Библиотека / Детская Литература / Бабаев Эдуард: " Новоселье " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 

        Новоселье Эдуард Григорьевич Бабаев

        Эдуард Бабаев
        Новоселье


        1

        Мы ехали в Байрам, в городок на краю пустыни Каракумы.
        Чтобы нам с мамой было не скучно, шофёр снял стекло из окошка в передней стенке фургона.
        Шофёра звали Бахрам. Он вместе с отцом уже много лет служил в армии. И они хорошо знали друг друга.
        И я тоже хорошо знал Бахрама. Он в дороге всегда пел. А я слушал.
        Мой отец был военным инженером, и мы часто переезжали с места на место. Жили в военных городках, в пустыне, на берегу Каспийского моря, в горах Тянь-Шаня.
        Я любил большие переезды, когда все вещи укладываются в машину. Мама устраивается рядом со мной в кузове фургона, а отец садится рядом с шофёром в кабину.
        И — здравствуй, дорога!


        Встречный ветер полощет брезент навеса. Наш фургон, в котором всегда оставалось много свободного места, переваливается через барханы, скачет по камням, ползёт по руслам высохших рек, останавливается на переездах у шлагбаумов.
        Вот мама раскрыла дорожную сумку и передала отцу и Бахраму по яблоку.
        — «Прекрасное яблоко!  — запел Бахрам.  — Яблочко упало с дерева и покатилось по дороге. И другие деревья укрыли его своей тенью…»
        Бахрам пел удивительные песни в дороге. Яблоко, простое яблоко из дорожной сумки, а у него получилась песня. И я вспоминал деревья во дворе нашего прежнего дома.

        2

        Мы выехали на рассвете, когда все ещё спали. Только сосед Гришка пришёл проводить нас. Он привёл с собой Пушка, который зевал и дрожал от холода.
        Мы с Гришкой учились в четвёртом классе и всю зиму изобретали порох. Однажды порох взорвался в бумажном пакете и выжег мне метку над глазом, искра попала прямо в бровь. Мама так перепугалась, что высыпала весь запас самодельного пороха в кадушку с дождевой водой, а потом сказала, что очень рада, что мы переезжаем на новое место, потому что там нет Гришки и я перестану выдумывать порох.
        А мне было жаль пропавшего пороха. И с Гришкой расставаться не хотелось. Мы с ним славно проводили время. Порох изобретали, весной учили Пушка плавать, смотрели кино под открытым небом — «Семеро смелых» или «Остров сокровищ». Если залезть на крышу гаража, то весь экран виден очень хорошо. И билетов покупать не надо.
        Я был уверен, что Гришка станет когда-нибудь профессором, потому что он носил очки в роговой оправе и знал много такого, о чём я и понятия не имел.
        Жаль только, что у Гришки отец был не военный, и поэтому они всегда жили на одном месте. Грустно всё-таки уезжать. Когда ещё найдутся новые знакомые, и какие они будут; тоже неизвестно. А Гришка славный мальчик. И Пушок тоже славный.
        Ветер рванулся и затих.
        Гришка и Пушок долго бежали за нашей машиной по утренней пустынной улице, и я махал им рукой и кричал:
        — До свидания!

        3

        Машина у нас была старая, номер 17 — 28. Бахрам иногда прямо на ходу что-то в ней починял, держа руль одной левой рукой.
        И машина пофыркивала, шла вперёд, как будто ничего другого ей и не надо было, только бы катить вот так через пески, без дороги, навстречу ветру.
        Иногда она шла как-то боком или прыгала с бархана на бархан, громыхая крыльями. Только что сама не могла ходить следом за Бахрамом, а так она была вполне похожа на верного иноходца.
        — Посмотрите на эту прекрасную машину 17 — 28, - говорил Бахрам.  — Ей уже давно пора на капитальный ремонт, а она идёт по этим пескам, где нет дорог.

        4

        Когда мы взбирались на бархан, машина становилась на дыбы, и мы откатывались со всеми нашими вещами к задней стенке фургона, а когда машина прыгала с бархана вниз, мы прижимались к шофёрской кабине. Мама не выпускала из рук походной аптечки.
        Бахрам был в восторге от своего «иноходца» и мчался по такырам плоским и твёрдым участкам пустыни — с бешеной скоростью.
        — Я люблю встречный ветер,  — сказал отец, протирая платком защитные очки.
        Встречный ветер далеко назад отгонял пыль, поднятую колёсами нашего фургона.

        5

        Мы уже часа два ехали через пески. И вдруг увидели человека под парусиновым зонтиком. Через плечо на ремне у него висел плоский фанерный ящик. Он поднял руку, и наш «иноходец» остановился перед ним как вкопанный. Даже слегка взбрыкнул задними колёсами.

