Нижних Ветвей. Эта плантация называлась «Лес Амена», по имени жившего здесь арендатора. Тоби некогда был знаком с его сыном. В детстве они играли вместе.
        Подойдя к домику Амена, мальчик долго не решался постучать. Неизвестно, знает арендатор, что за Тоби охотятся, или нет. Есть ли на Дереве хоть один человек, готовый оказать ему гостеприимство?
        В конце концов голод одержал верх над страхом, и Тоби трижды робко стукнул в дверь. Никто не отозвался. Он постучал снова — в ответ полная тишина. Можно ли довериться приятелю, с которым давным-давно провел одно лето во время каникул?
        Тоби осторожно приоткрыл дверь, заглянул внутрь: темнота. Лишь тлеющие в очаге угли помогли различить очертания немудреной мебели в тесной комнате: Нильс Амен и его отец, некогда простой дровосек, жили очень скромно.
        Раньше Тоби никогда не бывал на этой отдаленной плантации. Но пять лет назад, незадолго до истории с Балейной, когда он в последний раз проводил лето в поместье бабушки на Вершине, Нильс с отцом поднялись к госпоже — дело было в июле, их позвали, чтобы они прорубили просеку в лесу мха. Мальчики сразу же подружились и, если бы Лолнессов вскоре не сослали, дружили бы до сих пор.

        Тоби подошел к столу и негромко позвал:
        — Нильс…
        Но, когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что в комнате никого нет. Слева от стола на спинке стула висела синяя котомка. Тоби взял ее. Внутри он обнаружил краюху хлеба, несколько ломтей сушеного мяса и печенье. Недолго думая, мальчик закинул котомку за плечи и, прежде чем исчезнуть в ночи, нашел на столе листок с какими-то расчетами и написал всего два слова: «Спасибо. Тоби».
        Но и двух слов хватило, чтобы загнать его в ловушку.

        Через несколько минут после его ухода в дом вошли четверо мужчин и двое подростков тринадцати-четырнадцати лет.
        — Я просто хотел взять с собой немного еды.
        — Быстрей, Нильс. Поторапливайся, придурок!
        — Папа, я уже все сложил в котомку…
        Нильс — а это был именно он — приблизился к столу. Зажег огарок свечи от тлеющего уголька. Оглядел все вокруг и с недоумением почесал в затылке.
        — Котомка пропала.
        — Ты точно ее собрал?
        — Да, и оставил вот тут, на стуле.
        Один из взрослых спутников стал их торопить:
        — Не задерживайтесь, нас ждут. У меня полно еды, я с вами поделюсь.
        — Но я точно знаю, что положил ее сюда,  — упрямо повторил Нильс.
        — Что ты как девчонка! Ну ее, твою котомку. Нужно срочно прочесать лес, хотя вряд ли мелкий Лолнесс выбрал эту дорогу.
        Остальные уже вышли и ждали снаружи. Нильс в раздумье задержался у стола. Затем медленно пошел к двери. И вдруг спохватился, что не задул свечу. Вернулся, набрал побольше воздуха в легкие… и замер, ошеломленный.
        Ему попались на глаза слова, написанные Тоби. Несомненно, Лолнесс только что здесь побывал. Бить тревогу или нет? Нильс мгновенно вспомнил лицо друга, вспомнил, как много у них оказалось общего, хотя вместе они провели на Вершине всего месяц.
        Это были лучшие воспоминания Нильса. Ему впервые выпало счастье с кем-то поговорить. Просто поговорить.
        И тут же он подумал об отце, который при всех называл его «девчонкой», потому что сыну дровосека не пристало быть рохлей и мечтателем. Если бы Нильс напал на след беглеца, может, отец и стал бы им гордиться. Прежде он ни в грош сына не ставил, а теперь все Дерево признает Нильса героем.
        И Нильс позвал отца. Гигантская фигура мгновенно появилась рядом, будто выросла из-под земли. Увидев записку Тоби, Амен-старший грубо оттолкнул сына локтем и заорал:
        — Девчонка! Ты что, не мог раньше сказать?!
        Схватил листок и, размахивая им, бросился к двери с криком:
        — Он здесь, близко! Мы поймаем его!
        Скорчившись в углу, Нильс захлебывался рыданиями. Всхлипывая как можно тише, он яростно бил себя по лбу от стыда и душевной боли.
        — Прости… Прости меня… Тоби, прости…
        Дверь распахнулась, и сквозняк задул свечу.

        Тоби немного опережал преследователей, но теперь они выяснили, что он направляется к Основному Стволу. Маленький беглец и не подозревал, что за ним идут по пятам…
        Он решил срезать путь по влажной северной стороне, поскольку научился на Нижних Ветвях не бояться скользких спусков. Тоби одолевал их босиком, заткнув башмаки за пояс, как его научила Элиза. Проворство и сноровка давали ему огромное преимущество.
        Он съел часть найденных припасов, и силы его удвоились. Про себя Тоби от всей души поблагодарил Нильса за ужин, хоть тот и не знал, для кого приготовил еду.
        В это время на ветке повыше Нильс, бледный, вне себя от отчаяния, внезапно поднялся и вышел в темноту.
        Новоиспеченные охотники собрались на поляне, чтобы выслушать, какую дичь им предстоит загнать. Рашпиль, правая рука Джо Мича, дал им нужные наставления. Сообщил, что преступнику тринадцать лет, ростом он полтора миллиметра, а на щеке у него продольный шрам возле рта. Лолнесс нужен Мичу живым. Тому, кто его поймает, обещана награда: миллион!
        Дровосеки удивленно переглянулись — сумма их потрясла. Проработай в зарослях лишайника хоть целый век, а миллион не накопишь.
        — Что же он такого натворил, этот Тоби?  — отважился спросить пожилой дровосек с седыми короткими волосами.
        — Он совершил преступление против Дерева,  — веско произнес Рашпиль.
        Люди перешептывались, обсуждая услышанное. Никто не понял, в чем тут суть, но, должно быть, проступок серьезный, раз на поимку виновного не жалели ни денег, ни сил.
        Они разбились на пары и принялись обшаривать заросли во всех направлениях. Мирные дровосеки вдруг стали безжалостными яростными загонщиками — обещанная награда их здорово раззадорила. Кто-то прихватил рабочий топор, кто-то вооружился охотничьим копьем с острым наконечником.
        Чуть выше, на другой поляне посреди зарослей лишайника, отдыхал отряд, который пришел с Вершины. Не менее сотни усталых людей спали распростершись, по окрестностям разносился дружный храп.
        Разбудить их поручили Торну, внушавшему всем ужас второму верному приспешнику Джо Мича. Сперва он подошел к нескольким часовым, сидевшим вокруг костра.
        — Дровосеки рыщут в зарослях…
        — Да ну?
        — Меня предупредил надежный человек,  — заверил их Торн.
        — Ловят мальчишку?
        — И вскоре поймают, а ведь это вы преследуете его от самой Вершины. Их нужно опередить, не то они вас обойдут. И получат миллион! Дошло до вас или нет? Шевелитесь, парни, не время спать!
        Один часовой кивнул и поднялся. За ним второй. Ошалевшим от усталости людям мерещилась сияющая груда золота.
        Весть о том, что награду могут отнять дровосеки, передавалась по цепочке. Охотники один за другим просыпались и вскакивали, готовые продолжить поиски, несмотря на крайнее утомление. Хитрый план Торна сработал.

        Состязание двух отрядов началось.
        Если бы охотники с Вершины встретили дровосеков, то без колебаний натравили бы на них муравьев-воинов. Те тоже не оставались в долгу: зная заросли куда лучше пришлых, расставляли коварные ловушки и заваливали тропинки буреломом. Не соперничество, а настоящая война.
        Величайшее проворство Тоби и вражда охотников с дровосеками должны были помочь мальчику добраться до Нижних Ветвей первым. Но он мог перемещаться только в Темноте, а преследователи не останавливались ни днем, ни ночью.
        Дровосеки отличались исключительной выносливостью и вдобавок привыкли карабкаться по бугристой коре Основного Ствола и ловко скользить среди родных зарослей лишайника. И устали они куда меньше, поскольку участвовали в погоне всего сутки. Само собой, они не сомневались, что схватят Тоби, опередив охотников.
        Каковы же были их удивление и досада, когда посреди второй ночи им объявили:
        — Охота закончилась!
        — Как это?!
        — Его поймали.
        Отцу Нильса и его товарищу новость сообщил сероглазый дровосек.
        Оба спросили в один голос:
        — Кто поймал Лолнесса?
        — Охотники с Вершины. Три часа за ним бежали, не могли догнать. Уж и досталось ему потом!
        — Где же его подстерегли?
        — На закате он спустился в лощину. Беспечный мальчишка! Нет бы спрятаться в зарослях лишайника. Даже темноты не дождался. Четверо охотников шли по гребню коры и увидели его сверху. В восемь часов вечера его спугнули.

        — А мы? Как же мы его упустили?
        — В любом случае парень заставил их побегать,  — заметил сероглазый с усмешкой.  — Не хотел бы я оказаться на их месте. Три часа скакали с кручи на кручу. А как наконец схватили, повалили его и потащили на большую поляну. На веревке по кочкам час за часом. Уж так разозлились. Теперь малый совсем плох. Говорят, на нем живого места нет.
        — Сам-то жив, как приказано, а про остальное уговора не было!
        С этими словами отец Нильса грубо захохотал. Его звали Норц Амен. Жену Норц потерял — она умерла, родив Нильса,  — а с сыном так и не сумел найти общий язык. Норца считали злым. На самом деле неуклюжий здоровяк был просто неразвитым и, главное, несчастным. Ему нравилось изображать бесчувственную скотину, и он прибавил с утробным смехом:
        — Ха! Из малютки Лолнесса сделали кровяную колбасу!
        Норц вскинул топор на плечо и отправился вместе с приятелями на большую поляну. Им предстояло идти до рассвета. По слухам, сам Джо Мич, толстяк Мич лично вручит награду четырем охотникам, поймавшим Тоби. Торжественная церемония состоится перед домом Норца и Нильса.
        Норц вспомнил о сыне. Странное дело, но его мучила совесть.
        Он подумал, что не стоило сердиться на парня, ведь это он нашел записку Тоби. Норц просто не умел говорить с сыном ласково.
        Осознав это, он отвернулся, чтобы спутники не заметили слез у него на глазах.
        Норц вспомнил жену. Его милая девочка была легче вот этого топора, когда он нес ее на плечах. Он не мог взять в толк, как такая красавица и умница умудрилась влюбиться в заскорузлого дровосека, который и говорить-то не умел по-человечески. Не понимал, как ему удалось пережить ее смерть и не уйти за ней следом.
        Впервые ему пришло в голову, что Нильс уродился в мать и потому говорил так складно. Самому Норцу вполне хватало грубоватых жестов. Если он хотел сказать «Я люблю тебя», то с размаху хлопал по спине. А когда хотел сказать «Не согласен!» — давал пощечину.
        Норца вдруг осенило, за что он постоянно злится на сына: в глубине души он винит его в смерти матери.
        Почему Норц понял, что маленький Нильс не виноват в случившемся несчастье, именно сейчас, шагая к большой поляне? Откуда пришла необъяснимая уверенность: сын — единственное, что от нее осталось? Ясно одно: громила Норц Амен вдруг почувствовал к сыну горячую искреннюю любовь. Словно небесный паук соединил их души тончайшей шелковой паутиной.
        Никогда прежде он не замечал, чтобы сердце билось так сильно. После долгой бессмысленной охоты ему не терпелось увидеть Нильса.
        Если бы два других дровосека на пути к большой поляне могли подслушать мысли силача Амена, они бы непременно принялись над ним издеваться и обозвали «девчонкой».

        Когда дровосеки вырубают целый лес мха или выкорчевывают много лишайника, они называют огромную просеку «просветом», потому что сверху посреди темной поросли действительно видна светлая кора. Однако в тот день на заре большая поляна возле Основного Ствола была черна от столпившегося народа и «просвет» ничуть не напоминала. Плечом к плечу стояли охотники с Вершины и местные дровосеки. Всем хотелось посмотреть на врага общества номер один, преступника тринадцати лет, Тоби Лолнесса, что доставил им столько хлопот.
        Высоченный Норц Амен стоял на краю поляны, опершись о лапу лишайника. Он высматривал в толпе Нильса — решил поговорить с ним по душам, как подобает отцу. Но Нильса не было видно. Норц мучительно подбирал слова. Сначала он скажет: «Знаешь, Нильс…» Разговор предстоял слишком личный и важный, так что дальнейшее продумать заранее он не решался.
        Перед толпой появился Джо Мич с неизменными подручными, Рашпилем и Торном. Торн нес чемодан, скорей всего, набитый деньгами, обещанными в награду. Джо Мич положил руки на живот — обхватить свое пузо он был не в состоянии. Джо принадлежал к редкой породе людей, которые никогда не притрагивались к своему пупу, даже не видели его за необъятной горой жира.
        Джо Мич безо всякого выражения смотрел на идущих навстречу людей.
        Их было четверо. Они упрятали Тоби в мешок, который и тащили за собой. Ради торжественной церемонии вручения им миллиона охотники постарались привести себя в порядок. Смочили волосы водой и расчесали их на косой пробор, отчего у каждого получилась смешная закрывающая один глаз челка.

        Самый бойкий из них, обращаясь к Джо Мичу, заговорил очень громко, так, чтобы слышала вся поляна:
        — Большой Сосед…
        Голос у него задрожал, он закашлялся. Джо Мич действительно требовал, чтобы его называли Большим Соседом.
        — Большой Сосед, мы принесли тебе дичь, за которой охотились много дней и ночей. Хочу заранее попросить прощения за то, что подарок выглядит не слишком аппетитно… Мы немного помяли его в дороге…
        Все засмеялись, и Норц тоже счел себя обязанным присоединиться к остальным.
        Изо рта у Джо Мича торчала потухшая сигаретка. Он принялся жевать ее, будто смолу. Джо Мич всегда так делал: зажигал сигарету, жевал погасший бычок, заглатывал его, икал, отрыгивал, сплевывал — и все по новой. Занятие изящное и весьма приятное для окружающих.
        Джо Мич вытащил окурок изо рта пальцами-сосисками и почесал им за ухом. Затем целиком засунул обратно в рот, и бычок надолго исчез из виду.
        Храбрый охотник попытался пожать ему руку, но Джо упорно его не замечал. Мич сел на крошечную табуретку, и она полностью исчезла под его немыслимо огромным задом. Рашпиль даже чуть-чуть посторонился, опасаясь, как бы хозяин его не раздавил, если табуретка все-таки не выдержит.

        — Что нам делать с твоим подарком, Большой Сосед?  — спросил охотник.
        Джо Мич бросил взгляд на Торна с чемоданом. Он отдавал приказы молча, лишь моргнув студенистыми глазками. Торн проскрежетал:
        — Покажите, что у вас в мешке.
        Охотники дрожащими руками послушно развязали мешок, но вытащили пленника не сразу. Самый храбрый снова предупредил:
        — Как я уже говорил, он немного помят. Но дышит…
        Они извлекли из мешка истерзанное тельце, и Норц Амен узнал его, хотя стоял далеко, на самом краю поляны.
        Это был Нильс.

        9
        Котловина

        Тишину раннего осеннего утра пронзил отчаянный вопль Норца Амена.
        Толпа заволновалась.
        Норц двинулся к центру большой поляны, сметая на своем пути всех и каждого. Его захлестнула боль и дикая ярость, из груди рвался неистовый крик:
        — Ни-и-и-ильс!
        Большинство дровосеков тоже узнали младшего Амена, сына их товарища. Но охотникам с Вершины было невдомек, какая трагедия тут разыгралась. Они видели только, что какой-то обезумевший верзила бросился к окровавленному ребенку.
        Четверо поимщиков и вовсе ничего не понимали, к счастью для них. Ведь когда тебя вот-вот сотрут в порошок, лучше не знать об этом до последнего.
        Джо Мич, Торн и Рашпиль окаменели, разинув рты и тупо уставившись на мальчика и пустой мешок. До них дошло одно: это не Тоби.
        Норц бросился на колени возле лежащего сына, бережно взял его на руки. Мальчик открыл глаза, взглянул на отца. Норц больше не стыдился слез, они градом лились из его глаз на израненного ребенка.
        — Нильс, бедный мой Нильс…
        Возле рта мальчика виднелась продольная полоса. Не шрам, как у Тоби, а нарисованная линия. Яркая, красно-коричневая. Норц вспомнил приметы преступника: подросток тринадцати лет, на щеке возле рта — продольный шрам. Ну да, с такой яркой полосой на лице Нильса вполне могли принять за Тоби.
        — Зачем же ты это сделал?  — простонал несчастный Норц Амен.  — Зачем?
        Он поднялся с ребенком на руках.
        — Зачем?
        Низко-низко склонился над сыном, приблизил ухо к его лицу. Нильс силился что-то сказать, с трудом шевелил посиневшими губами. Отец услышал шепот, чуть слышный выдох:
        — Ради… Тоби…

        И Норцу Амену в одно мгновение открылась истина: Нильс решил спасти друга. Нарисовал полосу возле рта и выдал себя за него, чтобы сбить со следа великое множество охотников. Его три часа тащили по шершавой коре, жестоко сдирая кожу, а он терпел, лишь бы выиграть время для Тоби. Пожертвовал собой ради другого. Норца захлестнуло новое чувство. Он больше не кричал и не плакал. Он восхищался мужеством сына. Раньше он ни в грош его не ставил, не слушал, не принимал всерьез, а теперь вдруг осознал, что Нильс — настоящий герой.
        Герой!
        Норц Амен стоял неподвижно, возвышаясь над толпой. На поляне воцарилась абсолютная тишина. Ее нарушал лишь странный лязг. Норц обернулся. Четверо поимщиков стучали зубами от страха. Лязг сопровождался глухим постукиванием — ритмично ударяясь одна о другую, у злополучных охотников дрожали коленки.
        Если бы Норц тоже был героем, он не снизошел бы до мести. Сказал бы: «Это мой сын!» — глянул бы на них люто и прошел мимо, унося Нильса в дом на руках.
        Однако Норц оказался всего лишь отцом героя, и он позволил себе небольшую слабость. Ненадолго передал Нильса другу. Подошел к «танцорам с кастаньетами». И долго смотрел в глаза их вожаку. Тот трясся как осиновый лист и в конце концов пролепетал, пуская слюни:
        — Мы, похоже, того… ошиблись…
        — Похоже, того,  — кивнул Норц.
        О том, что за этим последовало, рассказывают по-разному.
        Одни говорят, что Норц придушил вожака и уложил остальных, орудуя им как дубиной. Другие — что верзила столкнул всех четверых лбами, будто в тарелки ударил. Третьи — что он сгреб их одной рукой в охапку, а другой угостил на славу. Четвертые — что он и замахнуться не успел, как они попадали наземь и растеклись, будто раздавленные слизняки.
        Впоследствии Норц клялся, что на самом деле пальцем к ним не притронулся. Тем не менее первая версия казалась всем наиболее правдоподобной.
        Покончив с поимщиками, Норц Амен снова взял сына на руки и растворился в толпе.

        Джо Мичу никак не удавалось выплюнуть окурок. Он даже полез у него из носа. Мичем овладела тяжелая вязкая злоба. Между тем Торн подхватил чемодан. А Рашпиль не удержался и подло пнул ногой одного из распростертых на земле охотников.
        Наконец Джо Мич отрыгнул табачную жвачку, забрызгав тройной подбородок, и рявкнул:
        — Мне нужен он!
        Три слова, всего три слова определили дальнейшую судьбу Тоби.

        Однако в то утро дровосеки твердо решили, что больше не будут преследовать мальчика: хватит того, что из-за проклятой охоты пострадал сынишка Норца Амена.
        «Утро Нильса Амена» прочно вошло в историю Дерева. Впервые дровосеки воспротивились Джо Мичу, Большому Соседу,  — не бросились в погоню, а разошлись по домам.
        Даже если бы Нильс скончался от ран, его бы запомнили: он что-то изменил и в окружающем мире, и в жизни Тоби. Но к счастью, Нильс Амен выжил. Ему предстояло еще многое совершить.
        Итак, дровосеки остались в своих зарослях. А вот охотники с Вершины продолжили травлю малолетнего преступника. Уходя с большой поляны, они пожирали глазами чемодан, который уносил Торн. Миллион! Они мечтали о нем.
        Никто из них не догадывался, что в чемодане нет ни монетки. Джо Мич, жестокий палач и обманщик, с самого начала не собирался выплачивать никому никакой награды. В чемодане лежали страшные орудия пытки. Если бы Тоби поймали, то заставили бы выложить все, что он знал.

        Джо Мич не подозревал, что как раз в это время, на рассвете пятого дня скитаний, Тоби оказался в болотистом краю Окраинных Поселений, то есть в гостях у него самого, поскольку множество ветвей тут безраздельно принадлежало Большому Соседу. Тоби не знал, что вторгся на запретную территорию, во владения Джо Мича.
        Джо преданно служили сто пятьдесят человек, составляя своего рода ядро его армии; миллионы же других работали на него, подгоняемые нуждой и безысходностью. Эти верные сто пятьдесят были худшими негодяями из всех, кто когда-либо осквернял Дерево своим присутствием. Их жестокости и глупости хватило бы на тысячу подонков. Почти все они стали управляющими в обширных имениях Мича.
        Тоби мог запросто попасться кому-то из них на глаза и пойти на корм долгоносикам. Но он об этом не догадывался и спокойно брел по мрачным веткам с изъеденной, покрытой струпьями, свисавшей клочьями корой. Прежде он здесь не бывал. «Несомненно, Нижние Ветви — рай по сравнению с отравленными серыми подступами к ним»,  — думал мальчик.
        Внезапно он припал к коре и спрятался за отслоившейся чешуйкой.
        Позади послышался топот и гул голосов. Было уже шесть часов утра, но, вопреки обыкновению, Тоби продолжил путь — им овладело нетерпение, и он решил рискнуть. Ведь послезавтра он будет дома, в Онессе. Мысль об этом заставила забыть об опасности.
        Мальчик наблюдал из укрытия за унылой процессией.
        Сначала показался долгоносик. Никогда еще Тоби не видел такого огромного насекомого. Со всех сторон его окружали люди в шляпах и кожаных плащах, у каждого на спине виднелись буквы «ДДМ». Они опутали жука веревками и куда-то его тащили.
        Тоби мгновенно сообразил, где оказался. Хоть он и провел пять лет в изгнании, но все-таки слышал о самом крупном предприятии под названием Дерева «Древесина Джо Мича», что принадлежало Большому Соседу.
        Люди тянули за веревки и переговаривались.
        — Эй, ты, не упусти его!  — крикнул один.
        — Каждую ночь какой-нибудь да сбежит… Одним больше, одним меньше — какая разница?  — возразил другой.
        — А если их пересчитают и узнают, что не хватает именно этого?
        — Да у хозяина их столько, что он со счета сбился,  — проворчал третий.
        Стало быть, Тоби подобрался совсем близко к ферме по разведению долгоносиков, принадлежавшей Джо Мичу. Работяги вели к загону сбежавшее насекомое, и мальчик решил пойти за ними следом. От отца он знал, что засилье долгоносиков представляет серьезную угрозу для Дерева. Один жук за день съедает невероятный объем древесины, в десять раз превышающий его собственный вес.

        Долгоносики быстро плодятся, и в скором времени от Дерева останутся одни опилки.
        Маленькая процессия приблизилась к ограде, опоясывающей ветку, и остановилась, чтобы открыть громадные ворота и запустить внутрь долгоносика, оплетенного веревочной сетью.
        Тоби, издали наблюдавший за работниками Мича, подумал, что увидел достаточно. Он отполз по коре в сторону, развернулся и едва не наткнулся на человека в шляпе и кожаном плаще с нашивкой «Древесина Джо Мича», неожиданно возникшего позади него. По счастью, тот был слишком взволнован и озабочен, так что Тоби не заметил. Он подбежал к работягам, крича:
        — Сюда идут охотники с Вершины. Человек сто. Из тех, что ищут мальчишку. Они не должны увидеть сбежавшего долгоносика!
        Один из тех, кто тащил жука, большим пальцем приподнял шляпу, налезавшую ему на глаза. И Тоби мгновенно его узнал — несколько недель назад этот человек явился к ним в дом на Нижние Ветви. При одном воспоминании мальчика передернуло.
        Росточком пониже Тоби, с отвратительным сморщенным желтым личиком — такого не сразу забудешь. У него была на удивление маленькая голова, поэтому шляпа без конца сползала на лицо. Он гаркнул:
        — Живей открывайте ворота, бестолочи! Сборище инвалидов!
        Тоби понял, что раздумывать некогда. Он в ловушке: с одной стороны — ограда, с другой — полчища охотников. Но за оградой все-таки есть надежда спастись. Нужно туда проникнуть. Между тем Малоголовый осыпал других работяг бранью и отдавал приказы.
        Близ Окраинных Поселений кора сплошь размокла, сгнила, и путник проваливался в коричневую жижу по колено. Тоби подполз поближе на карачках, высунув из сырой гнили только голову. Он воспользовался суматохой: люди суетились, спешили, шлепали по жиже, пытаясь поскорее открыть увязшие створки.
        Пока Малоголовый с желтым личиком лютовал, Тоби пробирался к воротам, по уши в грязи, будто червяк.
        Он подлез под брюхо огромного долгоносика, который был в десять раз крупнее его. Из склизкого болота высовывались только лоб, глаза и нос мальчика. Ему удалось проскочить в миллиметре от злобного коротышки, ругавшего своих подчиненных на чем свет стоит; проползти между лапами долгоносика; высунувшись, ухватиться за веревку, стягивающую брюхо жука; подтянуться на руках и продеть ноги под другую веревку, намотанную ближе к задним лапам — как раз вовремя! Ворота поддались, и процессия двинулась дальше.
        Тоби ехал под брюхом у долгоносика, и, почуяв его, насекомое забеспокоилось.
        Они вошли внутрь ограды. Перемазанный грязью мальчик сливался с темным жуком. Малоголовый постоянно поправлял шляпу, закрывавшую ему пол-лица, и шпынял остальных.
        Ворота за ними закрылись.
        Четверть часа люди в шляпах и долгоносик тащились дальше по жиже, как вдруг Малоголовый взревел:
        — Стоять!
        Расталкивая работяг, медленно подошел к долгоносику и стал шарить рукой по его брюху. Взялся за веревку и резко дернул вниз.
        Вся сеть слезла, и насекомое очутилось на свободе.
        Тоби умудрился спрыгнуть в грязь за минуту до этого — почувствовал, что пора уходить, и был прав. Теперь он наблюдал с безопасного расстояния, как долгоносик, разбрызгивая жижу, пополз под уклон. Люди же, наоборот, полезли на бугор.
        Некоторое время он неподвижно сидел в трясине. Было около полудня. От нестерпимой вони Тоби едва мог дышать.
        Маленький беглец начинал жалеть, что проник на ферму.
        Совсем недавно ему казалось, что он почти у цели. Но теперь он заперт, окружен высокой оградой с колючками наверху. Как отсюда выбраться?
        Перед ним было две дороги: по одной ушли люди, по другой уполз долгоносик. Он последовал за жуком. И не пожалел о своем выборе, хотя целый час месил грязь, прежде чем ему открылось ужасающее зрелище.
        Некоторые картины нельзя забыть. Они пугают нас сами по себе. Некоторые нельзя забывать. Они предвещают грозное будущее.
        Тоби увидел нечто, одновременно пугающее и зловещее. Оно навсегда запечатлелось в его памяти.
        Мальчик стоял на краю глубочайшей котловины, гигантской ямы, образовавшейся на ветке, лишенной листьев. Казалось, что котловина живая: все у нее внутри колебалось и копошилось. Она будто бы разлагалась на глазах, извергая вонь. Бесчисленная армия долгоносиков с измазанными грязью лапами вгрызалась и закапывалась в мягкое дерево. На панцире у каждого было выжжено клеймо: «Древесина Джо Мича».
        Отсюда годами расползались по всему Дереву и подтачивали его сотни насекомых, призванных создавать грязные и убогие жилые комплексы «ДДМ», якобы спасающие Вершину от перенаселения.
        Больше всего Тоби поразило то, что он уже встречал невероятно точные описания этого кошмара в работах своего отца.
        Сим Лолнесс предвидел катастрофу вплоть до малейших подробностей. Восемь лет назад он издал книгу под названием «Источенный мир», где описывал такую вот котловину, а еще через год напечатал статью «Роскошь и расточительство». После этого Джо Мич предложил Верховному Совету проект закона о запрете производства бумаги, а также выпуска книг и газет. Само собой, новый закон способствовал сохранению окружающей среды. Джо Мич радел о благе Дерева. И потому желал, чтобы профессор Лолнесс навсегда заткнулся. К счастью, Совет тогда его не поддержал.
        Тоби долго смотрел, как зачарованный, в разверстую бездну. Теперь он понял, отчего Дерево стремительно теряет силы и о чем последние пять лет на Нижних Ветвях постоянно твердил отец. Просто-напросто составив кривую изменения температуры воздуха, профессор Лолнесс пришел к выводу, что с каждым годом лето становится все жарче. Тоби радовался долгому лету, теплым солнечным дням, но отца это наблюдение не на шутку встревожило.
        — Просто так ничто не меняется,  — повторял он.
        И в своих рассуждениях всегда учитывал это золотое правило.
        Причину потепления он видел в том, что поредела листва наверху.

        Даже в изгнании, так далеко от Вершины, профессор Сим Лолнесс путем логических рассуждений мог проследить за происходящими там изменениями.

        Тоби, лежа в грязи на животе, предавался размышлениям и вдруг очнулся. Он задумал оползти котловину по краю, но почувствовал, что не может пошевелиться: его словно вдавило в кору. Наверное, ноги отлежал, и они онемели. Нужно их разработать. Не переворачиваясь на спину, он попытался дотянуться до ног руками, чтобы размять их и разогнать кровь.
        Однако вместо этого нащупал что-то жесткое и тяжелое, прижавшее его ноги. Что-то жесткое, гладкое, закругленное…
        Он с трудом обернулся, стремясь разглядеть странный предмет, и обнаружил… башмак. Башмак втаптывал Тоби в грязь. Он попытался спихнуть его, но тут к башмаку подоспела помощь — еще один башмак. От удара Тоби ткнулся лицом в грязь.
        Когда башмаки месят тебя в вонючей жиже, а сверху доносится глупый скрипучий глумливый смех, нет сомнений, что там есть кто-то еще.
        Кто-то ходил по нему в башмаках, смеялся, а потом и заговорил. Тоби сразу узнал его по голосу. Малоголовый, отвратительный тип, руководивший поимкой сбежавшего жука и водворением его обратно на ферму.
        — Ну что, маленький спиногрыз? Пришел навестить меня?
        «Все, теперь я пропал»,  — подумал мальчик.
        У него даже мелькнула мысль: не лучше ли, пока не поздно, окунуться с головой в жижу и задохнуться, нежели попасться в лапы подручных Джо Мича?

        10
        Посыльный

        За пять лет, что Лолнессы провели в изгнании, власть Джо Мича и его приспешников непомерно разрослась. Но родители Тоби об этом и не слыхивали. Живя на Нижних Ветвях, невозможно следить за всем, что происходит на Вершине и в Середине Кроны. За все эти годы им не прислали ни одного письма, ни единой газеты. Узнавать хоть какие-то новости удавалось только от семьи Ассельдор.
        Ассельдоры поселились на Нижних Ветвях давным-давно. В отличие от немногих других здешних жителей, переехавших сюда не так давно, они жили вдали от Вершины из поколения в поколение. Отец семейства был уроженцем Нижних Ветвей. Жену он взял из Середины Кроны. Их дети, три сына и две дочери, родились и выросли на ферме Сельдор, где Тоби так часто и охотно гостил.
        Ферма находилась на Верхней Границе Онессы. Добротный уютный дом, построенный по старинке, просторные комнаты со сводчатым потолком. Прадедушка, господин Ассельдор, выдолбил его в коре своими руками. Он спустился на Нижние Ветви, мечтая о новой жизни. Ему хотелось завести семью, дружную и веселую, и никогда с ней не разлучаться. Строя Сельдор, он стремился уберечь свой маленький рай от внешнего мира, который казался ему холодным и враждебным.
        Прадедушки давно уже не было в живых, однако его давнишнюю мечту воплотили нынешние господин и госпожа Ассельдор с детьми.
        Хозяйство у них было образцовое. Они сами обеспечивали себя всем необходимым, а лишнего не копили. Главная цель Ассельдоров — ни от кого не зависеть. Они ничего не покупали и ничего не продавали. Зато умели делиться.
        От дома Тоби до фермы было пять-шесть часов ходу, но даже если он приходил без предупреждения, ему неизменно казалось, что его ждали. Большой стол всегда накрывали на восьмерых, то есть не забывали, что и Тоби может подойти. За ужином царило необыкновенное веселье. Пели, шутили, болтали, вино лилось рекой. Все трое сыновей уже были взрослыми, старше двадцати лет, и отличались отменным аппетитом. Их младшие сестры тоже любили поесть и наряжались к ужину как на бал или на свадьбу. Их с Тоби разделяло не меньше десяти лет, что не мешало ему считать их самыми красивыми, остроумными и образованными. Он часто с восторгом рассказывал о них Элизе, хоть той и не нравилось это слушать.
        В своей семье Тоби был единственным ребенком, а тут у него появились братья и сестры. И когда Мано, третий сын Ассельдоров, задумал уйти из дома, Тоби горевал, будто разлучался с родным человеком.
        Мано заметно отличался от остальных, даже внешне. Сразу бросалось в глаза, что он более хрупкий, чем братья, и не похож на розовощеких пышущих здоровьем сестер. За столом он все больше помалкивал, редко смеялся, не набрасывался на еду.
        Но самым печальным было то, что он был немузыкален.
        Это так же странно, как если бы в семействе улиток вдруг родился малыш без раковины. Ассельдоры не мыслили свою жизнь без музыки. Все они великолепно пели и играли на разных инструментах. Только Мано не умел даже правильно отбить ритм на колене.
        Родители всё перепробовали: пытались научить его играть на бубне и на гитаре — ничего не вышло. В конце концов он заупрямился и вообще отказался заниматься музыкой.
        Тоби часто замечал, что после ужина, когда девочки дивно пели, а все остальные им подпевали на разные голоса, будто слаженный оркестр, Мано тихонько выходил из комнаты. Иногда даже Тоби подключали к семейному ансамблю: ему вручали два стеклянных шара, и он, ударяя один о другой, извлекал мелодичный звон. Его провозгласили лучшим ударником Сельдора. А бедный Мано даже с этим не справлялся.
        Однажды вечером Тоби увидел, как Ассельдор-старший нагнал Мано в саду перед домом.
        — Куда ты идешь?
        — Не знаю.
        — Что с тобой происходит? Может, ты попробуешь стать таким же, как остальные?
        — Нет.
        — Что на тебя нашло, Мано? Взгляни на своих братьев и сестер. Разве они не счастливы?
        — Счастливы.
        — Так будь как все!
        Тут Мано рассердился:
        — Мы живем здесь, потому что наш прадедушка не хотел быть как все и построил Сельдор! А ты требуешь, чтобы я был как все?!

        Тоби спрятался и подслушал их разговор. Отец сказал сыну:
        — Истинный Ассельдор никогда бы так не сказал! Ты вообще не похож на Ассельдоров.
        — Знаю. Стало быть, мне здесь не место, папа. Я ухожу.
        Отец онемел от изумления. Но он подумал, что сын погуляет на свежем воздухе и одумается, поэтому ответил спокойно:
        — Только возвращайся не слишком поздно. Завтра утром будем собирать мед.
        Мано ушел, не обернувшись. Тут господин Ассельдор заметил Тоби.
        — Ему душно в доме, пусть подышит,  — проговорил он.
        — Пусть,  — согласился мальчик.

        Тоби снова зашел к Ассельдорам лишь через месяц и удивился, насколько переменилась атмосфера у них за столом. Был теплый июньский вечер, семья как раз ужинала. Мия, младшая из сестер, тут же встала и принесла для него тарелку. Ее веселость показалась ему несколько наигранной.
        — Господин Лолнесс, накрывая на стол, я о вас позабыла.
        Мия всегда называла Тоби «господином Лолнессом», хотя ему только-только исполнилось девять лет. И это невероятно льстило мальчику. Он ответил ей в тон:
        — Милая Мия, я вас охотно прощаю. Ведь сегодня вы собрали волосы в узел, а такая прическа вам очень к лицу.
        Мужчины насмешливо загоготали, но тоже как-то натужно.
        Обычно один из парней сейчас же вскакивал на стол и вызывал Тоби на дуэль, чтобы приструнить навязчивого ухажера и заступиться за сестру. Тоби хватал палку, начинал сражаться, и все заканчивалось веселой возней и всеобщим хохотом.
        Или старшая сестра Мая устраивала шуточную сцену ревности — она умела притворно рыдать, как настоящая актриса. Так что, увидев ее слезы впервые, Тоби принял все за чистую монету, обнял девушку, которая была старше его лет на десять, и прошептал ей на ухо:
        — Милая Мая, вас я люблю не меньше!
        После чего вся семья едва не скончалась от смеха.
        Но на этот раз не было ни дуэли, ни бурных сцен. Никогда раньше Тоби не чувствовал себя так скованно и неуютно у них в гостях. Тем июньским вечером все испытывали неловкость, не только мальчик: сидели притихшие, грустные, чего-то явно не хватало.
        Не чего-то, а кого-то. Тоби вскоре понял это, внимательно оглядев собравшуюся семью.
        Не было Мано. Он все-таки ушел.
        Вот почему, вопреки обыкновению, на стол не поставили тарелку для возможного гостя. Пустая тарелка мучительно напоминала бы всем об отсутствии Мано. Господин Ассельдор испытующе посмотрел на Тоби, который сидел неподвижно, так и не притронувшись к супу.
        — Мано с нами нет. Он отправился на Вершину. Сказал, что хочет попытать счастья. Вот так,  — жестко проговорил он.
        — Возможно, на Вершине ему улыбнется удача,  — прибавила госпожа Ассельдор.  — Он не создан для жизни на ферме. Надеюсь, он будет нам писать.
        У Мии и Маи глаза покраснели от слез, теперь они не притворялись. Два брата молча смотрели в свои тарелки. Тоби почувствовал, что они не могут смириться с решением Мано уйти из дома и нескоро его простят.

        Надежды госпожи Ассельдор оправдались. Через два месяца от Мано пришло первое письмо, полное радужных планов на будущее. Он сообщал, что нашел отличную работу в сфере торговли и уверен в скором продвижении по службе, поскольку начальник выделяет его среди других подчиненных.
        Вся семья обрадовалась письму с Вершины, будто дару небес: все без конца читали и перечитывали его. Мужчины оттаяли далеко не сразу, зато дамы были безмерно счастливы. Госпожа Ассельдор неустанно твердила:
        — Ну я же говорила… У каждого свой путь…

        На ферме Сельдор чтение писем от Мано превратилось в особый ритуал. Все рассаживались вокруг стола. Госпожа Ассельдор водружала на нос миниатюрные очки. Поначалу у нее от волнения дрожали руки и срывался голос, но постепенно это прошло.

        Судя по письмам, Мано сделал головокружительную карьеру. Его начальник, человек пожилой, постепенно отошел от дел и передал управление предприятием в руки Мано. А тот умудрился создать еще одно, дочернее предприятие, приносящее больше прибыли, чем основное. Итак, он стал главой двух торговых фирм. Мано обещал, что приедет их навестить, как только освободится. Хвастался, что у него в шкафу хранится пятьдесят семь модных галстуков. Ассельдоры понятия не имели, чем занимаются торговые фирмы и для чего нужны какие бы то ни было галстуки, но дружно повторяли как заклинание: «У каждого свой путь».
        Тоби часто рассказывал родителям об успехах Мано. Ведь других вестей с Вершины никто не получал. Майя Лолнесс разделяла всеобщее восхищение сметливым и удачливым юношей.
        Один только Сим каждый раз качал головой с озабоченным видом:
        — Любопытно, очень любопытно… Но отчего твой друг Мано не пишет ничего о том, что творится на Вершине? Как там люди живут, что нового происходит?
        — Он написал, что у предприимчивых людей есть масса возможностей преуспеть. Что все развивается очень быстро.
        Лицо профессора Лолнесса сохраняло недовольное выражение: к быстрому развитию он относился настороженно. Сим продолжал ворчливо:
        — Я по-прежнему убежден, что на Вершине с каждым годом все меньше счастливых людей, а младший Ассельдор и ему подобные — скорее исключение из правила. Информации у меня нет, зато интуиция неплохая.
        — Сим,  — взмолилась Майя,  — опомнись! Сын принес добрые вести с Вершины, а ты все ворчишь и ворчишь. Неужели нельзя хоть ненадолго отвлечься от мрачных мыслей?
        — Я бы и рад,  — вздыхал Сим, возвращаясь к своему небольшому письменному столу.

        На Нижних Ветвях одним только Ассельдорам приходили письма с Вершины. Представьте, каково было всеобщее удивление, когда сюда прибыло послание от самого Верховного Совета!
        В Онессу его доставили в начале августа, и адресовано оно было Лолнессам. Посыльный с маленькой головой и желтым, как перга, личиком обнажил в неприятной улыбке редкие зубки. Тоби с родителями впервые увидели форму служащих Мича: черную шляпу, кожаный плащ, тяжелые башмаки. Малоголовый протянул письмо Симу Лолнессу.
        — Я подожду ответа во дворе, папаша,  — осклабился он.
        Да, обращаясь к профессору, посыльный назвал его «папашей». И к тому же бесцеремонно прихватил с его стола бутылочку ореховой настойки.
        Пять лет назад отец Тоби взял ее с собой, отправляясь в изгнание. И с тех пор каждый день после обеда выпивал по капле, задумчиво глядя на огонь.
        Ореховая настойка — напиток очень редкий и ценный. Орехи иногда прятали в дуплах Дерева белки. Само собой, в свое время Сим опубликовал небольшое эссе под названием «Откуда берутся орехи» — поэтическую фантазию о жизни вне Дерева. Он выдвинул гипотезу о существовании других деревьев и предположил, что на одном из них вполне могут созревать орехи. Коллеги-ученые с раздражением посоветовали автору выбрать что-нибудь одно: науку или поэзию. Профессор постеснялся ответить, что давно уже выбрал и науку, и поэзию.
        Итак, на глазах удивленных Лолнессов Малоголовый прошествовал с ореховой настойкой во двор, уселся на солнышке и принялся ее смаковать.
        — Папа, он унес твою бутылку!  — возмутился мальчик.
        — Ничего, сынок. Пускай. Он устал с дороги…
        Многие годы Лолнессы не получали писем, и профессор долго вертел конверт в руках, словно раздумывая, с какой стороны его лучше вскрыть.
        — Пойдем, Тоби,  — Майя хотела увести сына.
        — Нет, останьтесь. Мы прочтем его вместе.
        Сим сел спиной к окну и начал читать вслух:
        «Глубокоуважаемый профессор!
        Имеем честь просить Вас вернуться в наши ряды, коль скоро все мы заинтересованы в возрождении и процветании науки. Ваши прошлые заблуждения забыты, настало время возглавить ученых Дерева и повести общество к прогрессу. Вам будет возвращен Ваш дом Верхушка, а также статус почетного участника наших заседаний».
        Сим Лолнесс умолк. Жена и сын смотрели на него с пристальным вниманием. Они пытались угадать по его лицу, какое впечатление произвело на него письмо, однако ничего определенного узнать не смогли. Профессора обуревали слишком противоречивые мысли и чувства, словно под дождем забыли целый сборник рассказов, и вода смыла слова со всех страниц. Описания радости, грусти, гнева, страха, надежды, возмущения, стыда, ненависти и любви слились воедино, а вся типографская краска скопилась в одной черной луже.
        По мнению Майи и Тоби, гордость победила весь этот хаос. Они хотели дружно обнять Сима, но тот продолжил чтение.
        «Пока мы готовим все необходимое для Вашего возвращения, Вы с семьей всего на год поступаете в распоряжение Добрососедского Надзора под председательством досточтимого господина Джо Мича, Большого Соседа».
        Если прежде профессора раздирали на части разноречивые эмоции, то постскриптум смыл их полностью, будто ливень. Не осталось ничего, кроме раскаленной добела ярости, полыхающей в глазах Сима. Он бушевал, клокотал, проклинал… Вне себя вскочил и бросился к двери. Ни Тоби, ни его родители понятия не имели, что такое Добрососедский Надзор, но одно упоминание о Джо Миче привело профессора в бешенство.
        Он скатал письмо в объемистый ком, ногой распахнул дверь и широким шагом двинулся к посыльному Джо Мича, который стоял посреди двора, изрядно захмелев. Малоголовый мутными глазами смотрел на стремительно приближавшегося к нему Сима Лолнесса. Человечек снял шляпу, и теперь его голова казалась совсем крошечной. В другой руке он держал бутылку. Переминаясь с ноги на ногу, он промямлил с гнусной ухмылкой:
        — Ну что, папаша, бери свою благоверную и спиногрыза… Отправляемся, да? Решено?
        Малоголовый зашелся придурковатым смехом, широко разинув рот. И в тот же миг на глазах у Тоби профессор ловко забросил в пасть мелкого чудовища ком смятой бумаги. Малоголовый не сразу понял, что произошло, и непроизвольно закрыл рот.
        Затем, выпучив глаза, начал задыхаться и икать, не в силах выплюнуть кляп. Из желтого, как перга, его лицо сначала стало бледно-салатовым, а затем сменило целую гамму самых экзотических оттенков. Когда же он осознал, что проглотил важное послание, побелел так, что ему бы позавидовали кучевые облака.
        Сим Лолнесс молча наблюдал за тем, как посыльный нахлобучивает шляпу, собираясь в обратный путь. Профессор был значительно выше своего противника, и тот не посмел напасть на него в ответ, к тому же у него подвело живот от недавнего угощения.

        — В незапамятные времена,  — проговорил Сим,  — существовал ужасный способ гадания. Будущее предсказывали по внутренностям птиц и зверушек. Авгуры — так называли гадателей. Расскажите об этом своему хозяину. Мой ответ у вас в брюхе.
        Малоголовый, рыгнув, прошипел:
        — Я вам ужо отомщу!
        И удалился, прихрамывая.

        Лолнессы еще долго стояли во дворе перед домом. Сим снял очки и вытер платком взмокшее лицо. Тоби подобрал брошенную бутылку из-под настойки, показал ее отцу:
        — Он выпил все.
        — И отлично,  — отозвался Сим.  — Настойка вредна для сердца.
        Он сел на порог. Послышался треск. Профессор нечаянно раздавил свои очки.
        Тогда Тоби впервые подумал о том, что однажды его отец совсем состарится. Сейчас ему было всего пятьдесят пять лет, но отвратительный тип назвал его «папашей», и выглядел профессор измученным, опустошенным. Майя Лолнесс села рядом с мужем, прижалась к нему и поцеловала в щеку.
        — Сим, любимый, я же просила тебя не драться с другими мальчишками,  — ласково пожурила она его.
        Сим зарылся лицом в ее шею и пожаловался, как маленький:
        — Он первый начал!
        Тоби решил, что родителям нужно побыть вдвоем. Шагая вглубь ветви по трещине в коре, он размышлял о том, что сказал им посыльный на прощание: «Я вам ужо отомщу!»

        Вот почему сейчас, через несколько недель после той истории, Тоби предпочел бы оказаться где угодно, только не под холодным тяжелым жестким башмаком у Малоголового. Тина забивалась мальчику в рот и в нос.

        11
        В. К. Ролок

        Малоголовый приподнял ногу, слегка ослабив нажим; Тоби смог на мгновение вынырнуть из жижи. И его снова макнули лицом в болото.
        Опять глотнув воздуха, мальчик услышал скрипучий голос:
        — Твой отец оскорбил меня… Не думай, что я проглочу обиду…
        — Проглотите? Как бумажный ком?  — дерзко ответил мальчик.
        Малоголовый резко ткнул его ногой в затылок и продержал в грязи целую минуту, так что Тоби чуть не задохнулся. Однако мальчик был уверен, что не умрет без мучений. Как ни странно, только пытки давали Тоби возможность выиграть время. Одна надежда: Малоголовый придумает что-нибудь пострашнее.
        Именно так и случилось.
        Неподалеку кора вздымалась уступом. Сюда мучитель подтащил Тоби и крепко его привязал. Руки и ноги он стянул веревками, так что мальчик не мог пошевелиться. Группами по двое, по трое к ним начали подползать долгоносики. Малоголовый вытащил кнут и принялся им щелкать, отгоняя насекомых. Он был счастлив: причинять другим боль доставляло ему наслаждение; желтое личико, исказившись от подлой радости, стало еще безобразнее.
        Лицо Тоби было покрыто толстым слоем грязи. Мальчик сохранял спокойствие. Его подбодрила мысль, что злоба всегда выглядит отвратительно, даже если помогает злодею добиться богатства и власти. «Интересно, какой чудовищный план вызревает в этой крошечной голове?  — размышлял Тоби.  — Что он сделает? Бросит меня на съедение жукам? Утопит в вонючей жиже?»

        Но Малоголовый оказался куда изобретательнее. Его замысел был таким же мерзким, как он сам.
        Он вытащил из кармана две крошечные белые капсулы, и долгоносики оживились.
        — Смотри, спиногрыз, долгоносики их обожают. Тех, что хорошо работают, награждают капсулами с первичным соком. Они за версту их чуют. Забросишь такую в дупло, так жуки всю ветку сгрызут, а до нее доберутся. Самая прочная древесина им не помеха.
        Он бросил одну на дно котловины. К ней мгновенно кинулось несколько десятков насекомых, топча друг друга. В свалке раздавили двух самок и малыша. Малоголовый вертел кнутом, приговаривая:
        — У меня осталась еще одна. Что бы мне такое с ней сделать, а?
        У Тоби было богатое воображение, но он и представить себе не мог, что его ждет. Гнусный человечек продолжал:
        — Все просто. Не нужно и голову ломать. Поступлю, как твой отец поступил с письмом… Заставлю тебя проглотить капсулу, а потом уйду. Если жуки находят ее под корой и лубом, найдут и в твоих кишках, вот только в мясце покопаются. Сосчитаю до ста, пусть потрудятся. А потом заберу тебя, изъеденного, но еще живого,  — спиногрызы-то не сразу дохнут. Отнесу Джо Мичу, и миллион мой. Неплохая мыслишка, а?!
        Малоголовый оглушительно расхохотался. Тоби молча на него смотрел. Когда опасность достигает наивысшей точки, страх отступает. Мальчик больше не боялся. Ему стало жалко этого дурака. Он подумал: «Твое дело — пытать, а мое дело — выживать».
        Тоби дышал ровно. В голове все было четко и ясно. Оказывается, за его поимку назначена награда. Целый миллион. Ему это польстило. «Раз я такой ценный, стоит за себя постоять!»
        Одна беда, ценный мальчик спеленут, будто младенец, и привязан к выступу коры, которая ребром врезается ему в спину.
        «Врезается в спину».
        Отчего он повторял про себя вновь и вновь эту фразу?
        «Врезается в спину».
        Ему было три года, когда мама научила его читать. Она рассказывала ему, что слова — это призрачные воины. Если подружишься с ними, будут верно служить тебе всю жизнь. А если нет, измотают тебя постоянными стычками и засадами. Вот почему «родная речь», «знакомое слово» звучит как «родная сестра», «знакомый человек».
        Тоби долго трудился и наконец подружился со словами. С каждым днем он все больше удивлялся их умению творить чудеса. Слова спасали его от скуки и одиночества. Помогали ему учиться у папы разным наукам. И главное — вести долгие беседы с Элизой.
        Элиза знала немного слов, зато произносила их так веско и к месту, что Тоби диву давался. Слушая ее, он понял, что слова оживают благодаря паузам и богатству интонации.

        Часто слова дают нам подсказки, а мы их не замечаем. Но на этот раз Тоби понял, о чем ему упорно твердят: «Врезается в спину…»
        Под слоем грязи не было видно, что мальчик улыбается. Если кора врезается в спину, она может разрезать и нечто другое…
        Всего за несколько секунд Тоби тихо и осторожно перепилил о ребро коры веревку, стягивавшую ему запястья.
        Малоголовый ничего не заметил. Нельзя было сказать, что Тоби освободился полностью, но небольшую победу он все-таки одержал. Пока что мальчик благоразумно держал руки за спиной. Щелканье кнута отгоняло долгоносиков. Малоголовый направился к Тоби, на его личике змеилась редкозубая улыбка. Он вплотную приблизился к жертве с капсулой в руке.
        Тоби отлично понимал, что, стоит ему проглотить капсулу, на него набросятся полчища долгоносиков, готовых выгрызть ему все внутренности, лишь бы до нее добраться.
        Будущие мучения мальчика так радовали Малоголового, что он хохотал во все горло. Тоби и представить себе не мог, до чего отвратительной окажется разверстая пасть его мучителя вблизи. Дополнял это тошнотворное зрелище нестерпимый запах тухлых яиц. Малоголовый схватил мальчика за подбородок, насильно разжал ему челюсти и засунул капсулу в гортань.
        Долгоносики, хоть и опасались кнута, начали подползать поближе. Их лапы, панцири, жвала блестели на ярком полуденном солнце.
        Малоголовый зажал Тоби рот рукой, чтобы тот проглотил капсулу. Он мог бы сразу уйти, оставив мальчика на съедение жукам, но ему захотелось еще поглумиться.
        — Приятного аппетита,  — проскрипел он.
        — Благодарю,  — прохрипел Тоби, задыхаясь,  — но ваша капсула такая невкусная…
        — Нет, ты меня не понял… Я пожелал приятного аппетита вот этим славным жучкам,  — палач указал на шестерых-семерых насекомых, ворошившихся у него за спиной.
        Собственная шутка показалась ему столь удачной, что он зашелся хохотом, вновь обнажив перед Тоби всю глотку. По сравнению с почерневшим нёбом и сгнившими миндалинами его редкие желтые зубы выглядели фасадом дворца.
        Именно в этот момент Тоби с силой выплюнул капсулу — по счастью, ему удавалось все это время прятать ее за щекой. Со скоростью пули она влетела в разинутый рот гогочущего мерзавца — тот мгновенно перестал смеяться. Когда до него дошло, что он сам ее проглотил, удивление и оторопь в его глазах сменились диким ужасом. Малоголовый был буквально раздавлен. Лолнессы во второй раз преподнесли ему зловещее угощение… Он рухнул на кору и принялся кататься в грязи, тщетно пытаясь выплюнуть капсулу. Молотил кулаками и выл, будто капризный ребенок.
        Тоби воспользовался истерикой своего мучителя, чтобы свободными от пут руками развязать остальные веревки. Очумев от ужаса, тот даже не заметил, как мальчик забрал всю его одежду. Долгоносики подползли совсем близко и угрожающе шевелили жвалами. Тоби взмахнул кнутом, и они на мгновение замерли. Мальчик быстро связал палача узким ремешком его же кнута.
        Истерика закончилась, и Малоголовый понемногу пришел в себя. Первым делом он осознал, что лежит в грязи, связанный по рукам и ногам. Затем увидел, что к нему со всех сторон ползут, отталкивая друг друга, долгоносики. От страха у него затряслась нижняя челюсть, а зубы пустились в отчаянный пляс, рискуя выпасть все до единого.
        Малоголовый перекатился на бок и наткнулся на пару тяжелых ботинок. Рядом стоял человек, до боли ему знакомый: невысокого роста, в кожаном плаще и шляпе, закрывающей пол-лица… Малоголовый взвыл, распугав долгоносиков.
        Это же был он, собственной персоной. Верный слуга Джо Мича.
        Он раздвоился, словно в кошмарном сне. Это подействовал первичный сок. Начались галлюцинации. На краю котловины встретились двое Малоголовых.
        Но когда Малоголовый в плаще одним пальцем приподнял шляпу, другой Малоголовый, голый как морковка, узнал ненавистные ему глаза, искрившиеся весельем и озорством.
        В одежде Малоголового Тоби стал точь-в-точь похож на него.
        Ему и самому было не по себе от этого сходства. Но теперь он вполне доверял своей внутренней силе — раз уж смог превратить наихудшее испытание в верный способ выбраться из ловушки.
        — Я оставляю вам кнут,  — сказал Тоби.  — Узлы завязаны нетуго. Вы сумеете освободиться. Вот только не знаю, что вы предпочтете: жвала долгоносиков или насмешки подчиненных. Ведь вы явитесь к ним нагишом и расскажете, какой бестолочью оказались.
        Тоби ушел, предоставив Малоголового его ужасной судьбе. На подкладке плаща была пришита метка: «В. К. Ролок». Так мальчик узнал, как зовут его врага. Чтобы выбраться отсюда, Тоби придется носить его имя.
        Тоби с великим облегчением оставил котловину с долгоносиками и направился вверх по ветке. Шляпу он надвинул на глаза и старался не спешить, подражая походке Малоголового Ролока: тот семенил, почти не сгибая колени, и на ходу втягивал голову в плечи.
        Тоби и раньше отлично пародировал манеры и жесты других людей. Однажды его родители с удивлением увидели, что у них возле дома на Нижних Ветвях престарелая госпожа Алнорелл играет в мяч, передвигаясь «гусиным шагом». Была такая старинная детская игра, довольно трудная, хотя и глуповатая.
        За четыре года с лишним почтенная бабушка не прислала им ни единой весточки, а тут вдруг явилась в Онессу без предупреждения, да еще смешно ползала на карачках вокруг полого деревянного мяча! С ума сойти! Невероятно! Прежде она вообще не знала, что такое игра и веселье.
        Зрелище было настолько неожиданным и нелепым, что они поневоле прыснули. Сначала сдерживались, давились, а потом буквально рыдали от хохота. Внезапно госпожа Алнорелл заметила их в окне. Пришлось с величайшим трудом изобразить серьезность. У Майи дергались щеки и глаза наполнялись слезами — ее душил смех.
        Но их ждало новое потрясение: при ближайшем рассмотрении «бабушка» оказалась Тоби Лолнессом, маленьким мальчиком, очень довольным, что розыгрыш удался.
        С тех пор Тоби часто смешил родителей по вечерам, разыгрывая забавные сценки. Ему достаточно было сгорбиться или поежиться, чтобы достичь сходства с изображаемым персонажем. Лучший его номер назывался «Джо Мич в ванной». Сим и Майя поражались наблюдательности сына и его отличной памяти, ведь он видел всех этих людей очень давно, в семилетнем возрасте.
        Спектакль «Господин Пелу и карманные деньги» тоже пользовался успехом. Когда Тоби проводил каникулы в одном из имений бабушки на Вершине, казначею госпожи Алнорелл поручали выдавать ему раз в неделю деньги на мелкие расходы. Сим Лолнесс лично передавал ему определенную сумму для этой цели. И каждый раз разыгрывалось целое действо. Господин Пелу показывал Тоби золотую монетку и сейчас же прятал ее в карман, затем доставал монетку помельче, но немедленно отбирал и ее, говоря, что ошибся, потом отыскивал еще мельче, но и с нею не мог расстаться. В конце концов он объявлял мальчику, что денег у него нет, пусть приходит за ними завтра.
        Сим и Майя смеялись до слез, но благодаря этому представлению профессор узнал, что все его золотые монеты, предназначенные для сына, каждое лето бесследно исчезали в карманах Радегонды Алнорелл и ее казначея.

        Переодетый Малоголовым Тоби вдруг вышел на прогалину, где мирно лежали на сырой коре четверо работяг. Отступать было поздно. Мальчик спрятал руки в карманы и прижал подбородок к груди.
        Четверо мужчин отдыхали, расстелив в грязи кожаные плащи. Увидев зловещую фигуру Ролока, все они мгновенно вскочили в страшном смущении и дружно запричитали:
        — Простите, начальник… Нам ведь положена передышка…
        — Пятиминутная передышка… Простите…
        — Начальник, простите…
        Тоби не мог ответить. Детский голос его бы выдал. Молчание Ролока напугало работяг еще больше. С каждой секундой напряжение возрастало. Тоби нащупал в кармане плаща блокнот и карандаш.
        Чтобы усугубить страх провинившихся, он достал блокнот, с угрожающим видом постоял перед каждым, сделал несколько пометок, развернулся и пошел дальше.
        Вздохнул с облегчением: обошлось. На ходу стал листать блокнот. Сам он написал четыре раза, подбадривая себя: «Мужайся, Тоби!» Остальные страницы были заполнены старательными каракулями пятилетнего ребенка. Вероятно, почерк Ролока. На первой выведено: «Титрать данософ. В. К. Ролок». А дальше следовали вот такие записи: «Перо Салаг слопал два бутера в ниположеное время, подвесить ево за левую ногу на два чиса», «Геральт Бину плоха бил жуков, избить ево самово».

        Тоби понял, что подчиненных Джо Мича держит в повиновении лишь одна сила — страх! Страх перед доносами и наказаниями. Донеси на других, пока не донесли на тебя. Бей сильнее, иначе изобьют тебя самого.

        Через некоторое время у Тоби появилось неприятное ощущение, будто за спиной у него кто-то есть. Он обернулся. За ним по пятам следовали те четверо. Тоби ускорил шаг, работяги не отставали. Он свернул направо, они повернули тоже. В конце концов Тоби остановился, выпрямился, пошире расставил ноги в тяжелых ботинках и стал ждать. Они приблизились к нему, сняв шляпы, с виноватым видом, будто напроказившие школьники. Первый начал:
        — Начальник, мы хотели передохнуть. Простите.
        — Мы больше не будем,  — подхватил второй.
        — Мы вам все расскажем, только не наказывайте нас…
        — Пуцци мечет дротики в Шута…
        — А тот молчит, потому что потерял кнут в котловине…
        — И это не Шут выбил своему долгоносику глаз, а большой Розебонд…

        Тоби стало противно слушать этих ябед, и он пошел прочь. Жалкие прихвостни припустили за ним, подобострастно лепеча:
        — Мы расскажем вам о делах посерьезней, начальник…
        — Пилу и Мань с Шутом играют в мяч…
        — Говорят ему: «Свернись калачиком»,  — и пинают ногами…
        — Шут отдает весь свой обед братьям Блетт…
        — И дежурит вместо них по ночам, хотя боится долгоносиков…
        Тоби затошнило от всех этих мерзостей. Но к отвращению примешивалось и другое чувство. Из рассказов доносчиков вырисовывался портрет сущего мученика: Шута. Он боялся насекомых, но сторожил их сутками, без еды и без сна. Над ним постоянно издевались однокашники-садисты. Бедный Шут! Тоби вдруг показалось, что участь этого бедолаги куда хуже его собственной. Он не был с ним знаком, однако, как ни странно, уже чувствовал себя ответственным за него.
        Четверо кляузников продолжали выдавать всех, кого только могли, но Тоби их не слушал до тех пор, пока одно сообщение не привлекло его внимания, показавшись довольно существенным:
        — А хуже всех Марлу. Ночью он собирался напасть на ближайший хутор и для этого проделал дыру в ограде, позади сарая с баклагами.
        Тоби насторожился, не спеша обернулся к ним. «Дыра в ограде» и «баклаги» — это уже гораздо интересней! Один из работяг задал вопрос, который хотел задать и Тоби:
        — Баклаги? Какие баклаги?
        — Известно какие… Да я вам покажу эту дыру, только не говорите Марлу, что это я вам сказал, и не говорите, что я просил не говорить ему, иначе…
        Прерывая поток красноречия, Тоби резко ткнул работягу в спину и подтолкнул к тропинке, мол, показывай. Теперь все они шли к сараю. Трое остальных повторяли в волнении:
        — Мы ведь тоже вам помогли, начальник? Верно? Мы ведь тоже, а?
        От страха эти болваны совсем впали в детство — уменьшились и поглупели прямо на глазах. Еще немного, и вернутся в материнскую утробу. И хорошо бы, поскольку там они никому не приносили вреда, не то что в последующие годы своей гнусной никчемной жизни.
        Вот и сарай. В нем едва умещались десятки полных баклаг. Тоби не удивился, когда заметил надписи: «Первичный сок». Худшие опасения оправдались: Джо Мич основательно им запасся.
        Теперь, чтобы превратить топливо в энергию и продолжить свою разрушительную деятельность с невиданным размахом, ему не хватало только знаменитой черной коробочки Балейны.

        Тоби хлопнул в ладоши. Работяги встали навытяжку. Он собирался ласково подергать каждого за ухо, выражая одобрение. Но в действительности вслепую хватал их за нос, за подбородок, за щеку, поскольку шляпа налезала ему на глаза, и он ничего не видел.
        Потом махнул рукой, давая понять, что пора расходиться. К счастью, они его поняли с первого раза и мгновенно исчезли в зарослях, благословляя судьбу.
        Раздвигая баклаги, Тоби добрался до задней стены сарая. В ней была брешь, а дальше — дыра в ограде. Мальчик вылез через нее наружу.
        С каким удовольствием он бы сейчас сбросил с себя одежду ненавистного Ролока и побежал без оглядки, подальше от проклятой фермы! Вприпрыжку, счастливый, что удалось спастись!
        Но, оглянувшись на колючую изгородь, Тоби вспомнил о Шуте. О несчастном козле отпущения жестокой своры приспешников Джо Мича. Мысль о нем вонзилась ему в сознание, как отравленная стрела. Делать нечего — он вернулся.

        12
        Шут гороховый

        Шут сидел на здоровенной коробке. Большой Марлу велел ему стеречь свое добро, а если кто-нибудь что-нибудь стащит, он Шута по стенке размажет.
        Коробка в форме огромного куба. Шут стерег ее полтора часа и уже начинал беспокоиться — ему пора было присматривать за долгоносиками, а неподъемную коробку с собой не утащишь… Что делать?
        На коленях у Шута лежал листок бумаги. Он писал письмо маме. Письма к ней были его единственной отрадой, без них он бы не выжил. Длинные, на много страниц. Лишь бы только другие их не порвали, а главное — не прочли.
        Необходимость присматривать за коробкой давала ему возможность посидеть спокойно. Когда мимо один за другим стали пробегать знакомые ему работяги, он каждому объяснял, что не может покинуть пост. Все они городили околесицу. Вопили, что нужно спешить к котловине, что там происходит нечто невероятное.
        Шут не сомневался, что они хотят сыграть с ним очередную злую шутку, нарочно выманивают прочь, и не слезал с коробки. Один из работяг крикнул:
        — Там начальник Ролок! Говорят, он в котловине нагишом долгоносиков кнутом охаживает. Эй, Шут, быстрее! Все хотят на это посмотреть…
        Грубо, глупо, не смешно… Что ж, они его совсем за дурака держат?
        Шут остался совсем один в длинной галерее, служившей работникам спальней. Здесь было тепло и тихо. Светило солнце. Просвет, маленькая передышка в его кошмарном существовании.
        Подручные Джо Мича сразу его приметили. Скромный хрупкий воспитанный юноша — лучшей поживы для своры свирепых муравьев не найти! Двуногих муравьев звали братья Блетт, Марлу, Розебонд, Пилу… Таких дикарей, законченных мерзавцев Джо Мич брал на работу с величайшей охотой.
        Кровожадный толстяк заботился и о том, чтобы на каждой ферме был свой шут гороховый. Пусть работники кого-то бьют, шпыняют, требуют: «Шут, почисть мне ботинки! Шут, отдай мне свой хлеб!»
        Тот, кого выбирали на эту роль, забывал свое настоящее имя и становился Шутом. Для всех и навсегда.

        Нынешнему Шуту вот тоже не посчастливилось. По правде сказать, никто из его предшественников не умер своей смертью… Да и жизнь каждого Шута превращалась в цепь нескончаемых невыносимых страданий. Предыдущего Шута поймали, когда он пытался перелезть через ограду и сбежать. Неизвестно, что с ним за это сделали. Единственной его родственнице, младшей сестренке Лале, прислали уведомление о смерти несчастного без лишних объяснений и утешений: «Погиб во время прогулки».
        Его предшественник скончался в результате милой забавы: злополучного Шута заставили съесть целиком два башмака. А потом, смеясь, говорили, что он подавился шнурками. Официальная версия: «Погиб от несварения желудка».
        Теперешний Шут постоянно боялся, что и его постигнет такое же несчастье. Он считал, что единственный способ этого избежать — делать все как можно лучше и стараться изо всех сил. Безропотно слушался всех и каждого, исполнял бесконечные поручения, мыл посуду за пятью десятками людей, по первому требованию съедал свою шапку. Однако работяги поклялись, что рано или поздно прикончат его как остальных, а пока давали ему всё более трудные задания.
        На ферме это называлось «добить Шута». Все следили за травлей со спортивным интересом. Нужно было измотать его вконец, довести до предела, сломить. Двух последних Шутов Ролок укокошил собственноручно. Он очень гордился своими подвигами и, расправившись с очередной жертвой, рисовал на шляпе крест.
        Наш Шут совершил всего один промах: где-то в грязи потерял свой кнут. Если кто-нибудь донесет об этом начальнику, ему несдобровать. Шут старался держаться подальше от Ролока Ужасного.

        Заметив издалека, что Ролок приближается, Шут покрылся холодным потом. Ролок не спеша шествовал по безлюдной галерее. Пока что он Шута не заметил: тот скорчился на коробке и отвернулся к стене в надежде, что начальник его не узнает.
        Шут правильно сделал, что не поверил другим. Ролок никогда не хлестал жуков нагишом в котловине — они всё выдумали от начала и до конца. Вот же он, стоит перед ним в шляпе, сползающей на глаза. Но зачем же они тогда убежали к проклятой котловине, какой еще скверный розыгрыш приготовили?
        Шут забился в угол за коробку, втянул голову в плечи. И тут позади него раздался скрипучий голос Ролока:
        — Мне нужен тот, кого называют Шутом!
        — Вот я,  — еле слышно отозвался Шут.
        Он не сразу вылез из-за коробки.
        Дальнейшее напоминало сон. Если бы здесь оказался кто-нибудь из постоянных обитателей фермы, он бы не поверил своим глазам. Никогда ничего подобного здесь не происходило.
        Шут обреченно повернулся к говорившему. И увидел Ролока в шляпе, съехавшей чуть ли не до подбородка. Шут весь сжался, ожидая удара. Но Ролок начал отступать, пошатываясь, будто у него закружилась голова. Шут вытаращил глаза от удивления. Что же выкинет злобный черт на этот раз?
        Между тем человечек остановился и резко сорвал шляпу с головы. Невероятно! Вместо желтой сморщенной рожицы перед Шутом возникло совсем другое, приветливое знакомое лицо. Тринадцатилетний мальчик, Тоби Лолнесс, гость с Нижних Ветвей, опасный преступник, за которым охотились по всему Дереву. Тоби!
        Шут выпрямился. Расправил плечи впервые с тех пор, как поступил работником на эту разбойничью ферму. И широко раскрыл объятия.
        Но это еще не самое удивительное. Сначала Тоби замер, пораженный неожиданной встречей, но понемногу его черты озарились радостью. Глаза засияли, он улыбнулся взволнованно и восторженно. В порыве братской любви мальчик обнял давнего друга:
        — Мано, Мано, неужели это ты?
        — Нет, Тоби, я перестал быть собой…
        Шут крепко-крепко прижал его к себе. Некоторое время они стояли обнявшись. Оба давно не видели друзей и близких. Казалось бы, немудреный способ выразить свои чувства, но вокруг них появился светящийся синеватый ореол.
        Медлить было опасно: в любой момент сюда мог кто-нибудь зайти. Однако они ощущали себя под надежной защитой. Наконец Тоби нарушил молчание:
        — Как ты здесь очутился, Мано Ассельдор? Ведь ты писал… Ты писал своей маме, что…
        — Писал,  — сдавленно пробормотал Мано.  — Разве мои письма не радовали родителей, сестер и братьев?
        — Но ты же им врал!  — возмутился Тоби.  — На самом деле ты раб сквернейших рабов Джо Мича! В твоих письмах сплошная ложь!
        — Тоби! Зато они приносили утешение моей семье.
        Тоби не знал, что ответить. Мано все выдумал, чтобы его домашние не узнали правду. Он так и не смог найти работу, долго скитался, просил милостыню, был счастлив, если удавалось поесть водянистой кашицы… Нужда заставила его пойти на ферму Джо Мича, в последнее прибежище преступников и бродяг.
        А в письмах он жил совсем по-другому. Возглавлял торговую фирму, добился богатства, успеха… В воображаемом мире осуществлялись все его мечты. Родители, братья, любимые сестры верили его письмам и гордились им.
        — Пойдем со мной, Мано,  — твердо сказал Тоби.
        Мано молчал.
        — Пойдем со мной. Я возвращаюсь на Нижние Ветви. Там все обрадуются, что ты вернулся.
        — Слишком поздно,  — вздохнул Мано.  — Я остаюсь. Не говори никому, что ты меня встретил. Забудь обо мне.
        Тоби резко отпрянул и сурово взглянул на младшего из братьев Ассельдоров.
        — Ни за что! Я тебя тут не оставлю. Нам пора, скоро они вернутся. Ролок поднимет тревогу.
        — Я остаюсь.
        — Быстрей, Мано. Они уже близко. Я знаю, как отсюда выбраться. Ты завтра же будешь дома, в Сельдоре.
        — Ты не понимаешь, Тоби… Мне так стыдно… Это хуже, чем смерть.
        — Неправда! Хуже этой фермы нет ничего на свете.
        Тоби схватил Мано за руку. Со стороны котловины послышались крики. Мешкать нельзя. Тоби заметил валявшуюся на полу спальни увесистую дубину. Схватил ее обеими руками, замахнулся и что есть силы ударил по громадной коробке Марлу. Она разлетелась на куски. Мано в ужасе смотрел на него, потом жалко вскрикнул:
        — Коробка!
        — Если на тебя действует только страх…
        — Что я скажу Марлу?!
        — Сам решай… Я пошел. Прощай, Мано.
        Он направился к выходу, но Мано его окликнул:
        — Тоби, стой!
        Тоби обернулся. И увидел, что Мано поднял дубину и принялся крушить коробку Марлу с дикой яростью. Он наносил удары один за другим без передышки, пока оболочка не рассыпалась в пыль, и никак не мог остановиться. Тоби схватил его за плечо:
        — Хватит, Мано. Пойдем.
        Они убежали вместе. Крики работяг слышались всё ближе. Выбравшись за ограду через дыру, ребята на минуту остановились.
        — Спасибо, Тоби,  — смущенно прошептал Мано.
        Тоби снял кожаный плащ и бросил его на землю. Мано последовал его примеру. Шляпы они тоже отправили в полет.
        — Мы возвращаемся домой,  — просто ответил Тоби.
        Оба наконец-то вырвались на свободу.

        Не успели работяги обнаружить дыру в ограде, через которую недавно пролезли Мано Ассельдор и Тоби Лолнесс, как им отдали приказ прекратить погоню за Шутом. Ролок собирал их на галерее.
        Построились в десять шеренг, по пять человек в каждой. Ролок появился в халате до пят, путаясь в длинных полах и спотыкаясь на каждом шагу. Из желтого он сделался прозрачно-бледным, фиолетовые губы сжались в ниточку. Пока он шел мимо шеренг, работяги с трудом удерживались от смеха.
        Ролок наотрез отказался им объяснить, каким образом он оказался в котловине голым посреди обезумевших жуков. О Тоби он даже не заикнулся. Его положили на носилки и радостно потащили в спальню.
        Теперь он едва держался на ногах от потрясения, стыда и унижения. Каково ему было показаться на глаза всем этим людям! И каково держать ответ перед Джо Мичем, который появился в сопровождении Торна и Рашпиля, тенью следующих за ним повсюду!
        Джо Мич только что говорил на большой поляне с дерзкими дровосеками, а теперь обнаружил, что и на ферме у него полнейший беспорядок. Толстяк натужно пыхтел, задыхаясь от ярости, и не прочь был бы кого-нибудь проглотить живьем.
        Рашпиль сообщил ему о бегстве Шута. Все посмотрели на Марлу со злорадством. Тот побагровел и извивался как червяк. Товарищи нашли обломки его коробки. Он всегда утверждал, что там у него хранятся ножи и прочее оружие, но, судя по остаткам ее содержимого, Марлу берег игрушки: кукол из мха, волчок, домино и яркую открытку от мамы с крупными цветными буквами: «Посылаю моему Марлусику его любимые забавы».
        Работяги больше не уважали большого Марлу. В их глазах он таял, скукоживался, становясь смешным и жалким.
        К Джо Мичу приблизился человек с кожаным плащом в руках. Он протянул его толстяку.
        — Мы нашли его возле дыры. На нем метка: «В. К. Ролок». Шут сбежал не один. С ним был Тоби Лолнесс. Он разгуливал в этом плаще.
        Джо Мич кивнул Торну, и тот взял плащ. Теперь все смотрели на Ролока, похожего на пыльный обсосанный леденец, прилипший к длинному халату. Торн спросил:
        — Ты знаешь, чей это плащ?
        — Я… Я… Там мое имя… Но…
        — Нет,  — вдруг прошамкал Мич, цапнув плащ и глядя на метку.  — Нет, нет, нет,  — повторил он, качая головой. Его отвислые щеки тряслись как желе.
        — Да,  — проскулил Ролок.  — Клянусь, это мое имя.
        — Нет!  — взвизгнул Джо Мич.
        — Помилуйте, Большой Сосед, вы же знаете, меня зовут В. К. Ролок… Ролок, управляющий фермой.
        Джо Мич направился к выходу. Торн и Рашпиль оттеснили Ролока в сторону.
        — Постойте!  — взмолился он.  — Прошу вас! Если я не Ролок, то кто же я? Кто я теперь? Как вы меня назовете?
        Джо Мич обернулся, в последний раз взглянул на него и отрыгнул ответ, как умел он один:
        — Шут.
        Всего одно слово. Оно убило Ролока.

        13
        Черная вдова

        От фермы Джо Мича до Нижних Ветвей можно было дойти всего за несколько часов. Так что Мано все это время находился совсем рядом с Сельдором, райским уголком, где жили его родные. До сих пор их разделяла непреодолимая пропасть — его стыд.
        Теперь же, следуя за Тоби, который уверенно шел к Нижним Ветвям, Мано надеялся, что сможет через нее переступить. Юный вожатый давал ему урок мужества и доверия к людям.
        Но иногда Мано поглядывал на мальчика, бежавшего впереди него по извилистой тропе, с некоторым сомнением и не мог понять: что он за человек?
        Он помнил маленького Тоби — тому только-только исполнилось семь. Лолнессов тогда прогнали с Вершины, и у них совсем ничего не было. Помнил, как Тоби рос на Нижних Ветвях, становился смышленым, подвижным, любознательным подростком, лукавым блуждающим огоньком Онессы. Помнил, как он приходил к ним в Сельдор с радостными, сияющими глазами.
        Но существовал и другой Тоби, о котором в последние дни говорили все.
        Мано знал по слухам, что случилось с Лолнессами. Как они вернулись на Вершину, неизвестно зачем. А потом их схватили и обвинили в измене. Говорилось о «тайном заговоре против жителей Дерева», об «ужасном злодеянии». Трое Лолнессов предали всех остальных. Им вынесли смертный приговор, но затем Верховный Совет заменил его пожизненным заключением, вернее, этого добилась небольшая группа их сторонников. Сейчас сбежавшего Тоби ловили, чтобы отправить к родителям в тюрьму. Многие ожидали, что казнь все-таки состоится. Ведь Верховный Совет понемногу уступал власть Добрососедскому Надзору. Так что рано или поздно Лолнессов казнят. Сомнений нет.
        Когда путники останавливались, чтобы перевести дух, Мано с тревогой раздумывал: не связался ли он с опасным террористом? Тут Тоби оборачивался к нему, Мано встречал ясный взгляд прежнего друга и успокаивался. Босой тринадцатилетний мальчишка относился к нему с трогательным вниманием: предупреждал об опасных скользких участках тропы, первым давал напиться дождевой воды, скопившейся в трещине…
        В конце концов Мано признался себе, что больше доверяет Тоби, чем Джо Мичу и его хваленому Добрососедскому Надзору.

        Три года назад бесприютный Мано скитался по Вершине без гроша в кармане и мог на собственном опыте убедиться в том, что Добрососедский Надзор не дремлет.
        Поначалу некоторые соседи, заметив, что на Вершине все больше пришлых, объединялись, чтобы не допустить их на свою ветку.
        Джо Мич быстро сообразил, что таких нужно поддерживать. Заплывший жиром владелец многочисленных ферм по выращиванию долгоносиков страдал косноязычием и не мог выговаривать слова, где было больше одного слога. Но он полгода упорно тренировался и научился произносить одно необычайно трудное длинное слово: «Со-ли-дар-ность». Волшебное слово. На каждой ветке он говорил: «Солидарность!» — и пожимал руки активным соседям.
        Все были покорены: надо же, такой солидный преуспевающий человек, не жалея времени и сил, обходит всех нас и говорит «Солидарность!». В действительности Джо Мичу удавалось пропыхтеть: «Самодурость». Или: «Скопидарность». Но толпа все равно была в восторге.
        Мано, недавно поднявшемуся с Нижних Ветвей, тоже как-то раз удалось пожать руку Великому Джо. На него это произвело неизгладимое впечатление. Неприкаянному голодному чужаку протянул толстую вялую влажную ладонь сам Успех! Да, Джо Мич — человек исключительный. Мич близок к народу!
        Следом Джо Мич предложил бдительным соседям учредить Добрососедский Надзор. Он познакомил их с планом Окраинных Поселений и вызвался бесплатно построить у основания каждой ветки кварталы для чужаков. В действительности долгоносики прогрызали для них одинаковые дыры, будто Дерево источили черви. Каждый желающий переехать на Вершину должен сначала пожить В такой лачуге. Эта мера оградит коренных жителей от вторжений. За жилье пришлые будут платить Добрососедскому Надзору, а тот передаст половину поступающих денег всеобщему благодетелю, автору проекта Джо Мичу, вернее, его фирме «Древесина Джо Мича».
        Судя по результатам голосования, народ с восторгом согласился на это великодушное предложение. Правда, тех, кто восторга не выражал, к голосованию не допустили.
        Вершину наводнили долгоносики Джо Мича, и повсеместно стали возникать Окраинные Поселения. В это время Мано удавалось находить хоть какую-то работу на стройке. По крайней мере, он спал в тепле и даже иногда ел по-человечески. Домашним он писал, что создал дочернее предприятие и купил себе сорок третий галстук. «Простите, что прерываюсь на полуслове, меня зовет мой заместитель», «Не так давно у меня появилась новая молодая сотрудница, экономист по образованию, очаровательная девушка». Сплошное вранье! Честнее было бы сообщить: «Сегодня я сварил и съел кусок своего ремня. Ремень оказался вполне съедобным. Очень по вам скучаю. Мечтаю вернуться домой».
        Под конец Джо Мич добрался до Верховного Совета. Мало-помалу он подорвал его авторитет и выставил советников на посмешище с помощью пошлых каламбуров и дурацких шуточек. Главу Совета с его подачи стали называть «Ролден — старый хрен», а всех остальных — «хрычами и остолопами».
        Коль скоро Джо Мич и сам состоял в Верховном Совете, его нападки считали очень смелыми. Говорили: «Мич стоит за народ. Он рискует собственной шкурой».

        В один прекрасный день Мич подал в отставку и, уходя, плюнул в лицо советнику Ролдену. Некоторые идиоты сочли, что плюнуть в представителя прежней власти — мужественный поступок, хотя Ролдену исполнилось девяносто восемь лет…
        С тех пор к решениям Верховного Совета никто не прислушивался. Всем управлял Добрососедский Надзор, что ни день принимавший новые законы. Тогда Мича и стали именовать Большим Соседом, ведь именно он возглавил Добрососедский Надзор. Ему удалось запретить книги и газеты.

        Младший Ассельдор сразу понял, какие порядки завел Мич на Дереве. Все, чему Мано учили дома, в Сельдоре, теперь осмеивалось и уничтожалось. Но голод оказался сильнее отвращения. Мано добровольно нанялся на ферму Джо Мича.
        И страх его поработил.
        Хотя за голову Тоби назначили награду, его преследовали и травили, по сравнению с Мано мальчик был свободен, как мотылек.

        Стемнело. На Нижних Ветвях луну разглядеть трудно, однако Тоби угадал, что она находится в первой фазе, так как в предыдущие ночи было совсем темно, а это знак новолуния. Теперь она будет расти и расти. Далекие раскаты грома предвещали грозу. Мелькали зарницы. Тоненький серп вскоре скрылся за тучами.
        Тоби зябко поежился и поднял воротник. Шедший позади Мано робко его окликнул:
        — Тоби…
        — Да?  — отозвался тот.
        — У тебя с собой случайно нет галстука? Ты не мог бы мне его одолжить?
        Тоби не поверил своим ушам.
        — Какой галстук, Мано?
        — Глава торговой фирмы обязан носить галстук. Без галстука я не смогу показаться на глаза своим родным.
        Тоби остановился.
        — Послушай, Мано…
        — Я скажу родителям, что взял несколько отгулов, чтобы навестить их. Не могу же я сразу обрушить на них всю правду.
        — То есть ты собираешься и дальше им врать?  — спокойно спросил Тоби.
        — Ну… Я… Когда-нибудь я им все расскажу, но…
        Конец фразы заглушил раскатистый удар грома. Приближалась гроза. Тоби обернулся и при вспышке молнии посмотрел на Мано в упор.
        — Иными словами, я рисковал жизнью ради лжеца, а теперь заботливо веду его домой, так, что ли?
        — Пойми, я не ради себя стараюсь,  — стал оправдываться Мано.  — Просто не хочу, чтобы их хватил удар.
        — Отлично, Мано. Поступай как знаешь. Удачи!
        Мано смотрел под ноги, чтобы не оступиться. А когда поднял глаза, оказалось, что Тоби и след простыл.
        — Тоби! Где ты?
        Нет ответа. Тоби ушел. Тень огромного сухого листа накрыла Мано. Он был один-одинешенек на незнакомой ветке. Не знал, где находится, не знал, куда ему теперь идти. Тоби растворился в темноте за долю секунды.
        — Тоби, умоляю, вернись!  — кричал Мано.  — Вернись, ну пожалуйста!
        Эхо отзывалось:
        — То-о-о-би-и-и…
        И ветер завывал в ответ. Мано в отчаянии повалился на кору. Огромная капля дождя окатила его с головы до ног. Другая упала рядом. Мано лежал, боясь подняться и сделать шаг. Дождь усиливался, гроза бушевала.
        Когда ты ростом меньше двух миллиметров, тебя утопит и дождевая капля. Мано мгновенно промок насквозь. Он плакал, дрожал и не мог сойти с того места, где его оставил Тоби.
        — Тоби, вернись, я скажу им правду… Я больше никогда не буду врать…
        Поначалу он не обратил внимания на приближавшийся гул. Но вскоре совсем близко оказалось звенящее множество насекомых — туча комаров, ищущих укрытия от дождя. Заметив на ветке безоружного крошечного Мано, они стали роиться вокруг него. Жители Дерева боялись многих хищных насекомых и птиц, но комаров особенно. Ведь комар одним укусом мог обескровить крупного здорового мужчину.
        На Мано охотилось не меньше пятнадцати тварей. Почувствовав запах теплой крови в его венах, они забыли и о ветре, и о дожде; жало у каждого было острым, как кинжал. Бедный парень приготовился к смерти, беспомощный, заблудившийся, напуганный яркими молниями, прорезавшими небо. Крылья комаров трепетали, разбрызгивая дождевую воду. Армию кровопийц окружала серебристая дымка. Неужели Тоби так и не услышит его?
        Дождь припустил еще сильней, но комаров не отпугнул. Мано вопил от ужаса и, лежа на спине, махал руками и брыкался ногами, пытаясь их разогнать. Жало одного насекомого задело его, разорвало одежду на животе и оцарапало кожу.
        И тут в потоке воды, что струился по трещине в коре, при свете молнии мелькнули красные штаны Тоби. Вода залила всю ветку, и напуганные молнией комары на мгновение разлетелись в стороны.
        — Мано, хватайся за меня!
        Мано не видел в темноте протянутую руку, но Тоби, проносясь мимо, сам вцепился в него и увлек в бурлящий водоворот. Стремительно уплывая вниз по ветке, мальчики чуть не захлебнулись. А затем почувствовали, что проваливаются в пустоту, парят в воздухе, летят в пропасть…
        Во время падения Тоби от начала до конца вспомнил всю свою недолгую жизнь, которой предстояло вот-вот оборваться. И подумал: «Вопреки всему она была прекрасной!» За тринадцать лет он успел многое пережить. Последняя его мысль была о родителях: они так и не узнают, что сталось с сыном. О семье Ассельдоров. Об Элизе.

        Месяц назад он попрощался с ней на берегу озера.
        Элиза не любила долгих проводов. В тот день на ней было зеленое платье. Она приподнимала подол, потому что стояла по щиколотку в воде. Тоби закатал штаны до колен. Они не смотрели друг другу в глаза, разглядывали круги на воде около своих ног. Элиза, как всегда, была немногословна.
        — Отправляешься на Вершину?
        — Да, но потом вернусь,  — обещал Тоби.
        — Как же, как же…
        — Нет, я правда вернусь,  — убежденно повторил он.  — Уладим бабушкины дела и вернемся.
        — Посмотрим.
        — Так и будет, Элиза. Ну почему ты мне не веришь?
        Элиза выпустила из рук подол, словно ей было все равно, промокнет платье или нет; зашла поглубже в воду. Тоби остался на мелководье. Он затрещал, подражая цикаде. Это был их условный сигнал.
        — Когда я вернусь, опять запою как цикада. Если услышишь цикаду осенью, знай: это я.
        Элиза ответила с неожиданной жесткостью:
        — Знаешь, будущим летом на Нижних Ветвях будет полно цикад. Так что жизнь продолжается.
        Да, иногда Элиза поступала и так — ранила словами, будто ножом. Это означало, что ей самой больно.
        Тоби промолчал. Опустил на воду ярко-красную ракушку, которую нашел на берегу, и пошел прочь. Ракушку медленно отнесло к Элизе. Она зацепилась за длинный зеленый шелковый подол платья, который полоскался в воде. Девочка подобрала ее.
        Домой Элиза вернулась поздно с ярко-красной ракушкой на ладони.

        Тоби вспомнились последние слова Элизы: «Жизнь продолжается». Падая в бездну, он повторял их снова и снова.
        Ливень прекратился. Гром замер вдали. Тоби падал слишком долго, и в конце концов ему это показалось странным. Он словно лежал на воздушной подушке. Мягкой и удобной. Может быть, он уже умер?
        В таком случае умирать совсем не страшно. И вдруг его окликнули из темноты:
        — Тоби…
        Значит, он умер не один. Приятная неожиданность!
        — Тоби, это я, Мано. Ты меня слышишь?
        — Да,  — отозвался Тоби.  — Ты тоже падаешь?
        — Нет, мне кажется, мы больше не падаем. Но я не вижу, где мы очутились.
        Тоби стал ощупывать пустоту вокруг. И наткнулся на что-то липкое. Мано заворочался, недовольно бормоча:
        — Да что же это такое?!
        — Мано, не шевелись!  — крикнул Тоби.  — Главное — не шевелись!
        Мано замер.
        — А что случилось?
        — Постарайся не двигаться.
        Напуганный Мано не решался и слова вымолвить.
        — Мы в паутине. Мы угодили в лапы к пауку.
        Паутина спасла им жизнь: не попади они в нее, непременно разбились бы. Однако теперь она могла стать их могилой, если не удастся выбраться до появления паука.
        Ворочаясь, они всё больше запутывались в липкой ткани и к тому же давали знать Черной вдове, что в ее продуктовой сетке появилось два свежих бифштекса.
        Тоби постарался успокоиться и трезво оценить ситуацию. О пауках он знал немало. И прежде это позволяло ему успешно избегать сетей Черной вдовы. Сим Лолнесс, его отец, защитил докторскую диссертацию по паукообразным и посвятил этим смертельно опасным хищникам целые три главы. С легкой руки Сима жители Дерева стали использовать паутину вместо растительного волокна ведь она гораздо тоньше и прочней.
        Тоби запомнил главное: у жертвы, попавшей в паутину, на спасение остается не более минуты. Паук ее непременно заметит и медлить не будет.
        Осторожность их не спасет, нужно действовать. Тоби разорвал ближайшую нить и принялся наматывать ее на руку. Хорошо бы не порвать ту ткань, что их держит, и вытянуть нить как можно длинней. Одновременно он скомандовал Мано:
        — Быстрее обрежь нити вокруг себя. Все, кроме той, на которой висишь.

        Мано послушно взялся за дело. У него остался ножик с фермы Джо Мича.
        В руках у Тоби образовался большой клубок паутинного троса. Ячейки сети вокруг него расширились. В одну из них мальчик опустил трос, привязав его одним концом к паутине.
        Тоби начал спускаться по тросу. Мано крикнул ему сверху:
        — Тоби, я режу последнюю!
        — Жду тебя внизу. По моему сигналу прыгай в образовавшуюся дыру. Не теряй ни секунды. Я крикну — ты сразу прыгнешь.
        — Я разобьюсь!
        — Доверься мне. Я тебя поймаю. Прыгай.
        — Я не могу!
        — Ты сможешь, Мано.
        — Я боюсь.
        — И правильно, Мано. Вот теперь тебе есть чего бояться. Воспользуйся этим. Не сомневайся, ты прыгнешь.
        Тоби стал раскачиваться на тросе. Как маятник. Секунду влево, секунду вправо. Нужно подать сигнал заранее и поймать Мано в полете.
        Мано заглянул в бездну. Нет, он ни за что не прыгнет. Следует предупредить Тоби. Скажем, так: «Тоби, уходи один. Я остаюсь. Можешь рассказать родителям, братьям и сестрам всю правду обо мне».
        — Тоби,  — пролепетал он.
        И тут позади него сгустилась тьма. Невероятно! Никто не мог перемещаться по паутине, не раскачивая ее во все стороны и не запутываясь в ней. Нет таких воздушных гимнастов. Нет ни единого. Кроме…
        Кроме Черной вдовы! Это она подобралась к нему совсем близко.
        Мано услышал команду Тоби.
        И прыгнул в пустоту не раздумывая…

        14
        Сельдор

        Было раннее утро, и на ферме Сельдор все шло по заведенному порядку.
        Ночью сквозь сон Мия и Мая слышали раскаты грома. Они встали затемно и тихо вышли из дома, стараясь не разбудить братьев. Те полночи работали вместе с отцом: резали и солили на зиму огромный гриб, найденный на краю их владений.
        После каждого ливня девочки спешили к Девичьей Купальне — так прадедушка Ассельдор назвал отшлифованную до блеска выемку в коре, где всегда скапливалась прозрачная дождевая вода. Здесь издавна купались все представительницы их рода.
        Мия окунулась и принялась губкой тереть себе спину.
        — Скоро наступят холода. Нужно вымыться как следует, пока вода теплая.
        — Думаю, у Мано на Вершине ванна находится в доме, под крышей,  — мечтательно проговорила Мая.
        — И пока он в ней сидит, служанки трут ему спину, а слуги выливают на голову тазы горячей воды,  — со смехом подхватила Мия.
        Они любили эту игру. Им нравилось представлять себе роскошь, окружающую брата.
        У них в семье хвастунов нет. Если уж Мано пишет о своем успехе так восторженно, значит, в действительности его жизнь похожа на сказку. Он рассказывал, что у него два дома, а на самом деле их по крайней мере четыре. Признавался, что купил себе сто семь пар ботинок, стало быть, их у него не меньше тысячи.
        — Жаль, что мы не можем ответить ему. Он все время забывает указать обратный адрес,  — сказала старшая из сестер.
        — Мне бы так хотелось написать ему о Лексе,  — отозвалась младшая.
        Лекс был единственным сыном их ближайших соседей Ольмеков.
        Он с живейшим интересом следил за тем, как Мано покоряет Вершину. И теперь мечтал, что сам добьется того же. А потом заберет с собой Мию, младшую дочь Ассельдоров.
        Мия и Лекс любили друг друга вот уже полтора года. Они позволяли себе лишь держаться за руки во время прогулок, но и от такой невинной вольности у обоих кружилась голова. По правде сказать, в Лекса, красавца с ласковым чарующим взглядом, влюбиться было немудрено. Да и Мия, рыжая, белокожая, круглолицая, будто полная луна, похожая на облако, растрепавшееся на ветру, радовала взгляд. Прекрасная пара, двое детей, выросших на свободе, в глуши, вдали от современной цивилизации.
        Лекс еще не рассказывал родителям о своих планах на будущее, ни о невесте, ни о торговом предприятии на Вершине. Ольмеки надеялись, что их сын продолжит семейное дело: у них была мельница, моловшая лучшую муку из листьев на Нижних Ветвях.
        — Мано мог бы уговорить Ольмеков отпустить сына.
        — Пожалуй,  — согласилась Мая.
        Мия посмотрела на сестру, которая не уступала ей яркостью и красотой.
        — Любовь — удивительное и странное чувство. Почему именно я полюбила Лекса, а не ты? Внезапно двое замечают друг друга: Лекс — Мию, Мия — Лекса,  — и все остальные перестают для них существовать.
        — Да,  — прошептала Мая.
        Она отлично понимала сестру. Внезапно ты замечаешь его… И все остальные перестают для тебя существовать.
        Мая уже пять лет сходила с ума по Лексу, но не решалась никому об этом сказать. Только не Мие! Только не Лексу! Раньше она раздумывала, как начать этот важный разговор. «Знаешь, Лекс, я уже давно…». Или: «Лекс, я хочу тебе сказать…». «Лекс, что бы ты ответил, если…»
        Полтора года назад ее младшая сестра завоевала прекрасного Лекса мгновенно — простодушно, без колебаний и сомнений, доверившись своему сердцу. И, должно быть, не произнесла ни слова — просто взяла его за руку.
        Мая на нее не сердилась и на Лекса не обижалась. Она винила саму себя, хотя было слишком поздно. Теперь в Девичьей Купальне Мия будет говорить о нем не переставая — будто бы Мая не знала, какой он ласковый, добрый, красивый, сильный… Мая, которая заметила Лекса раньше сестры и целых пять лет ночей не спала, думая о нем!
        Ей захотелось сменить тему разговора, и она весело воскликнула:
        — Когда Мано вернется, мы его не узнаем!
        — Ты права,  — проговорила погруженная в сладостные мечты Мия.
        Они завернулись в небесно-голубые полотенца и побежали домой. В тот день заметно похолодало, ведь наступил октябрь. Сестры дрожали в мокрых полотенцах. В очаге большой комнаты со сводчатым потолком уже развели огонь. Они радостно бросились к нему и замерли, пораженные.

        Несмотря на ранний час, никто не спал. Родители и братья стояли неподвижно, будто персонажи живых картин.
        Мама держала кипящий чайник. Позади нее прислонились к стене братья. Отец встал у окна, и его высокая фигура против света казалась черной. У огня грелся еще кто-то, завернутый в одеяло. Он держал в руках чашку с горячим питьем, и пар застилал его лицо.
        — Это я, Мано.
        Девушки сперва отшатнулись. Под низкими сводами повисла тишина. Мия первая приблизилась к брату.
        — Мано, неужели…
        — Я виноват, простите меня…
        На столике возле окна лежал большой альбом, куда госпожа Ассельдор бережно подклеивала все письма сына. На обложке было написано: «Мано на Вершине». Словно заглавие романа.
        Перед ними сидел автор, собственной персоной, без прикрас,  — зябко кутаясь в одеяло, жалкий и оборванный. Все остальное оказалось выдумкой. Как многие авторы, которые в жизни оказываются довольно скучными, он не имел ничего общего со своим блистательным героем.
        Отец сказал:
        — Мано нас обманывал. Все эти годы он был жертвой собственных заблуждений и вводил в заблуждение свою семью. Не принял ни одного верного решения. Точнее, одно все-таки принял: вернулся домой. Его возвращение не искупит прошлого, но многое изменит к лучшему.
        Мано поставил чашку на пол и оперся подбородком на сложенные руки. Это правда. Главное — он вернулся. Все постепенно уладится. Однако отец продолжал говорить, по-прежнему звучно и веско:
        — Я считаю, что Мано, когда окрепнет, должен снова от нас уйти.
        Все были поражены и с недоумением посмотрели на главу семьи.
        — Я хочу, чтобы Мано осуществил свою мечту. Здесь он ее не осуществит.
        — Папа, мне и здесь хорошо…  — проскулил Мано.
        — Нет. В тебе сейчас говорит страх. Снова страх…

        Господин Ассельдор схватил альбом и швырнул его в огонь, затем попытался обуздать свой гнев. Пламя взметнулось ввысь, и сестры наконец заметили Тоби. Он сидел в самом темном углу, возле хлебного ларя.
        — Тоби!  — воскликнула Мая.  — Какими судьбами?
        — Это он привел Мано домой,  — проговорила госпожа Ассельдор.
        И опять послышался голос господина Ассельдора:
        — Тоби и Мано сейчас в бегах. За ними гонятся. Нужно их спрятать. Мано уйдет, когда опасность минует.
        — Спрячьте вашего сына,  — настаивал Тоби.  — Я справлюсь. Двум беглецам нельзя оставаться в Сельдоре. Из-за этого может пострадать вся семья.
        — Мы не бросим Тоби в беде!  — возмутилась Мая.
        Мия не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на Мано. Затем переводила взгляд на пляшущее пламя в очаге. Вот к чему приводят мечты! Все надежды ее любимого рухнули в один миг.
        Заговорил Мило, старший из сыновей:
        — Во всяком случае, Тоби нам никогда не лгал.
        Повисло тягостное молчание, его нарушил Тоби:
        — Ваш брат дезертировал из армии Джо Мича. Его казнят, если найдут. Это я вынудил его покинуть пост. Прошу вас, спасите Мано!
        Некоторое время ему никто не отвечал. В конце концов господин Ассельдор спросил:
        — Видишь ту квадратную плиту в очаге позади пламени? За ней находится крошечное помещение с вентиляцией. Там можно спрятать лишь одного. Искать вас будут долго, вдвоем в такой тесноте вы не продержитесь.
        — Спрячьте Тоби,  — сдавленно пробормотал Мано.
        — Нет,  — возразил тот.  — Я где-нибудь переночую и пойду к себе домой, в Онессу.
        Мило вышел на середину комнаты.
        — Я провожу тебя к Ольмекам. Они живут в часе ходьбы от нас. Проведешь у них сутки. Никому и в голову не придет искать тебя на мельнице.
        Мия вздрогнула, услышав об Ольмеках. Господин Ассельдор задумчиво покачал головой.
        — Не уверен, стоит ли посвящать Ольмеков в нашу тайну… Я хорошо к ним отношусь, и всё же…
        — Папа,  — перебил его Мило,  — если за Тоби и Мано гонятся, охотники нагрянут к нам сегодня. Нужно поторопиться. У Ольмеков просторный подвал, подпол, где они хранят муку. Там Тоби и переночует.
        Тоби поднялся.
        — Решено, иду на мельницу. С Ольмеками я знаком шапочно, но если вы им доверяете… Спасибо, Мило, но я отправлюсь туда один. Не хочу сообщать им о том, что Мано вернулся.
        Мия со вздохом облегчения опустилась на стул. Тоби не расскажет о Мано Лексу. Она сама поговорит с ним чуть позже.
        Мая завернула в кусок полотна хлеб, куски саранчи и другую еду. Тоби перекинул узел через плечо, обнял всех Ассельдоров по очереди. Прощаясь с Мано, шепнул ему на ухо:
        — Помни о своем обещании.
        И пожал другу руку. Затем вышел во двор.
        Ассельдоры столпились у окна. Они видели, как Тоби бодро зашагал по тропинке, а затем исчез за выступом коры.

        Мано поклялся Тоби, прижавшись лбом ко лбу, как принято на Дереве. Это произошло вскоре после отчаянного прыжка Мано с паутины в пустоту. Тоби, раскачавшись на тросе, подхватил его в последний момент. Держась за шелковистый канат, они стали спускаться один за другим. Через несколько минут Мано сказал:
        — Трос кончается.
        — Отлично!  — отозвался Тоби.  — Спрыгивай на ветку.
        — Но…
        — Прыгай быстрей!
        — Под нами нет ветки…
        Трос оказался слишком коротким. Ветка была далеко-далеко внизу. Что делать? Если спрыгнешь — разобьешься вдребезги. Поднимешься обратно — столкнешься со здоровенным пауком.
        Время шло. Они висели на канате, и силы у них иссякали. Тоби первым нарушил молчание.
        — Когда опасность так велика, следует обменяться клятвами. Надежды выжить почти нет, подумаем о самом важном…
        — Если мы спасемся, то я…  — начал Мано.
        Он умолк, размышляя, что именно нужно изменить в себе. Затем продолжил:
        — Если мы спасемся, клянусь, что стану совсем другим.
        Он поднялся повыше и прижался лбом ко лбу друга, закрыв глаза. Потом открыл их и произнес:
        — Я больше ничего не буду бояться… Я стану по-настоящему смелы-ы-ы…
        Мано взвыл от ужаса. Прямо перед ним щелкнули огромные жвала Черной вдовы, готовой съесть их обоих. Они прекрасно видели во тьме все ее восемь черных безжалостных глаз.
        Проголодавшись, она бросилась за ними в погоню, на ходу выпрядая прочную нить. Ее гигантские лапы превосходили в пятьдесят раз их руки и ноги.
        Теперь Мано опередил Тоби, приказав:
        — Живо поднимайся наверх. Я ее задержу.
        Мано выхватил нож и стремительно завертел им в воздухе, выписывая восьмерки.
        — Нет, я тебя не брошу!  — крикнул Тоби.
        И принялся раскачивать трос. Черная вдова поняла, что закуска без боя не сдастся, просто так ее не проглотишь. Она проворно отдергивала мохнатые лапы, как только нож приближался к ней, а затем выбрасывала их вперед, стремясь поймать добычу.
        Громадная, шерстистая, она с каждой секундой становилась все злее. Тоби захотелось подбодрить товарища, и он крикнул:
        — Она похожа на мою бабушку!
        Такое сравнение явно пришлось Черной вдове не по вкусу. Она сражалась еще яростнее. Неравный бой вот-вот завершится. Паук оглушит их, обмотает паутиной, впрыснет липкий яд и постепенно высосет по капле всю кровь.
        — Ну так что? В чем ты поклялся?  — голос Тоби перекрыл шум битвы.
        — Я стану храбрым!
        Тоби посмотрел в глаза Мано, который размахивал ножом, и сказал одобрительно:
        — Сейчас ты исполняешь свою клятву, поверь!
        Неловким движением Черная вдова задела трос, на котором висели мальчики. Их тряхнуло. А затем трос удлинился на миллиметр. И продолжал вытягиваться. Паук поспешно стал прясть свою нить.
        — Дергай, Мано, тяни что есть силы! Так мы спустимся вниз.
        Трос по-прежнему удлинялся резкими рывками. Тоби догадался, что паутина, к которой он прикреплен, начала распускаться, петля за петлей, как вязание. Черная вдова растерялась. Она недоуменно следила за тем, как от нее ускользают два сочных антрекота.
        В конце концов они размотали всю паутину, будто клубок шерсти. Тоби и Мано стремглав полетели вниз. Черная вдова поползла к верхней ветке, почувствовав наконец, что от ее сетей осталась лишь зияющая дыра.
        Друзьям посчастливилось упасть на пружинистую поверхность листа. Их спасло только чудо.
        При свете занимавшегося дня Мано посмотрел на Тоби.
        — И где это мы очутились?
        Тоби огляделся, прищурившись. Ответ ему подсказал не пейзаж, а сладковатый запах сырости и грибов.
        — Мы дома,  — произнес он уверенно.  — На Нижних Ветвях.
        Через час они пришли на ферму Сельдор.

        Теперь, направляясь к мельнице, Тоби не торопился. Долгожданные Нижние Ветви заставили его забыть об усталости. При его приближении тля разбегалась в стороны. Ему пришлось обойти муху, откладывающую яйца. Он шел, полной грудью вдыхая влажный воздух родных болот. В последние дни ему не раз казалось, что он их больше никогда не увидит. И сейчас, пробираясь в зарослях и глядя на зеленые замшелые бугры коры и бегущие по трещинам ручьи, он наслаждался. Тоби даже позволил себе вспомнить родителей. При мысли о них у него сжалось сердце. Он тяжело вздохнул.

        Сим и Майя остались на Вершине, их связали и бросили в темницу. Удастся ли им когда-нибудь спуститься на Нижние Ветви?
        Удастся! Тоби верил в это всей душой. Он попытался мысленно передать им весточку о себе:
        — У меня все хорошо. Жду вас с нетерпением.
        Словно отправил по воздуху прозрачную открытку. Тоби мечтал, чтобы теплый ветер отнес им его слова или пусть они поднимутся на Вершину вместе с первичным соком.

        В это время в мрачной зловонной темнице высокий пожилой человек обернулся к своей жене. Он очень исхудал и осунулся, но сидел на заплесневелом полене не горбясь. И разорванную рубашку он аккуратно застегнул на все пуговицы. В коридоре возле решетки, не допив кружку мохового пива, вовсю храпел надзиратель. Женщина в замызганном платье сложила тонкие руки на коленях. Она не плакала: в сухих воспаленных глазах не осталось слез.
        Пожилой человек ласково произнес:
        — Майя, красавица моя…
        Словно накинул ей на озябшие плечи теплую шаль. Она молчала.
        — Майя, любимая, я чувствую, что с нашим сыном все в порядке. Сим Лолнесс с нежностью обнял жену.
        Он широко улыбался.

        15
        На мельнице

        При виде Тоби госпожа Ольмек вскочила на стул и завизжала.
        Странная манера приветствовать гостей, тем более когда пришел усталый и голодный тринадцатилетний сын давних знакомых.
        Тоби добрался до мельницы около десяти часов утра. Он думал, что застанет всю семью дома — ведь после дождя листья для помола не собирают: из мокрых листьев получится грязь, а не мука для пышного хлеба и пирогов. Но кроме госпожи Ольмек, возившейся на кухне, дома никого не было. Она как раз мыла губкой тележку для сбора листьев — серый ящик на колесах с крышкой и отверстием для сбрасывания листьев в подпол.
        В конце концов визг прекратился.
        — Как… как… как ты здесь очутился?  — пролепетала она дрожащими губами.
        Тоби утомленно провел ладонью по лицу.
        — Мне жаль, что я напугал вас, госпожа Ольмек. Я вынужден попросить о помощи.
        — Даже не знаю… Мужа нет дома… Я… Что тебе нужно, голубчик?
        — А где же ваш сын? Он тоже ушел?
        Госпожа Ольмек слезла со стула.
        — Лекс отправился в путь рано утром, вернется завтра. Пошел за яйцами кошенили к Нижней Границе.
        Услышав о Границе и кошенили, Тоби вздрогнул.
        — К Нижней Границе?
        — Ну да, к Границе с Облезлыми…
        — Понятно…
        — К Ли. К Элизе и ее матери.
        — Понятно,  — повторил Тоби.
        — Нужно сделать запасы на зиму. В этом году кошенили отложили много яиц. А скажи-ка ты мне…
        — Они здоровы?
        — Кто? Кошенили, что ли?
        — Нет, Элиза Ли и ее мама.
        — Не знаю. Наверное. Чего им сделается.
        Тоби вздохнул с облегчением.
        — Ты-то зачем к нам пожаловал?  — госпожа Ольмек склонилась над мальчиком.
        Он не ответил. Ему страстно хотелось выбежать вон и опрометью броситься к Элизе. Однако ноги не держали его, глаза слипались.

        Хозяйка подвинула ему стул. Но Тоби не сел, а только облокотился на спинку. Накопившаяся усталость внезапно навалилась на него тяжким грузом. Госпожа Ольмек заговорила вновь:
        — Я-то думала, ты на Вершине. О вас, Лолнессах, ходили разные слухи… Говорят, не все у вас вышло гладко.
        — Мне нужно передохнуть. Я только заночую у вас, а потом уйду.
        — Да… Не очень-то нам это кстати… Ведь у нас, голубчик, на всех только две кровати.
        Если бы Тоби не был таким измученным, он бы сообразил, что кровать Лекса свободна, и, скорее всего, хозяйка отказывает ему в гостеприимстве по совершенно другой причине. Но он простодушно ответил:
        — Что вы, кровать мне совсем не нужна. Я спрячусь у вас в подполе.
        — Но…
        — Прошу вас! Умоляю. Я так…
        Он чуть не упал и крепче ухватился за спинку стула.
        — Я так устал…
        Госпожа Ольмек сдвинула тележку для листьев, и под ней обнаружился люк. Ни слова не говоря, хозяйка откинула крышку. Тоби начал спускаться и напоследок попросил ее:
        — Поставьте тележку снова поверх люка. И никому не говорите, что я здесь. Пожалуйста!
        Мальчик проникновенно посмотрел на нее большими выцветшими глазами и прошептал:
        — Спасибо.
        Крышка закрылась. Он слышал, как хозяйка подкатила тележку на прежнее место. Ноздри ему щекотал приятный запах муки из листьев. Он вспомнил, как мама пекла хлеб, а потом нарезала его толстыми ломтями и намазывала маслом.
        Еще одна хлебная крошка, и он уже сладко спал.
        Проснувшись, Тоби понятия не имел, который теперь час. Сквозь сон ему слышались гневные крики где-то там, наверху. Похоже, хозяева крупно ссорились: господин Ольмек, вернувшись, всерьез рассердился на жену. Но мальчик решил, что все это ему приснилось, поскольку сейчас в доме было тихо и спокойно.

        Тоби потянулся и зевнул. Нащупал в темноте принесенный из Сельдора узел и принялся уплетать за обе щеки. Только Ассельдоры умели так вкусно готовить и каждый раз, не скупясь, давали ему с собой еду «на дорожку»: хрустящие слоеные пирожные, жареных блошек, пироги с саранчой, которые своим совершенством умилили бы до слез даже пострадавшую саранчу.
        Тоби раскаивался, что при нападении паука не дал никакой клятвы.
        Обед доставил ему несравненное удовольствие, и теперь он поклялся, что непременно научится стряпать.
        Загрохотали колеса тележки. Крышка люка скрипнула, открываясь. Внутрь заглянул господин Ольмек. Он приторно улыбался и говорил очень ласково:
        — Как ты там, парнишка? Люсель сказала, что позволила тебе отдохнуть у нас. Я не против, живи сколько хочешь. Ты не проголодался?
        — Спасибо, господин Ольмек. Я взял с собой достаточно.
        — Ну и славно,  — кивнул господин Ольмек.  — Отлично!
        Он закрыл крышку люка, но вскоре откинул ее вновь.
        — Через часок мы с Люсель пойдем за листьями, пока не стемнело. Как только вернемся, накормим тебя горячей похлебкой.
        Крышка захлопнулась. Тележка заскрежетала. Тоби остался один в темном подполе.

        Минут сорок спустя Ольмеки надели рабочие блузы, подпоясались, взяли серпы. Сдвинули тележку и трижды легонько постучали по крышке люка. Тоби отозвался, но его голос прозвучал как-то глухо.
        — Мы скоро вернемся,  — сказал господин Ольмек.
        Они вышли во двор.
        Впереди шла госпожа Ольмек, за ней, толкая перед собой тележку, следовал ее муж. Вокруг мельницы был небольшой садик, а за ним кора вздымалась уступом.
        Возле уступа их ждал отряд из пятнадцати человек.
        У мельника с женой от страха подкашивались ноги. Госпожа Ольмек обернулась к мужу, тот направился к людям в кожаных плащах и черных шляпах.
        — Ну?  — грубо спросил один из них.
        — Все как договаривались… Я…  — пролепетал господин Ольмек.
        — Мальчишка в подполе,  — подсказала его супруга.
        Человек в плаще потер руки со злобной радостью. На Ольмеков он и не взглянул. Госпожа Ольмек выступила вперед.
        — А как же награда? Когда нам дадут миллион?
        Ответом ей послужил дружный гогот, словно она сморозила невесть какую глупость. Вскоре отряд окружил дом и мельницу.
        Чета Ольмеков с тележкой двинулась прочь. У обоих на лбу крупными каплями выступил пот, лица исказились от страха и разочарования.
        — Что мы натворили, Люсель?!  — ужасался господин Ольмек.  — Что мы натворили…

        Джо Мич отправил в погоню своих лучших людей — иными словами, худших подонков, отъявленных негодяев. Пятнадцать на редкость усердных, изрядно натасканных мерзавцев оцепили дом: караульного поставили возле каждой двери, каждого окошка, один даже взобрался на застывшие крылья мельницы. Легконоги, как балерины в пачках, вооружены до зубов, как разбойники.
        Джо Мич не прогадал. Добыча от них не уйдет. Дверь в одну секунду сожгли огнеметом. Четверо ворвались внутрь с арбалетами наизготовку, мгновенно обнаружили люк и встали вокруг него. Пятый приблизился к крышке. Остальные были снаружи, сторожили входы и выходы.
        От удара дубины крышка разлетелась в щепки. Арбалетчики прицелились. Но из темноты не доносилось ни звука. Наверное, мальчишка уснул. Они захватили его врасплох!
        Командир спрыгнул вниз первым. Зажег факел, но не увидел ничего, кроме горы муки, что высыпалась из мешков. Тоби нигде не было. Человек в плаще хитро улыбнулся. Он это предвидел. Четверо по его приказу тоже спустились и принялись вилами ворошить муку. Если ткнуть мальчишку в бок, он не выдержит, заорет и выдаст себя. Битый час, сменяя друг друга, все пятнадцать копались в муке, разыскивая Тоби. Теперь они походили на пятнадцать снеговиков, непрерывно кашляли и плевались. Мука забивалась им в нос и в глотку, проникала в легкие, застилала глаза, сыпалась за шиворот, за обшлага, в карманы, в ботинки. Они стирали ее с языка, выковыривали из ушей.

        Даже у командира поубавилось прыти. Обсыпанный мукой с ног до головы, он стоял в углу и чихал, рискуя потушить факел. Внезапно, подняв глаза, командир обнаружил, что на стене что-то написано углем. Он поднял факел повыше и прочел считалку, знакомую всем детям на Дереве:
        «Я на мельницу спешил.
        — Дайте хлеба мне,  — просил.
        Глянул: белых мышек рать, А вот хлеба не видать».
        Тоби вывел стишок на стене довольно коряво, поскольку в подполе было темно хоть глаз выколи, но командир был под впечатлением: окаменел, разинув рот. Его обвалянные в муке подчиненные, белей мышек из считалки, тоже подошли и прочли смешной стишок. Командир под их удивленными взглядами затрясся от ярости — его корежило, корчило, распирало. Кривляясь и гримасничая, он был похож на клоуна.
        Между тем мельник с женой, отойдя на некоторое расстояние, поставили тележку возле сухой ветки. Сами сели на сучок. После вчерашнего ливня в выемках коры остались глубокие лужи.
        — Эх, Люсель, нехорошо мы с тобой поступили. Продали мальчика двенадцати лет. А ведь он у нас помощи попросил…
        Госпожа Ольмек захныкала.
        — Что мы скажем Лексу? Он бы такого не допустил…
        — Так, по-вашему, мне двенадцать?  — донесся неведомо откуда детский голос.
        Именно в этот момент Тоби решил, что пора вылезать из тележки, откинул крышку и высунулся наружу. При виде мальчика, припудренного мукой, мельник с женой в ужасе свалились с сучка на кору.
        — Мне двенадцать, да?  — повторил Тоби.
        Все это было похоже на кукольный театр, но Тоби было не до смеха. Его взгляд мог испепелить даже сырое дерево, не то что дрожащих Ольмеков.
        Он давно испытывал ярость. С того момента, как господин Ольмек предупредил, что они с женой уходят собирать листья. «Листья собирать, надо же! После дождя! За кого они меня держат? За дурачка?» Мальчик сразу догадался, что задумал мельник, и тихонько залез в тележку сквозь отверстие в днище.
        Казалось, Тоби сейчас смелет в муку несчастных владельцев мельницы.
        — Во-первых, мне не двенадцать, а тринадцать. Даже таким трухлявым пням пора бы научиться считать. Во-вторых…
        Тут Тоби подумал, что Ольмеков и так уже ждет нешуточное наказание. Джо Мич в лютом гневе воздаст им по заслугам. Незачем ему помогать. Мальчик выбрался из тележки.
        — Прощайте,  — бросил он на ходу.
        И растворился в сгущавшейся тьме.

        После предательства мельника Тоби мог бы окончательно утратить веру в людей и надежду на их участие. Но этого не случилось. В его сердце еще не померк свет глаз Элизы. Напрасно он медлил и сворачивал в сторону. Нужно было сразу пойти к ней, к его лучшему другу.
        Прежде ему хотелось задержаться в Онессе, навестить дом, который его родители и он построили своими руками и откуда им не следовало уходить. Но теперь он понял, что останавливаться нельзя.

        К дому Элизы Тоби приблизился за полночь. Сел на выступ коры, прижал большой палец к губам и затрещал как цикада. Трижды он повторил их условный сигнал, но Элиза не отзывалась. Спала, наверное. Тоби не стал ее будить. Миновал заросли мха, очутился на бугристом гребне коры, и тут перед ним открылся чудесный вид: отблеск тонкого острого серпа луны ложился на гладь озера.
        Спускаясь вниз, Тоби почувствовал, как его душу наполняет величайший покой. Ноги сами узнавали малейший изгиб тропинки. Мальчик скользил по гладкому дереву, словно пушинка.
        Тоби сел на кору у кромки воды.
        Лоскуты упавшего листа образовали на поверхности озера необитаемый архипелаг. Пять ночей назад он глядел на звезды, забившись в трещину. Листья с тех пор порыжели еще сильнее. Лунный свет, пробиваясь сквозь них, становился красноватым.
        Наконец-то, после стольких дней стремительного бегства, он сможет отдохнуть.
        Он будет ждать возвращения родителей здесь, на берегу озера. И однажды они спустятся в Онессу с чемоданчиками и пальто, перекинутыми через руку.
        — Вот и мы,  — скажет папа.
        Мама откинет вуаль с лица.
        — Долго же нас не выпускали, но все это в прошлом. Видишь, жизнь продолжается.

        Лежа на белесой коре, Тоби представлял себе встречу с родителями. Хоть и знал в глубине души, что ему предстоит еще немало испытаний. Но от этого мечталось еще слаще, воображение грело его, как пуховое одеяло зимой, когда снаружи холод и снег.
        Внезапно посреди осенней ночи он услышал стрекот цикады. Невероятно! Тоби широко открыл глаза от удивления. Неужели Элиза? Он столько дней ждал этой минуты! Легкая тень промелькнула перед ним, на мгновение заслонив месяц.
        — Видишь сон наяву?
        Смех Элизы, звонкий, будто колокольчик, раскатился и смолк.
        — Да, я вижу сон.
        Каждый миг рядом с ней был наполнен сладостью, как пирожное кремом.
        — Хороший или кошмарный?
        Тоби ответил честно:
        — Зависит от тебя.

        Часть вторая

        16
        Подполье

        Когда выворачиваешь наизнанку гусеницу, чтобы сделать себе спальный мешок или парник в саду, остается белая клейкая масса. Белые от этого тошнотворного клея, словно их как следует прокипятили, из леса с дикими криками выбежали Облезлые. Элиза купалась в озере, она замерла на плаву и уставилась на них.
        Трое Облезлых, размахнувшись, набросили на нее сеть с крупными ячейками и потащили к берегу.
        Тоби рванулся к ним, но ноги у него одеревенели, и он не смог сдвинуться с места. Только дрожал, как осиновый лист. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался тихий сип, расслышать который было невозможно.
        Элиза лежала в сетке не шевелясь. Она не сопротивлялась. Подняла руку и помахала Тоби на прощание. Похоже, она не печалилась.
        Тоби наконец удалось оторвать ноги от коры, он заорал и… проснулся. Ночная тьма. Тихо. Тоби завернулся поплотнее в одеяло. От страшного сна его прошибло ледяным потом, и он сразу замерз.

        Вот уже месяц Тоби ночевал в гроте по другую сторону озера. Пещера в выступе коры была и высокой, и просторной, зато во входную щель не пролезла бы и мушиная лапка.
        Элиза поселила здесь Тоби сразу же, как только он пришел.
        Тоби сам обнаружил этот грот, когда обследовал выступ, но селиться в нем вовсе не собирался. Он мечтал о вкусных-превкусных блинчиках мамы Элизы и о мягких матрасах в их разноцветном доме. Но Элиза убедила его, что знать о том, что он здесь, не должна ни одна живая душа. Даже Иза Ли, ее мама.

        Открывать пришлось Элизе. Мама была в хлеву, возилась с кошенилями. Услышав стук в дверь, Элиза накинула поверх платья ночную рубашку и взлохматила волосы, словно крепко спала и от стука проснулась. У дверей стояли двое мужчин. Остальные, как видно, дожидались наверху.
        — Здравствуйте,  — поздоровалась Элиза.
        И постаралась зевнуть как можно слаще. Незнакомцы пристально вглядывались в стоявшую перед ними тоненькую фигурку. Свобода, с которой держалась Элиза, их озадачила. Ей исполнилось двенадцать с половиной, но с виду трудно было понять, кто перед ними: маленькая девчонка или молоденькая женщина.
        Не зная, как к ней обратиться, они молчали. Но рыцарями они точно не были и быстренько обрели присущую им грубость.
        — Пришли с обыском!
        Элиза улыбнулась.
        — Я научила здороваться даже клопа, думаю, научу и двух тараканов,  — сказала она и повторила: — Здравствуйте!
        «Тараканы» снова застыли в недоумении: им ничего не стоило размазать мелкую блошку Элизу, но Элиза была Элизой, и размазывать ее почему-то не хотелось. Скорее это она их размазывала взглядом своих больших удлиненных глаз, который опутывал, словно лассо. И они сделали шаг назад. Один из них пробормотал:
        — Здрасти.
        — Пришли с обыском!  — как попугай, повторил второй.
        Элиза сочувственно посмотрела на него и обратилась к первому:
        — Господин, сказавший «здрасти», может войти, но прошу вас оставить за порогом зверушку, которая вас сопровождает.
        Сказавший «здрасти» посмотрел на компаньона, покрасневшего как помидор, и вошел в дом. Элиза захлопнула за ним дверь. Невежа остался на улице. Вид у него был озадаченный.
        Элиза уселась на земляной пол возле очага. Вошедший оглядел комнату и сообразил, что долго тут копаться не придется.

        Он заглянул за цветные ширмы, перевернул несколько матрасов и вернулся к Элизе.
        — Я… Благодарю, мамзель, уже обыскал…
        Похоже, он находил удовольствие в вежливом обхождении. Дело-то увлекательное: стоит начать — не остановишься.
        — Душевно… рад… поблагодарить вас за… прием, если вы позволите-с мне так выразиться!
        Элиза едва не покатилась со смеху. Она поворошила дрова в очаге и, с трудом сохраняя серьезность, проговорила:
        — Не ограничивайте себя, дорогой редиска.
        «Редиска» было маминым словом, Элиза не очень-то понимала, что оно в точности значит. Но гость был, похоже, польщен. Он выделывал выкрутасы руками и кланялся.
        — Мои величайшие извинения, мамзель, осмелились потревожить ваш сон. Больше мы не станем докучать вам презренными обысками…
        Пятясь, он продвигался к двери. А Элиза давилась от смеха, чувствуя, что на глазах у нее выступают слезы. И они потекли, когда она услыхала:
        — Я ваш покорнейший редиска… преданный вам редиска, мамзель. В конце концов он все-таки вышел и бережно прикрыл за собой дверь.
        Элиза на цыпочках подбежала к двери и приложила к ней ухо. Она услышала, как ее гость кричит компаньону:
        — Ну что? Есть от чего задирать нос, невежа? Тебя небось не назвала редиской молодая дама, поднявшись с постели!
        — Но…
        — Никаких «но».
        — Извини.
        — Кто это извини? Надо говорить «извини, редиска».
        — Ладно, так и быть. Извини, редиска.

        Элиза рассказала о ночном происшествии Тоби, и стены грота едва не обвалились от смеха. «Преданный вам редиска» с поклоном чуть ли до земли стало их любимым выражением.
        Теперь Элиза делила свое время между домом и гротом Тоби. Несколько раз на дню она говорила маме:
        — Схожу-ка я на озеро, поплаваю немного. Скоро вернусь.
        Весь день Элизе приходилось много и тяжело работать, так что мама охотно ее отпускала. По дороге Элиза прихватывала небольшую мисочку, которую прятала неподалеку от дома. В нее она складывала все, что ей удавалось утащить во время каждого застолья. По счастью, мама сказала Элизе:
        — Раз ты столько купаешься, то и есть должна побольше!
        И стала готовить в большой кастрюле.
        Элиза приносила Тоби мисочку с едой. Вот уж от чего Тоби не страдал, так это от отсутствия аппетита. За едой они болтали, и Элиза сообщала ему новости:
        — А ты знаешь, что мельница Ольмеков больше не работает? Тоби не сказал Элизе, что побывал у Ольмеков,  — не хотел чернить бедняг рассказом об их предательстве. Элиза продолжала:
        — Лекс пришел и увидел, что мельница разорена, а родители исчезли неизвестно куда. Все считают, что их арестовал Джо Мич. Лекс отправился их искать. И с тех пор о нем ни слуху ни духу.
        Тоби слушал Элизу и думал: «Несчастные люди! Они готовили себе беду, как компот на третье: кастрюля слабохарактерности, пригоршня лжи, щепотка страха и столовая ложка амбиций. А расхлебывать компот — любимому сынку!»

        Тоби не раз видел бродящих вокруг озера охотников и решил выходить из пещеры только ночью. В сумерках он спускался с горы, бродил по берегу, бросал в воду камешки, смотрел, как они прыгают и поднимают серебряные брызги. Ходил колесом на пляже, проверяя, не потерял ли ловкости. Играл сам с собой в футбол, гоняя щепку. А иногда укладывался на песок и, хотя с каждым днем становилось все холоднее, ночь проводил под открытым небом. Как только начинало светать, он вновь забивался в свое убежище.
        Случалось, что ночью к нему прибегала Элиза. Ей удавалось выскользнуть из дома, не разбудив маму, и она находила Тоби на берегу озера.
        Во время ночных встреч Тоби стал расспрашивать ее про Облезлых. Элиза долго увиливала от ответа — то, видите ли, услышала вдруг подозрительный шум, то заметила плывущую в их сторону тень. Но Тоби не отставал, и наконец она нехотя промямлила:
        — Откуда я знаю? Разное говорят. Не стоит всему верить. Они живут там, внизу, по ту сторону Границы.
        Во время короткого и жуткого возвращения на Вершину Тоби понял, насколько важную роль играют Облезлые. В детстве Тоби почти никогда о них не слышал, зато теперь все только о них и говорили. Мано Ассельдор сказал, что пересмотрели дело отца Лео, прославленного искателя приключений Эля Блю. Он был убит во время перехода Главной Границы. Когда он погиб, Лео исполнилось два года, и тогда объяснения его смерти найти не смогли, но теперь никто не сомневался: в ней виновны Облезлые. Это они убили Эля Блю. Добрососедский Надзор распространял через глашатаев тревожные оповещения. Все боялись Облезлых, которые могут проникнуть на Дерево. Чтобы не произносить лишний раз страшное слово «Облезлый», говорили с таинственным видом «опасность».
        Тоби прибавил:
        — Говорят даже…
        — Их никогда никто не видел,  — прервала его Элиза.
        — А ты?
        — Знаешь, когда я впервые встретилась с майским жуком, я завопила от страха. Я была уверена, что пришла моя смерть, потому что мне говорили, что майские жуки едят детей. На самом деле майские жуки громко жужжат, грызут понемногу веточки, но они и мухи не обидят. Не стоит верить всему, что говорят. Другой пример: тебя могли убедить, что я страшилище, мы никогда не стали бы друзьями, и ты всем бы рассказывал, что возле озера живет злобное чудовище…
        — Готов поверить, что майские жуки не так уж злы,  — вздохнул с печальным видом Тоби.  — Может, и Облезлые тоже очень добрые. Но Элиза! Вот с ней я бы не хотел повстречаться ни за что на свете!
        Притворно рассерженная Элиза тут же набросилась на Тоби, столкнула его с кочки-коры, повалила и уселась верхом, прижав обе его руки к телу. Тоби не ожидал, что Элиза окажется такой сильной, и со смехом попросил пощады. Волосы Элизы щекотали ему шею. Элиза отпустила его, и они вместе растянулись на коре.
        Так они и лежали рядом, чувствуя себя в полной безопасности, словно снова забрались в пустой пчелиный улей, который превратился для них в волшебный замок. До чего же весело было бегать по золотистым коридорам, которые вели в подобие часовни, где по-прежнему висели медовые сталактиты… Пчелиное гнездо осталось любимым убежищем Элизы. После того как пчелы-убийцы его покинули, ад превратился в рай, и в такой же рай превращались для Тоби берега озера, как только их покидали охотники.
        Дети слушали плеск набегающих волн и свист ветра, что раскачивал голые ветки. По озерной глади плыли последние листья. Зато круглые спинки водяных блошек исчезли — они сновали по воде только летом.
        Дети заснули. Элиза свернулась калачиком, из-под плаща высовывалась только ее рука, которая крепко держалась за плечо Тоби.
        Но Тоби ни за что на свете не расстался бы с таким милым неудобством.

        Без забот прошел и ноябрь. Погода стояла до того теплая, что думать не думалось о близкой зиме и уж тем более о каких-то там зимних приготовлениях. Но как же опасна подобная беззаботность!
        Зима пришла вдруг и сразу, одной темной ночью, и с ней наша история должна была бы кончиться. Последняя фраза звучала бы так: «Зима застала Тоби врасплох, и рассказывать дальше не о чем».
        Но на ход любой истории влияют мелочи. История Тоби тоже не стала исключением. Хотя, сказать по правде, мелочь была гигантской — целых восемь сантиметров в длину и десять в ширину. Передвигалась она обычно со скоростью восемьдесят километров в час, как хороший крейсер. Сим Лолнесс высчитал в одной из своих ранних работ, что эта мелочь могла бы связать Дерево с Луной за шесть месяцев, пятнадцать дней и четыре часа.
        В первый день декабря мелочь упала мертвой перед Изой Ли.
        Называлась она синей стрекозой.

        Во рту у стрекозы еще верещал комар, которого она намеревалась съесть на лету. Но она поймала его и умерла. Умерла мгновенно, как умирает большинство стрекоз при первых серьезных холодах.
        Иза Ли застыла, как соляной столб. Перед ней подрагивало необъятное крыло. Она даже не заметила, как счастливый комарик выдрался из жвалец и, неуверенно попискивая, двинулся зигзагами вперед. Иза думала вовсе не о трагической судьбе стрекозы, которая встретила смерть в бою, как доблестный воин, не пожелавший подать в отставку. Иза думала совсем о другом.
        Она думала: вот и зима пришла. Зима, уничтожившая первым своим дуновением самое быстролетное насекомое Дерева, будет безжалостной ко всем.
        Мать Элизы не стала уносить мертвую стрекозу и вернулась в дом. Она взяла большой холщовый мешок и сложила в него половину всех запасов еды в доме. Потом Иза побежала к Киму и Лорке, двум недавно родившимся кошенилям. Они были уже четвертым поколением подопечных за те пять лет, что здесь жили Лолнессы. Рядом в сарайчике у хлева были сложены последние осенние яйца. Большую их часть Иза положила в мешок и направилась по тропке, что вела к озеру через Моховой лес.
        С тяжелым мешком на плече она решительно шагала вперед, не сдаваясь ледяному ветру, который яростно трепал ветки Дерева. На площадке, откуда открывался вид на все озеро, она столкнулась с дочкой. Элиза возвращалась домой.
        Элиза остановилась как вкопанная и уставилась на мать. Иза и Элиза стояли друг напротив друга, как зеркальные отражения.
        — Ну и как тебе плавается, дочка?  — поинтересовалась Иза.
        — Х-х-хорошо, мама.
        — Не замерзла?
        — Нет, мама.
        — Уверена?
        — Да…
        Иза показала рукой на озеро.
        Оно все подернулось льдом.
        — Не больно, когда входишь в воду?
        Щеки Элизы вспыхнули. Она закусила губу.
        — Сегодня я не купалась, мама.
        — А вчера?
        — И вчера тоже… И вообще весь ноябрь…
        — Где он?
        — Кто?
        Иза не сердилась, ее просто подгоняло время.
        — Говори быстро: где он?
        Ледяной ветер усиливался, вот-вот стемнеет. Элизу колотила дрожь, она посмотрела на мать и ответила:
        — Наверху, мама.
        Иза Ли обошла Элизу, бегом спустилась к озеру, обогнула его и на другом его конце стала подниматься наверх. Элиза с трудом поспевала за ней, хотя не она тащила тяжелый мешок.

        Тоби разрисовывал стены грота. Он разрисовывал их рыжей цвелью, которая появляется на берегу озера в конце осени. Он рисовал цветок. Орхидею.
        Рассказывали, что в незапамятные времена на Дереве появился цветок. Неведомо откуда прилетела орхидея и прижилась на одной из веток у Вершины. Она умерла первого декабря, задолго до рождения Тоби, до рождения его родителей, до рождения дедушки и бабушки.
        С тех пор первого декабря праздновали праздник цветов. На ветке, где когда-то цвела орхидея, собиралась толпа народу. В ее честь не поставили памятника, не вырезали ее изображения, жители Дерева просто не трогали цветок. Он высох, но благодаря дождям и ветру менял цвет, скрючивался, казался живым.
        Однако, когда Тоби вернулся на Вершину, цветка уже не было. Вместо него расцвело предприятие «Древесина Джо Мича».
        И теперь Тоби старательно вырисовывал свое воспоминание об орхидее и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.
        — Элиза! Посмотри!  — воскликнул он, гордясь своим творением.
        Он обернулся, но за спиной у него стояла не Элиза — стояла Иза Ли: прекрасная и очень усталая Иза Ли, успевшая опустить мешок на землю.
        — Здравствуйте, Иза,  — вежливо поздоровался Тоби.
        За спиной матери появилась едва переводившая дыхание Элиза.
        — Здравствуй, Тоби,  — ответила Иза,  — хорошо, что мы больше не играем.
        — Да, раз вы догадались…  — начал Тоби.
        — С самого первого дня, а вернее, ночи, когда среди осени застрекотала цикада, и Элиза, точно воришка, выскользнула из дома.
        — И вы ничего не сказали?
        — Я могла сказать только, что не стоит принимать меня за безмозглую блоху. Больше сказать мне было нечего, и я стала готовить еще и на Тоби, предоставив Элизе все остальные заботы.
        Элиза и Тоби подавленно молчали. Они-то считали, что всех перехитрили, но оказалось, что благодарить должны только удачу.
        — Теперь настало трудное и опасное время,  — продолжала Иза.  — Со дня на день грот может завалить снегом, и он станет недоступным. Тоби окажется замурованным. На зиму ему нужно подыскать другое убежище. Я думаю устроить его в сарайчике рядом с кошенилями. Но сарайчик нужно подготовить, и мы сегодня же этим займемся. А пока, Тоби, ты останешься здесь. Я оставлю тебе мешок с едой. Если что случится, у тебя еды на две недели.
        Иза направилась к выходу. Возле щели обернулась и посмотрела на цветок.
        — Что это, Тоби, милый?
        «Тоби, милый». Вот уже сто лет никто его так не называл. У него защемило сердце — он вспомнил маму и папу.
        — Цветок,  — объяснил он.
        Иза несколько секунд стояла молча. Слово «цветок», похоже, ее растрогало. Она сказала:
        — Красивый… Я уж и забыла, какие они… Я ведь выросла среди цветов.
        Она вышла. Последние ее слова поразили Тоби. Неужели можно жить среди цветов?
        Элиза задержалась на минутку дольше. Вид у нее был виноватый, она смотрела в землю.
        — Хорошая у тебя мама,  — сказал Тоби.
        — Ага, не подведет,  — признала Элиза едва слышно.  — Ну ладно, будь. До завтра!
        И вылезла из грота.
        — До завтра,  — сказал ей вслед Тоби.

        На следующее утро Тоби решил высунуть нос наружу, и его нос уткнулся в снег. Даже копай он этот снег целый день — ничего бы не изменилось. Снег взял Тоби в заложники.
        Случилось это второго декабря. А таять снег начнет в марте. Четыре месяца.
        А еды на две недели.
        Ну что ж…

        17
        Погребенный заживо

        На Вершине довольно порыва ветра или солнечного луча — и прощай, снег. Зато на Нижних Ветвях он лежит толстыми белыми гусеницами, и они исчезают только весной.
        Тоби душил гнев. Умереть так бесславно! Он спасся от гнусной черноты, что гналась за ним по пятам, и теперь погибнет от безобидного белого снега? Тоби принялся пинать ногами непроницаемую ледяную стену.
        Удар! Еще удар! Ох, как больно! Он ушиб себе пальцы. А стена? Что ей сделается?
        Тоби упал на колени. Похоже, даже надежда готова оставить его. Зато не оставили гнев и обида.
        — Держись, Тоби, держись…
        Только это он себе и повторял, чувствуя, как быстро улетучивается надежда. И звезд, что так помогали ему воспарить душой, он тоже не увидит долго-долго. Вокруг только стены и потолок грота. Четыре месяца в потемках с мешком еды. Невесело. Он высохнет, как высыхают ветки, и сломается.
        Сколько времени просидел Тоби, не двигаясь,  — он не знал. Он даже стал ощущать какое-то умиротворение, оттого что не надо больше бороться. И, может быть, так и не встал бы, если бы не подумал о маме с папой. Всю осень он отчаянно их ждал, как малыш в приюте для потерявшихся ребятишек.
        И вдруг… Он как будто увидел сон. Маленький домишко на краю пустой ярмарочной площади. На земле сор, обрывки бумаги. Вокруг ни души. На домишке вывеска: «Приют для потерявшихся родителей». Внутри, если присмотреться сквозь грязное стекло, сидят на табуретках Сим и Майя Лолнесс. Похоже, они сидят, ссутулившись, сложив на коленях руки, уже добрых сто лет.
        Тоби осенило: ему ждать нечего, родители его ждут. Они на него надеются.
        Неожиданно Тоби почувствовал, что здорово вырос, не прибавив и миллионной доли миллиметра. Стал взрослым.
        Он медленно поднялся на ноги, как поднялся бы исцеленный чудом.
        Да, он попал в плачевное положение, но по крайней мере знал, что оно плачевное. «Знать — значит предвидеть»,  — твердила его бабушка, госпожа Алнорелл, господину Пелу, своему казначею, от души желая, чтобы ее сокровища продолжали расти.
        От старой Радегонды Тоби впервые и услышал эту присказку. И он решил заняться предвидением.
        Но сначала уселся на землю, снял и выжал носки. Он повесил их у огня сушиться. Огонь каким-то чудом не потух. Он сумеет отыскать для него дрова — в земле, если ее покопать, немало щепок. У Тоби еще осталось семь спичек. Драгоценную коробочку он отложил в сторону. Ему повезло, что огонь не дымил. Должно быть, в потолке грота были незаметные трещины — сквозь одни уходил дым, сквозь другие поступал свежий воздух. Дышалось Тоби легко. Воздух, тепло, свет… Недоставало только еды.
        Он стал доставать из мешка продукты. Насчитал около сотни.
        Тоби пересчитал дни, которые отделяли его от первого апреля. Сто двадцать. Значит, он должен есть каждый день какой-нибудь один продукт на протяжении четырех месяцев. Яйцо, печенье, ломтик вяленого сала, кусочек лишайника…
        Тоби грустно повесил голову. Кажется, ему придется похудеть. Похудеть? Проще сказать, он обречен на голодную смерть. Она ему гарантирована. Чтобы паренек тринадцати лет довольствовался одним яйцом в день? Издевательство! Все равно что дать один деревянный мяч команде из одиннадцати долгоносиков! Они сразу же слопают мяч, а потом судье придется спасать свои ляжки.
        Тоби снова застыл, уставившись на носки, сушившиеся у огня. Перевел взгляд на танцующую в бликах пламени орхидею. Взглянул на кучку рыжей цвели на полу, которая осталась от его вчерашнего художества. Нахмурился, встал и подошел к кучке.
        Со вчерашнего дня кучка увеличилась вдвое.
        Накануне он углем нарисовал на полу круг. Круг был его палитрой, и в нем он разложил цвель[3 - Цвель — зеленый налет, образованный плесенью на стенах, скалах и т. п.], свою краску. Теперь круга не было видно, все занимала цвель. Ее и впрямь стало вдвое больше.
        Тоби сунул в цвель палец. Если честно, цвель вызывала у него отвращение. Она была похожа на жирную пыльцу. Но какая, собственно, разница? Он отправил цвель в рот. Она оказалась жесткой, он жевал ее, жевал и вынужден был признать, что на вкус она очень недурна. Похожа на грибы. Он взял еще щепотку, потом пригоршню, а потом вернулся к очагу.
        Он был горд собой. Как все живые организмы, цвель росла без устали, значит, у него появился неограниченный запас свежей пищи (если уместно называть цвель свежей). Прибавив к ней кусочек мяса или яйцо и растопив снежка для питья, можно быть сытым целый день.
        Тоби споткнулся о слово «день». Что значит день, когда сидишь в темной пещере? Как узнать, который час, если не видишь солнца? У бабушки были часы, которые звонили каждый час. На целом Дереве было всего двое или трое часов; остальные его обитатели определяли время по солнцу или по количеству света. Но как узнавать время в гроте? Есть ли в нем хоть один предмет, имеющий отношение ко времени?
        Тоби задумался и думал долго. Потом улыбнулся и ткнул себя пальцем в живот. Догадался.
        Часами для него будет желудок.
        Он сообщает, что пора есть, громче боя часов. Стало быть, Тоби будет отмечать время по тому, когда у него засосет под ложечкой. Засосало раз, засосало два, засосало три… Нет, так дело не пойдет!
        Еды на сто двадцать дней у Тоби должно хватить, а на сто двадцать желаний подкрепиться? И что, если ему будет голодно двенадцать часов подряд? Того и гляди, он покончит со своими припасами к февралю или к Масленице! И до самого апреля у него будет великий пост без единой корочки. Вряд ли он его выдержит. Нет, желудок — плохие часы.

        Тоби продолжал размышлять.
        Жить вне времени он никак не сможет, ему обязательно нужно знать, который час. Так что же в этой дыре меняется со временем?
        Взгляд Тоби упал на цвель. Лицо его расплылось в широкой улыбке. Она не только прокормит его, она послужит ему часами!
        Тоби нарисовал круг пошире вокруг того, который нарисовал вчера.
        За двадцать четыре часа рыжая пыль переползет из одного круга в другой.
        Тоби достаточно будет собирать все, что выползло за пределы маленького круга. Если цвель заняла большой круг, значит, прошло двадцать четыре часа, и Тоби имеет право поесть. И он съест ту цвель, которая наросла за это время. Он будет собирать ее каждый день, и этого ему хватит.
        Так для Тоби началась зима. У него были воздух, вода, тепло, свет, пища и часы. Всего этого должно было хватить на четыре месяца. Им завладело радостное возбуждение. Он спасен! Он не умрет! Он выживет и увидит небо и солнце!

        Но когда Тоби отпраздновал третий день сухариком с тарелкой цвели и понял, что впереди еще сто семнадцать таких же дней, ему стало ясно, что жить только воздухом, водой, теплом, светом, пищей и знанием времени невозможно.
        Чего же ему не хватало? Что же нужно еще для жизни, кроме самого необходимого?
        Для жизни нужны другие.
        Тоби понял: без других жизни нет.
        Следующие два дня прошли в поисках: Тоби искал хоть кого-нибудь. Но в гроте не было и следа живого существа. Хоть бы мотылек какой для смеха прилетел к нему на огонек! И тогда он снова подумал о цвели. Пусть она будет кем-то и станет ему другом. Она живая, как он, она тоже растет. Может, где-нибудь в этой кучке затаилась ее душа.
        Несколько часов он говорил с ней самым доверительным, дружеским тоном и понял, что если будет так общаться и дальше, то через неделю сойдет с ума. И заорал что есть мочи:
        — Тоби! Не смей говорить с кучей цвели! Тоби!
        Эхо долго отзывалось на его голос. Тоби полегчало. Он подошел к цвели и вежливо извинился, объяснил, что ничего против нее не имеет, что она ему здорово помогает, но беседовать с ней он больше не будет.
        Тоби немного покопался в дереве, извлек оттуда несколько веточек, чтобы подкормить огонь, уселся возле него и задумался.
        Думал он о Поле Колине.

        Пол Колин — сумасшедший старик. Так его называли. Но Пол не был ни старым, ни сумасшедшим. Есть такие выражения, которые только всё запутывают. Например, говорят «недалекий человек», а он как раз, может, бродит где-то очень далеко. Или «человек обходительный», а он так тебя обойдет, что мало не покажется.
        У Пола Колина была одна-единственная странность: он жил в полном одиночестве. Чарующем одиночестве. На краешке самой крайней ветки Нижних Ветвей, смотрящей на Восток. Он пил по капельке росу и питался личинками мелких мушек, целая колония которых обитала неподалеку от него. Тоби один-единственный раз добрался до его ветки. Пол Колин повернул к нему голову, улыбнулся через плечо, не рассердился, что его потревожили, но и слова не сказал. Тоби посмотрел, как ему живется. Вид у Пола был счастливый.
        Он сидел за маленьким письменным столом и писал, писал без остановки. Раз в год он приходил за бумагой к Ассельдорам, и те с радостью снабжали его несколькими пачками. Белые чернила Пол делал сам из гусениц. Бумага была темно-серого цвета. Пухлые манускрипты Пола походили на летние грозовые облака.
        Пол Колин писал с утра до ночи.

        Весенним днем, когда запретили делать бумагу и писать, Пол Колин исчез.
        Тоби взглянул на цветок, который нарисовал на стене.
        Он понял: ему, как и Полу Колину, нужно творчество. Чтобы жить, кроме воздуха, воды и всего прочего, необходимо творчество. В углу грота он сделал новую палитру и, отделив от своей еды горсть цвели, положил туда.
        С этого дня Тоби посвятил себя своему творению. На стене грота он начал рисовать мир, в котором жил. Центром его оказалась орхидея, а вокруг нее, то цепляясь друг за друга, то разбегаясь, сплетались события, пейзажи, портреты. Тоби не стремился к точности, он рисовал не карту, география его была вымышленной. Стараясь изобразить жизнь Дерева, Тоби рисовал самого себя, выуживал воспоминания и складывал из них витраж.
        Разглядывая картину Тоби, можно было встретить лица известные и неизвестные, настоящих насекомых и выдуманных. В одном углу сидели Нильс и его отец, оттуда улыбались Сим и Майя, Ролок Малоголовый ехал верхом на слизняке, сестры Ассельдор в белых платьях выходили из Девичьей Купальни. Тоби изобразил Большой зал Совета, кипящий, словно кратер вулкана, долгоносиками в галстуках. Нарисовал леса со светящимися ветками и с темными, Торна и Рашпиля в виде охотников на гусеницу, которая странным образом напоминала Джо Мича… Нарисовал он и своего друга Лео Блю с двумя лицами: одно смеялось, другое хмурилось. Выше тянулись пейзажи, нарисованные с большой достоверностью, Верхушка, старый дом Лолнессов, сад, в глубине которого торчал полый сук.

        День за днем картина разрасталась, затягивая стены грота красновато-коричневой с черными угольными линиями вязью.
        Когда Тоби кончал рисовать, он поднимал факел и прогревал рисунок, закрепляя его, чтобы линии не расплывались.

        У Тоби бывали дни веселые и дни грустные, потому что рисовал он то веселое, то грустное. А когда спал, то не видел снов. Сны его оживали на стенах при свете пламени.
        Вот он начал рисовать одно событие, и по щекам потекли слезы. Он рисовал его не один день. Происходило оно в маленькой чистенькой гостиной мэтра Кларака. Зеф Кларак был нотариусом на Вершине. Рисовал Тоби с большой тщательностью, не желая ничего ни прибавлять, ни убавлять.
        Это событие решило судьбу Тоби. Но чтобы понять, что же там произошло, нужно вернуться назад и узнать все, что касается проклятия Лолнессов. Все до самого конца.

        Три недели спустя после того как Ролок Малоголовый при уже известных нам обстоятельствах доставил послание от Совета, Лолнессы получили еще одно письмо. Ранним утром его подсунули им под дверь. Конверт был черным. Тоби подал его отцу осторожно, словно оно было стеклянным.
        Сим Лолнесс положил письмо на письменный стол, потом позвал жену. С тех пор как они поселились на Нижних Ветвях, Сим многое научился делать своими руками. Он стал мастеровитым. Ему даже удалось сделать себе новую пару очков, вставив туда стекла из мушиных крыльев. Трудился он над ними долго. Но что было делать, если старые он сломал, усевшись на них?
        Новые очки сохли, а пока Сим работал с лупой, от которой у него очень уставали глаза. Вот он и попросил Майю открыть конверт и прочитать письмо.
        Мама Тоби поднесла бумагу к глазам, молча проглядела и заплакала.
        Сим и Тоби заволновались. Что еще на них свалилось? Какая неожиданность? Каждый вообразил эту катастрофу по-своему. Майе никак не удавалось прочитать письмо вслух, и Сим протянул письмо сыну. Тоби вмиг понял, о чем речь, и успокоился. Ничего серьезного, честное слово! И, довольный, отодвинул от себя письмо.
        Профессора очень рассердило поведение домашних. Он громко распорядился:
        — Сейчас-же-про-чи-тай-те-мне-пись-мо!
        Тоби незамедлительно сообщил отцу главную новость: скончалась бабушка Алнорелл. Радегонды больше нет на свете.
        Сим Лолнесс испустил вздох облегчения. Уф-ф! Вот оно в чем дело. Он поцеловал Майю в лоб, словно она расплакалась из-за потерянного наперстка, и вышел в сад.
        Тоби сел рядом с Майей. Он чувствовал себя ужас как неловко. Ему хотелось что-то сказать маме, но он не знал что.
        Он мог бы, например, сказать: «Не огорчайся, она была старая». Или: «Не горюй, она была глупая». Но, по счастью, не сказал ни того ни другого, просто долго молча сидел рядом с матерью.
        В тот день, глядя на Майю, Тоби понял, что, оплакивая умерших, плачут еще и об утраченных надеждах.
        Майя плакала сейчас и о той матери, какой у нее никогда не было. Не было и теперь уже точно никогда не будет. О ласковой и любящей маме, которую она никогда не знала и никогда не узнает.
        До этого дня где-то в самой глубине души Майя словно продолжала надеяться на материнскую ласку, на сердечное слово, которые искупят все обиды и всю несправедливость. Но смерть убила и ласку, которой никогда не было, и сердечное слово, которого никогда не говорилось.
        Тоби подумал, что недобрая его бабушка в последний раз не пожалела дочку — Майя плакала из-за нее при жизни, плакала из-за нее и после смерти.
        Двойной эффект Радегонды: горе и от живой, и от мертвой…

        На следующее утро Майя собрала чемодан.

        18
        Старина Зеф

        — И речи быть не может!
        Профессор рассердился не на шутку.
        — Отправиться на Вершину одной! Снизу вверх по всему Дереву в жалком платьишке, шали и с чемоданом! Да по мне лучше вымазаться медом и сесть посреди муравейника! Нет, нет и нет!
        Майя Лолнесс была кроткой женщиной, она слушалась своего мужа, была к нему ласкова и внимательна, но на этот раз он перешел границу дозволенного. Взмахом руки Майя отправила в полет чернильницу, опрокинула письменный стол Сима и спокойно сказала:
        — С каких пор ты решаешь за свою жену, профессор? Я делаю ровно то, что считаю нужным.
        Разбуженный шумом, на пороге появился Тоби в пижаме.
        — Я нечаянно опрокинул стол,  — сказал Сим, не желая обнаруживать перед сыном ссору.
        — Нет, это я разгромила твой кабинет, мой любимый Сим,  — поправила мужа Майя.
        Тоби улыбнулся. Он знал характер своей мамы. Даже ангельское перышко может выколоть глаз, если взяться за него не с той стороны. Но когда заметил чемодан, изменился в лице.
        — Я уезжаю, Тоби,  — объявила Майя.  — Ровно на две недели. Хочу немного побыть со своей умершей матерью. Скоро вернусь. Позаботься о папе и никуда не лезь…
        — Лучше ты не лезь не в свое дело!  — вкрадчиво посоветовал жене Сим.
        Если профессор обратился к жене на «ты», значит, и впрямь нашла коса на камень.
        — А ты, Тоби, позаботься о доме. Я уезжаю вместе с мамой.
        Майе нечего было возразить. Она смотрела, как Сим подобрал несколько бумажек и положил их в рюкзак.
        Четверть часа спустя они стояли на пороге и давали Тоби последние наставления.
        — Если тебе что-то понадобится, обращайся к Ассельдорам. Мы предупредим их по дороге.
        Тоби поцеловал родителей. Майя разволновалась. За двенадцать с половиной лет она ни разу не расставалась с сыном больше чем на три дня. На прощание она сказала ему: «Смотри не простудись», просто чтобы сказать что-то материнское, и застегнула верхнюю пуговицу на пижаме.

        Поздно вечером Лолнессы добрались до фермы Сельдор.
        Они знали о магическом чутье семейства Ассельдоров на гостей и всё же очень удивились, увидев на большом столе два красивых прибора. Все остальные уже поужинали и музицировали в соседней комнате. Мия Ассельдор пошла подогревать для гостей суп, а Сим и Майя не могли не заслушаться концертом. Они приоткрыли дверь в соседнюю комнату. Оркестр играл в полном составе. Мало того: на шариках играл лучший солист — Тоби Лолнесс.
        Сим и Майя не поверили собственным глазам.
        После четырех часов бега рысцой Тоби поспел на ферму Сельдор к обеду и всю вторую половину дня помогал Мае и Мило: месил тесто для хлеба, колол дрова, коптил тараканов. Копченые тараканы, нарезанные тоненькими ломтиками, напоминали копченую ветчину из саранчи, но с легким привкусом аниса.
        Теперь Тоби сидел и играл на шариках перед своими остолбенелыми родителями.
        Музыка смолкла, и Тоби громко сказал:
        — Я иду с вами!
        Сим открыл рот, собираясь возразить. Но музыка возобновилась, и Лолнессы ничего уже не смогли сказать, как бы ни хотели.
        Концерт закончился, когда Сим и Майя спали крепким сном. Тоби поблагодарил Ассельдоров.
        На следующее утро они отправились в путь втроем.

        Они поднимались вверх целую неделю.
        Переход им дался нелегко.
        Но не потому, что они уставали или их донимали унылые дожди, которые вечно лили в начале сентября. Было сухо, и вперед они двигались с энергией бумеранга Лео Блю, который точно знал: чем быстрее полетит, тем скорее вернется.
        Нелегко им было видеть пейзажи, что открывались им на пути к Вершине.
        Сим не ошибся в своих предсказаниях. Дерево находилось в плачевном состоянии. С тех пор как они не видели Верхние Ветви, прошло лет пять, и они их не узнавали. Источенная дырками древесина издали напоминала вафлю. Из каждой дырки выглядывала и провожала их взглядом бледная физиономия.
        Разумеется, кое-где еще сохранились живописные виды, но поселения Джо Мича, похожие на шумовки, успели потеснить все знакомые деревни.
        Хотя осень едва началась, листьев почти не было. Знаменитая дыра в листве, о которой предупреждал профессор Лолнесс, была вовсе не фантазией безумца. Листвы и впрямь становилось все меньше и меньше. Перегрев летом, потоки воды и размягчение коры осенью — Дереву грозила серьезная опасность. Теперь Тоби понимал, какими мыслями мучился его отец.
        Наступал вечер, но Лолнессам не приходилось рассчитывать на гостеприимство: двери перед ними не открывали, а закрывали.
        Они вспомнили, что пять лет тому назад их выгоняли даже из риг и сараев, где они надеялись переночевать.
        — Тогда мне было понятно, почему они так поступают,  — сказал Сим.  — Они искренне считали, что я кругом неправ. Но теперь нас гонят безо всякого повода, просто потому, что нас не знают. Потому что двери не открывают никому.

        Иногда они замечали вдалеке колонны долгоносиков. При виде долгоносиков Майя вздрагивала. Они встречали людей в плащах и шляпах, которые вели на поводке красных муравьев в колючих ошейниках. Лолнессы пропускали их, отвернувшись в сторону. Они путешествовали инкогнито.

        Как-то вечером они нашли удобное местечко на просторной ветке и, как всегда, раскинули палатку. Неподалеку отдыхал какой-то человек. День был пасмурным, вечер — темным. Они разожгли костер и пригласили соседа угоститься вместе с ними горячими бутербродами.
        — Мне нечего предложить вам взамен,  — ответил незнакомец.
        — И не надо, мы тем более будем рады разделить с вами наш ужин.
        — У меня нет денег.
        Лолнессы не поняли, с чего вдруг он заговорил о деньгах. Майя протянула незнакомцу бутерброд.
        — Я же сказал, у меня нет денег,  — повторил мужчина и не взял бутерброд.
        Сим Лолнесс порылся в карманах и отдал незнакомцу единственную монетку, которую там обнаружил, а потом снова протянул бутерброд. Человек схватил монетку, бутерброд и убежал со всех ног.
        И он был такой не единственный. Лолнессы со вздохом признали, что им трудно понять, что творится в мире.
        На шестой день, когда они почти добрались до цели, очки Сима окончательно высохли, и он смог их надеть. Нацепив очки, он попросил Майю дать ему прочитать письмо.
        — Из-за ваших историй я так его и не прочитал,  — пробурчал он.
        Но, говоря по правде, Сима вот уже несколько дней тревожила одна неприятная мысль. Ему пришло в голову, что новое письмо как-то связано с тем, которое они получили от Верховного Совета. Ему вдруг показалось, что это письмо — ловушка.
        Сим достал листок из конверта. Подпись его успокоила. Письмо подписал мэтр Кларак, нотариус Верхних Ветвей.
        — Старина Зеф,  — прошептал Сим и улыбнулся.

        Зеф был, пожалуй, самым старинным другом Сима. Они родились в один день и росли вместе. Когда появился Эль Блю, они стали троицей неразлучных.
        Зеф Кларак был лентяем, но не простым лентяем, а обаятельным. Он изготовил себе справку с освобождением от занятий и показывал ее по очереди всем учителям. И так он избавился от всех предметов. Маленький Зеф играл во дворе с утра до ночи, а маленький Сим корпел над тетрадками, поглядывая на друга в окно. Они так и оставались друзьями не разлей вода до того дня, когда Сим повстречал Майю. С этого дня Сим Лолнесс предпочитал видеть молодого Кларака как можно реже.
        Сим боялся. Боялся за Майю.
        Не очень-то было приятно Симу признаваться себе в том, что Зеф, великий обольститель, может соблазнить кого угодно. Вспыхнула бы даже ледяная глыба. Сим ни словом не обмолвился Майе о своем старинном друге Зефе Клараке.
        После женитьбы Сим получил от Зефа письмо. Тот писал, что нисколько на него не обижается. «Будь у меня самого друг вроде меня, я никогда бы не познакомил его со своей женой»,  — шутил старина Зеф.
        Симу не слишком нравилось собственное поведение, и все-таки он продолжал держать дистанцию и следил за жизнью друга издалека.
        Зеф Кларак стал нотариусом по ошибке. Глупейшая вышла история. Всему виной оказалась табличка, которую Зеф заказал мастеру. На табличке он попросил написать «Вытирайте ноги», а получил красивую вывеску с надписью «Нотариус». Спорить не стал и прикрепил у себя над дверью: надпись короче, но для чистоты в доме такая же полезная.
        Друзья в шутку стали называть его мэтр Кларак, а кое-кто постучался к нему в дверь, всерьез прося совета. С посетителями Зеф был чрезвычайно обходителен. А поскольку посетительниц у него бывало больше, чем посетителей, он стал самым известным нотариусом на Дереве.

        Пятнадцатого сентября в восемь часов утра Майя, Сим и Тоби Лолнессы внимательно разглядывали дом через решетку ограды. Да, сомнений не было: они добрались до Верхних Ветвей и смотрели на дом, который когда-то принадлежал им и назывался Верхушка.
        Они у цели.
        Лолнессы обошли дом вдоль ограды. Все было заперто.
        На гвозде возле двери Майя заметила выцветший берет Сима. Он послушно оставался на месте вот уже добрых пять лет. Майя сразу вспомнила молодого Сима, как он появился на курсах вязания в больших очках и берете…
        Однако пора было отправляться на встречу, которую назначил им Кларак в зимней оранжерее в глубине парка бабушки Алнорелл. Оранжерея находилась на другом конце ветки довольно далеко от дома. Гармошки ставен были закрыты, зато дверь распахнута настежь. Залитая светом, идущим от двери, оранжерея напоминала пустой театр. Здесь давным-давно ничего не росло. В углу стояло несколько пустых цветочных горшков. На полу — пыль от ссохшихся листьев.
        Посередине на козлах стоял внушительной величины ящик, запертый на два висячих замка. Даже гроб госпожи Алнорелл напоминал сундук с золотом.
        Послышался шум шагов. Сим узнал дробные шажки Зефа. Профессор вздрогнул и поднял глаза на Майю. Устоит ли она?
        В дверь проник солнечный луч, и в нем появился Зеф.
        Любая, самая несимпатичная женщина предпочла бы вальс с мокрицей рукопожатию Зефа. Он был похож… Трудно найти сравнение. Что-то среднее между трухлявым грибом и засохшей головкой сыра.
        Зеф был безобразен. Урод из уродов. Если бы проводились конкурсы уродства, Зеф стал бы первым и главным уродом всей земли.
        Сим рассказывал Тоби историю об освобождении от занятий, и теперь Тоби подумал, что милосерднее было бы освободить Зефа не от школы, а от жизни…
        Из сострадания, по доброте душевной…
        Какой нестерпимой мукой для этого чудища должен быть каждый выход на улицу, появление на людях и сейчас, и в юности, и в детстве…
        Майя деликатно отвела глаза в сторону, боясь, как бы ей не сделалось дурно.

        Зеф Кларак раскрыл объятья и произнес три слова:
        — Я вас ждал!
        Трухлявый гриб превратился в прекрасного принца! Воодушевляясь, Зеф становился божеством, лучился благородством и сердечностью, чаровал остроумием. С ослепительной улыбкой он прибавил:
        — Счастлив с вами познакомиться.
        Майя сделала шаг и очутилась в раскрытых ей объятиях. Она бы в них и осталась, если бы муж сам не обнял Зефа.
        — Старина Зеф!
        Майя отскочила в сторону, как мушка, которую щелчком удалили из супа. Тоби тоже подошел к Зефу поздороваться. Сияющие глаза мэтра Кларака посмотрели на него с таким проникновенным вниманием, что Тоби не сомневался: для этого малознакомого человека он самый дорогой, самый любимый.
        Сим не мог не вмешаться, и он вмешался, сожалея про себя, что они пришли сюда.
        По счастью, Тоби и Майя не забыли о присутствии в их компании госпожи Алнорелл. Пройдя вглубь оранжереи, они встали возле гроба.
        Майя думала о матери.
        Тоби думал о Майе.
        Сим думал, как бы поскорей отсюда уйти.
        Зеф заговорил:
        — Когда наступают минуты, подобные этой…
        Пошлая банальность, вылетев из уст Зефа, покрылась позолотой и засветилась. Зеф был магом, Зеф был волшебником. Гости разом повернулись к нему.
        Быстрая речь Зефа ласкала, обволакивала, и нервное напряжение Майи и Тоби сразу сменилось покоем.

        — Так вот. Я счел за лучшее написать вам как можно скорее. Госпожа Алнорелл умерла на следующий день после отъезда Джаспера Пел у, ее казначея…
        — Он уехал?  — переспросила Майя.
        — Ненадолго,  — уточнил Кларак.  — Вы же знаете, что в сентябре у него всегда две недели белых ночей. Он объезжает Дерево в компании двух громил, Сатуна и Лоша. Силы у них на четверых, а злобы и того больше. У Сатуна не ногти, а когти, длинные и острые, как ножи. А Лош вместо зубов, которые ему выбили в драке, вставил себе лезвия бритвы. Когда ему смешно, поверьте, все тоже очень смеются.
        Засмеялся и Зеф Кларак. Молодые девушки не смеются очаровательней. У Зефа были очень кривые зубы, одни росли вперед, другие назад, как бог на душу положит. Зато в сияющих глазах Зефа светилась душа, и она смеялась вместе с ним.
        — Лоша и Сатуна одолжил Пелу Большой Мич. Каждый сентябрь они уезжают втроем отбирать у неплательщиков вашей матушки имущество. Они обожают свое гнусное ремесло и уезжают счастливые.
        Майя горестно вздохнула. Как бы ей хотелось, чтобы матушка хоть немножечко подобрела за те годы, что они не виделись.
        — Не горюйте, госпожа Лолнесс! И не думайте, будто ваша матушка была чудовищем. Ею ловко управлял Пелу. А она на самом деле была просто несчастной старушкой.
        Зеф вытер слезу с левого глаза, сделался крайне серьезным и продолжал:
        — Пелу возвращается завтра и захочет наложить руку на богатство Алнореллов.
        Сим его прервал:
        — Тем лучше для нас для всех. Спасибо тебе, Зеф. Всего доброго, мы уходим.
        И он подтолкнул свое семейство к двери.
        — Спасибо за все. Был счастлив…
        Сима остановила резкая боль в большом пальце ноги. Похоже, на него было совершенно нападение — похоже, ему на ногу наступила жена.
        — Может быть, профессор, вы позволите мэтру Клараку договорить?
        Зеф неуверенно кашлянул, сочувствуя другу, вынужденному стоять, как аист, на одной ноге. Тоби взглянул на мать. Она его изумляла и была поэтому изумительна. Он ее обожал. Мэтр Кларак снова заговорил:
        — Считаю своим долгом хотя бы сообщить вам, при каких обстоятельствах умерла госпожа Алнорелл.
        Он вынул из кармана какую-то вещицу.
        — Она задохнулась. Вот что встало у нее поперек горла.
        — Бедняжка,  — сказал Сим без тени сочувствия.  — Передай нам виновника несчастья, это и будет нашим наследством. А затем всего тебе наилучшего.
        — Ты прав,  — согласился Зеф,  — это и есть ваше единственное наследство.
        У Лолнессов не было ни малейшего желания становиться наследниками, и они очень обрадовались. Сим весело обратился к Майе:
        — Чудесно! Просто чудесно! Мы забираем… эту штуковину и возвращаемся домой! Ты довольна, дорогая?
        Сим подошел, протянул руку и взял вещицу. Но когда она оказалась у него в руке, он снял очки, передал их жене и съехал на пол, как костюм с вешалки. На сером от пыли полу оранжереи появилось небольшое светлое пятно.
        Зеф, Майя и Тоби бросились к Симу, потерявшему сознание. Зеф, казалось, нисколько не удивился обмороку Сима. Он похлопывал Сима по щекам и повторял:
        — Ну же! Опомнись! Я все тебе объясню!
        Майя взяла мужа за руку. Она была сжата в кулак. Сим крепко держал штуковину. Мало-помалу щеки его порозовели. Он открыл глаза и сказал:
        — Камень Дерева.
        Разжал кулак, и все увидели, что у него на ладони лежит Камень Дерева.

        19
        Камень дерева

        Он не был волшебным, этот Камень. Не наделял вечной молодостью, не прибавлял ума. Не делал невидимкой и непобедимкой тоже. Не позволял заглядывать в дом сквозь стены, в сердце сквозь платье, в мысли сквозь голову. С ним нельзя было полететь, узнать язык насекомых, закричать: «Со мной сила Дерева!». Он не превращался в озорника эльфа, в пышногрудую фею, в меч, дракона, лампу и джинна. Его силу составляла цена. Камень Дерева стоил дорого. Неимоверно.
        А неимоверно дорого он стоил, потому что был редким. Еще точнее, был единственным. Единственным камнем на всем Дереве. И хранился под залом Совета в древесной расщелине. Там он находился всегда. Он принадлежал Дереву.
        Совет был обязан хранить его. Причина была проста. Камень служил гарантией, что Дерево всегда будет богаче всех и никто никогда им не завладеет. Камень был главным сокровищем Дерева, порукой его свободы.
        — Он же бесценен!  — воскликнул Сим.
        — Дорогой друг,  — отвечал ему Зеф,  — бесценна наша дружба, не имеет цены твой сын, но камень имеет цену. Вполне определенную. Он стоит четыре миллиарда.
        Услышав сумму, никто из Лолнессов не подпрыгнул и не вздумал терять сознание. Миллиарды монет были в их глазах чем-то вроде галстуков Мано — подобные пустяки их не волновали.
        — Послушайте, что случилось дальше. Пелу убедил госпожу Алнорелл, что ее богатство в опасности. Разбойники могут его украсть.
        Она должна охранять его. Сесть и не сходить с места. Словом, Пелу уговорил ее купить Камень.
        — Купить Камень?  — недоверчиво протянул Сим.
        — У госпожи Алнорелл накопилось ровно четыре миллиарда двадцать пять сантимов. Совет сдался. Госпожа Алнорелл купила Камень и уселась на него.
        С брезгливой гримасой Сим вернул нотариусу Камень, который высиживала его теща. Кларак продолжал:
        — Само собой разумеется, что Пелу был на коротком поводке у Большого Мича. Они рассчитывали после смерти старой дамы прикарманить камешек. Но Пелу и Мич позабыли, до какой степени госпожа Алнорелл любила деньги. А она любила их до безумия. И послушалась Пелу только потому, что Камень был невелик и позволял ей осуществить задуманное.
        — И что же она задумала?  — поинтересовался Тоби.
        — Сейчас узнаешь. На следующий день после отъезда Пелу твоя бабушка услышала подозрительный шум. Она решила, что пришли те самые разбойники, которых она так боялась! Она тут же взяла Камень и сунула его в рот, намереваясь проглотить.
        Глаза Тоби округлились.
        — Да, именно это она и задумала. Унести с собой в могилу свое богатство. Заиметь такое богатство, которое можно унести в могилу. Однако шумели вовсе не разбойники, а мой добрый друг доктор Пиль, который приходил к нашей старой даме каждый вечер и делал ей укол туда, куда делают все уколы. Сидя день и ночь на камне, старая дама начала испытывать сильные боли, и доктор лечил ее уколами. Пиль услышал хрип задыхающейся. Он рванул дверь, но было слишком поздно. Камень застрял в горле госпожи Алнорелл, и она скончалась. Без мучений.
        Зеф из почтения сделал паузу.
        — Доктор вытащил Камень пинцетом для бровей и пришел ко мне. Я решил тихо уладить это дело и пригласил вас.
        Сим не знал, как ему поступить, он находился в крайнем затруднении. И, как всегда в минуты затруднений, сунул в рот жвачку и начал яростно ее жевать. Деньги его нисколько не интересовали, чего нельзя было сказать о судьбе Дерева. Так что же? Позволить Мичу завладеть Камнем? Сделать его полновластным хозяином Дерева, чтобы он окончательно его уничтожил?

        Майя взяла Камень. Оказывается, он был очень красивым. Величиной с большую пуговицу, прозрачный, словно смола, он радостно играл всеми красками, как веселая картина. Тоби подошел поближе, ему тоже хотелось рассмотреть Камень.
        Через несколько минут Лолнессы приняли решение. Им нужно срочно ехать обратно. Никто не должен знать, что они сюда приезжали. Мэтр Кларак сам похоронит госпожу Алнорелл. Следуя обычаю всех именитых семейств, он уложит ее гроб в полую часть птичьего пера, а вечером отнесет вместе с доктором Пилем оперенный гроб на конец ветки и отправит его в полет. Достойный конец недостойной скупердяйки.
        Когда же на следующий день вернутся Пелу, Сатун и Лош, нотариус встретит их со скорбной улыбкой и сообщит, что старая дама задохнулась из-за неведомого объекта, вставшего ей поперек горла, и теперь парит в небесах. О Камне он и словом не упомянет.
        Конечно, добрых четверть часа Зефу будет несладко, но он сказал, что согласен один раз обойтись без сладкого.
        Лолнессы собрались тронуться в путь немедленно, не теряя ни секунды. Сим опустил Камень в карман.
        — Попрошу вас лишь об одном,  — произнес Зеф Кларак.  — Загляните ко мне на одно мгновение. Я дам вам с собой еды. А вы, госпожа Лолнесс, сможете быстро воспользоваться зеркалом!
        «Ну, началось,  — печально вздохнул про себя Сим.  — Заклинатель змей в действии! Все бегом в пасть, в первую очередь женщины и дети!»
        — Ты сама доброта, Зеф, голубчик, но нам надо торопиться,  — сказал он как можно спокойнее.  — Спасибо за все!
        — Пожалуйста,  — настаивал Зеф.  — Я живу отсюда в двух веточках. Ради меня! Вы не можете уйти просто так.
        — Действительно не можем,  — иронически протянул Сим.
        Зеф повернулся к Майе.
        — Госпожа Лолнесс, я могу попросить вас воспользоваться вашей властью?
        — Мы немногого достигнем,  — ответила Майя.
        — Не верю.
        Зеф достал из колчана две последние стрелы: прижал руку к сердцу и устремил на Майю красноречивый взгляд — и стрелы попали в цель. Майя Лолнесс сдалась. «Неотразим!» — подумала Майя. «Неисправим!» — подумал Сим и снова принялся жевать резинку. Он всегда знал, что Зеф своим сумасшедшим обаянием не доведет их до добра.

        Они простились с усопшей Радегондой и вышли все вчетвером из оранжереи. Сим шел, волоча ноги, и немного отстал от остальных. Все здесь здорово изменилось. Когда-то это были самые красивые места Вершины — изящные, парящие в воздухе ветви. Теперь между домами живого места не было: всюду вкривь и вкось прогрызенные проходы, всюду озабоченно суетятся люди.
        Вновь прибывших и впрямь никто не заметил, потому что теперь никто никого не замечал. Да, мир сильно изменился.
        — Просто так ничего не меняется,  — пробормотал Сим.
        Тоби, глазея по сторонам, заметил на стенах плакаты: «Облезлый = опасность».
        До Зефа добрались быстро. Табличка «Нотариус» сияла на прежнем месте. Мэтр Кларак сунул руку под выступ коры, и… не нашел ключа! Шарил, шарил и все-таки нашарил.
        — Странное дело! Никогда не кладу туда ключ!
        — Просто так ничего не меняется,  — повторил подоспевший Сим, хоть и не видел, как Зеф возился с ключом.
        Сим оказался прав.

        Зеф отпер дверь и вошел первым. Следом за ним вошли Тоби и Майя и оказались в небольшой комнате, служившей, как видно, нотариусу приемной. Двери в кабинет и гостиную были закрыты. Сим все еще вытирал на крыльце ноги, крича Зефу:
        — Обратите внимание, мэтр Кларак, как я старательно вытираю ноги! Но на вашем месте все же повесил бы табличку!
        Зеф не любил вспоминать историю с табличкой и махнул рукой Симу, мол, помолчи. А Сим продолжал топтаться на коврике.
        Тоби и Майя не поняли соли профессорских шуточек и последовали за Зефом в большую гостиную.
        И вот эту-то сцену многие месяцы спустя Тоби рисовал на стене грота целых три дня. Рука у него дрожала, выводя линии, а из глаз текли слезы.
        В гостиной мэтра Кларака сидело очень много народу: восемь человек, не считая вошедших.
        Первым, кого увидел хозяин и его гости, был Джо Мич, занявший могучими телесами целый диван.
        Посмотрев на вошедших, он улыбнулся. А чем еще могли быть два желтых зуба, появившиеся по обеим сторонам сигареты, колыхание отвислых щек и глухое урчание? Да, скорее всего, именно так улыбался Джо Мич.
        За спиной у хозяина стояли Торн и Рашпиль, давние знакомцы Лолнессов: как-никак, после их совместного путешествия прошло немало лет, но, как оказалось, у скелетов есть свое преимущество — они не стареют.
        Справа в большом кресле сидел маленький господин Пелу. Ноги у него не доставали до пола, и похож он был на воскового пай-мальчика. А слева возмущенный Тоби увидел еще одного знакомца — красного как рак Тони Сирено, ассистента Сима Лолнесса. Как он смел найти новых друзей в стане врагов?
        По обеим сторонам двери красовались еще две фигуры, весьма впечатляющие. Тоби сразу сообразил, кто это, хотя никогда в глаза не видел ни Сатуна, ни Лоша. Сатун почесывал себе живот кривым, похожим на ятаган когтем; Лош зажал между зубами-лезвиями кусок зеленой клеенки. Нет, зеленого плаща, того самого, что висел на вешалке в глубине гостиной.
        Зеф узнал зеленый плащ, висевший на стене,  — тот принадлежал его другу, доктору Пилю. Нетрудно было догадаться, что плащ именно его, потому что под плащом был сам доктор Пиль, висевший без сознания.

        После молчания, весьма естественного для людей при неожиданной встрече, Джо Мич издал что-то вроде шипения. Рашпиль поспешил перевести:
        — Мы не ожидали увидеть вас в такой чудесной компании, мэтр Кларак. Для нас это большой сюрприз…
        — И радость,  — добавил Пелу.
        Мич издал «гр-р-р-р-р», заткнув рот Пелу до конца беседы. Рашпиль продолжал переводить:
        — А где же профессор? Я вижу только дочь и внука. Хорошая новость!
        Сим только вошел и стоял позади Майи, Тоби и Зефа. Впоследствии он не раз спрашивал себя: не было бы лучше, если бы он убежал сразу, прежде чем кто-то его заметил? Но разве мог он оставить жену и сына? Он встал впереди них и презрительно взглянул на Тони Сирено, сразу же его узнав.
        Рашпиль уточнил:
        — Говоря откровенно, мы дожидались мэтра Кларака. Один из ваших друзей, дорогой Кларак, доктор Пиль, только что изволил нам сообщить, что госпожа Алнорелл умерла и ее делами занимается нотариус.

        Зеф взглянул на Пиля — того подвесили за воротник на вешалке. Зеф хорошо знал своего друга доктора: если уж он что-то сообщил, то, значит, под пытками. Доктора он ни в чем не винил, зато как винил себя! При мысли, что он заманил Лолнессов в ловушку, Зеф холодел от ужаса.
        — Мы вас ждали, чтобы узнать, где находится тело и… пресловутые «дела». Мы вместе с господином Пелу сами ими займемся.
        Вместо Зефа ответил Сим:
        — Моя покойная теща находится в зимней оранжерее и заслуживает самого почтительного обращения. Что же касается «дел», то они отныне в руках моей жены, единственной дочери покойной.
        Обычно, если всех охватывает веселье, в воздухе веет небесной радостью, сладким предвкушением вечности. Но когда загоготали шесть помощников Джо Мича, Тоби захотелось зажать уши. Джо Мич сам утихомирил свой птичий двор и попросил Торна и Рашпиля помочь ему подняться с дивана. Еще одна птичка-лебедка им прямо скажем, не помешала бы.
        Поднимаясь на ноги, Мич так утомился, что ему понадобилось не меньше минуты, чтобы отдышаться. Потом он одолел несколько шагов, которые отделяли его от профессора, и встал перед ним. Мич разглядывал Сима, словно мушку на своем носу, потом протянул палец к лицу Сима, зацепил новые очки и сдавил в кулаке. Все, что осталось от очков, полетело на пол, а довольный Мич вернулся к дивану и обрушился на него.
        Сим не шевельнулся. Майя закрыла глаза. В уголке ее левого глаза предательски заблестела крошечная слезинка. Но Майя стиснула зубы и твердо сказала про себя: «Я не заплачу!»
        Слезинка, как видно, услышала ее молчаливое обещание: едва показавшись, она тут же исчезла.
        Тоби и Зеф не сводили с Сима глаз.
        Теперь переводчиком стал работать Торн:
        — Большой Сосед — весельчак… Он любит шутки и розыгрыши, которые так украшают жизнь…
        Мич пробулькал что-то вроде «Рга-а-а… глюг… брб». Точнее передать эти звуки невозможно. Торн прочистил горло и перевел:
        — У вас ровно пять минут, чтобы отдать нам две вещи: Камень и черную коробочку Балейны.
        Сим постарался не выдать своего изумления и взглянул искоса на Тони Сирено, который при виде своего бывшего патрона чувствовал большую неловкость и в смущении переминался с ноги на ногу.
        Так значит, мерзавцы по-прежнему думают о коробочке!
        Профессор не знал, что мерзавцы думают о ней весьма упорно и вот уже пять лет девяносто ученых под руководством Тони Сирено пытаются проникнуть в ее тайну. Черная коробочка стала навязчивой идеей Джо Мича. Он во что бы то ни стало хотел узнать секрет Балейны.
        Торн попросил Лоша отсчитать пять минут. Лош скорчил скучающую мину и поманил к себе Сатуна, который стоял в стороне и грыз коготь на мизинце. Ни тот, ни другой не умели считать даже до пяти. Они оба уставились на Пелу, взгляд у обоих был очень красноречив.
        — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять,  — начал считать господин Пелу.
        Четыре человека, которым через пять минут предстояло дать ответ, смотрели прямо перед собой. Только Тоби на секунду повернулся и взглянул на доктора Пиля, висевшего на вешалке. Доктор пошевелился.
        Пять минут — срок недолгий. В комнате царило молчание. Лош точил зубы — верхние о нижние, нижние о верхние. Он чувствовал, что они вот-вот ему понадобятся. От нетерпения у него на губах пенилась слюна.
        Пять минут истекли. Мич издал рык. Торн тут же перевел:
        — Тем лучше, мы найдем Камень сами.
        И рявкнул:
        — Обыскать всех!
        Сатун замер, не зная, с кого начать. Рашпиль распорядился:
        — Начнем с бородавки!
        Сатун по-прежнему пребывал в недоумении, но Зеф Кларак уже сделал шаг вперед.
        Бородавкой мог быть только он. С младенчества кем он только не был! Прыщом, волдырем, гнилушкой, грибом, макакой! Чудовищем и отбросом! Но Зеф Кларак лишь улыбался. Раз и навсегда он решил быть чудовищем света, чарующим отбросом, макакой-красавицей!
        Тоби не мог не отдать Зефу должного: среди тупых рож появился благородный принц.
        Сатун даже несколько секунд помедлил, не решаясь приблизиться к исполненному достоинства Зефу, но через несколько секунд наложил на него свои отвратительные лапы и принялся обыскивать. Нашел только ключ от дома и пихнул Зефа в другой конец комнаты.
        Майя сделала шаг вперед.
        — Моя очередь. Найдется здесь женщина, чтобы меня обыскать?
        В ответ на вопрос рожи усмехнулись. Мичу удалось пропыхтеть:
        — Ми-ну-ека!
        Торн крикнул:
        — Позвать Минуеку!
        Лош вышел ровно на три минуты, чтобы позвать стоявшего снаружи охранника. Минуека с трудом протиснулась в дверь. Ей пришлось сильно наклониться вперед и втянуть в себя все, что можно.

        Она была точь-в-точь как гора, но у горы было вполне симпатичное лицо и коротко подстриженные волосы. Смотреть на нее было совсем не страшно.
        Майя ей улыбнулась. Минуека подошла к ней и осторожно, но очень сосредоточенно осмотрела ее карманы, швы платья, подрубленный край юбки. Взглянув на Рашпиля, она отрицательно покачала головой.
        Майя Лолнесс отправилась к Зефу в другой конец гостиной.
        Минуека деликатно удалилась, что было для нее совсем не легко.
        Потом точно так же обыскали Тоби. Рашпиль, взглянув на Тоби, брезгливо процедил:
        — Хуже нет, когда отбросы рожают мелюзгу.
        Тоби не задумываясь ответил:
        — Вы совсем не мелюзга, честное слово!
        Рашпиль не сразу уразумел издевку, зато к Тоби сразу подскочил Сим и влепил сыну такой подзатыльник, что волосы у Тоби взметнулись вверх.
        — Не смей грубить старшим!  — сердито закричал он.
        Обиженный до глубины души Тоби по стеночке пробрался к матери. Он ничего не мог понять и был ужасно огорчен. Майя не могла прийти в себя от изумления — первый раз в жизни Сим поднял руку на ребенка!
        Все в гостиной посмотрели на Тоби и Сима, сначала на одного, потом на другого. Профессор-то, похоже, потерял голову.
        И сердце тоже.

        Так оно и было. Враги одержали победу.
        Необыкновенный ученый, необыкновенный человек сломался. Майя увидела, как ее муж упал на колени, сжал руками голову.
        — Не могу! Не могу больше! Я скажу вам все! Все отдам!
        Из близоруких глаз Сима Лолнесса потекли слезы.
        Лицо Тоби стало каменным.
        Кому пожелаешь увидеть, как твой отец превращается в предателя?!

        20
        Дуплистый сук

        Незваные гости мэтра Кларака пребывали в замешательстве. Постыдное падение профессора поразило даже шайку Джо Мича. Наконец до Джо Мича дошло, что вот-вот он станет хозяином тайны Балейны. Накопленные запасы древесного сока пойдут в дело, и сотни механических долгоносиков ринутся на древесину, чтобы ее точить, грызть и прогрызать вдвое быстрее.
        Планы Джо Мича были до крайности просты — они вертелись вокруг одного-единственного слова: «дырка». С самого рождения Мич мечтал делать дырки: большие, маленькие, средние, всюду, всюду, всюду. Дыры были его страстью или, если хотите, наваждением. Жизнь должна была стать одной большой дырой. Но, согласитесь, для этого нужно немало усилий.
        Признание ученого-изобретателя Сима Лолнесса давало возможность осуществить единственную мечту, которая крутилась в черной дыре, заменяющей Джо Мичу мозги.

        Пятнадцать лет тому назад Джо Мич был всего-навсего скромным пограничником.
        Граница проходила вокруг кроны на уровне Нижних Ветвей. Мич жил в небольшой пещерке и от скуки дрессировал двух долгоносиков.
        После загадочной гибели Эля Блю, случившейся в пограничной зоне и очень встревожившей обитателей Дерева, Джо Мич решил провести вокруг ствола Дерева глубокий ров и принялся за дело с помощью долгоносиков на своем участке.

        Совет Дерева одобрил действия безвестного молодого пограничника, который все свое свободное время посвящал заботам о безопасности Дерева. Только профессор Лолнесс да еще три-четыре старых дурачка возражали против столь полезного начинания. Сим прочитал лекцию под названием «Душегуб», в которой объяснял, что ров, прогрызенный вокруг ствола Дерева, перережет его сосуды, от чего оно заболеет и может даже умереть. После лекции слушатели пожимали плечами и говорили: «Он, конечно, способный парень, этот Лолнесс, но нельзя же так преувеличивать! Дай ему волю, он запретит нам и бутерброды делать, говоря, что вредно резать хлеб!»
        Джо Мич воспользовался выпавшим на его долю успехом и принялся растить других долгоносиков, которые будут прогрызать другие дырки — жилища, проходы, туннели.
        Так зародилось предприятие «Древесина Джо Мича» и стало расти день за днем, как маленький людоедик. Тайна Балейны должна была помочь людоедику стать большим и взрослым.

        Сим истекал слезами у Майи на глазах, и глаза у нее тоже стали мокрыми. Слезы очень ей помогли, сквозь них она уже ничего не видела, но они не остановились, потекли по щекам, затекли в уголки губ и даже за воротник. Зеф протянул Майе носовой платок, но она его тоже не увидела.
        Зато Тоби не сводил с отца ледяного взгляда. Как ему хотелось поддержать честь и достоинство Лолнессов, которые таяли в бурных потоках слез!..
        Торн подошел к Симу и потрепал его по плечу.
        — Чего горевать, профессор? Вы поступили как смелый человек! Тоби видел, как вздрогнул Сим, когда его коснулась рука Торна.
        Получить одобрение подлеца — все равно что есть мороженое из пепельницы.
        И все же Сим приободрился, вытер слезы и сказал:
        — Камнем мы займемся потом. Я готов отвести вас к черной коробочке.
        — Лучше просто сказать, где она находится.
        — Без меня вы ее все равно не найдете. Я должен вас проводить. Рашпиль взглянул на хозяина. Тот всхрапнул с широко открытыми глазами. Потом замотал головой.
        — Нет, профессор, вы отсюда не выйдете,  — сказал Рашпиль. Для собравшейся здесь шайки тупиц Сим был чем-то вроде мага-чародея, который исчезнет или просочится у них между пальцев, стоит ему покинуть гостиную. Ответ, похоже, Сима не удивил. Но тон у него был очень огорченный, когда он сказал:
        — Что же делать? Тогда вас поведет мой сын!
        Тоби потерял дар речи. Отец совсем того, это точно. Черную коробочку Тоби видел сто лет назад и понятия не имел, где она и что собой представляет. Бедный папа сошел с ума!
        Мич просопел уж что-то совсем невразумительное. Торн и Рашпиль нависли над диваном, подставив уши, и в каждое Мич что-то оглушительно рявкнул. Рашпиль проблеял:
        — Большой Сосед согласен. Ваш сын пойдет с Сатуном и Лошем…
        — Отличными няньками,  — прибавил Торн.
        Лош ухмыльнулся и прокусил себе губу. Запенившаяся слюна стала красной. Сатун не скрывал издевки:
        — Ну-ну, уж мы его поняньчим!

        Тоби не понимал, что происходит. Майя тоже, и только смотрела на любимого сыночка, которого сумасшедший отец посылал выполнять невыполнимое.
        Сим сдвинул брови, и его взгляд, красноречивый взгляд в решительную минуту, мгновенно изменил настроение Тоби. Сим обращался к сыну с просьбой. Отец его о чем-то просил. В мальчике вспыхнула и стала ему поддержкой надежда.
        Во-первых, Тоби понял, что его задача — выиграть время.
        Он не забыл, что единственный, кого пока не обыскали, был отец, и камень пока по-прежнему находился у него в кармане. Сцена со слезами вполне могла быть хитростью.
        Значит, не все потеряно.
        Сатун, как добрая нянюшка, протянул Тоби руку. Тоби почувствовал: к нему протянулась рука убийцы,  — и сунул свои руки в карманы. Он пошел к двери, не глядя на стоявших вокруг тупых уродов. На пороге он обернулся, увидел залитое слезами лицо мамы, и сердце у него дрогнуло. Потом посмотрел на отца. Профессор, медленно потирая щеку, напутствовал сына очередной нелепостью:
        — Смотри не поранься снова…
        Слова были явной ерундой, зато взгляд был настоящим прощальным взглядом. Переступая порог, Тоби чувствовал, что глазами отец говорит ему: «Вперед, сынок. Иди и не останавливайся».

        Два монстра следовали за ним на расстоянии миллиметра, так что шагать вперед было не так-то легко. Зато мысли его были свободны, они разлетались во все стороны.
        Трудно придумать худшее положение, чем положение Тоби. Но раз отец так решил, а, по здравому рассуждению, он вовсе не сошел с ума, значит, в этом был какой-то смысл. Какой же?
        Пока Тоби шагал по ветке, куда глаза глядят, не имея ни малейшего представления, куда идет. Про себя он повторял отцовские слова: «Просто так ничего не меняется». Они казались ему очень важными. В них таился ключ к загадке.
        По какой же причине Сим так переменился?
        Под конвоем двух грозных нянек Тоби пытался понять, что же все-таки произошло с его отцом. Сначала он дал ему подзатыльник, потом пообещал их врагам раскрыть все тайны и наконец сказал на прощание: «Смотри не поранься снова».
        Сим никогда не был похож на других отцов. Он никогда не говорил Тоби «Осторожнее!», «Смотри не упади в грязь!», «Не поскользнись, сломаешь ногу!».
        Если впервые в жизни он сказал такую заурядную фразу, значит, в ней было что-то особенное.
        «Смотри не поранься снова». Странный совет, когда посылаешь сына чуть ли не на верную смерть. Тоби повторял и повторял слова Сима, пытаясь понять, что же он хотел сказать.
        И слова согласились ему помочь, указали дорожку.
        Тоби всерьез поранился один-единственный раз в жизни о дуплистый сук в дальнем конце сада Верхушки. У него до сих пор остался на щеке шрам… Давая ему этот совет, отец поглаживал щеку. Тоби про себя улыбнулся. Сад Верхушки! Вот куда им нужно держать путь.
        Он резко развернулся и оказался лицом к лицу с конвоирами. Сатун и Лош смотрели на него, скосив глаза.
        — Я ошибся. Нам в другую сторону.
        Лош блеснул лезвиями зубов. Он не любил, когда крутят-вертят. Сатун предупредил:
        — Но-но, малый!
        Что с их доисторического языка можно было перевести как «Не стоит с нами шутить, молодой человек!».
        Великаны расступились и пропустили Тоби вперед.
        Чтобы добраться до Верхушки, им нужно было пересечь боковую ветку и свернуть направо, минуя несколько позолоченных осенью листков.
        Они подошли к ограде. Калитка, как всегда, была заперта на цепочку и висячий замок.
        — Здесь,  — сказал Тоби в ужасе, что они добрались до сада так быстро.
        «Ничего, еще какое-то время уйдет на то, чтобы справиться с замком»,  — подумал он, но Лош стальными зубами уже перекусил цепочку, а Сатун вышиб калитку.
        — Готово,  — в один голос пропел адский хор.
        Тоби обошел их дом кругом. Увидел отцовский берет, висевший на гвоздике. Разбитые стекла в оконных рамах, лохмотья занавесок. Заметил, как одичал сад. Какие только сорняки не пустили корни в трухе, скопившейся в трещинах коры… Сатун, размахивая во все стороны руками, невольно работал газонокосилкой.
        «А теперь?  — думал Тоби.  — Что теперь?»
        Он знал, что черной коробочки здесь нет. Чего же хотел от него отец?
        Они дошли до дуплистого сука в конце сада. Перед Тоби, чуть ли не у самых ног, чернела узкая щель, виновница его детской травмы. Здесь сад кончался. Дальше идти было некуда.
        Если он снова развернется и пойдет обратно, Лош и Сатун раздерут его на мелкие кусочки. У этих крушителей на двоих не было даже одной извилины. Терпения у них тоже не было.
        Тоби снова и снова пытался понять, что имел в виду отец. И вдруг его осенило: отец послал его туда, ходить куда ему строго-настрого запрещалось. Он был совсем малышом, и его едва успели поймать, иначе бы он провалился в дупло. Отец сказал ему тогда: «Вот исполнится тебе тринадцать, и я буду за тебя спокоен. Тебе не придет в голову глупость — залезать в эту дыру. Но до тех пор не смей к ней приближаться».
        Стоя позади Тоби, Лош и Сатун уже переминались от нетерпения.
        — Ну, малый?  — подал голос Сатун.
        — Это тут, тут,  — машинально отозвался Тоби.
        — Ту-ту, ту-ту,  — передразнил его Сатун, и обе няни добрую минуту гоготали, а потом, снова повторив «ту-ту, ту-ту», опять принялись гоготать.
        Подобные утонченные шутки могли веселить их часами. Но когда они вытерли слезы после очередного приступа хохота, то обнаружили Тоби в глубине дупла.
        Теперь им стало не до смеха, и они склонились над узкой щелью.
        А Тоби больше не сомневался. Тринадцать ему должно было исполниться завтра, и сегодня он вполне мог сделать глупость и залезть в дупло полого сука. Отец отправил его в запретную зону именно потому, что хотел, чтобы он в него залез. Таков был его план!
        Тоби видел над собой лица своих конвоиров.
        — Но-но, малый!  — повторял Сатун.
        Но Тоби отползал по дуплу все дальше и дальше от узкой щели.
        Сатун хотел было просунуть в дупло голову, но она не пролезла. Тогда он засунул в него руку до самого плеча. Длинные ногти скребли по стенкам туннеля. Досталось и Тоби: он получил по кровавой царапине на каждом плече. Сатун посмотрел на Лоша. Тот в ярости топал ногами. Потом оттолкнул локтем Сатуна, оседлал дуплистый сук, лег на него и стал яростно грызть его с противоположной стороны от щели, собираясь схватить Тоби за ноги. От каждого укуса лезвий сук вздрагивал. Редко можно увидеть человека, который с такой энергией пилил бы сук, на котором сидел, вернее, лежал.
        Сатун озадаченно смотрел на приятеля, пытаясь понять, какую смешную историю это все ему напоминает.
        Когда сук затрещал, он понял. Лош поднял голову. Глядя на его перепуганное лицо, можно было подумать, что и он вспомнил историю про дурачка, который…
        Кррррра-а-а-а-а-ак! С оглушительным треском сук сломался. Лош, вцепившись руками и ногами в здоровый кусок дерева, полетел в неведомое, громко крича:
        — То-о-о-о… би-и-и-и!
        Сатун смотрел, как падает Лош, ударяясь то об одну, то о другую ветку, пока тот не исчез в густой листве дерева. Тогда он произнес:
        — Ну-у, Лош…
        Прошло еще какое-то время, и он понял, что в объятиях Лоша исчез и Тоби. И повторил: «Ну-у, Лош…» Вид у него был ошарашенный.

        Патруль, отправленный вечером Джо Мичем, нашел Сатуна в глубине сада Верхушки. Он стоял на краю надломленного сука. Патрульные стали приближаться к нему потихоньку, чтобы не испугать. Подойдя поближе, окликнули и стали расспрашивать, что с ними тут произошло, но Сатун повторял только: «Ло-о-о-ош!.. Ло-о-о-ош!..», словно голова казненного, призывающая туловище. Патрульные сделали еще шаг.
        — Ло-о-о-ош!  — проревел в последний раз Сатун и прыгнул в пустоту.
        Новый крик донесся до патрульных, но Сатун звал уже не Лоша.
        — То-о-о-о… би-и-и-и!  — вопил он.
        Пятеро солдат наклонились и посмотрели вниз. Им было не по себе. Вопли и шум в саду разбудили весь квартал.
        В нескольких сантиметрах под ногами патрульных кое-кто, занявший первый ряд ложи, чтобы полюбоваться спектаклем, тихонечко прошептал:
        — Бедный Сатун!
        Это был Тоби.
        Спустившись в дупло, он увидел, что туннель раздваивается, и пробрался в более здоровую часть дерева, подальше от сука с дырой. Как раз пробираясь туда, он и получил две царапины от Сатуна. Потом прямо перед ним с треском отвалился сук и полетел вниз вместе с Лошем. Бедняга Лош, падая, встретился с ним взглядом и завопил, обезумев: «Тоби!».
        Тоби прочно угнездился в небольшой пещерке. Под ней была пустота, но само убежище было надежным, вот только царапины саднило. Он слышал, как причитал Сатун, что патруль пришел только поздно вечером. Наконец он увидел ангельское парение Сатуна. Недобрый случай пожелал, чтобы и Сатун на лету заметил Тоби.

        Но что он мог поделать? Только крикнуть в отчаянии: «То-о-о-о… би-и-и-и!». Так он и сделал.

        Через четверть часа на ветке толклась толпа зевак. Одни пришли с факелами, другие с масляными лампами. К счастью для Тоби, место облома сразу же огородили. Но толпа росла. Слухи множились. Несчастный случай или самоубийство? Что случилось в заброшенном саду? Все слышали только последний крик Сатуна, и ничего больше.
        Обманув бдительность сторожей, в огороженную зону проник один смелый паренек. Держа в руке факел, он стал спускаться вниз по неровностям облома. На вид ему было лет пятнадцать, у него был жесткий взгляд и тяжелый квадратный подбородок. Спускался он очень ловко и совершенно бесшумно.
        Тоби нежданно-негаданно увидел его в своем тайнике. И узнал.
        — Лео! Неужели Лео?
        Паренек отступил в сторону, посветил факелом.
        — Тоби?
        Друзья смотрели друг на друга. Пять лет разлуки, и лучшие друзья случайно повстречались на обломке сука на Верхних Ветвях. Тобилео, неразлучные.
        — Тоби… Ты вернулся?
        — Помоги мне, Лео!
        Лео поднял факел повыше. Тоби посмотрел на друга и понял, что тот очень изменился. Силы у Лео еще прибавилось, но взгляд стал колючим, будто в каждый зрачок вставили по осколку стекла. Лео смотрел на кровоточащие следы от когтей Сатуна. Потом переспросил:
        — Тебе нужна помощь?
        — Да, Лео. Мне грозит опасность. Сейчас не до объяснений. Помоги мне скрыться.
        Несколько лет назад Лео не нуждался бы в секундах, потраченных на колебания. Тоби повторил:
        — Помоги мне, Лео! Время не ждет!
        — Пошли,  — отозвался Лео.
        По обломку сука они вскарабкались наверх. Там их могли заметить, и Лео задул факел. Кое-кто из охраны пытался остановить чересчур любопытных пареньков, но не слишком настойчиво. Мальчишкам удалось проскользнуть мимо охранников, и они затерялись в толпе, которая за это время выросла вдвое. Тоби остановился и смотрел в землю.
        — Ты скрываешься?  — спросил Лео.  — Почему?
        — Счастливо!  — попрощался Тоби.
        Он крепко обнял друга и растворился среди людей.
        Лео не двинулся с места, чувствуя тревогу и волнение. И еще что-то странное — наверное, что-то вроде вины. Но вина вскоре исчезла.
        Уже многие годы в нем растили сорняк, который называется подозрительностью. «Никому не верь»,  — твердили люди Большого Соседа. И Лео перестал кому бы то ни было верить.
        В нем укоренился страх, который взращивал в людях Джо Мич. А еще в нем жил ужас перед Облезлыми. Разве мог он забыть, что они убили его отца? И теперь злобные Облезлые продолжали прятаться в засадах и тайком губить Дерево…
        Лео не имел права никому доверять. Что он, собственно, знал о Тоби Лолнессе? Да почти ничего!
        Друг? Вот уже лет пять или шесть он в глаза не видел этого парнишку!
        Ни с того ни с сего он помог чужому человеку. Да, совершенно чужому! И теперь очень сожалел, что совершил такую оплошность.
        Прошло несколько минут, и перед толпой появился Джо Мич. Старших Лолнессов он поручил охранять дюжине молодчиков, и охрана сидела в гостиной Кларака, не сводя с подопечных глаз. Толпа расступилась, пропуская Мича. Мич взгромоздился на обломок сука, рядом с ним вытянулись Торн и Рашпиль. Мич постоял, потом уселся и долго сидел, созерцая пустоту.
        Вот тут-то у него в голове и зародилась идея. Пустота всегда его вдохновляла. Он поманил к себе Рашпиля и что-то ему прослюнявил. В этот миг казалось, что он сосет ухо Рашпиля. Народ не расходился, теснясь вокруг повелителя.
        Лицо Рашпиля засияло восхищением. Патрон гениален. Прост, но гениален. Рашпиль откашлялся и попросил тишины:
        — Соотечественники! Большой Сосед сказал свое слово. Выслушайте его обращение! Против Дерева совершено преступление.
        Семья Лолнесс, владеющая тайной Балейны, воспользовалась своим отсутствием и продала ее нашим врагам. Соседи и соотечественники, посмотрите ужасной правде в глаза: отныне отродье Облезлых владеет тайной Балейны!
        Толпа замерла, потом взорвалась возмущенными криками. В этом клокочущем яростью котле паренек лет пятнадцати молчал на несколько секунд дольше других. Потом он поднял сжатый кулак выше всех своих соседей. Это был Лео Блю.
        Ненависть, полыхавшую в его глазах, погасить было трудно.

        Когда Джо Мич вернулся в гостиную, Зеф и Лолнессы смотрели на него как завороженные. Мич обрушился на диван, оглушительно крякнув, как лопнувший шарик, и открыл рот. В некоторых случаях он доставлял себе удовольствие и сообщал особо приятные вести самостоятельно.
        — Мер-р-ртв.
        Сим с женой переглянулись.
        Тоби?! Нет! Нет! Быть такого не может!
        Они искали в глазах друг друга лучик надежды, который поддержал бы их.
        Но не нашли.
        Зеф без стеснения плакал. Но так тихо, что Лолнессы не слышали его всхлипываний.
        Никто из них не заметил, как в гостиной выросла гора-Минуека и с ней мальчик, Лео Блю. Мич с удивлением повернул голову к незваному гостю, а тот, выдвинув вперед квадратный подбородок, проговорил:
        — Я его видел. Он жив.
        Майю и Сима окатил теплый живительный поток, возвращая жизнь каждой клеточке.
        Долгая охота за Тоби началась.

        21
        Ад Гнобля

        Всю зиму Элиза не знала ни минуты покоя.
        Раз десять она пыталась взобраться на снежную гору, борясь с ледяным ветром. И всякий раз мама находила ее на полдороге, полумертвую от усталости, с намерзшими на ресницах слезами. Грот находился где-то в середине снежной горы, казавшейся ледником, который никогда не растает.
        В феврале всем показалось, что снег вот-вот начнет таять. Несколько дней радовали ярким солнцем. Жители Нижних Ветвей смогли побывать друг у друга в гостях, но озеро и гора оставались неприступными.
        Спустя неделю снова пошел снег, и все надежды на весну были похоронены под пухлым белым одеялом. Март был ледяным. До укрытия Тоби нельзя было добраться даже первого апреля. Десятого апреля снова вышло солнце. Ласковое тепло окутало Дерево с верхушки до корней. Вокруг дома Ли побежали ручейки.
        Иза ласково окликнула Элизу, и они обе выглянули из круглой двери своего домика, залюбовавшись солнечными бликами, игравшими в лужах и ручейках.
        — Верь и надейся!
        А что можно было еще посоветовать, зная, что Тоби вот уже четыре с половиной месяца сидит под снегом с небольшим мешком еды? Трезвый разум, обычный расчет говорили только о самом худшем исходе, но в сердце Элизы сияла надежда, заставляя верить в невозможное.

        Шестнадцатого апреля Элизе удалось проложить тропку к озеру, а оттуда до горы. Она стояла у подножия перед стеной подтаявшего снега и прикидывала, как бы ей на нее взобраться, и вдруг услышала голос. Голос окликал ее. Она уже готова была радостно выкрикнуть: «Тоби!» — но рядом с ней выросли четверо здоровяков, мокрых до ушей из-за весенней распутицы.
        — Два часа зовем тебя, никак не дозовемся, малышка! Наконец-то догнали!
        Подлый патруль Джо Мича снова открыл охоту на Тоби.
        — Что ты тут делаешь, малявка?
        — А вы?  — поинтересовалась Элиза.
        — Мы ищем Лолнесса-младшего. А ты что делаешь, отвечай!
        — Я живу тут неподалеку и пришла посмотреть, не вернулись ли гигантские водомерки.
        Элиза сказала первое, что пришло ей в голову. Для тупоголовых, с которыми она разговаривала, годилось любое объяснение.
        — Найдешь нам Тоби Лолнесса, женюсь на тебе,  — пообещал один из патрульных с горбом и большим красным носом, из-за которого едва виднелись маленькие глазки.
        Элиза взглянула на него:
        — Стоит постараться,  — ответила она.  — Теперь буду смотреть в оба.
        Она подышала на руки, согревая их. Между ладоней у нее появилось белое облачко пара.
        Толстонос подошел к Элизе поближе.
        — Когда ты его еще найдешь! А пока давай-ка я тебя поцелую!
        — Что вы! Что вы! Я это не заслужила! Подождите, пока найду вашего Лолнесса, тогда и получу от вас награду.
        Польщенный Толстонос улыбнулся. Элизе ничего не оставалось, как отправиться обратно домой, и она уже сделала несколько шагов в сторону дома, как вдруг услышала, что патрульные говорят о профессоре и его жене. Говорили они по привычке громко. Услышанное пригвоздило Элизу к месту. До чего же трудно ей было двинуться дальше!
        Но она все-таки добралась до цветного домика, и тут ее подхватила Иза.
        На следующее утро, семнадцатого апреля, Элиза стояла перед снежной пробкой, закупорившей вход в грот. Всю вторую половину дня Элиза скребла ее и царапала, внимательно наблюдая за берегом озера. В шесть часов маленькая ручка Элизы преодолела последнюю преграду и оказалась по другую сторону снежной стенки. Элиза замерла. Из грота не донеслось ни звука.
        Она принялась разгребать снег с удвоенной силой, так что вокруг нее заклубилось облачко снежной пыли. Теперь она уже ничего не боялась. Первым в пещеру вошел луч заходящего солнца, Элиза вошла за ним.
        Очаг был еще теплым.
        После дневного света она ничего не видела и негромко позвала:
        — Тоби!
        Никто не отозвался. Элиза двигалась как слепая, ее глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Она наткнулась на полено, подняла его и подошла к очагу, где тлели угли, подернутые пеплом. Она положила полено на угли. Прошло немного времени, и длинный язычок пламени лизнул полено, вскоре оно запылало, осветив потолок и стены грота. И тут перед Элизой предстало творение Тоби: каменные стены опоясывала огромная фреска, нарисованная красным и черным. Элиза не могла оторвать от нее глаз. Ей казалось, что она вошла внутрь трепещущего сердца Тоби.
        — Нравится?  — спросил едва слышный голос.
        Элиза кинулась на звук.
        — Тоби!
        Да, это был Тоби. Он лежал у стены, изможденный, худой, с ввалившимися щеками, но в глубине его глаз по-прежнему сияли звезды.
        — Я ждал тебя,  — сказал он.
        Тоби никогда не видел, чтобы Элиза плакала. В тот день она не сдерживала чувств, спрятав лицо на груди у Тоби.
        — Не надо, не плачь! Все хорошо! Посмотри, со мной все хорошо!
        Он протянул ей платок, измазанный в красной краске. Элиза очень хотела не плакать, но слезы текли и текли. Тоби чувствовал, как ее сотрясают рыдания. Она взяла платок, стала вытирать слезы, и щеки у нее стали красными. Понемногу она успокоилась и стала рассматривать стены.
        — Видишь, я делал дело. С давних времен люди расписывают пещеры, где должны лежать после смерти. Я четыре месяца рисовал окна в мир.
        Распахнутые глаза Элизы вбирали рисунки Тоби. Да, это были окна в мир! Она уткнулась лицом в красной краске в одно из них.
        — Элиза…
        — Что?
        — Я бы поел…
        Семнадцать дней Тоби не ел ничего, кроме цвели. Элиза поспешила к выходу.
        — Не-ет! Не оставляй меня! Вернись!
        Перепуганная Элиза кинулась обратно. А Тоби понял, что сейчас он ни на секунду не смог бы остаться в темноте и одиночестве. Но Элиза все же успела схватить сверток, который принесла с собой.
        — Теперь я буду с тобой, Тоби. Не бойся.
        Она развернула промасленную бумагу На лице Тоби появилась счастливая улыбка. Он никогда еще не видел такой горы блинчиков с медом.

        Чтобы окончательно оправиться, Тоби понадобилось три дня. На протяжении четырех с половиной месяцев заточения он изо всех сил старался не утратить подвижность и не одеревенеть. Гибкость к нему вернулась быстро. Теперь он с удовольствием играл в ночную бабочку на берегу озера, бегая, подпрыгивая и размахивая руками. Элиза никуда не отлучалась. Тоби нужна была эта тень, которая бы следила, как он бегает при лунном свете.
        Набегавшись, они взобрались на карниз на верхушке скалы и наконец уселись. Тоби дышал глубоко-глубоко — спешил наверстать упущенное. Элиза принялась рассказывать ему, что случилось за зиму.

        У Ассельдоров зима прошла нелегко. С тех пор как Лекс Ольмек отправился на розыски своих родителей, Мия улеглась на матрас в большой комнате и с тех пор не вставала. Она почти ничего не ела и ни с кем не разговаривала. Все тогда догадались, что она очень привязана к Лексу.
        Поначалу родители не беспокоились.
        — Такое часто случается. Не стоит драматизировать ситуацию.
        Но прошла неделя, и они поняли, что такое случается нечасто: Мия в самом деле умирала от того, что Лекса не было рядом.
        Тогда все стали особенно внимательны к Мии, обращаясь с ней бережно и терпеливо. И, конечно, только терпение близких помогло поддержать гаснущий огонек.
        Мая, ее сестра, не отходила от нее ни на шаг, спала рядом и держала Мию за руку. Она понимала горе сестры, чувствовала его, проживала вместе с ней.
        Последние вести Элиза получила от них в феврале. Лекс все еще не вернулся, но состояние Мии уже не грозило самым худшим. Она открыла глаза, соглашалась утром выпить бульона. А когда ее братья пели вечером в соседней комнате, пальцы Мии отстукивали ритм на одеяле.
        Старшая сестра продолжала молчаливо и бережно ухаживать за младшей.

        Элиза рассказала о трудностях Ассельдоров, но ни словом не обмолвилась о том, что услышала на берегу озера от людей Джо Мича и что тяжким камнем лежало у нее на сердце.
        На четвертый день Тоби заговорил о родителях.
        — Всю зиму я думал о них. И понял: мне ждать нечего. Они не пойдут меня искать.
        — Думаю, ты прав,  — согласилась Элиза, стараясь сдержать слезы.  — Тебе не стоит их ждать.
        — Раз они не будут меня искать, я сам пойду на поиски,  — заключил Тоби.
        Элиза вздрогнула.
        — Куда ты собираешься пойти?
        — Поднимусь на Вершину, разыщу их и постараюсь вырвать из лап Большого Мича.
        Тоби взглянул на Элизу. Опустив длинные ресницы, она, казалось, рассматривала свои ноги. Ей явно хотелось что-то сказать, но она не решалась. Тоби понял это и ждал. Наконец она заговорила:
        — Тоби… Я слышала, как люди Джо Мича говорили о твоих родителях…
        Тоби тревожно посмотрел на Элизу, стараясь поймать ее взгляд.
        — Они приговорены. Их казнят в первый день мая.
        Тоби схватил Элизу за плечи.
        — Где они?!
        — Понимаешь, Тоби, за тобой по-прежнему идет охота.
        — Ты знаешь, где они, Элиза? Скажи!
        Он тряс ее за плечи.
        — Ты должен скрываться, быть крайне осторожным. Тебя ищут повсюду.
        — Элиза!
        — Мне кажется, я придумала, где можно тебя спрятать.
        — Я ухожу. Буду на Вершине через три дня. Сегодня двадцать первое. У меня еще неделя, чтобы их найти! Счастливо, Элиза!
        Тоби уж не тряс ее за плечи. Он был готов отправиться в путь.
        — Послушай меня,  — умоляюще попросила Элиза.
        — Через десять дней их может не стать на свете, а я буду сидеть сложа руки? Нет, я иду на Вершину.
        — Тоби, они не на Вершине.
        Тоби обернулся.
        — А где?
        — Они в Гнобле,  — прошептала Элиза.  — В крепости Гнобль.
        Тоби помертвел. До Гнобля всего несколько часов ходу. Его родители совсем рядом. Но Тоби чувствовал ужас, а не облегчение.
        Что такое Гнобль, он знал благодаря старому Виго Торнетту. Торнетт провел там десять лет и не мог вспоминать о нем спокойно. Стоило при нем произнести «Гнобль», как у него начинали дрожать губы, а потом и сам он весь трясся, как в лихорадке. Десять лет заточения превратили его в развалину.
        Торнетт не отрицал, что в молодости наделал немало глупостей. Тоби не знал, что тот имел в виду. У Сима Лолнесса было на этот счет много больше сведений, и он говорил, что Торнетт совсем не всегда был таким ласковым и доброжелательным и уж тем более старичком, жившим теперь у племянника, который занимался разведением гусениц.
        На самом деле в молодости Торнетт был самым опасным преступником Дерева, первостатейным бандитом. Он провел десять лет в Гнобле, когда тюрьма находилась еще в ведении Совета Дерева. Она и тогда походила на ад, но по сравнению с тем, чем стала при Джо Миче, ту, прежнюю, можно было считать домом отдыха.

        Но не ужасные условия Гнобля привели Тоби в отчаяние — Гнобль был тюрьмой, откуда никто никогда не сбегал.
        Такого быть не могло. Не было. И никогда не будет.
        Гнобль был омелой, висящей в пустоте. Омела была паразитом Дерева, пила его сок, присосавшись к ветке одной-единственной тоненькой лапкой, и эту лапку постоянно стерегли десять вооруженных охранников. При малейшем намеке на бунт они должны были обрезать лапку и отправить тюрьму в пустоту. Такова была инструкция.
        Все, что Тоби знал о Гнобле, полыхнуло у него в голове огненной вспышкой, превратив все его мечты и планы в пепел.
        Ночь Элиза с Тоби просидели на берегу озера, храня похоронное молчание. Когда небо посветлело, Элиза почувствовала даже что-то вроде облегчения. Тайна больше не тяготила ее. Тоби знал правду и, похоже, не придумал никакого безумства. Ему хорошо известно, что такое омела.
        Десять дней, чтобы вытащить из Гнобля близорукого профессора и его жену… Да чтобы туда проникнуть, понадобится десять лет, не меньше…
        Если только…
        Элиза молилась, чтобы мысль, которая пришла ей в голову, миновала Тоби. Она гнала ее, взмахивая длинными ресницами и повторяя про себя: «Нет! Нет! Нет!»
        Но лицо Тоби уже посветлело. Что могла поделать Элиза? Между ними существовал невидимый провод, по которому свободно передавались мысли и чувства.
        Тоби посмотрел Элизе в глаза. Она поняла, что он решил сдаться Джо Мичу, и похолодела.
        — Я сдамся и через несколько часов буду в Гнобле — половина пути останется позади,  — объяснил он Элизе то, что ей и объяснять было не надо.
        — Вторую половину пути ты проделаешь в гробу!

        Элизе понадобился день и еще ночь, чтобы понять: Тоби не изменит своего решения. Если он не попытается спасти родителей, ему самому тоже незачем жить. Он же не безделушка на камине. В успех он не верит, но должен рискнуть ради них своей жизнью.
        Можно было бы сказать, что с его стороны это благородно, но сам Тоби испытывал другие чувства. Более подходящим для них словом было бы «любовь», но сам бы он никогда не выразился так высокопарно.
        Последняя ночь напоминала ночь перед сражением.
        Элиза слушала Тоби, а сама, окуная кисточку в чернила из синей гусеницы, осторожно проводила на его ступнях линию от большого пальца до пятки.
        Тоби не возражал, но спросил:
        — Наводишь боевую раскраску?
        В детстве Тоби со своим другом Лео Блю иногда рисовали у себя на руках и плечах разные знаки. Лео всегда был сумрачным, а порой жестоким. Он лишился матери, когда был совсем маленьким, а потом потерял и отца. Эти раны в его душе никогда не заживали, хотя даже ближайшему другу он о них ничего не говорил.
        Теперь, похоже, раны загноились.

        Элиза ничего не ответила Тоби. Он видел ее косички и не дел глаз. Он знал, что у нее на ступнях тоже есть такие же едва заметные голубые полоски: они были видны только ночью, светясь бледным голубоватым светом.

        — Это секрет?
        Элиза кивнула и спрятала кисточку.
        — У меня тоже есть секрет, но я тебе его расскажу.
        И Тоби рассказал.

        Пока он сидел в дупле сломавшегося сука и слушал вопли Сатуна, звавшего приятеля, он попытался понять, что же задумал отец и какие дал ему указания.
        Тоби уже знал, что раскаяние было притворным: отец его разыграл, чтобы дать возможность спастись.
        В саду Тоби сообразил, что имел в виду Сим, сказав странную фразу: «Смотри не поранься снова». Напутствие напомнило Тоби о дуплистом суке в саду Верхушки, благодаря которому ему и удалось сбежать от своих провожатых.
        Но вот почему отец вдруг так грубо с ним обошелся и дал подзатыльник вместе с приказом обращаться вежливо с гнусным Рашпилем, Тоби понять не мог.
        Сим никогда в жизни пальцем его не тронул, значит, это был какой-то знак, какое-то распоряжение. Но какое?

        Потом Тоби сбежал, а Лео Блю под материнским присмотром Минуеки вошел в гостиную мэтра Кларака. Услышав известие Лео, Джо Мич пришел в страшную ярость.
        Тоби жив! Мич не мог с этим примириться. Его корчило от ярости, и казалось, что у него начались колики. Мич стал весь красный, держался за живот и издавал странные звуки, что-то среднее между бурчанием и блеянием. Сигарета вылетела у него изо рта со скоростью ракеты и приземлилась… на груди Минуеки, а та осторожненько ее потушила.
        Потом Джо Мич притих и несколько минут сидел неподвижно. Передохнув, он медленно перевел выпученные глаза на Сима.
        То немногое, что застревало в голове у Мича, держалось крепко. Он прекрасно помнил, что Сима еще не обыскали. Дело с коробочкой Балейны откладывалось, но Камень Дерева он мог забрать и сейчас. Камень-то был у Сима.
        Мич махнул рукой Торну, и тот набросился на профессора.
        Майя посмотрела на мужа. Тоби жив, но Мич сейчас завладеет Камнем. Майя отдала бы двадцать таких камней за жизнь своего сына, но власть, которую обретет Мич, заполучив такое богатство, будет катастрофой для всех, чья жизнь связана с Деревом…
        Торн лихорадочно обыскивал Сима. Его раздели догола, трясли и перетрясали каждую его вещичку. Но профессор больше не плакал, он улыбался. Улыбался потому, что его план удался.
        У профессора ничего не нашли. Ничего, кроме двух шариков жевательной резинки и карандаша. Рашпиль лично раздавил шарики каблуком: резинка себе и резинка. Но очень качественная. Резинка приклеилась к подошве и приклеила Рашпиля к полу. Рашпиль задергался, стараясь отклеиться, а со стороны казалось, будто он отплясывает какой-то очень модный танец. У Мича, пока он смотрел на своего веселого помощничка, от злости глаза едва не вылезли из орбит.
        Сим тоже глядел на них и снисходительно улыбался.
        В ту же самую секунду Тоби на бегу провел рукой по мокрым от пота волосам и нащупал у себя на затылке какой-то шарик. Это оказалась жевательная резинка. Она приклеилась на то самое место, куда отец ударил его ладонью. Под липкой резинкой Тоби обнаружил что-то твердое. Он выдрал резинку с клочком волос и рассмотрел шарик. Нет, он не ошибся,  — он держал залепленный резинкой Камень Дерева!

        И вот в гроте у озера Тоби достал Камень, который он ухитрился запрятать в подшивку брюк, и показал его Элизе. Она взяла его подержать, и Тоби увидел на пальце Элизы чернильное пятнышко.
        — Вот он, мой секрет,  — сказал он.  — Отец доверил его мне, и я спрячу его здесь, в гроте. Если со мной что-нибудь случится, ты будешь знать, что он тут.
        Тоби взял Камень и двинулся вглубь грота, освещая себе путь горящей веточкой. Он подошел к портрету Элизы: она сидела одна, положив подбородок на руки, и смотрела вдаль. Тоби изобразил ее почти в натуральную величину. В правый глаз нарисованной Элизы он вставил камень — зрачок. Веточка догорела.
        Тоби вернулся к живой Элизе. Она стояла у очага напротив входа в грот.
        — Не сдавайся Джо Мичу,  — сказала она.  — Я тебе помогу.

        22
        Воспитание крошки

        Размахнувшись дубиной едва ли не тяжелее ее самой, Берник обрушила удар на сидевшего перед ней старика.
        — Крошка, домой!  — закричал наблюдавший издалека за дочкой отец.  — Слышишь? Нам пора!
        Крошка и не думала слушаться — она стояла и смотрела на свою жертву, свалившуюся на пол без чувств, потом пощупала лысую голову и с удовлетворением сообщила:
        — Растет…
        Действительно, на голове старика наливалась огромная шишка. Пятая за день. После славных трудов, похоже, и в самом деле пора было возвращаться домой.
        Дом Гуза Альзана и его дочки Берник находился в самом центре омелы Гнобль. У Гуза было две заботы.
        Первая — тюрьма с тысячью заключенных, над которыми он был начальником. С заключенными Гуз знал, что делать: делал что хотел, и это получалось у него неплохо. Во всяком случае, Большой Сосед был доволен.
        Второй заботой Гуза, его сердечной заботой, была его дочь Берник. С недавнего времени его стали беспокоить ее наклонности. Гуз знал, что лет с десяти Берник начнет меняться, расти, взрослеть, превращаясь в девушку. Гузу говорили: «В переходном возрасте это естественно, так оно и бывает в переходном возрасте». Поначалу Гузу даже нравилось, что Берник ломает стулья и душит гувернанток. «Растет,  — говорил он себе.  — Будет точь-в-точь как крестный отец». Крестного отца Берник, если вы не знаете, звали Джо Мич.
        В общем, Гуз своей доченьке ни в чем не отказывал и позволял ей колотить узников-старичков, набивая им шишки, к которым она питала неодолимую страсть. Но прошло еще немного времени, и Гуз всерьез забеспокоился. Он вдруг сообразил, что в один прекрасный день ему придется выдавать Берник замуж. До свадьбы, разумеется, было пока далеко, но начальник тюрьмы сказал себе: если дорога трудная, выходить нужно загодя.
        В случае с Берник дорога была не просто трудной, а смертельно опасной. Если честно, то и дороги-то не было, а были дикие джунгли.
        По манерам и привычкам десятилетней Берник распознать в ней девочку из хорошей семьи было, скажем прямо, непросто. И это печалило Гуза. Его не волновали избитые старички — они свое заслужили. И задушенные гувернантки тоже — скорее всего, у них были порочные методы воспитания. Но когда Берник заставила главного повара Гнобля опустить палец в кипящее масло, а потом съесть его как жаркое на косточке, Гуз обеспокоился.

        Он рассчитал повара, так как тот не мог больше стряпать, а Берник лишил десерта.
        С этого дня начальник тюрьмы решил всерьез заняться воспитанием дочери. Она могла вырасти грубиянкой.
        Ему повезло: до него дошел слух о чудо-человеке, короле политеса и мастере ладить со всеми на свете. Оказалось, что и ходить за ним далеко не надо, он был здесь, у начальника под рукой: эксперта по вежливости недавно прислали в Гнобль на должность всего-на-всего помощника надзирателя. Но, как известно, слава впереди бежит, и в Гнобле этот уникум сразу же стал знаменитостью: одни его манерам завидовали, другие за эти манеры терпеть не могли. Чудо-мастер всегда улыбался, говорил цветисто и звался Пюре.

        В субботу утром Пюре явился в дом Альзанов.
        — Примите мои наилучшие пожелания,  — поприветствовал он хозяина.
        — А вы мои,  — сделал попытку ответить любезностью на любезность грозный начальник.
        — Мне сообщили, что вы изволили пожелать меня видеть… Для меня это слишком большая честь… Хотелось бы узнать, по какой причине я удостоился вашего благосклонного внимания.
        — Я… Моя дочка…
        — Ваша дочка,  — повторил Пюре и звонко рассмеялся, хотя, честное слово, ничего смешного тут и близко не было.
        — Да, именно. Моя дочь Берник.
        — Берник!  — воскликнул Пюре и рассмеялся до того звонко, что слушать было противно.
        Гуз Альзан взял Пюре в свои лапищи, помесил немного и прижал к двери кабинета.
        — Чего смеялся?
        — Н-нич-чего… Для хорошего настроения…
        — Ладно, поверю. Так вот, я хочу, чтобы моя дочь стала барышней.

        Пюре тут же взялся за дело. До тюрьмы он работал с самыми опасными разбойниками Джо Мича, но три дня, которые он провел с Берник Альзан, стали худшими в его жизни. В следующий вторник он вошел в кабинет начальника. На дворе стоял апрель, погода была самая весенняя.
        — Ну?  — спросил Гуз, преисполненный радужных надежд.
        Но в свете фонарей под глазами Пюре надежды его померкли. А уж шишек на голове у Пюре было столько, что казалось, будто он надел самый шишкастый шишак.
        — Профу меня уфолить, гофподин Альфан.
        Зато зубов, как видно, у Пюре здорово поубавилось, и теперь ему точно было не до смеха, он и говорил-то с большим трудом.
        Гуз Альзан расстроился и дал ему увольнительную.
        Пюре его не понял, он не знал, что такое увольнительная: ни у Джо Мича, ни в Гнобле не существовало никаких увольнительных. В аду не до отдыха.

        Попытка не удалась, и Гуз окончательно пал духом. Что же станется с его милой доченькой? А ведь еще совсем недавно он водил малышку пощекотать приговоренного перед виселицей… Чего же ей не хватало в их замечательной тюрьме? От огорчения Гуз скормил двух узников птицам.
        Птицам очень нравилась омела. Они обожали ее сочные белые ягоды, так что особенно зимой не стоило к ним приближаться, иначе заклюют славка или дрозд. Когда начальнику Гнобля нужно было отвести душу, он сажал какого-нибудь узника на ягоду и ждал птиц. В конце апреля на омеле оставалось всего несколько ягод, зато они были такие спелые, что птицы не заставляли себя ждать.
        Гуз провел отвратительную ночь. Ему снилась Берник, которая набросилась на него, размахивая большими крыльями. Она проглотила его целиком, и он закончил свои дни, став птичьим пометом.
        Рано утром в его дверь постучали.
        — Это я.
        Гуз узнал взволнованный голос Пюре и открыл дверь.
        — Вы пофолите пофофорить с фами фекундочку?

        Гуз едва сдержался, чтобы не размазать наглеца Пюре по стенке. К Гузу Альзану не стучатся, как к старинному приятелю, чтобы перемолвиться словечком-другим. У его дверей должна пробирать дрожь, и каждый обязан просить прощения, даже если не может ни в чем себя упрекнуть.
        Но Пюре, которого уже пробрала дрожь, добавил:
        — О Берник.
        Зубов у Пюре за эти сутки не прибавилось, зато вернулась улыбка. Гуз заинтересовался и позволил ему войти.
        На этот раз Пюре высказался коротко и ясно.
        Он провел увольнительную на соседней ветке и размышлял о судьбе Берник. Лично он считает, что проблема Берник в том, что для нее не существует авторитета.
        — Все сказал?  — спросил Гуз.
        Тоже мне откровение! Ежу ясно, что Берник никого не слушается! Но Пюре на этом не остановился и сказал, что с ней ничего не поделают ни отец, ни учитель.
        — Кто-кто?
        — Уфифель.
        — Все сказал?  — снова спросил Гуз, потому что руки у него чесались так, что сладу с ними никакого не было. Он уже приготовился отправить Пюре птичкам.
        — Ей нуфна пофруга.
        — Кто-кто?  — переспросил Гуз.
        — Пофруга.
        Слово «подруга» Гуз Альзан уже слышал, но что оно означает, представлял себе весьма смутно. Не начальник, не подчиненный, не раб. Что-то замшелое, из давних времен.
        Для начальника Гнобля все делились на вышестоящих и нижестоящих, на начальников и подчиненных. Джо Мич наверху, все остальные внизу. Четко и ясно. Только с Берник выходило что-то несуразное: она, понятное дело, находилась ниже, но все время пролезала наверх.
        Хорошенько подумав, Гуз решил, что лично у него нет подруги.
        — Берник мофет уфафать только пофругу.
        Гуз замер в недоумении.
        — Где продаются?
        Пюре с таинственным видом сообщил, что с его, начальника, разрешения он доставит ему подругу завтра. Гуз похолодел. Если подруга Берник не выше ее, не ниже, а точно такая же, то от двух Берник Гнобль взорвется.
        Пюре его успокоил. Подруга, которую он приведет,  — молодая особа редкой воспитанности и стойкости. Идеальная подруга для Берник. Ей двенадцать лет. Пюре познакомился с ней еще осенью и тут совершенно случайно повстречал неподалеку от Гнобля. Она всему научит Берник.
        Гуз отказался наотрез. И понятно почему. Впустить чужого человека в тюрьму в такое напряженное время? Да мыслимое ли это дело?! Ни за что и никогда!
        Случись что, Джо Мич его по головке не погладит. А кого Джо Мич не гладит по головке, от того остается лишь мокрое место.
        — Тогда всефо хорофефо, господин начальник,  — попрощался Пюре.
        Он стряхнул пыль со своей фуражки и направился к выходу. Гуз его остановил. За несколько секунд перед его мысленным взором прошли славнейшие подвиги Берник, и он передумал.
        — Если девчонка не справится, выброшу тебя птицам.
        Пюре ушел, но чувства у него были очень смутные. По правде говоря, идея была не его. Он случайно повстречал девочку с Нижних Ветвей и рассказал ей о проблемах Берник. Она предложила свои услуги. Пюре этой девочке доверял, но птицы тоже, хочешь не хочешь, кружили над его головой…
        Словом, вышло так, что его судьба оказалась в руках девочки по имени… Как бишь ее звали? Буль. Да, именно так. Буль.

        Буль вошла в тюрьму двадцать четвертого апреля в полдень. Ее обыскали шестнадцать раз. При ней были девять охранников с арбалетами. А Буль была всего-навсего девочкой с прямым взглядом, немного плоским лицом и двумя косичками, которые закручивались как вопросительные знаки. Одета она была во все черное.
        Ее проводили до комнаты, где играла Берник, и закрыли за ней дверь. Охранники вернулись на свои посты вокруг дома Альзана.
        В семь часов вечера они пришли за Буль. Стражники предполагали найти фарш или в лучшем случае бефстроганов.
        Но Буль была в полном порядке, даже две ее аккуратные косички не растрепались.
        Гуз позвал Буль к себе в кабинет. Но когда в него вперился острый, как кинжал, взгляд девочки, он почему-то впал в панику и начал очень неуверенно:
        — Я… Да… Нет… Вот…
        — Завтра я не приду,  — сказала Буль.  — Приду послезавтра.
        — Да… Вот… Понял…
        Она подошла к двери и обернулась.
        — Одно очень важное условие. В мое отсутствие Берник не должна никого бить. Ни одной шишки. Иначе все будет кончено.
        Прежде чем Буль добралась до ветки на верхушке омелы, по которой можно было выйти, ее обыскали одиннадцать раз. У нее нашли деревянного человечка величиной с мизинец. Куклу у нее не забрали.
        Следующий день Берник провела в постели и не переставая плакала. Она наплакала целую лужицу, но вела себя тихо. Гуз отправился ее утешать и угодил сапогами в слезы дочери. Берник не просила узника, чтобы треснуть его как следует,  — она хотела видеть подругу. В семь часов вечера ей стало совсем плохо, она разодрала матрас и выела из него весь мох, но по-прежнему никого не ударила. На поиски Буль было послано пять человек, но ее не нашли.
        На следующий день Гуз поднялся затемно и принялся ждать Буль. Она появилась у ворот Гнобля в полдень. Ее обыскали шестнадцать раз. В кармане у нее обнаружили все того же деревянного человечка, грубо вырезанного из стружки. Девять охранников вели Буль через тюрьму. Она не взглянула ни на одного из сотен узников, что стонали за решетками крошечных камер.
        Девочка была жесткой, как хорошо выдержанное дерево.
        — Я… Ты… Вы… не пришли вчера,  — вот все, что осмелился выдавить из себя Гуз.
        — Разве я вас не предупредила?
        — Я… Да… Но…
        Буль с угрозой в голосе отчеканила:
        — Если вам угодно, я могу уйти.
        Гуз кое-как извинился, что случилось с ним второй раз в жизни — первый раз он извинялся, когда на крестинах Берник наступила на окурок Джо Мича.
        Буль оставалась с Берник до семи часов. Когда она вышла, Гуз хотел с ней поговорить, но она сказала, что у нее нет времени.
        — Завтра я не приду. Приду послезавтра.
        Задавать вопросы Гуз не решился.
        Когда Буль обыскивали, никто не обратил внимания, что деревянного человечка в кармане нет.

        Через день все повторилось как по нотам, только вечером перед уходом Буль сама захотела поговорить с Гузом.
        Она смотрела ему в глаза, пока он не опустил их, потом отчеканила:
        — Вы прекрасно знаете, что именно я собираюсь вам сказать.
        — Нет… Да… Вы придете не завтра, а послезавтра.
        — Нет. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда.
        Гуз смотрел перед собой остановившимся взглядом. Но если подойти к нему совсем близко, то можно было заметить, что у него подрагивают губы, а в левом глазу намечается что-то вроде слезы. Улетала последняя тень надежды.
        Все было кончено.
        Он никогда не увидит, как из малосимпатичной гусеницы выпорхнет Берник его мечты, принцесса в розовом платье, которая подбежит к нему с криком: «Папа! Папа! Это я, Берник!» Он никогда не увидит свою дочь в фате новобрачной, в объятиях молодого человека, танцующей среди звезд. Она навсегда останется злобной грубой Берник, которая если и выйдет замуж, то возьмет в мужья малахольного дурачка, чтобы набивать ему шишки. Берник, которая перекусает своих детей и задушит свекровь.
        — Причину вы знаете,  — заявила Буль.
        — Нет,  — жалобно простонал Гуз Альзан.  — Но вы не можете нас бросить. Берник уже стала гораздо мягче.
        — Молмесс.
        — Что?
        — Молмесс, Молнесс. Это имя вам что-нибудь говорит?
        Гуз испуганно посмотрел на Буль.
        — Нет…
        — Берник утверждает, что вчера в мое отсутствие она поколотила некоего Молнесса.
        Гуз не отрывал растерянного взгляда от Буль.
        — Нет, такого не может быть. Она не выходила из своей комнаты.
        — Но Молнесс все-таки существует?
        — Нет…
        От сверлящего взгляда Буль у Гуза заломило затылок. Он поправился:
        — Есть похожее имя… Но… Нет, это невозможно!
        Буль холодно процедила:
        — Мне кажется, что вы не понимаете!
        — Берник не может его знать! Она не знает по имени ни одного заключенного!

        Буль поднялась со стула, лицо у нее было мрачнее тучи.
        — Значит, вы считаете, что я лгу?
        — Нет. Никогда я…
        — Значит, вы считаете, что лжет ваша дочь?
        — Нет…
        Ответ прозвучал уже не так уверенно. Буль пригласила:
        — Пойдемте.
        Она привела Гуза в комнату Берник.
        — Бернисенька,  — позвал Гуз,  — Бернисенька, моя кисенька… Берник сидела под кроватью среди мха из нового матраса. Гуз попытался заглянуть ей в глаза.
        — Твоя подруга мне сказала, что ты вчера сделала кое-кому бобо. А ты что скажешь?
        Берник не удостоила отца ответом. Гуз продолжал:
        — Кому наставила бобошек Бернисенька?
        Из-под мха прозвучал ответ:
        — Лолнессу!
        Буль и Гуз посмотрели друг на друга и вышли. Гуз ничего не мог понять. Такого быть не могло. Никогда. Ни при какой погоде. Он попытался еще раз уговорить Буль переменить свое решение. Буль была непреклонна. Свое условие она поставила с первого дня.
        — А что, если…  — начал Гуз.
        И замолк. Буль, казалось, его не слышала.
        — Прощайте,  — произнесла она.
        Гуз пожал ей руку. Буль двинулась к двери. Гуз за ней. Похоже, у него брезжила какая-то мысль, но он не мог решиться.
        — А что, если на голове заключенного не будет шишек?
        — Какого заключенного?
        — Лолнесса.
        — Я думала, вы и имени такого не слышали,  — выразила удивление Буль, не замедляя шага.
        — Есть такая парочка в секторе строгого режима.
        Буль остановилась.
        — Ну, если у этих Молнессов не будет шишек,  — сказала она.  — Тогда другое дело.
        Она повернулась к Гузу. В душе начальника тюрьмы шевельнулась надежда.
        — Я сейчас же проверю. Сейчас же вам все скажу.
        И он затрусил к двери. Буль его окликнула:
        — Меня убедит только собственное обследование головы Лонесов.
        — Лолнессов.
        — Что вы сказали?
        — Это невозможно.
        — Спасибо. Я все поняла. Прощайте.
        Буль открыла дверь. Гуз не мог этого перенести.
        — Погодите!
        — Не собираюсь. И головы обследовать не буду. Очень они мне нужны!
        — Погодите!
        — Нет. Для вас же хуже. Успехов с Берник!
        — Очень прошу. Умоляю! Вы убедитесь сами. Я отведу вас в камеру Лолнессов.

        Час спустя стало совсем темно. После множества новых проверок Гуз и Буль вошли в сектор строгого режима. Он находился внизу шара, и в нем было значительно тише.
        Один поворот, второй, третий… Наконец они остановились перед камерой 001.
        — Здесь,  — сказал Гуз.
        И прочитал Буль небольшое наставление, как она должна себя вести в камере. Потом поискал и не нашел у себя ключа. Тюремщик протянул ему свой. На решетке была табличка «Лолнессы». Гуз вошел в крошечную камеру. Было видно, что он в страшном смятении.
        Буль вошла следом за ним. Ободряя его, она дружески хлопнула его по спине. Она усвоила, что здесь не имеет права произнести ни слова.
        Гуз Альзан повернулся и не спускал с нее глаз. Эти двое заключенных были дороже всех девятисот девяноста восьми остальных вместе взятых. Войдя в камеру, Гуз не доверял даже стенам, а уж тем более Буль.
        И правильно делал. Но не доверять ей нужно было раньше. Теперь у нее в кармане лежал ключ от камеры 001, который она утащила, пока он читал ей лекцию о том, что любое общение с узниками запрещено и что она должна молча ощупать головы узников и выйти.
        Именно так Буль и собиралась поступить.
        Лолнессы сидели рядышком на скамье. Буль подошла к ним — они оба смотрели на нее испуганно и недоверчиво. Буль положила свои маленькие ручки на их головы и ласково их погладила. Потом кивнула, глядя на Гуза Альзана. Тот просветлел: так он и знал — никаких шишек. Он пропустил Буль вперед и вышел вслед за ней.
        На спине начальника, несмотря на потемки, узники успели прочитать надпись на кусочке шелка: «Мужайтесь! Ваш сын вам поможет». Буль поместила ободрение на единственное место, за которым не мог проследить Гуз,  — его собственную спину. И за порогом тут же отклеила, снова хлопнув начальника по спине со словами:
        — Вы меня убедили. В таком случае переходим к следующему этапу: пикник!
        Гуз сиял. Что такое «пикник», он понятия не имел и решил, что так называется новая система обучения.
        Буль прибавила:
        — Завтра я не приду. Приду послезавтра и устрою вашей дочке пикник.

        23
        Мумия

        Когда Буль объяснила, что такое пикник, Гуз впал в панику. С одной стороны, он не мог себе представить, как его доченька покинет территорию тюрьмы, с другой — не хотел вмешиваться в дела Буль, в ее методику, которая уже дала такие хорошие результаты.
        — Я найду для вас симпатичную пустую камеру, и вы устроите там славный пикник,  — предложил он.
        — Нет,  — наотрез отказалась Буль.  — Я выведу Берник за ворота. Настоящие друзья всегда проводят пикник на природе.
        Это невозможно! Гуз не может отпустить свою Берник с девчонкой двенадцати лет, которую неделю назад и в глаза не видел. Пикник предполагается послезавтра, как раз накануне казни Лолнессов, на которую непременно пожалует Джо Мич. Нет, он не может допустить никакого риска в такой ответственный момент.
        Буль невозмутимо ждала ответа. И не сводила глаз с начальника. Можно было подумать, она читает его мысли.
        Буль чувствовала, что он колеблется. Видела, что сомнения вот-вот возьмут над ним верх.
        А Гуз внезапно задумался: как могло случиться, что он доверился этой девчонке? Что он знает об этой Буль? Ничего. Абсолютно ничего. И сейчас самое время отказаться от ее услуг. Буль почувствовала, что начальник готов выпроводить ее за дверь.
        Нужно было что-то придумать, и как можно скорее.
        Ей пришла в голову ужасная мысль.
        В кабинете начальника, кроме них двоих, находился еще заключенный, он натирал пол. Стоя на коленях как раз неподалеку от Буль, он изо всех сил тер пол тряпкой, наводя на него блеск. Елозя по полу, бедолага уже ободрал себе все коленки, тощий и безнадежно грустный, не в силах понять, за что попал в тюрьму. Он был одним из многих, кто жил себе тихо-мирно, и вдруг к нему в дом вломилась стража, и его отправили в Гнобль. Когда такие, как он, спрашивали, что они такого сделали, им отвечали: «Государственная тайна».
        Буль с притворной деликатностью сделала несколько маленьких шажков, подойдя поближе к полотеру. Гуз заметил ее движение. Он следил за Буль, не спуская глаз. Эта девочка внушала ему беспокойство. Он хотел понять, что ей надо.
        — Решайтесь же!  — сказала она, топнула ногой и раздавила руку заключенного.
        На сердце начальника потеплело — она была из своих! Не могла быть дурной девчонкой! Он весело хихикнул и велел жалобно скулящему узнику отправляться обратно в камеру.
        Буль не шевелилась. Только глаза у нее покраснели. Жалобный всхлип заключенного разорвал ей сердце пополам, и она едва не потеряла сознание.

        — Ладно, так и быть,  — согласился Гуз.
        Буль собрала все свои силы, чтобы голос у нее звучал все так же твердо и холодно, когда она будет давать распоряжения, что положить в корзинки для пикника. Она потребовала жучиного жаркого, эклеров с медом и чтобы корзинки были прикрыты белыми в красную клетку салфетками.
        — Иначе пикник будет ненастоящим,  — грозно предупредила она и вышла.

        Буль пришла тридцатого апреля в десять часов утра. У ворот Гнобля маленькая Берник ждала ее с корзинкой в руках, в платьице с кружевами и соломенной шляпке. Позади нее стояли девять охранников с такими же корзинками и в таких же соломенных шляпках.
        Буль не разгневалась. Она вызвала Гуза и осведомилась, что, по его мнению, будут делать на пикнике эти славные ребята.
        — Они вас не побеспокоят. Они для безопасности.
        Поторговавшись как следует, остановились на двух. Буль даже получила право выбрать тех, какие ей больше нравятся. Она выбрала самых сонных. У Мине челка спускалась на глаза, как занавеска, у Пульпа рот был большой, как у лягушки, а глазки крошечные, как мушиный зад.
        Гуз Альзан смотрел вслед удалявшейся четверке.
        Берник взяла подругу за руку. Еще несколько дней назад Берник вцепилась бы в эту руку, исцарапала, выдрала бы ногти, но теперь она чинно шла рядом. В своей соломенной шляпке и с кружевным зонтиком Берник была точь-в-точь девочкой со старинной гравюры.
        Гуз глаз не мог оторвать от своей принцессы.

        Жаль, что чудесная картинка недолго оставалась лучшим воспоминанием Гуза Альзана.
        В шесть часов вечера дежурный сообщил, что с ним желают поговорить. Оказалось, что это Пульп. Он был один, полумертвый от усталости. Его лягушачий рот печально обвис.
        — Возникла проблемка,  — сообщил он.
        — Берник!  — завопил Гуз.
        — Небольшая поломка. Минимальная.
        Размахнись Гуз, он вогнал бы Пульпа в землю, как гвоздь в деревяшку. Но он почувствовал, что вся кровь ушла у него из жил, и смог только повторить:
        — Берник! Берник!
        — Она внизу, ее починяют,  — сообщил Пульп.
        У Гуза перехватило дыхание.
        — Ее… Что?
        — Починяют. Она маленько себе навредила.
        — Где?
        — Везде.
        Пульпу трудно было представить перечень того, что повредила себе Берник. Гуз выдохнул:
        — Где она?
        — Возле озера.
        Пульп поостерегся рассказывать начальнику, что же на самом деле произошло с Берник. Тот бы разума лишился.
        Гуз отвесил Пульпу несколько щедрых пощечин, и тот покорно кривил лягушачий рот то вправо, то влево. Он ничего не имел против пощечин. Он предпочитал получить пощечины вместо того, что на него обрушилось бы, узнай начальник, что сталось с его драгоценной доченькой.

        Буль и компания добрались до озера к часу дня. Берник валилась с ног от усталости. Она еще никогда не выходила из Гнобля, и ее короткие ножки совсем не привыкли ходить. За три часа ходьбы они вздулись, как суфле. Пальцы на ногах стали похожи на кровяные колбаски, какие делают из гусениц, и буквально вылезали из туфель. Она упала на песок как подкошенная и заснула.
        Пока Берник спала на пляже, Буль и оба охранника завтракали содержимым корзинок. У Пульпа и Мине аппетит был не хуже, чем у долгоносиков, и пикник им очень понравился. На десерт они схрумкали корзинки вместо вафель, утерли носы клетчатыми салфетками и принялись зевать.
        Буль посоветовала им вздремнуть. Поначалу Пульп и Мине отказались, но, видя, как крепко спит Берник, согласились. Буль отвела их в темный прохладный грот, который как нельзя лучше подходил для послеобеденного отдыха в жару, и пообещала, что последит, чтобы с Берник ничего не случилось до тех пор, пока она снова не окажется под их охраной.
        Охранники с туго набитыми животами заснули сном праведников.
        Их разбудили удары. Удары в темноте. Вернее, удары по их головам. Кто-то со всех сил колотил их палкой. Умело колотил, отвешивая удар то одному, то другому, симметрично распределяя шишки. Редкостный умелец, надо сказать!
        Но и они не стали скрывать свои умения. Мигом вскочили на ноги и задали такую трепку палочному мастеру, что небу жарко стало. Странно было только то, что злодей, похоже, от их прыти растерялся и не стал защищаться. Он что, считал, что они куклы тряпичные?!
        В общем, они безобразнику не спустили, сами наставили ему синяков и шишек, так что тот лежал и ни гу-гу. Тут появилась Буль с факелом.
        — Что это вы тут натворили?  — спрашивает.
        — А чего? А ничего,  — говорит Мине.
        — Защищались,  — прибавил Пульп.
        — А что мы скажем начальнику?
        — А чего? А ничего,  — говорит Мине.
        — А Берник где?  — забеспокоился Пульп.
        — Здесь. Вот она.
        Буль опустила факел и осветила Берник. Пульп издал что-то вроде всхлипа, а Мине впервые раздвинул челку, и стало видно, что глаза у него сошлись у переносицы.
        — Это мы ее так отделали,  — сказал он.
        Синяков и шишек на Берник было не сосчитать, но вела она себя тихо-претихо.
        Буль выглядела страшно расстроенной.
        — Я же обещала, что без вас с ней ничего не случится. А с вами… Да как вы могли!
        Не прошло и часа после возвращения Пульпа в тюрьму Гнобль, как перед ее воротами появилось необычное шествие: впереди шагал Мине, держась за передние ручки травяных носилок, позади Буль, взявшись за задние. На носилках лежало что-то странное, больше всего похожее на куклу-пеленашку.
        Гуз Альзан устремился к Буль.
        — Берник! Где Берник?
        Буль движением подбородка указала на носилки.
        Гуз наклонился над восковой пеленашкой. И сам сделался восковым.
        — Что?! Что произошло?!
        За спиной Гуза появился Пульп. И он, и Мине усиленно мигали Буль, давая ей понять, чтобы она не говорила правду. Но когда у тебя глаза с булавочную головку или челка до носа, мигай не мигай, толку мало. Буль ответила уклончиво:
        — Берник упала. Она не послушалась нас и упала в яму.
        Мине и Пульп с облегчением вздохнули.
        — Но где же она?  — горестно вопросил отец.
        — В восковом коконе. Другой возможности ей помочь не было. Ей нужно пролежать в коконе тридцать дней. Я нашла одну фермершу, которая выращивает кошенилей, и она помогла нам сделать для Берник кокон. В коконе у нее все пройдет.
        — И вы получите новенькую Берник,  — не совсем к месту влез в разговор Пульп и тут же получил такую затрещину, что его лягушачий рот мгновенно захлопнулся.
        Разрядившись, Гуз стал спокойнее и более внимательно рассмотрел куклу на носилках. Теперь он догадался, где находится голова, где руки и где ноги.
        — И так она должна пролежать месяц?! А как же она будет есть?
        — В нужных местах проведены трубочки. Вот сюда вы будете три раза в день наливать ивовый сок.
        Гуз подошел к шару, который, очевидно, был головой и, согнув палец, осторожно постучал по нему: тук-тук. Ответом ему было едва уловимое шевеление внутри кокона. Гуз заплакал.

        Ворота тюрьмы Гнобль открылись для восковой Берник, Мине и Пульпа. Буль двинулась за ними. Гуз повернулся к ней и злобно прошипел:
        — А ты! Ты! Отправляйся ко всем чертям и дьяволу! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!
        Такого Буль не ждала. Впервые у нее в глазах мелькнула растерянность.
        — Но я же подруга!  — сказала она.  — Я должна о ней позаботиться.
        — Уже позаботилась! Вон из нашей жизни, и навсегда!
        Буль огорчилась всерьез и настаивала:
        — Позвольте мне побыть с нею хотя бы эту ночь, вы же знаете, что Берник…
        Буль была уверена, что убедит Гуза, скажет еще одну-две фразы, но начальник тюрьмы заорал:
        — Вышвырните ее вон!!!
        К Буль устремились десять охранников и загородили ей проход. Они стали теснить ее, отгоняя от ворот тюрьмы все дальше и дальше. Звать на помощь не имело никакого смысла. Да и кого могла позвать Буль? Она повернулась и пошла по дороге.
        За поворотом ледяная Буль растаяла и превратилась в Элизу. Трудно передать, в каком она была огорчении.
        Но она не знала, что тем же вечером Мине и Пульп были отправлены птичкам. Ее судьба могла быть куда страшнее.
        И все же, когда носилки исчезли за тюремными воротами, она смотрела им вслед с искренним горем, и, когда медленно брела домой, сердце у нее больно щемило.

        Тот, кто никогда не лежал в восковом саркофаге, не может себе представить, до чего было жарко Тоби!
        Голоса окружающих доносились до него еле-еле. Сотрясения прекратились, и он, похоже, больше не двигался. Очевидно, его принесли в комнату Берник.
        Еще какие-то смутные шумы — скорее всего, шаги, которые удалялись,  — и полная тишина.
        Тоби думал об Элизе, которая тоже дожидалась этой тишины, стоя рядом с ним. Сейчас она постучит пять раз по кокону. Таков их условный знак. А потом поможет ему освободиться.
        В сердце Гнобля начнется подготовка к бегству.

        Время шло. Жара становилась невыносимой. До него вновь донесся шум. Наверное, шаги. В комнату кто-то вошел. Тоби услышал сиплое дыхание, и ему прямо в рот потекло что-то теплое. Сок. Его кормили. Он проглотил все, что ему дали. А что он мог еще сделать? Иначе сок растекся бы, и при такой-то жаре кокон стал бы липкой камерой пыток. К счастью, порция была невелика. Снова шум шагов, и опять тишина.
        Тоби продолжал думать об Элизе. Она с ним рядом, она пошла на страшный риск, но она верит в их удачу. Всю неделю Тоби полагался только на Элизу, а она — на свою интуицию.
        Первые дни она кружила вокруг тюрьмы, ища, как бы туда проникнуть. И вот первая улыбка удачи: встреча с Пюре, который рассказал ей о Берник. В голове Элизы мгновенно созрел план.
        Тоби сначала был категорически против того, чтобы Элиза отправилась к Берник в тюрьму. Она не сумеет одна преодолеть все опасности, которые могут ей там встретиться, спасая не своих, а его родителей, которых она и в глаза не видела! Элиза с жаром защищала свой план. Появился шанс — нужно им воспользоваться!
        Тоби и Элиза были так непохожи! Тоби все тщательно продумывал, рассматривал ситуацию со всех сторон, составлял план действий. Он шел на риск, но со спасательным кругом, в латах принятого решения. Элиза хваталась за представившуюся возможность, не размышляя,  — бросалась в воду с размаху и плыла.
        Оказавшись наедине с Берник, она все делала по наитию и не ошиблась. Войдя, даже не взглянула на девчонку и направилась в противоположный угол комнаты. Первый день она провела, сидя в уголке и мастеря маленького деревянного человечка. Совсем маленького, величиной с палец.
        Однако Берник недолго смогла терпеть ее молчание и полное равнодушие. Она взяла из ящика с игрушками дубинку и подошла поближе к Элизе.
        Та осталась сидеть на месте и самым мирным тоном сообщила:
        — Я знаю, где есть головы, на которых еще ни разу не было шишек.
        Берник пришла в восхищение, уронила дубинку себе на ногу и спросила:
        — Где?
        — У меня дома,  — ответила Элиза.
        Берник разочарованно замычала и подхватила дубинку, собираясь обрушить ее на голову Элизы, а заодно и на деревянного человечка. Но Элиза успела сказать:
        — Я отведу тебя туда, если ты опустишь свою палку.
        Берник задумалась.
        — Если не будешь никого бить неделю, покажу тебе головы без шишек.
        Так началась дрессировка Берник. Всех зверушек дрессируют, обещая лакомство за хорошее поведение.
        Через день, двадцать шестого апреля, Элиза повторила то же условие, но вечером, уходя, оставила в уголке деревянного человечка. Когда она вернулась двадцать восьмого, от человечка осталась горсть опилок. Элиза спросила Берник:
        — Это ты расправилась с человечком?
        — С кем?
        — С человечком!
        — А фамилия?  — спросила Берник.
        Элиза на миг задумалась, но все же произнесла ту единственную фамилию, которая не выходила у нее из головы.
        — Лолнесс. Его фамилия Лолнесс.
        Почему она решилась произнести опасное имя, Элиза сама не знала. Произнесла, и все. Так получилось. Она многое делала спонтанно. Но поступок или слова всегда выводили ее на новую дорогу.
        — Лолнесс,  — повторила Берник.
        В тот же вечер Элиза отправилась с жалобой к Гузу Альзану: Берник поколотила в ее отсутствие Лолнесса. Так ей удалось точно узнать, где находится их камера. И даже повидаться с ними, первый раз в жизни.
        После этого у нее возникла идея пикника.
        Чтобы добиться от начальника тюрьмы разрешения на пикник, Элиза совершила самый гадкий поступок в своей жизни. Она причинила боль несчастному заключенному. Она сама себе была отвратительна, хотя и повторяла без устали, что сделала это только ради Тоби и его родителей, которых они должны спасти. Речь идет о жизни и смерти. Но оправдывает ли твою жестокость желание кого-то спасти? Как далеко ты можешь зайти на этом страшном пути?
        Вопрос этот мучил Элизу, и она просыпалась в поту посреди ночи.
        Берник, покидая Гнобль в новом кружевном платье, сияла от радости, воображая сотни великолепных шишек на обещанных ей ровных и круглых головах. Во время долгого пути она не проронила ни единой жалобы, предвкушая грядущее наслаждение.
        После того как Берник выспалась, ничего не стоило доставить ее в грот к охранникам и показать ей в темноте их головы, а потом отвести избитую к Изе Ли, которая тут же принялась делать ей примочки. Потрясенные своим злодейством охранники не присутствовали при лечении. Элиза утешила их, сказав, что несчастную Берник поместят в кокон из воска. Вместо Берник Иза Ли закатала в воск Тоби.
        «Да… Рулет что надо…» — насмешливо подумал о себе Тоби, которому с каждой минутой становилось все труднее дышать.
        Он думал и о Берник, которую устроили в пристройке для кошенили. Мама Элизы хорошо позаботилась о ней, и она, наверное, уже крепко спит.
        А Элиза? Почему она медлит? Тоби не мог дольше терпеть. Где пять ударов, которых он ждет в своем восковом саркофаге? До него давно уже не доносилось ни звука. Должно быть, наступила ночь.
        Вдруг ему пришла в голову мысль: а что, если он в комнате один? Что, если с ним рядом никого нет? Но ему ведь нельзя терять ни секунды. Завтра на заре состоится казнь.
        Что же случилось? Почему Элиза не подает сигнала?
        Тоби не собирался терпеливо лежать и дальше. Он принялся шевелиться внутри кокона, надеясь, что воск треснет. Он должен выбраться во что бы то ни стало. Но все попытки убеждали его лишь в одном: воск — очень надежная ловушка.
        Чего он только ни предпринимал, но поделать с восковым саркофагом ничего не мог. Тоби сумел выжить в гроте у озера, но, похоже, теперь его ожидало еще более тяжкое испытание. Он не мог даже повернуться. Неужели он так и останется лежать неподвижно, а его маму с папой поведут на эшафот? Целый месяц умирать от горя, глотая теплый сок пополам со слезами? Тоби показалось, что его начали поджаривать на медленном огне.
        Должно быть, уже полночь. Сим и Майя томятся в своей камере в нескольких метрах от него и считают часы, оставшиеся до смерти. Через месяц, когда Тоби освободят от кокона, он, безо всякого сомнения, последует за ними, и его тоже казнят.
        — Элиза! Элиза!
        Тоби уже вопил из своего воскового саркофага. Он бы колотил по нему изнутри кулаками, но руки у него тоже были залиты воском и лежали вдоль тела. Мысли метались как в лихорадке. Сердце билось как сумасшедшее.
        «Почему? Почему я должен умереть? Я хочу выйти отсюда! Хочу покинуть Дерево! Увидеть, что делается за его пределами! Куда улетают палочки, когда бросаешь их с ветки? Хочу снова почувствовать свои руки, свои ноги! Я же здоровый! Я сильный! Что мне делать, если я скован по рукам и ногам? Элиза! Неужели ты с моими врагами? Да, если бросила меня сейчас одного! Ты как Лео. Почему друзья не остаются друзьями на всю жизнь?!»
        Что могло прекратить эту адскую муку? Ничего!
        Ничего?
        Тоби услышал первый стук. Потом второй. В его восковой гроб тихо стучали.

        24
        Полет

        Элиза сидела возле очага и плакала.
        Иза Ли видела, что дочка вернулась домой в полном отчаянии. Она уже не была тем бравым солдатиком, который каждое утро отправлялся на подвиги. Она была маленькой девочкой двенадцати лет, у которой разбилась мечта.
        Иза накинула на плечи Элизе теплую серую шаль. Даже алые блики пламени не могли придать жизни маленькой сгорбленной фигурке. Кто-нибудь видел ласточку, вдруг застывшую посреди полета? Наверное, Элиза была похожа на эту ласточку: ошеломленная невозможностью лететь, растерянная, пытающаяся понять, что же будет дальше.

        Элиза не смогла войти в Гнобль вместе с Тоби, и этого было достаточно, чтобы весь их план рухнул. Они могли его осуществить только вдвоем, только вместе. Тоби не сможет вылезти из кокона без ее помощи. А как только она помогла бы ему выбраться, подняла бы на ноги охранников, крича, что Берник исчезла. Тоби должен был воспользоваться суматохой и добежать до зоны безопасности. Ключ от камеры был у него в кармане.
        Для дальнейшего у него был свой секретный план. Единственное, за что могла ручаться Элиза, это за то, что наутро после побега Лолнессов у ворот тюрьмы появилась бы настоящая Берник. Гуз бы так обрадовался появлению дочки, что позабыл бы обо всем. И уж конечно, ему бы в голову не пришло, что между появлением Берник и исчезновением Сима и Майи есть какая-то связь. Значит, и на Буль не пало бы никаких подозрений. И она спокойно удалилась бы после нескольких дней и законной помощи пострадавшей.
        Таков был их план. Но без Элизы осуществить его было невозможно. С толстым слоем воска одному не справиться. Элиза это прекрасно знала и чувствовала себя бесконечно виноватой за то, что Тоби сейчас один в Гнобле. А дальше? Что будет дальше?..
        Элиза сидела и смотрела на огонь. Это единственное, что ей теперь оставалось. Они столько раз смотрели на него вместе с Тоби, сидя рядом, плечом к плечу. В путешествиях по неизведанным местам Нижних Ветвей, в гроте у озера огонь всегда ее завораживал. Откуда берется сила, поднимающая золотистые флаги? От какого дуновения трепещут и пляшут красные языки?
        Тайна огня всегда занимала Элизу.
        Для дочки, бедной своей ласточки, Иза заварила травяной чай. Она поставила чашку на поднос и рядом — зажженную свечку. «Еще одна капелька огня»,  — подумала Элиза. Она, не отрываясь, смотрела на пламя. Глаза ее открывались всё шире. Огонь ее гипнотизировал.
        — Что-то не ладится?  — спросила Иза.
        Элиза по-прежнему глядела на свечу.
        Иза взяла ее за руку.
        — Что не ладится?
        Элиза тихо сказала:
        — Посмотри на свечу. Она тает.
        Но Иза смотрела на свою девочку. Она так ей сочувствовала!
        Элиза повернулась к ней, в глазах у нее мерцал огонек надежды.
        Ничего еще не потеряно. Тоби сможет избавиться от воска!

        Берник боялась темноты. Ее комнату всегда освещали факелы. В этот вечер, как только восковую куклу положили на кровать, Гуз Альзан, как обычно, зажег все факелы. Четыре горели даже по углам кровати, так что кукла казалась покойником.
        Трубка, через которую кормили мумию, оказалась вблизи от огня. Тихий стук, который услышал Тоби, шел не от чьих-то пальцев. Это капал расплавленный воск: кап, кап, кап. Тоби насчитал куда больше пяти ударов. И почувствовал, что его саркофаг стал гораздо податливей. В комнате мало-помалу становилось нестерпимо жарко, и тоненькая струйка воска потекла на простыню.
        Но Тоби пока еще ничего не понял. Ему было душно, он нервничал, чувствовал, что стал весь липким. Он не догадывался, что очень скоро слой воска будет настолько тонким, что он сможет его сломать.
        Не знал, что через несколько минут окажется на свободе.
        Но на свете не бывает простых чудес!
        Воск тек и пропитывал простыню, на которой лежал Тоби. А что получается, если ткань пропитать воском? Получается факел. Так вот под Тоби теперь был гигантский факел, готовый вот-вот вспыхнуть.
        И он вспыхнул в одну секунду. И в ту же секунду Тоби выпрыгнул из охваченной пламенем кровати. Взбунтовавшееся жаркое не покорилось неизбежности и покинуло пламя, готовое его подрумянить. Одним прыжком Тоби оказался на другом конце комнаты. Огонь!
        Дверь была открыта, и Тоби выскочил в коридор. Следуя указаниям, которые ему дала Элиза, он торопился к камере 001, чтобы вывести из нее своих родителей. Тревога еще не поднялась. Светил месяц, и его света, мягкого и не слишком яркого, Тоби как раз хватало.
        На ногах Тоби, как боевая раскраска, светились линии, проведенные Элизой. Он добежал до пересечения коридоров и услышал тихий стон. Он сразу остановился. Стон походил на душераздирающую жалобу, заунывную и безнадежную. Тоби подошел поближе и увидел в крошечной камере узника.
        В глазах узника стояли слезы, он дул на свою руку и тихонько стонал. Рука была расплющена, словно кто-то наступил на нее.
        Элиза не рассказала Тоби о расплющенной руке. Она знала, что он примется во всем винить себя, и предпочла об этом умолчать.
        Увидев Тоби, узник забился подальше в угол.
        Тут Тоби вспомнил об огне. В тюрьме Гнобль сидела тысяча таких узников: сотни невиновных и несколько жалких воришек. И все они могут сгореть заживо.

        Шар омелы может в один миг стать огненным шаром. Неужели он обречет на сожжение тысячу заключенных, пытаясь спасти всего двоих?
        Тоби тряхнул дверь камеры, она не поддалась. Двери в тюрьме крепкие. Он взялся за решетку, но и с решеткой ничего не смог поделать. Заключенный смотрел на него испуганно, приняв за одного из тюремщиков. Они, бывает, наносят заключенным ночные визиты, чтобы поиздеваться над ними.
        Тоби услышал топот — топот стражников. Он приближался. Его могли обнаружить. Во что бы то ни стало ему нужно было спрятаться.
        Тоби плотно прижался спиной к решетке камеры. Мимо пробежал отряд из пяти или шести тюремщиков. Они не заметили Тоби. Они мчались к центру Гнобля, где алый цветок пожара все ярче разгорался в ночи.
        Тоби с облегчением вздохнул. Он по-прежнему стоял, плотно прижавшись к решетке, и радовался, что избежал опасности. Теперь у него было время, чтобы сообразить, как действовать дальше.
        И вдруг резкая боль и невозможность дышать. Чья-то рука схватила его за горло. Это раненый заключенный просунул здоровую руку сквозь решетку и теперь душил его. Минуты жизни Тоби были сочтены.
        — Огонь,  — прохрипел заключенный.  — Я чувствую запах дыма. Скоро огонь доберется до нас, и мы все сгорим. Я знаю, каков их план уничтожения. Но по крайней мере один охранник сгорит вместе с нами.
        Тоби не мог произнести ни слова. Из его горла рвался слабый нечленораздельный хрип. Как же объяснить несчастному, что никакой он не охранник? Не может же он умереть, задушенный рукой друга? В полном отчаянии Тоби вытащил из кармана ключ от камеры 001 и бросил его перед собой на пол. Заключенный ослабил хватку, но Тоби все еще не мог издать ни звука.
        Бросив ключ, он показал, что может быть полезен узнику. Ключи от камер, скорее всего, одинаковые, и значит, этим можно открыть и его камеру. Если узник хочет выйти на свободу, Тоби ему нужен живым, чтобы открыть дверь ключом, который блестел в лунном свете в трех шагах от дверей.
        Рука держала Тоби уже не так крепко, и он смог перевести дыхание. Отдышавшись, Тоби произнес:
        — Я за вас. Я пришел освободить заключенных.

        Человек за решеткой повторил:
        — Я знаю, в чем состоит план уничтожения. Я помогал по хозяйству в доме Альзана и слышал там разговоры. Не пудри мне мозги.
        Уже второй раз заключенный упоминал о плане уничтожения. Тоби снова заговорил, он старался держаться как можно спокойнее.
        — Лично я не знаю ни о каком плане. Я понятия не имею, в чем он состоит. Я здесь, чтобы помочь убежать моим родителям.
        Рука совсем ослабили хватку.
        — Родителям?
        — Лолнессам. Симу и Майе Лолнесс.
        Заключенный его отпустил — Тоби был на свободе!
        — Ты сын Лолнессов?
        — Да,  — сказал Тоби, поворачиваясь к заключенному.  — Вы знаете моих родителей?
        — Слышал о них…
        Секунду они молчали. Человек смотрел в пол. Тоби подобрал ключ и вернулся к камере.
        — Не думаю, что ключ подойдет,  — сказал заключенный.  — Все замки разные.
        — А что такое план уничтожения? И в чем он состоит?  — спросил Тоби и все же попробовал вставить ключ в скважину.
        — В случае необходимости они имеют право сжечь всех узников,  — сообщил заключенный.  — Оставят полыхать весь Гнобль. И вот что я еще хочу сказать тебе, паренек…
        — А Дерево? Если огонь перекинется на Дерево?
        — На Дерево огонь не перекинется.
        Тоби вытащил ключ. Нет, он не подходил к этому замку.
        — Мне очень жаль,  — сказал Тоби.  — Но вы совершенно правы: ничего не получается. А почему вы считаете, что огонь не может перекинуться на Дерево?
        Заключенный ответил не сразу, но потом твердо произнес:
        — У них приказ: если пожар невозможно потушить, они должны отрубить омелу от Дерева.
        Тоби сунул ключ в карман. Мозг заработал с лихорадочной быстротой.
        — В тюрьме есть запас воды?
        — Заключенные пьют только дождевую воду, которая стекает по коре. Есть резервуар над домом Альзана.
        Со всех ног Тоби помчался в другую сторону. Он спешил, но не к камере 001, а к центру Гнобля.
        — Погоди!  — крикнул ему вслед заключенный.
        Но Тоби уже исчез.

        Дом Альзана был пуст. В центральном узле оставался всего один охранник. Удалось увести даже начальника, он был в полубессознательном состоянии после того, как трижды бросался в огонь, пытаясь спасти свою ненаглядную доченьку.
        Гуз Альзан, палач под стать самым жестоким убийцам, был нежнейшим отцом, готовым на все ради дочери. В огне пожара действовал совсем другой Гуз Альзан. Он вышел из него весь черный, в слезах, ослепший от дыма,  — вышел без своей Берник.
        Тоби без труда отыскал резервуар. Он был огромен. Из него должна была получать воду вся тюрьма. Но Гуз распорядился, чтобы заключенные довольствовались водой, которая появляется на полу их камер.
        Ударом ноги Тоби выбил первую затычку резервуара. Потом еще одну, еще… Вода хлынула потоками. Тоби повис над резервуаром. Как только вода достигла огня, раздалось громкое шипение и повалил густой дым. Пар поплыл по всей тюрьме облаками. Похоже, огонь сразу затих. Зато ничуть не затихли крики и шум. Орали охранники, вопили заключенные.
        Тоби вновь пустился бежать к сектору строгого режима. Он пробирался сквозь дым и пар, но все-таки узнал камеру узника с раненой рукой и крикнул ему:
        — Огонь уже гаснет! Я не мог сделать больше. Бегу помогать родителям! Пока!
        — Погоди! Послушай! Как только я понял, кто ты, я пытаюсь сказать тебе… Твои родители…
        Тоби не услышал конца фразы — слишком громкий гул стоял вокруг.
        — Что? Что?  — переспросил он.
        Заключенный закричал очень громко. Теперь Тоби хорошо его расслышал, но слова не дошли до его сознания. Каждая клетка его тела отталкивала эти слова, чтобы они не добрались до сердца. Но заключенный повторил их еще раз, и они вонзились как отравленные стрелы в солнечное сплетение Тоби.
        — Твоих родителей уже нет на свете.
        Вот что сказал заключенный.
        Тоби подошел к нему поближе. Стоял, бессильно опустив руки. Больше не слышал криков и воплей — только глухой голос заключенного, который негромко рассказывал ему:
        — С твоими родителями расправились еще зимой. Я слышал, как Мич и Альзан говорили об этом. Они пустили слух, что твои мама и папа в Гнобле, чтобы завлечь тебя сюда и схватить. Остерегайся здесь каждого. Беги. Им нужен ты. Теперь им осталось поймать только тебя.
        Тоби отшатнулся от решетки. Заключенный прибавил:
        — Чтобы схватить тебя, они готовы подкупить кого угодно.
        Он показал свою кровоточащую руку.
        — В тюрьму приходила девчонка по имени Буль. Так она раздавила мне руку и не поморщилась… Раздавила, и все… Безо всякой причины… Они тут все такие… Остерегайся!
        — Вы лжете!  — закричал в ответ Тоби.  — Лжете! Вы все тут лжете!
        И он бросился вперед, нырнув в белый удушливый дым.
        В дороге он повторял: «Элиза их видела! Элиза их видела!»
        Тоби продвигался в тумане, словно шел по лесу лишайника. «Элиза мне сказала, что видела их. Она даже гладила их по голове!» Тоби читал номера камер в секторе строгого режима: 009… 008…
        «Он сказал, что Элиза раздавила ему руку. Она не способна на такое! Он лгун! Подлый обманщик!»
        Пот и слезы заливали Тоби глаза. Он почти ничего не видел. 004…003… 002…
        Тоби остановился перед камерой 001. Он снова держал в руках ключ. Он уже поднес его к замочной скважине. Вдалеке слышались приглушенные голоса. Ключ вошел в скважину, но поворачивать его не пришлось — дверь сама приоткрылась. Камера была не заперта. Тоби толкнул дверь плечом.

        В слабом свете керосиновой лампы на скамейке спиной к нему сидели мужчина и женщина. Они были в цепях — но живые! Слезы хлынули из глаз Тоби. Он ринулся к родителям.
        Вдруг из темноты кто-то прыгнул на него и повалил на землю.
        Но что могло остановить Тоби, когда в двух шагах от него были папа и мама? В долю секунды он уже сидел верхом на своем противнике, держа его за волосы.
        — Тоби…
        Противник назвал его по имени. Тоби вгляделся ему в лицо.
        — Лекс?!
        Да, это был Лекс Ольмек. Сын мельника с Нижних Ветвей.
        Тоби не мог понять, откуда он тут взялся, но хватки не ослабил.
        — Значит, работаешь на этих гадов? Как твой папочка?
        — Нет,  — ответил Лекс.  — Я ни на кого не работаю. Я знаю, что сделали мои родители твоим. Мне за них стыдно. Но я им сын и должен их освободить.
        — Освободить?
        — Вот уже семь месяцев, как они в Гнобле. И всё из-за мельницы. Здесь их ждет гибель. Семь месяцев я готовил побег и сейчас у цели. Не мешай мне.
        У Тоби мелькнула мысль, что они добрались до Гнобля за неделю. И оказались вместе в тесной камере тюрьмы, откуда побег невозможен.
        — А в этой камере что тебе понадобилось, Лекс? Твои родители, они где?
        — Вот они.
        Женщина и мужчина, сидевшие на скамье, повернули головы.
        Да, это были Ольмеки! Вернее, то, что от них осталось,  — два скелета с прозрачной кожей, истощенные голодом, страхом и раскаянием.
        Тоби отпустил Лекса и упал на пол камеры. Почти беззвучным голосом он спросил:
        — А мои родители? Где они?
        Никто не решился ему ответить.
        — Их зовут Сим и Майя Лолнесс,  — затараторил Тоби.  — Мои родители… Мой папа, он очень высокий, а когда смеется, всё вокруг тоже смеется. У него в ладонях помещается моя голова. Он подарил мне звезду. Звезда называется Альтаир.
        — Мы их знаем, Тоби,  — шепотом сказал Ольмек-старший.
        Тоби сам не знал, что говорит, но продолжал бормотать:
        — Моя мама пониже папы. От нее пахнет хлебом из тертых листьев с пыльцой. Она поет, только когда ее никто не слышит. Но можно подслушать. Скажешь: «Пойду прогуляюсь»,  — а сам приложишь ухо к двери и слышишь: она поет…
        По его щекам потекли слезы.
        — Мои родители — они всегда вдвоем. Их узнаешь по тому, как они смотрят друг на друга. Их узнаешь среди сотен тысяч людей…
        Мать Лекса сказала тихо-тихо:
        — Знаешь… Они с самого начала стали выдавать нас за них. Даже повесили на дверях табличку «Лолнессы». Но я думаю, Тоби, милый… Я думаю…
        Голос ее был само тепло, в нем исчезло все, кроме правды. Она собралась с духом и сказала:
        — Я думаю, Тоби, что тебе больше не стоит искать своих родителей.

        Тоби вышел из камеры. Проходя мимо Лекса, он протянул ему ключ. Ключ отпирал и цепи, которыми были скованы его родители. Лексу удалось справиться с дверью с помощью рычага, но перед цепями он оказался бессилен. Он поблагодарил Тоби и бросился к родителям.
        Тоби шел по ветке омелы, сиявшей от росы. Туман рассеялся, и стало видно, как занимается день. На листья уже легли розовые блики.
        Тем, кому больно, надо бы запретить смотреть на восход.
        Тоби твердил себе, что конец ветки будет концом его жизни.
        Его горю нет утешения. Они расправились с его мамой и папой, а Элиза — единственный лучик в сгустившемся мраке — оказалась предательницей. Она убедила его, что родители живы, что они в Гнобле, а потом бросила в восковом саркофаге, отдала на расправу. А жестокость, с какой она раздавила этому несчастному руку? Все говорило против нее…
        Тоби захлестнула боль. Элиза! Оборвалась последняя ниточка, которая связывала его с жизнью.
        И тут он услышал птицу.
        Если бы он не услышал над собой щебет, все, возможно, сложилось бы иначе. Но Тоби добрался до конца ветки и схватился за огромную, полупрозрачную, похожую на луну ягоду. Птица приближалась. Тоби смотрел, как она машет крыльями. Это была славка — их очень любил его папа.
        Тоби всегда боялся птиц. Единственная книга, которую он так и не решился открыть, была книга Сима Лолнесса о славках в беретах. Маленькая книжечка с очень страшными картинками.
        Но в это утро Тоби не боялся ничего. Он теснее прижался к ягоде. Потом, словно червяк, вдавился в ее мякоть, которая оказалась очень податливой. Внутри Тоби нащупал продолговатую косточку и уцепился за нее обеими руками. Теперь он был в другом саркофаге, круглом и белом. В нем он собирался проститься с миром.
        Через минуту белую ягоду на лету подхватила славка.

        25
        В ином мире

        Когда профессор Лолнесс был еще маленьким, на одной из Северных Ветвей, где они тогда жили, висел давно оставленный всеми шар омелы, и назывался он Сайпур. Когда-то давным-давно в нем была небольшая гостиница. Жители окрестных ветвей приезжали в нее на несколько дней отдохнуть, уверяя, что нет чище воздуха, чем в Сайпуре. Однако неожиданное несчастье отбило у путешественников охоту останавливаться в омеле, и она опустела. А несчастье случилось страшное: семью Астонов — отца, мать и двоих детей — проглотила славка.
        Гостиница Сайпур закрылась. Все оплакивали Астонов. Но… не прошло и нескольких дней, как все Астоны, живые и здоровые, появились на Южной стороне дерева. Никто так и не узнал, что с ними произошло. А сами они ничего не помнили.
        И все же больше никто не захотел отдыхать в Сайпуре.

        Маленький Сим Лолнесс не увлекался приключениями, его друг Зеф Кларак — тоже. Но в их компании был и третий, Эль Блю, будущий отец Лео. Ему еще и девяти не исполнилось, а он готов был ввязаться в любую авантюру, рискуя жизнью. Он и увлек Сима и Зефа в лабиринт омелы, которая стала их царством.
        Каждый воскресный день мальчишки странствовали по своей омеле, а их родители считали, что они занимаются со старичком учителем, который помогает им готовить домашние задания. Вечером, возвращаясь домой, они показывали тетрадки, густо исписанные мелким почерком.

        Задания были выполнены на «отлично». Учитель Бикфор, как видно, был замечательным педагогом.
        Юный Зеф с упоением рассказывал о старичке с длинными усами, которые тот пропускает между пальцами, окликая их по фамилиям: Кларак, Блю и Лолнесс. «С тех пор как он ушел на пенсию,  — рассказывал Зеф,  — единственной его радостью стали ученики, которым он помогает добиться успеха. Но у него есть одно условие: он не желает встречаться с родителями». Зеф подражал басовитому голосу старика: «Избавьте меня от родителей! За всю жизнь они мне так надоели. Увижу хоть одного — паштет сделаю!» И родители Зефа невольно вздрагивали. Зеф и в детстве умел производить впечатление на слушателей.
        Желающих доверить своих детей воскресной школе Бикфора было много, но мальчишки с сожалением объясняли, что старик больше учеников не берет.
        Прибежав в Сайпур к девяти часам утра, Кларак и Блю отдавали свои тетрадки Симу, и тот быстренько делал задания для всех троих.
        Если честно, то нигде на Дереве и в помине не было никакого учителя Бикфора.
        К десяти часам домашние задания были выполнены, и ребята целый день делали что хотели: Кларак мечтал, Блю забавлялся с бумерангом, Сим наблюдал окружающий мир, накапливая знания и вопросы.
        Иногда Эль Блю звал друзей посмотреть на гигантских птиц, которые клевали ягоды. Сим и Зеф предпочитали держаться от них подальше. Вот тогда-то Сим и познакомился со славками. На голове у них были темные перышки, и казалось, будто они в беретах.
        Как раз в воскресной школе Бикфора девятилетний Сим и писал свою книгу о славках в беретах и делал к ней иллюстрации. Свое первое произведение он бережно сохранил и навсегда остался верен берету.
        Славки были гораздо меньше дроздов и никогда не проглатывали ягод. Они брали их в клюв и исчезали. Работа Сима была посвящена размышлениям, что же славки делают с унесенными ягодами.
        Если разгадать эту тайну, раскроется и тайна семьи Астонов.
        Понадобилось не одно воскресенье, прежде чем Сим решился приблизиться к серебристому шару и измерить его.
        После множества расчетов пришло решение: славка не может съесть ягоду целиком. Величина ее клюва не позволяет справиться с твердой частью ягоды, продолговатой косточкой в ее мякоти. Вывод стал поводом для множества других размышлений юного ученого.
        Уже тогда Сим страстно хотел узнать, существует ли жизнь за пределами Дерева. Для того чтобы склевать мякоть, не трогая косточки, славка должна была положить ягоду. А поскольку Сим никогда не видел, чтобы славки сидели на Дереве, то где же они тогда сидели?
        В воскресной школе Бикфора зародилась теория Сима о насестах. Тогда он еще не решился высказать крамольную мысль, что на свете существуют другие Деревья, и поэтому сделал предположение о существовании насестов.
        Его книга о славках в беретах заканчивалась так: «Где-то во Вселенной за пределами Дерева существуют иные насесты. Кто знает, на что они похожи? Это иные территории, куда опускаются славки, клюют ягоды и оставляют косточки».
        Два года спустя во время очень суровой зимы шар омелы Сайпур упал. Случилось это в полночь тридцать первого декабря. Тогда во избежание дальнейших катастроф было решено срезать все омелы с дерева. Осталась только одна — ее превратили в тюрьму Гнобль.
        Когда в одно из воскресений Эль Блю, Зеф Кларак и Сим Лолнесс обнаружили, что их маленький мир исчез, они расплакались и, плача, рассказали родителям, что учитель Бикфор умер.

        Тоби никогда не читал сочинения своего отца о славках в беретах. Поэтому, очутившись в клюве и держась за косточку, он был уверен в своей скорой гибели. И эта уверенность, как ни странно, утешала его.
        Плод омелы — белая ягода. Но в ягоде есть окошки. Со всех сторон на Тоби хлынул свет. Зрелище, открывшееся Тоби, показалось ему преддверием небесного чертога. Весь мир он увидел по-новому. Из сердцевины удивительной ягоды он видел нечто необыкновенное — сияющий простор.
        Наверху — небесная синева с темно-синими тучами, внизу — нескончаемое пространство, зеленое и коричневое, запомнившееся как сон о бесконечности.
        Можно было подумать, что Дерево растет на другом, еще более огромном Дереве.
        Тоби крепче прижался к косточке. С каждым взмахом птичьих крыльев вокруг него все менялось. Он чувствовал, что летит, и больше не чувствовал ничего. Как долго длился полет? Вполне возможно, вечность. Завершился он несколькими головокружительными виражами, и Тоби окончательно потерял представление, где он и что с ним.

        …Песенка.
        Протяжная песенка без слов.
        Несколько нот, повторяемых женским голосом.
        И еще жара. Влажная жара, как в бане.
        Тоби открыл глаза.
        Неподалеку от него сидела женщина и зашивала рубашку. Тоби узнал свою полотняную блузу. Сам он полуголый лежал в грязи. Он попытался опереться на руки и приподняться, но руки у него были связаны. Ноги тоже.
        Он окликнул женщину.
        Она повернула к нему голову. Взглянув ей в лицо, Тоби невольно вздрогнул. Почему это странное необычное лицо кажется ему знакомым? Она улыбнулась ему и, снова опустив глаза на шитье, стала напевать свою песенку. Нехитрая мелодия действовала успокаивающе.
        Тоби огляделся. Все, что он увидел вокруг, было непохоже на то, что он знал. Зеленый лес куда выше, чем любой лес Дерева. Не моховой, а в сто раз выше, каждый стебель поднимается до самого неба. Вершины колышет ветер, и все пронизано солнцем.
        А что здесь делает Тоби?
        Он постарался припомнить, что с ним было. Ах да! Дерево, птица, небо… Все было как сон. А теперь? С одной стороны — мягкий женский голос, с другой — связанные руки…
        Он хотел распрощаться с жизнью раз и навсегда, но, похоже, это не так-то просто.

        И он снова окликнул женщину:
        — Кто ВЫ?
        Женщина посмотрела на него, продолжая напевать, и, допев до конца песенку, сказала:
        — Они скоро вернутся. Солнце мягкое. Когда будет жарко, они вернутся. Я тебя сторожу. И зашиваю твой мешок.
        Тоби удивленно на нее посмотрел.
        — Это не мешок, это моя рубашка.
        — Рубашка,  — повторила женщина, засмеялась и вновь принялась петь.
        Одета женщина была странно — вокруг туловища был обернут короткий кусок ткани ослепительно красного цвета. Может быть, Тоби сторожила не взрослая женщина, а молоденькая девушка. Тоби не мог определить на вид, сколько ей лет,  — может, двадцать, а может, и сорок. Глаза у нее были длинные, узкие и яркие, как светящаяся полоска под дверью.
        Она запела другую песенку. В ней тоже не было слов, но она была невыразимо грустной. Тоби чувствовал каждую ноту, и все они говорили о том, что он по-прежнему жив и что только живой может так тосковать и печалиться.
        Жизнь снова взяла его в плен, заперла в старый шкаф с отвратительным запахом клопов. Нет мамы с папой, предала Элиза… Боль была такой же острой, а слезы такими же горькими…
        — Значит, я не умер?  — спросил Тоби.
        Но женщина его не услышала. И Тоби снова забылся.

        Когда он пришел в себя, было еще совсем светло. Вокруг него переговаривался хор голосов. Он открыл глаза, и голоса мгновенно смолкли.
        Мужчины, женщины, дети молча смотрели на него. Их было не меньше сотни. Все в очень ярких одеждах. Ткань могла быть широкой и узкой, новой и ношеной, но непременно яркой, словно только что из чана с краской. Мальчуган в ярко-желтой повязке забрался на высокую травинку и качался. Пожилой мужчина в синей накидке до щиколоток сказал остальным:
        — Они посылают солдат и дают им мало одежды.

        Лица столпившихся вокруг Тоби были полны сочувствия, словно он был больным ребенком или приговоренным к смерти.
        — Сердца должны быть твердыми. Трава очень нежная. Ветер ее валит. Мороз сжигает.
        Тоби слышал слова, но не понимал их смысла. Но по взглядам склонившихся над ним людей он чувствовал, что они не причинят ему зла. Мир, в который он попал, похоже, не ведал зла. Женщина, которая зашивала его рубашку, по-прежнему тихо и жалобно напевала свою песенку. Все взгляды были устремлены на Тоби и словно бы поднимали его с земли.
        А голос повторял опять и опять:
        — Сердца должны быть твердыми.
        Но взгляды были по-прежнему ласковыми, а лица добрыми. Мальчуган в желтой повязке спустился вниз.
        Воцарилась тишина, и старик в синем плаще сказал Тоби:
        — Ты должен вернуться обратно, Ветка.
        Тоби почувствовал, что веки у него стали тяжелыми, язык прилип к гортани. Но он все-таки набрался сил и переспросил:
        — Вернуться?
        Он не мог поверить, что судьба восстала против него.
        — Да, Ветка. Трава очень нежная, и ты должен уйти. Твой народ этой ночью забрал у нас девять человек. Двенадцать забрали, когда растаял последний снег. Одну женщину — три ночи тому назад. Твой народ убил женщину, которая соскребла немного коры на пограничье.
        Слушая его, Тоби весь напрягся, а старик продолжал:
        — Если твой народ не знает другого языка, кроме языка мертвецов, мы тоже выучим этот грустный язык.
        Тоби попробовал встать, а когда встал, заговорил:
        — Мой народ? Мой народ преследует меня. Мой народ убил моих отца и мать. Мой народ лишил меня друзей. Он сжигает меня своей ненавистью. И я должен держать ответ за мой народ?
        Он обращался к каждому, поворачиваясь в разные стороны. Босыми ногами он чувствовал влажную жирную землю — непривычное ощущение!  — и, обессилев, снова упал на эту землю и тихо попросил:
        — Убейте меня. Иначе это сделает мой народ. Я пришел из ниоткуда. У меня никого нет. Я хочу остаться здесь. Убейте меня.
        — У тебя в глазах молния, Ветка, я знаю, что ты страдал,  — сказал глухим голосом старик в синем плаще.
        Все лица затуманило облако грусти. Молния в глазах — неотторжимый знак сиротства, знак тех, кто потерял родителей. Только это племя умело распознавать крошечные шрамы, которые оставляет горе.
        И в мгновение ока все они исчезли в лесу густой травы.
        Тоби остался один. Он лежал и не двигался. Лежал, прижимаясь к земле. На дереве земля была редкостью, ее приносил в виде пыли ветер. Ее собирали во впадинах коры, делали маленькие садики или рисовали ею. А здесь… Где же он оказался, если вокруг повсюду так много земли?
        Тоби услышал тихий свист и шорох возле себя. Между двумя стеблями появился мальчуган в желтой повязке. Он подошел к Тоби, Тоби приоткрыл глаза и спросил:
        — Скажи мне, где мы? В какой части Дерева? И почему мне сказали о молнии в глазах?
        Мальчуган ничего не ответил. Он наклонился к Тоби и стер пальцем грязь вокруг его глаз. Мальчугану было лет семь. У него было круглое, как луна, лицо, волосы ежиком, торчащие во все стороны, и светло-коричневая кожа. Грязь на его ногах казалась темными носочками. Тоби про себя сразу прозвал его Луной.
        — Хочешь знать, где твое Дерево? Гляди.
        Малыш Луна хлопнул в ладоши, и на них упала огромная тень. Мальчишка расхохотался.
        — Что это?  — не понял Тоби.
        — Твое Дерево.
        Глядя на недоумевающее лицо Тоби, малыш Луна стал смеяться еще громче, а потом принялся объяснять:
        — Это тень Дерева. Я знаю, когда она вечером упадет на траву. Я чувствую ее как холодок за ушами.
        — Тень Дерева?
        В мире, куда его принесла птица, Дерево было всего лишь тенью, которая ложится на траву перед наступлением ночи. Далекой планетой, которая загораживает солнце, когда оно клонится к закату. А если подобраться к нему слишком близко — ища крошку древесины или в погоне за термитом,  — рискуешь жизнью.
        Дерево — запретная планета для Травяного Племени. Они мирно живут, отдавшись на милость бескрайней степи; спят где придется — в ненадежных укрытиях, обреченных на гибель любым ненастьем. Да, трава — она очень нежная, бури пригибают ее к земле, снег сжигает, дождь топит.
        Травяное Племя кочует по лесу травы, живя вместе с ней ее трудной жизнью. И если люди Дерева начнут убивать их, равновесию придет конец.
        Глядя на своего маленького приятеля, Тоби заметил, что его смуглая кожа покрыта, словно сеткой, растрескавшейся грязью, и понял, почему люди Дерева называют Травяное Племя Облезлыми.

        26
        Последний путь

        Когда на рассвете за Тоби придут и решат его судьбу, он не будет ни на кого в обиде.
        Мальчуган не ушел вместе со взрослыми. Он растянулся на земле возле Тоби, и они так и лежали рядышком. Малыш Луна что-то напевал, не размыкая губ, как пела до этого женщина. Потом сел и, притоптывая в такт ногой, заставил звенеть жалобно и протяжно травяной волосок.
        Тоби задумался: осталось ли на свете хоть что-нибудь, что привязывает его к жизни?
        Родители, Нижние Ветви, Элиза, Лео Блю, Нильс Амен — все стали прошлым. На земле не было ни единого живого существа, которое думало бы о Тоби. Тоби больше ни от кого ничего не ждал.
        К ним подошел человек. С виду совсем не здоровяк — стройный юноша со спокойным взглядом. Он взглянул на лежащего на земле связанного Тоби, наклонился, надел на Тоби мешок и взвалил мешок на спину. Тоби почувствовал себя бараном, которого несут на заклание.
        Теперь он понял, почему женщина назвала его рубашку мешком. Облезлые не носили рубашек, зато носили заплечные мешки с длинными завязками наподобие рукавов, чтобы равномерно распределять тяжесть.
        Юноша попрощался с малышом Луной и двинулся в путь. Тоби знал, что для него этот путь последний.

        Они долго шли по лесу, и лес становился все темнее и темнее. Носильщик шел ровным пружинистым шагом, дышал размеренно, спокойно. Тоби сложился в мешке пополам, лежал и не шевелился. Сквозь прореху он заметил, что малыш Луна потихоньку идет за ними. Время от времени носильщик останавливался и кричал мальчугану:
        — Отправляйся домой, Тряпичка! И смотри, берегись возле заводи лягушек!
        Заводь. Лягушки. Тоби опять ничего не понял. Похоже, что малыш Луна тоже мало что понимал, потому что продолжал идти за ними, пробираясь между лиан и пучков травы.
        — Не ходи за нами, Тряпичка! Иди к сестре, она напечет тебе блинчиков.
        Тоби чуть не подпрыгнул в мешке. Блинчики! Что поделать, если он не мог не думать об Элизе? Он вытер мокрые глаза грубой мешковиной. По языку потекло воспоминание о сладком меде. Но ему не суждено изведать вкус счастья.
        Дорога постепенно шла под уклон. Тоби заметил, что вокруг, куда ни взглянешь, блестит вода. Юноша зажег фонарь. Травяной лес отражался в водяном зеркале и казался бескрайним. Новый мир, полный тайн, завораживал Тоби.
        Отец был прав, говоря, что на Дереве свет клином не сошелся. Есть еще равнина, заросшая травяными джунглями, на которой очутился Тоби. Верно, есть и другие неведомые миры — здесь же или на звездах.
        Тоби о них ничего не узнает — его ждет смерть.
        Но защищаться он не будет. Борьба утратила для него всякий смысл.
        Его тащили в заплечном мешке, словно старую, никому не нужную куклу. И он не сопротивлялся. Он ушел сам. Ушел за границу жизни.

        Но вот одно за другим к нему стали приходить воспоминания. Голос матери. Треск лопающихся по весне почек. Лица сестер Ассельдор. Рука отца у него на плече.
        Последний день с Элизой.

        Это был день накануне пикника с Берник Альзан. Весенний день, теплый и прозрачный. Они сидели на склоне горы возле озера. Гора заросла моховым лесом. Сначала они пробирались через его заросли, потом вышли на опушку, влезли на дерево и уселись на ветке.
        Озерное зеркало тревожили две гигантские водомерки, исполнявшие, очевидно, танец влюбленных. Одна делала длинные скользящие пробеги, вторая приближалась к ней медленными зигзагами. Иногда первая исчезала под водой и выныривала чуть дальше. Наконец она ответила второй торопливым движением ножек, похожим на взмах ресниц. И танец-обольщение начался вновь.
        Тоби и Элиза с улыбкой наблюдали за водомерками.
        — Мне будет не хватать их,  — сказал внезапно Тоби.
        Элиза вскинула голову и посмотрела на него.
        — Когда это?
        Тоби пожалел, что заговорил о будущем.
        — Понимаешь, когда… я освобожу маму с папой, нам, наверное, придется куда-то уехать, и, я думаю, далеко. На некоторое время.
        — На некоторое время?  — переспросила Элиза.  — Ты хочешь сказать, что я встаю каждое утро, чтобы помочь тебе уехать? Ну спасибо, Тоби!
        Она отвернулась. Тоби попытался объяснить, что он имел в виду:
        — Элиза! Но мы же не можем десятки лет прятаться втроем в пещере. Нам всем нужно жить.
        — Уезжай, если, чтобы жить, тебе нужны какие-то дали! Уезжай! Никто тебя не держит!
        Элиза спрятала подбородок в воротник, уставившись в невидимый горизонт. Лицо ее стало суровой маской, какой бывало в дни печали. Тоби не нарушал тишины, и она встала между ними неприступной стеной.
        — Но я же вернусь. Обещаю, что вернусь и…
        Он замолчал.
        — И?  — бесстрастно спросила Элиза.
        — Найду тебя.
        — И зачем это тебе?  — бросила она, словно метнула острый нож.
        Снова молчание. Тоби почувствовал, как у него сжалось горло.
        — Зачем? Мне?
        Больше он ничего не мог выговорить. Еще одно слово, и у него хлынут слезы. Элиза уже пожалела о своих словах, но ей стало так невыносимо больно при одной только мысли о разлуке… Она хотела попросить прощения, сказать о своей печали, но услышала, как он с трудом выговаривает:
        — Знаешь, у меня не так много друзей, всего один, считая тебя…
        Элиза соскользнула по моховому стволу и оказалась внизу.
        Тоби спустился вслед за ней. Элиза побежала. Спеша за ней, глядя, как она перепрыгивает с кочки на кочку, как это бывало уже сотни раз, он почувствовал, что между ними возникло что-то новое. Неведомая ниточка, из-за которой быстрее забилось сердце и участилось дыхание.
        Элиза мчалась по коре не оборачиваясь, перепрыгивая через трещины. Тоби бежал за ней, чувствуя плотность рассекаемого воздуха. Похоже, и воздух переменился. Теперь они летели по склону вниз. В самом деле летели, и озеро росло у них на глазах. А сзади, за их босыми ногами, клубилась золотистая пыль.
        На пляже они остановились и уставились друг на друга, как рыбы, хватая воздух ртами, пытаясь отдышаться. Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза. Молчали, позволяя крепнуть этой удивительной ниточке. Потом отвели взгляд. Воздух казался гуще ароматного супового пара. Оба опустились на теплый песок и сели спина к спине, поддерживая друг друга, пытаясь обрести утраченное равновесие. Пальцы, перебиравшие песок, встретились.
        Они увидели, что на другом берегу озера стоит Иза и машет рукой, зовя их к себе. Но они еще несколько секунд сидели не шевелясь.
        — У меня тоже,  — едва слышно произнес Тоби.
        К чему относились эти три слова, сказанные вроде бы ни с того ни с сего? Элиза ведь сидела и молчала. Но она прекрасно поняла, о чем были эти слова, и они не показались ей странными.
        Она повторила:
        — У меня тоже.
        Так они заключили союз.
        Элиза вскочила первой и побежала к матери.

        Тоби еще раз вытер глаза грубой мешковиной. Лес вокруг поредел. Каждый шаг носильщика теперь сопровождался чмоканьем, и по воде разбегались мелкие волны, замирая у толстых травяных стеблей. Тоби всматривался в потемки сквозь прореху в заплечном мешке. Ему казалось, что в темноте он ловит взгляды сверкающих глаз. Мальчугана он больше не видел.
        Малыш Луна присоединился к тем, кого Тоби больше не встретит никогда. Таков закон жизни: дорогие ему люди исчезают, оставляя золотую пыль, от которой у него щиплет в глазах.
        Опускалась ночь, в лесу становилось все темнее. Здешняя ночь была совсем не такой, как на Дереве: теплая, влажная, она была полна звуков и таинственных бликов. Носильщик и Тоби уходили все дальше в темный лес. Вода становилась все глубже. Носильщик брел по пояс в воде. Перед собой он толкал маленький плотик с горящим фонарем.
        — А-а-а-а-а!
        С неба прямо перед ними плюхнулось что-то огромное, подняв волну небывалой величины.
        С криком ужаса носильщик выпустил мешок из рук и успел схватиться за травяной стебель. Мешок с Тоби поплыл. Взбаламученная вода трепала его, но он плыл, пока наконец его не занесло в протоку между травами.
        Когда Тоби пришел в себя, ему удалось кое-как расширить дыру зубами — руки и ноги были у него по-прежнему связаны. Теперь он увидел, что же свалилось на них с неба, и ему показалось, что он видит сон.
        Свалилось живое существо, огромное чудовище. Сначала Тоби увидел его тень, потом выпученные глаза и огромные стоявшие домиками лапы. Немигающий взгляд чудовища был устремлен на носильщика. Тот отважно держался за стебель и никуда не убегал. Кожа у чудовища была зернистой и блестящей. Само оно было раз в сто больше скарабея или улитки.
        Ужас на этом не кончился. Чудовище высунуло длиннющий язык и поймало им несчастного носильщика. Отчаянный вопль — и тишина.
        Бедный юноша, судорожно колотя руками и ногами по воздуху, исчез, словно в туннеле, во рту чудовища. В последний миг его глаза встретились с глазами Тоби.
        Затаившись в мешке, Тоби поклялся, что никогда больше не подумает о смерти.
        Лягушка — а чудище было именно лягушкой — придвинулась к Тоби и долго смотрела на мокрый мешок. Выпученные глаза почти касались дыры, сквозь которую смотрел Тоби. Тоби застыл, не шевеля ни одной ресничкой. Между зеленых губ он видел кончик языка.
        Внезапно чудище исторгло громоподобное «Ква!». Тоби вздрогнул, и этого легкого движения вместе с волной, поднятой лягушкой, хватило, чтобы мешок начал погружаться в воду.
        Лягушка бросила свою добычу, издала еще одно оглушительное «Ква!» и исчезла.
        Исчез с поверхности воды и Тоби.

        Уже в который раз Тоби грозила смерть, но теперь, похоже, не просто грозила.
        Руки и ноги у него были связаны, сам он находился в мешке, который медленно погружался в воду посреди леса, его спутника сожрала ужасная лягушка, так что помочь ему было решительно некому.
        Тоби был уже целиком в воде, но он задержал дыхание, замер, считая про себя секунды, словно продолжал на что-то надеяться.

        Надо сказать, что ему, как назло, совершенно расхотелось умирать. Так бывает всегда, если смерть неизбежна. И это лучше иметь в виду.
        Тоби почти не удивился, когда почувствовал, что его мешок тянут наверх, что вода из него постепенно утекает, что… Он судорожно вздохнул, и его легкие заполнились воздухом.
        И тут он увидел маленькую ручку, которая шарит в мешке и щекочет ему подбородок.
        — Это я…
        Тоби узнал голос. Мешок был развязан. Тоби выглянул, и глаза его засияли — он увидел малыша Луну. Мальчуган из Травяного Племени в желтой повязке следовал за ними по пятам. Он не бросил Тоби.
        Никому бы другому Тоби так не обрадовался. Юный мальчуган. Добрый в этом злобном мире.
        — Лягушка злая,  — сказал он.  — Она съела Видофа.
        Тоби было очень жаль несчастного носильщика. Значит, его звали Видоф. Он спросил:
        — У него есть семья?
        — Нет. Они собирались пожениться с Илайей.
        Тоби вновь ощутил, до чего хрупка и уязвима жизнь в травяных зарослях. Здесь ни на что нельзя положиться. Судьба Облезлых так же непредсказуема, как судьба крупинок пыльцы. Малыш Луна подогнал к ним плотик с фонарем, который каким-то чудом не погас.
        — Илайя будет плакать,  — сообщил он.
        Да, так оно и будет, но что они могли тут поделать?
        Грязь с малыша смылась, и кожа у него была теперь светлая и блестящая. Малыш развязал Тоби руки и помог выбраться из мешка. Развязали они и ноги.
        Теперь Тоби стоял по пояс в воде.
        — Уходи,  — сказал мальчуган.  — Дождись утра и уходи. Твое Дерево в той стороне.
        — А ты?
        — Я вернусь утешать Илайю.
        — Ты не боишься? Сколько тебе лет?
        Малыш Луна невесело усмехнулся.
        — Если меня съест ящерица или лягушка, Илайя будет плакать дольше. Но я буду осторожен.
        — А кто это — Илайя?  — спросил Тоби.
        — Моя старшая сестра.
        Там, где они стояли, вода доходила Тоби до пояса, а малышу Луне до плеч. Чудо из чудес, что такой малыш смог сюда добраться.
        — Почему ты шел за нами?
        — Не знаю. Просто шел, и все.
        И малыш Луна двинулся в обратный путь, сказав на прощание:
        — Счастливо, Ветка.

        Тоби направился в ту сторону, куда указал ему малыш Луна. Перед собой он толкал плотик с фонарем, но пламя вдруг затрепетало и погасло. Ночь превратилась в черную бездну.
        Тоби снова почудились мерцающие во тьме глаза. Он невольно подумал, что никогда еще в жизни не был таким одиноким.
        Все вокруг будто застыло… И вдруг послышалось: шлеп! шлеп!
        — Я боюсь.
        Голос прозвучал совсем рядом с Тоби. Это был малыш Луна. Испуганный мальчуган сразу избавил Тоби от всех печалей. Вцепившаяся в него маленькая холодная ручка вмиг сделала его большим и сильным.
        Тоби никогда еще не доводилось чувствовать себя старшим братом. Теперь он себя им почувствовал. Понял, что отвечает за малыша.
        Что не выпустит маленькой ручки до тех пор, пока она не обнимет шею матери или сестры.
        Ответственность придала смысл жизни Тоби Лолнесса, определила ее направление. Он уже не был той размякшей в древесном соке крошкой, против которой ополчилась судьба.
        — Не бойся, я отведу тебя домой.
        Он помог малышу взобраться к себе на плечи и тронулся в обратный путь по болоту.

        27
        Другая жизнь

        Стрела вонзилась в горло ящерицы, в светлое пятно, самую уязвимую его часть. Десятилетний мальчик выскочил из зарослей, не дожидаясь, пока ящерица окончательно затихнет. Он в восторге размахивал сарбаканом[4 - Сарбакан — трубка, из которой индейцы стреляют отравленными стрелами.].
        Ящерица в последний раз дернулась и замерла. Мальчик внимательно ее осмотрел. Ящерица была совсем небольшая, но их семье ее хватит на целую зиму.
        Мальчик с гордостью осматривал свою добычу: после такой охоты он получит право выбрать себе имя. Его больше не будут называть Тряпичка. Он это заслужил.
        С возрастом увеличиваясь и ширина повязки, которую носили люди Травяного Племени. Малышня бегала голышом, потом на детей надевали узенькую льняную тряпочку, и они становились Тряпичками. Об очень юной девушке говорили: «У нее узкая повязка», о старике: «Он завернут в поле льна». В пятнадцать лет повязка превращалась в одежду из куска полотна от груди до колен. В конце жизни плащ до пят становился саваном.
        После десяти лет, совершив смелое деяние, мальчик имел право выбрать себе имя.
        Юный охотник уже знал, какое имя он будет носить. Он хотел, чтобы его назвали Лунный Диск.

        А пока он бежал со всех ног, торопясь сообщить о своем подвиге. Желтеющие стебли травы дышали августовским зноем. В любую минуту его добычей могла завладеть полевая мышь. Он бежал, чтобы позвать помощников и перетащить ящерицу. Ее вкусное мясо очень пригодится зимой.
        Не прошло и десяти минут, как он оказался у травяного стебля и легко на него взобрался. Из качавшегося колоска выкатилось одно зернышко, и в круглой, пахнущей хлебом комнатке они устроили себе летний домик.
        — Илайя! Удача!
        Илайя открыла глаза. В жаркий полдень все отдыхали. Она тоже уснула на полу, положив голову на мучную подушечку. В золотистом свете ее длинные волосы казались темными лучами, припорошенными золотой пудрой.
        — Что случилось, Тряпичка?
        Мальчик резко встряхнул головой.
        — Никогда больше не зови меня так!
        Потягиваясь, девушка улыбнулась.
        — Так что случилось?
        — Я убил ящерицу!
        Она опять улыбнулась. Лунный Диск очень любил улыбку Илайи, которой не видел уже давным-давно. Но теперь она снова начала улыбаться.
        Два года тому назад у его сестры случилось большое горе. Она была обручена с юношей по имени Видоф. Видоф погиб при трагических обстоятельствах. Долгие месяцы Илайя была безутешна и вот наконец стала потихоньку возвращаться к жизни.
        — Мне нужна помощь,  — сказал Лунный Диск, забираясь на самый верх колоса. Вслед послышался звонкий голос:
        — А как тебя теперь звать, Тряпичка? Скажи, как?
        С вершины колоса он заорал что есть мочи:
        — Лу-у-у-унный Ди-и-и-иск! Меня зовут Лунный Диск!
        Он стоял на вершине колоса, а вокруг простиралось золотое волнистое поле; вдалеке на него ложилась тень Дерева. Слепящее сияние. Высокие стебли плавно клонились то в одну, то в другую сторону, и по золотому морю бежали волны. Лето было лучшей порой года, и эта безмятежность лишь иногда нарушалась грозами, превращавшими все вокруг в настоящий ад.
        — Что случилось?
        Вопрос прилетел с соседнего колоса, где, как видно, услышали оглушительный вопль.
        — A-а, это ты, Тряпичка!
        — Меня зовут Лунный Диск. Мне нужна помощь. Возле чертополоха я убил ящерицу.
        С соседнего колоса кинули клич следующему. От колоса к колосу весть разлетелась по полю. Через несколько минут вокруг ящерицы суетилось множество народу: каждый отрезал положенный ему кусок свежего мяса.
        На ящериц охотились редко. И хотя мясо опасной рептилии было лакомством, она избавляла округу от комаров, истребляя их десятками, что было большим благодеянием.
        Комары представляли собой опасность куда более грозную, чем ящерицы. Выражение «жизнь без ящериц» подразумевало «ящериц нет потому, что нет комаров, а значит, жизнь прекрасна». Охотились на них только четыре дня в году, и сезон этот начинался пятнадцатого августа.
        — Отличный трофей, Тряпичка! Браво!
        — Я больше не Тряпичка, я Лунный Диск.
        Лунный Диск не спеша обходил мертвую ящерицу. Он кого-то искал.
        — Кого ищешь, Тряпичка?
        — Меня зовут Лунный Диск, запомните раз и навсегда.
        Он не нашел того, кого искал, того, с кем ему так хотелось поделиться своей радостью. Он подошел к мальчику постарше и сказал таким тоном, будто отдавал распоряжение:
        — Послушай, Аро, отнеси нашу долю мяса Илайе, моей сестре. У меня срочное дело.
        Аро едва сдерживал улыбку, но взял себя в руки, потому что не хотел обидеть мальчика, хотя мгновенная перемена в нем его позабавила. Еще вчера это был всего-навсего мальчуган, а сегодня он раздает приказы и завел себе срочные дела.
        — Слушаюсь, Тряпичка!
        Лунный Диск тяжко вздохнул:
        — Я теперь больше не Тряпичка…
        И исчез за чертополохом. Вскоре он уже был у зарослей тростника. Когда тростник засохнет, он причудливо перекрутится, а в сентябре упадет в воду, привлекая к себе комаров, но в чудесном месяце августе тростник еще напоминает стройные колонны, которые красиво обрамляют зеленый дворец. Эти колонны кто-то выбрал себе для жилья. Ну да! Именно тот, кого…

        Стрела, не задев Лунного Диска, пробила узел на его набедренной повязке и, уйдя глубоко в стебель тростника, пригвоздила мальчика к месту. Лунный Диск почувствовал себя пойманной бабочкой. Он попытался вытащить стрелу, но у него ничего не получилось. Разорвать повязку тоже не представлялось возможным — ее соткали на совесть.
        Откуда прилетела стрела?
        Лунный Диск понял, что избавиться от стрелы можно одним-единственным способом: выскользнуть из повязки и дальше путешествовать голышом. Но об этом не могло быть и речи! Он ведь не какой-то там Тряпичка!
        Лунный Диск прислушался. Из небольшой кучки сухой травы, что виднелась неподалеку, послышался шорох. И оттуда же донеслось кваканье. Испугавшись, Лунный Диск заерзал, высвободился из своей желтой повязки и бросился бежать в другую сторону.
        Вслед ему донесся веселый хохот. Лунный Диск обернулся и увидел паренька лет пятнадцати, не слишком высокого, но широкоплечего и твердо стоящего на ногах. В руках паренек держал сарбакан больше себя ростом.
        Лунный Диск мигом присел, спрятавшись за солому, и спросил:
        — Так это ты квакал, Ветка?

        Да, это был Тоби. Два года, проведенные в Травяном Племени, не могли не наложить на него отпечатка. Но если он и изменился, то не слишком сильно,  — только взгляд стал каким-то диковатым.

        Когда два года назад Тоби вернулся с Тряпичкой на плечах, все племя было растрогано мужеством мальчика, который вернулся к тем, кто обрек его на смерть. Тоби рассказал, как погиб Видоф, погрузив в беспросветное отчаяние Илайю. Она возненавидела его: бросала в него комьями грязи, хотела накормить Тоби этой грязью.
        — Ты убил его! Ты его убил!  — кричала она и совала ему в рот грязь. Илайю оттащили, ее с трудом удерживали четверо людей.
        Малыш Луна объяснял сестре, что Тоби ни в чем не виноват, но слова не действовали на девушку. Она обезумела от горя и ненависти.
        Мужество Тоби, его терпение с обезумевшей от горя Илайей дали понять Травяному Племени, что он им не враг, как другие обитатели Дерева. И все же они вновь приняли решение отправить Тоби назад. С этой зеленой планеты к ним пришло слишком много несчастий. Все, кто попадает к ним оттуда, должны вернуться обратно.
        Тоби выслушал их приговор, не веря собственным ушам.
        Экспедиция собралась в дорогу на следующий день. На этот раз Тоби сопровождали двое мужчин. Они несли его в гамаке, привязанном к палке, концы которой положили себе на плечи. Через день носильщики поняли, что в гамаке лежит чучело,  — Тоби сбежал.
        Они вернулись с вестью, что Ветка исчез. Каково же было их удивление, когда они увидели Тоби, сидевшего рядом с Тряпичкой перед озадаченным племенем. Тоби вернулся раньше их.
        Как же им избавиться от этого блуждающего огонька?
        — Ты должен вернуться к своим.
        — Лучше убейте меня. Своих у меня на Дереве нет.
        Толпа встречала каждый ответ Тоби оживленным шумом. Паренек говорил, как люди Травяного Племени. Похоже, он родился в травяном лесу.
        Но и на этот раз нашлись охотники, готовые отвести Тоби к Главной Границе.
        В тот день, когда они должны были пуститься в путь, всю ночь моросил мелкий дождь. Тоби висел, привязанный к пучку травы, и видел сверху, как ближе к рассвету из хижин стали выбегать люди, чтобы до восхода солнца искупаться в прозрачной, падающей с неба воде; видел, как их кожа становилась чистой и блестящей.
        Он и сам, вися в воздухе, запрокидывал голову и ловил капли. Капля покрупнее упала на него и в один миг вымыла его с головы до ног.
        Все, кто был по соседству, задрали головы и уставились на мальчика. Тоби заметил в их широко открытых глазах синие блики. Первыми к мальчику, не обращая внимания на дождь, подбежали дети. Затем вокруг него сгрудилось все племя. Все смотрели на его подошвы. Тоби тоже взглянул на них и увидел тонкие светящиеся голубые полоски. Те самые, что гусеничными чернилами нарисовала Элиза незадолго до его бегства с Дерева. На отмытых дождем ногах полоски сияли в темноте так, как сияли они на ногах Элизы.
        Тоби — к его величайшему удивлению — отвязали. Он ничего не понимал.
        — Оставайся. Делай что хочешь. На тебе знак.
        Вот что ему сказали, прежде чем оставить одного под дождем, но не пленником, а свободным. Толпа рассеивалась, оставляя после себя голубоватый свет.
        У каждого на вымытых дождем подошвах мерцали такие же голубые полоски.
        В тот день Тоби, сам не веря своему счастью, добрался до тростниковой рощи. Так он и прожил свои первые месяцы в травяном царстве. Навещал его только малыш Луна, тайком от сестры.
        — Она не хочет, чтобы я с тобой знался. Она очень горюет.
        — Слушайся сестру. Больше не приходи ко мне.
        Но малыш Луна навещал Тоби каждый день. День за днем мальчуган учил его, как жить в травяном лесу. День за днем Тоби узнавал, как тяжела жизнь Травяного Племени.
        Поначалу его сторонились: племя побаивалось подростка, пришедшего к ним неведомо откуда и носящего их знак.
        В то первое лето Тоби был очень доволен травяной жизнью. Погода стояла сухая и теплая, и ему все очень нравилось. Малыш Луна научил его стрелять из сарбакана, у него была еда и уютное жилье, которое он устроил себе в зарослях тростника. Он научился радоваться свободной жизни — это была единственная радость, какая у него осталась.
        Первые грозы, загремевшие в конце августа, вернули его с небес на землю. Дожди затопили степь. С начала периода гроз он не видел малыша Луну целых полгода.
        Осенью Тоби, спасаясь от воды, грязи, ветра, трижды менял жилище. Но впереди его ожидало худшее: первые заморозки. А потом навалило столько снега!
        Всю зиму Тоби трудился не покладая рук. Его не миловали ни земля, ни небо. Он тонул в грязи, тонул в снегу. Но не страдал, не думал, не жалел себя — он выживал. К счастью, еще до снега он нашел небольшой мучнистый клубень и теперь питался им. Тоби сделался маленьким дикарем, зверьком, у которого одна цель в жизни: дотянуть до весны.
        В первый весенний день несколько охотников Травяного Племени столкнулись нос к носу со странным существом: длинные волосы торчали у него во все стороны, а взгляд был ледяным и острым, как лезвие ножа. Они отшатнулись, не узнав Тоби.
        — Это я, Ветка,  — хрипло произнес он.
        Охотники замерли, не веря своим глазам. Блуждающий огонек уцелел в аду!

        С этих пор люди Травяного Племени стали по-другому относиться к Ветке. Мало-помалу он зажил с ними общей жизнью, открывая для себе секреты выживания, накопленные на протяжении веков.
        Раза два он сталкивался с Илайей, но она не желала на него смотреть. И когда она, упрямо насупившись, отводила глаза в сторону, она чем-то напоминала ему Элизу. Тоби гнал от себя воспоминания об Элизе, словно едкий дым, от которого жжет горло и щиплет глаза.
        Тоби не позволял памяти возвращать себя в прошлое. Он хотел построить новую жизнь на совершенно пустом месте, потому что чувствовал: все его постройки может снести поток, вырвавшийся из темного, не до конца замурованного лабиринта.
        Как-то в гроте у озера он сказал Элизе, что мечтает зажить новой жизнью, и она ему ответила:
        — У тебя только одна жизнь, Тоби. Она догонит тебя повсюду.
        И все же Тоби пытался обойти этот непреложный закон.

        Вторая зима была помягче. Тоби открыл для себя великое могущество сплоченности. Люди Травяного Племени крепко держались друг за друга, старательно оплетая место своего жилья всевозможными веревками.
        Каждое лето они занимались тем, что сплетали длинные стебли травы в пучки. Эти жесткие пучки походили на башни и с первыми холодами служили убежищем. Таким соломенным дворцам были не страшны ни ветер, ни снег, ни потоки грязи.
        Тоби тоже получил право на жилище в колоске. За эту долгую зиму ему удалось приручить Илайю. Малыш Луна, которого пока звали Тряпичкой, видел, что на щеках сестры вновь заиграл румянец, а глаза смотрят на Тоби уже не так враждебно. Она по-прежнему не желала с ним говорить, но уже соглашалась слушать, как всегда, глядя в землю.
        Тоби догадывался, что в сердце девушки рождается какое-то сложное чувство.
        У Травяного Племени была поговорка: «Засей рану, пока она не затянулась, и цветок не умрет никогда».
        Мало-помалу Илайя влюбилась в Тоби. Жгучая ненависть сменилась другой страстью.
        Можно было бы надеяться, что два сердца, отринув прошлое, смогут открыть для себя новую счастливую страницу. Но сердце Тоби, замурованное в темном лабиринте прошлого, еще не проснулось. Необычайное происшествие выманило его сердце из лабиринта и вернуло Тоби к трудным путям его истинной судьбы.

        У тебя только одна жизнь, Тоби!

        28
        Невеста тирана

        В начале осени к Травяному Племени пришел незнакомец. Вернее, приплыл, петляя между травяных стеблей, на лодке из скорлупы. Он был жителем Дерева, старый, изможденный, замкнувшийся в молчании.
        Люди Травяного Племени хотели, чтобы Сухой Лист ответил на их вопросы, но он не проронил ни слова.
        Обращались с ним вежливо, но приставили двух сторожей. Племя по-прежнему несло большие потери из-за охранников Дерева на пограничье. Там Тоби потерял двух своих добрых друзей: Мика и Льев исчезли на подступах к стволу в начале весны.
        Люди Травяного Племени не доверяли Сухому Листу, неожиданно появившемуся среди них в смутные времена войны.
        Тоби в тот день с ними не было. Он ушел вместе с Лунным Диском и двумя другими охотниками. Полевка утащила к себе в нору мать с двумя Тряпичками. Она подхватила упавший колосок, в котором жила семья. Отца дома не было, и теперь он был в отчаянии. Тоби отыскал следы грызуна и решил пойти по ним.
        Когда он уходил, Илайя попрощалась с ним, как прощаются с охотниками их жены, но Тоби увидел в ее добром пожелании только дружеский жест и сестринское расположение.
        Один Лунный Диск понимал, какие чувства испытывает теперь Илайя к Ветке. А Тоби, которого это касалось в первую очередь, ничего не замечал или не желал замечать, не понимая, что недоразумение может обернуться трагедией.
        Когда Илайя узнала о человеке с Дерева, она очень испугалась. Все, что являлось с Дерева, могло повлиять на Ветку и ее будущее счастье. Она стала настаивать, чтобы незваного гостя немедленно прогнали. Но соплеменники не разделяли ее нетерпения. Наоборот, они единогласно решили дождаться возвращения Тоби, потому что ему наверняка удастся поговорить с молчаливым Сухим Листом.
        Прошло пять дней. Илайя с волнением ждала возвращения охотников.

        Тоби и Лунный Диск вернулись вместе с женщиной и детьми, которых им удалось вырвать из лап полевки. Племя устроило в честь них большой праздник.
        Не раз во время праздника люди подходили к Тоби, чтобы рассказать ему о Сухом Листе. Но Илайя всякий раз хватала Тоби за руку и мешала разговору.
        Тоби хорошенько выспался у себя в колоске. На заре следующего утра его кто-то разбудил.
        — Это ты, Тряпичка?
        — Меня зовут Лунный Диск. Хоть ты-то можешь звать меня по-человечески?!
        — Ты выспался?
        — Да. И хочу тебе сказать, что за время нашего отсутствия кое-что произошло. К нам пришел человек. С согнутой спиной и тяжелым грузом за плечами.
        Тоби уже знал, что так говорят о людях преклонного возраста.
        — Откуда он пришел?
        — Наши думают, что он с Дерева.
        Внутри у Тоби что-то оборвалось. Он прикрыл глаза.
        — Наши хотят, чтобы ты поговорил с ним,  — продолжал Лунный Диск.  — До сих пор он держал рот на замке.
        — А почему я?
        — Догадайся.
        — Не знаю, о чем ты.
        — У нас тебя не зря зовут Ветка. Ты не мог все позабыть.
        — Я хочу все позабыть.
        Тоби лежал, не открывая глаз. Он не желал их открывать. Лунный Диск стал поднимать ему веки пальцами.
        — Не спи. Пойдем!
        — Не хочу! Скажите ему, пусть уходит.
        Лунный Диск пихнул Тоби ногой, и тот перевернулся.
        — Оставь меня в покое!  — заорал он.  — Я сделал все, что мог, и стал одним из вас. Месил грязь, выстаивал в снежные бури, привязывал колос к другим колосьям во время зимовки. А теперь, когда вам понадобилось, я опять сын Дерева?
        Лунный Диск уселся в уголке. Комнату позолотили лучи осеннего солнца. Он сложил руки на груди, челка упала ему на глаза. Он посидел секунду, потом поднялся и вышел.
        Тоби открыл глаза. Солнышко последних ясных дней грело ласково. Он вспомнил, как обрадовались малыши, когда их вывели из норы полевки. Потом увидел лица друзей из Травяного Племени, которые исчезли по вине людей Дерева.
        И встал. Потому что понял: он не вправе оставаться в стороне.
        Он поговорит с чужаком.
        Если это соглядатай, он мигом его раскусит. Он достаточно пострадал от древесных паразитов. Он не может допустить, чтобы они заразили еще и степь. Тоби знал, как уязвима жизнь травы и Травяного Племени.
        Выходя из колосковой комнаты, он увидел Илайю, она сидела на пороге.
        — Ветка…
        — A-а, это ты, Илайя!
        — Я хочу тебе кое-что сказать.
        — С удовольствием послушаю тебя, сестричка.
        Илайя терпеть не могла, когда Ветка называл ее сестричкой. Никакая она ему не сестра! Тоби продолжал:
        — Но сначала мне нужно кое с кем повидаться. Подожди меня здесь.
        — Я хочу поговорить с тобой сейчас.
        — Я скоро вернусь, и мы с тобой поговорим,  — мягко ответил Тоби.
        — Ты идешь говорить с человеком, что приплыл на лодке?
        — Да. Ты о нем хотела со мной поговорить?
        — Нет, совсем о другом. Оно случилось гораздо раньше.
        — Я скоро вернусь. Посиди здесь. Я очень люблю беседовать с тобой. И тебя тоже очень люблю, Илайя.
        «Очень люблю, тоже люблю». Илайя терпеть не могла этих «очень» и «тоже»; она хотела услышать простое «люблю» — больше ей ничего не было нужно.
        Она бросилась вслед за Тоби.
        — Погоди! Я хочу сказать тебе что-то важное! Послушай меня!
        Тоби обернулся. Лицо у Илайи было взволнованным, глаза лихорадочно блестели.
        — Что случилось? Я слушаю тебя, Илайя!
        Ветка смотрел ей в глаза. Он стоял с ней рядом, хотел услышать ее слова. Наконец-то! Сейчас она скажет ему о своей любви.
        Взволнованная Илайя замолчала на секунду. В эту секунду она хотела найти самые весомые слова, чтобы они летели, как стрела из сарбакана. А зря. В следующее мгновение появился Лунный Диск. Мальчик бежал так быстро, что едва смог выговорить:
        — Пропали еще двое наших. У тебя нет выбора, Ветка! Ты должен идти со мной!
        Тоби побежал за Диском.
        — Я вернусь, и ты скажешь мне все свои важные вещи. Ладно? Я скоро вернусь…
        Илайя слушала, как затихают голоса Тоби и брата, спускающихся по стеблю.
        Как же она расстроилась! Счастье было совсем близко, она чувствовала его теплое дыхание у своей щеки, оно играло прядью ее волос… Но теперь другое чувство наполнило ее сердце, загорелось в глазах.

        Пришельца держали в пустой раковине. На посту возле нее стояли два стражника. Они сразу же пропустили Тоби с Лунным Диском. В старой раковине было множество дырочек, и сквозь них в извилистый коридор просачивался свет.

        Когда они после первого кольца вошли во второе, стало гораздо темнее. Их глаза не сразу привыкли к полутьме. А привыкнув, увидели человека, который сидел, привалившись к стене. Тоби сделал знак Лунному Диску остаться в тени, а сам двинулся к сидящему.
        Он не слишком отчетливо различал его черты, видел только длинные белые волосы, двумя скобками обрамлявшие лицо, и блестящие глаза.
        Тоби мог поклясться, что знает этот взгляд. Он поспешно сделал еще два шага и узнал узника.
        — Пол Колин!  — воскликнул он.
        Старик вздрогнул. Глаза у него беспокойно забегали. Похоже, он давно жил в постоянном страхе, так что даже от тихого голоса Тоби кровь у него в жилах заледенела. Но голоса он не подал. Глаза у него померкли и заволоклись подобием пленки, словно угли подернулись пеплом.
        Тоби присел возле него.
        Пол Колин. Тот самый, который все время писал.
        Тоби взял его за руку. Он не видел Пола Колина много-много лет. Пол очень постарел.
        Почувствовав руку Тоби, Пол Колин снова вздрогнул. Его глаза широко раскрылись. Было видно, что он узнал Тоби, и ресницы у него затрепетали.
        — Он кто?  — спросил Лунный Диск.
        — Вам нечего опасаться. Это друг. Он не говорит, он пишет.
        — Дышит?
        — Нет. Пи-шет.
        В степи не существовало письменности. Лунный Диск замер в задумчивости. Тоби не знал, как объяснить своему маленькому другу, что такое писать.
        — Если ты не можешь говорить, объясняешься жестами. Так вот писать — значит изображать на бумаге разные маленькие жесты.
        Лунный Диск присел на корточки возле них.
        — А ты, Ветка, тоже умеешь их рисовать?
        Тоби не ответил. Он знал, что ничего не позабыл. Достаточно ему было увидеть Колина, как в памяти ожили картины прошлого.
        — Тоби Лолнесс.
        Тоби отпустил руку старика. Подумать только! Заговорил!
        — Что он сказал?  — спросил Лунный Диск.
        — Тоби Лолнесс,  — повторил старик.
        — Он говорит на другом языке?  — удивился мальчик.
        — Да,  — прошептал Тоби, услышав в своем имени взволновавшую его звучность.
        Голос у старика был низким и глубоким, и каждую букву он произносил удивительно отчетливо.
        — Я узнал тебя, ты Тоби Лолнесс.
        Лунный Диск повернул голову к Ветке. Старик продолжал:
        — Тебя считают мертвым там, наверху.
        — Я и есть мертвый,  — отозвался Тоби.
        — Ты стал Облезлым.
        — Каким?  — переспросил Лунный Диск.
        — Облезлым. Так вас называют на Дереве.
        Тоби почудилось, что между его двумя жизнями приоткрывается дверь. В образовавшуюся щель ворвался поток ледяного воздуха. Тоби стало зябко. Он готов был ее захлопнуть и как можно скорее отправить старика обратно. Но тут Колин произнес несколько слов, которые пригвоздили Тоби к месту, как удар молнии.
        — Почему ты бросил своих родителей, Тоби Лолнесс?  — спросил старик.
        Ответ Тоби обрел силу грома.
        — Я?! Я бросил своих родителей?! Да я готов был сто раз умереть, спасая их! Пол Колин! Никогда больше не говори таких слов! Ими ты оскорбляешь мертвых!
        — Каких мертвых?
        — Сима и Майю Лолнесс, моих родителей.
        Колин обеими руками пригладил свои длинные седые волосы, наклонил голову, потом резко вскинул ее и уставился прямо в глаза Тоби.
        — Слова обладают смыслом, Тоби Лолнесс. Ты сказал, что умер, но говоришь со мной. Теперь ты говоришь, что умерли твои родители, тогда как…
        — Они в самом деле умерли,  — прервал его Тоби.
        — Зачем так о них говорить? Горько так говорить.
        Тоби сжал кулаки.
        — Жизнь горька, Пол Колин! Неужели вы этого не знаете? Жизнь не ваши стихи, она нестерпимо горька.
        — Я не пишу стихов.
        Лунный Диск всеми силами старался понять их разговор, но ему это почти не удавалось. Тоби застыл в недоумении: почему он никогда не спрашивал, над чем работает Колин?
        — Я пишу историю Дерева. Твою историю, Тоби Лолнесс.
        И с твердой уверенностью прибавил:
        — Твои родители живы!
        Тоби с воплем негодования бросился на старика. Лунный Диск успел схватить Тоби за ноги и хорошенько встряхнул. Тоби упал и стукнулся головой о стенку раковины.
        Пол Колин перевел дыхание. Тоби лежал неподвижно. Лунный Диск похлопал его по щекам, возвращая к жизни.
        — Прости, Ветка. Тебе не очень больно?
        Пол Колин положил руку мальчику на плечо и сказал:
        — Он не совладал со своим сердцем. Видно, и впрямь не знает, что с его родителями.
        Лунный Диск вздохнул и сказал с укоризной:
        — Зачем вы так говорите? Вы прекрасно знаете, что его родители умерли, у него же знак молнии.
        Скромный незаметный Пол Колин знал почти все на свете, и что обозначает у Облезлых молния, он тоже знал. Такой знак оставался у сироты.
        — Конечно, я знаю, что у него молния.
        Пол наклонился над Тоби, который наконец пришел в себя.
        — Сим и Майя Лолнесс живы. Последние два года я жил вместе с ними.
        У Тоби не было сил отстаивать горькую правду. Он заплакал.
        — Я знаю, у тебя в зрачке знак молнии, я знаю,  — сказал Колин и замолчал.
        Молчание давило тяжким гнетом. Пол снова заговорил:
        — Не Майя с Симом дали тебе жизнь. Они усыновили тебя, когда тебе было несколько дней, потому что твои родители умерли. Можно сказать, что ты родился со знаком молнии.

        Тоби закрыл глаза.
        — Но Сим и Майя Лолнесс живы. Ты стал жертвой обмана. Тоби почудилось, что он смотрит на ракушку сверху. Следит взглядом за ее закручивающейся спиралью. Спираль закручивается все быстрее, быстрее… И он потерял сознание.

        Очнулся Тоби на том же самом месте. Настала ночь. Лунный Диск развел костер. В раковине они были не одни, вокруг сидело много людей..
        Пол Колин грелся у огня. Все смотрели на Тоби, который наконец-то открыл глаза.
        Но Пол не смотрел на Тоби, он лишь негромко сказал ему:
        — Если хочешь, чтобы я говорил, скажи. Если нет, завтра я уплыву. Несколько секунд стояла мертвая тишина, потом Тоби попросил:
        — Говори!
        Раковина придавала голосам особую звучность, даже огонь здесь потрескивал громче.
        — Джо Мич заточил Сима и Майю вместе с другими учеными Дерева. Я был с ними. Мне удалось бежать. Мне одному.
        Тоби с большим трудом выдавил из себя вопрос, на который боялся получить ответ:
        — Все Дерево во власти Джо Мича?
        Колин задумчиво покачал головой.
        — Джо Мич — опасный сумасшедший. Он не управляет Деревом. Он держит в плену лучшие умы. Заставляет их вместе с несколькими Облезлыми рыть свой обожаемый котлован вместо долгоносиков.
        Тоби удивленно раскрыл глаза.
        — Долгоносиков больше нет, их унесла эпидемия,  — сообщил Колин.  — Для Дерева это большое благо, но тем неистовее Джо Мич желает узнать секрет Балейны.
        — Он не узнает его никогда,  — прошептал Тоби, стиснув зубы.
        — Узнает.
        — Никогда.
        — Рано или поздно твой отец сдастся и расскажет секрет Балейны. Иначе быть не может.
        — Мой отец никогда не сдастся.
        — Никогда, если только не…
        — Не сдастся!
        Пол Колин задумался, стоит ли ему продолжать. Говорить несчастному мальчику всю правду до конца?
        Колин долго не мог понять, почему Джо Мич не разлучил Сима и Майю. В пещере от слабой женщины мало толку.
        Но пришел день, когда Колин все понял. И тогда ему стало совсем худо.
        — Видишь ли, твоя мать Майя… Джо Мич сказал Симу… если он и дальше будет упорствовать… он займется твоей мамой…
        У Тоби перехватило дыхание. Он представил жирную лапу Мича, которая тянется к хрупкой Майе. При одной лишь мысли об этой чудовищной угрозе вся кровь хлынула к сердцу. Чтобы немного успокоиться, Тоби глотнул побольше воздуха.
        Колин прибавил:
        — Когда Джо Мич выведает секрет Балейны, он погубит Дерево окончательно.
        Люди Травяного Племени сидели молча, слушая жалобы огня. Ужасы, о которых они узнавали, им ничего не говорили, словно Колин говорил на неведомом им языке. Тишину нарушил загробный голос Тоби:
        — Кто управляет оставшейся частью Дерева?
        — В оставшейся части Дерева жить так же невозможно, как в пещерной. Она в ужасном состоянии, это все, что я могу тебе сказать.
        — Кто ею управляет?
        — Такой же опасный маньяк. Он установил свой закон, и закон этот зовется страх. Страх…
        Колин замялся и огляделся вокруг.
        — Страх перед Облезлыми. Он жаждет их уничтожить. Говорит, когда не останется в живых ни одного из них, Дерево оживет.
        Люди Травяного Племени не узнали себя в названии «Облезлые», вздрогнул один только Лунный Диск.
        — Новый правитель твой ровесник, Тоби Лолнесс. И скажу тебе, он внушает мне гораздо больше беспокойства, чем Джо. Он сын великого человека, с которым я был знаком, звали его Эль Блю. А это его сын, Лео Блю.
        Тоби замер. Лео! Так вот кто стал новым властителем Дерева.
        — Лео Блю надумал жениться. Он очень молод, но без ума от девушки, живущей на ферме Сельдор. Девушки из наших, с Нижних Ветвей.
        Мая и Мия! Тоби сразу представил себе двух сестричек Ассельдор. Неужели в самом деле свершится то, о чем говорит Колин? Дочка Ассельдоров выйдет замуж за тирана по имени Лео Блю? Тоби не мог себе такого представить.
        — Девушка не хочет выходить за него замуж.
        Первый раз на губах Тоби появилась улыбка. Значит, сестрички Ассельдор не изменились. Они никогда не отличались послушанием, и он словно услышал их смех и звонкие голоса.
        — Свадьбу уже один раз отменили. Девушка обрилась наголо. Лео Блю не решился показаться с ней. Но очень скоро он ее заполучит. Ничто не может ему помешать.
        Тоби внимательно слушал Колина. На какую же из сестер пал выбор и кто из них смог отважиться на такую дерзость? Обриться наголо… Нет, они все-таки изменились! Тоби был искренне восхищен: надо же! Вот это характер!
        В раковине вновь воцарилось молчание, которое никто не решался нарушить. Тоби отважился погрузиться в зыбкий песок воспоминаний.
        — Я хочу спросить вас вот о ком — Иза Ли и ее дочка…
        Когда Тоби произнес имя Изы Ли, люди Травяного Племени заволновались. Кругом только и слышалось: Иза, Иза, Иза… У всех заблестели глаза. Тоби удивленно на них посмотрел.
        Наконец заговорила одна из женщин:
        — Вы упомянули Изу?
        Мужчина подхватил:
        — Иза — из Травяного Племени. Она исчезла пятнадцать лет назад. Тогда она ждала ребенка.
        Тоби застыл с приоткрытым ртом, взгляд его затуманился. На губах блуждала улыбка. Он догадывался об этом, предчувствовал.
        Иза Ли была из Облезлых. Тоби взглянул на женщину, которая заговорила первой.
        Вот почему лица этих людей казались ему знакомыми. Теперь он все понял. А женщина спросила:
        — Иза жива?
        Тоби повернулся к Полу Колину, которому предстояло ответить на этот вопрос.
        Колин помолчал. Потом ответил:
        — Да, Иза и ее дочь живы.
        Тоби не сводил глаз со старого летописца.
        — Иза с дочерью поселились на ферме Сельдор два года тому назад, после того как у них убили всех кошенилей. О ее дочери я только что вам рассказал.
        Голова у Тоби снова закружилась, и он закрыл глаза. А Пол Колин повторил:
        — Лео Блю женится на Элизе Ли.
        Элиза.

        Элиза!

        Тоби поднялся на ноги и оглядел собравшихся. В его глазах отражались язычки пламени. Он всматривался в лица тех, кто его окружал.

        Среди стеблей травы пробиралась стройная тень. Илайя издалека заметила светящуюся раковину. Она к ней приблизилась.
        Илайя видела, с наступлением темноты травяной сноп опустел. В тишине этой первой осенней ночи она поняла: происходит что-то важное.
        Илайя собиралась войти в коридор-спираль в тот миг, когда из него выходил Тоби.
        — Ветка!
        — Что, Илайя?
        Она сразу увидела, как изменилось лицо Тоби.
        — Ты уходишь?  — спросила она.
        Он ответил не сразу, но ответил:
        — Да.
        — Возвращаешься на Дерево.
        Илайя не спрашивала — она утверждала. А Тоби мыслями был уже далеко-далеко. Он поцеловал ее в лоб и ушел скорым шагом.

        Илайя осталась одна. Она почувствовала, что сердце у нее в груди остановилось, словно превратилось в тяжелый ком глины. Нежность, копившуюся в нем день за днем, месяц за месяцем, смел порыв ледяного ветра. Но она устояла. И на губах у нее появилась ледяная улыбка.
        Ветке не уйти от нее. Из-за Ветки погиб Видоф. Если Ветка не хочет заменить ей Видофа, пусть тоже погибнет.
        Илайя должна это сделать в память об умершем женихе.

        Устроившись в своем колоске, поднявшем голову над травой, Тоби смотрел, как вдалеке рядом с Деревом поднимается луна, озаряя его серебристым светом.
        В лунном свете Дерево казалось причудливым голубым лабиринтом.
        И хрупкий далекий мир вдруг показался Тоби удивительным и прекрасным. К этой чудесной планете, трепещущей в вечернем ветре, тянулась тень ствола.
        Он не видел, как дрожат осенние листья, но чувствовал биение жизни.
        Покой воскресного вечера на Вершине, влага Большого озера на Нижних Ветвях, тепло согретой коры наполняли Дерево тихим гулом, который достигал сердца Тоби.
        Как он мог отбросить нить своей жизни?
        Он поднял глаза к звезде, что одиноко сияла над ним. Альтаир. Ее подарил ему отец.
        Тоби не слышал прощальной песни Травяного Племени, которая поднималась из светящейся раковины. Не чувствовал за спиной осторожной тени — Илайя тихо ступала босыми ногами по золотистому колоску, глаза у нее сверкали, а рука сжимала наконечник стрелы.
        Ветка вздохнул, и грудь его наполнилась серебристым воздухом ночи. Казалось, еще секунда — и он полетит…

        Живые голоса родителей. Глаза Элизы. Стоило им засиять, и Тоби вернулся к своему жизненному пути.
        Ветка вновь стал Тоби Лолнессом.
        notes

        Примечания

        1

        Из книги «Сады», перевод В. Микушевича.

        2

        Нейроны — это мельчайшие частички, так называемые клетки, любого живого организма, из которых состоит нервная система. Благодаря нейронам мы можем чувствовать и думать.

        3

        Цвель — зеленый налет, образованный плесенью на стенах, скалах и т. п.

        4

        Сарбакан — трубка, из которой индейцы стреляют отравленными стрелами.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к