        — Добрый день,  — сказал человек с зонтиком.  — Подвезите меня, если нам по дороге.
        — Все путешествующие — дети пустыни,  — сказал нараспев Бахрам.  — Мы едем в Байрам.
        — Мне тоже нужно вернуться в Байрам,  — сказал человек с зонтиком.
        И мы взяли его с собой. Нашего нового знакомого звали Муравьёв. Он сложил зонтик и взобрался со своим фанерным ящиком в машину. Муравьёв был агроном из Байрама и собирал в песках цветы.
        — Какие цветы?  — удивились мы.
        — Теперь весна, всё цветёт,  — сказал Муравьёв.  — Неужели вы не видите?
        Он раскрыл свой фанерный ящик, и мы увидели под стеклом кругленькие маленькие цветы, узкие листочки, похожие на чешуйки.
        — Растения пустыни,  — с уважением сказал Муравьёв.  — Вот это — злак селин, которым кормятся зайцы, а это — листочки песчаной акации, под которой ночуют тушканчики, а это — ветка астрагала…
        — Где же вы всё это нашли?!  — удивилась мама.
        — В лесу,  — ответил Муравьёв.  — Сейчас мы его увидим. Минуточку!  — И он сказал Бахраму: — Чуть-чуть левее.
        Бахрам повернул налево. Отец взглянул на часы и не стал возражать. А я подумал: «Какой лес в пустыне? Всякий знает, что здесь нет никакого леса…»
        Машина взобралась на бархан и остановилась. Мы выпрыгнули на песок.

        6

        И увидели саксауловую рощу. Из песка поднимались и переплетались друг с другом корявые сучья серого цвета. Издали они казались белыми.
        Длинные витые тени падали на песок. Это был странный лес: без листьев, без настоящей тени. Я потрогал ветку саксаула. Она была твёрдой, как кость.
        Зимой мы топили печку саксауловыми дровами. Но я ещё никогда не видел, как саксаул растёт в песках.
        Песок в саксауловой роще был твёрдым и не осыпался под ногами.
        Корни удерживали его прочно. Внизу, возле одного куста, трепетал прозрачный, как бы слюдяной, в узорах, чехол, застрявший между корнями.
        — Змея проползла и сбросила старую кожу,  — сказал Муравьёв.
        Я думал, что мы и змею тут же увидим, но никаких змей вокруг не было.
        Это меня очень огорчило.
        Муравьёв и отец говорили о хлопке.
        — Песок наступает на поля,  — жаловался Муравьёв,  — заносит хлопчатник.
        Ветер усиливался, и верхушки барханов курились, песок маленькими облачками перелетал в воздухе. Но в саксауловом лесу песок был неподвижен, и ветер не мог его сдвинуть с места.
        Вдали показался караван верблюдов, нагруженных тюками с хлопком.
        Впереди ехал проводник на ослике, а рядом с ним красноармеец на лошади.
        Они о чём-то между собой говорили.
        Караван прошёл далеко от нас и скрылся за барханами. И показалось, что пустыня опустела.

        7

        Солнце приближалось к зениту. Серая пыль клубилась под колёсами. Фургон шёл, ныряя между барханами.
        От жары все приумолкли. Муравьёв, откинув край парусинового тента, смотрел в пески.
        А я всё думал о порохе, о саксауловых рощах, которые защищают хлопковые поля, о Байраме…
        И вдруг мы услышали звуки флейты. Они лились откуда-то из-за бархана. Первой откликнулась мама. Она широко открыла глаза, посмотрела на нас с удивлением и сказала:
        — Музыка! Вы слышите? Или мне это снится?
        Бахрам выключил мотор, и машина остановилась в нерешительности. В самом деле, это была флейта. Но откуда и почему здесь музыка?
        Мы вышли из машины и поднялись на гребень песчаного холма. И сразу увидели флейтиста. Он стоял внизу, под другим барханом. В белом чесучовом костюме, в круглой соломенной шляпе с чёрной лентой, с цветочком в петлице.
        Флейтист играл, закрыв глаза. Чёрная флейта переливалась на солнце серебряными клавишами. Тень от бархана укрывала его полупрозрачной пеленой.

        Мелодия, которую он играл, была грустная и протяжная.
        Мы не сводили с него глаз. Когда он перестал играть, мама захлопала в ладоши. Флейтист открыл глаза, увидел нас, нисколько не удивился и раскланялся.
        — Ария Орфея,  — сказал он.  — Из оперы Глюка.
        Мы познакомились. Музыканта звали Герасим Утин. Он попросил, чтобы его называли просто Гера.
        — Что вы тут делаете один в пустыне?  — спросил отец.
        Гера положил флейту в футляр. Он чувствовал себя в пустыне, как на сцене.
        — Вы спрашиваете, что я тут делаю?  — сказал он.  — В настоящее время я репетирую свой номер, потому что имею обыкновение репетировать с десяти до одиннадцати, что бы ни случилось. Который теперь час?
        — Одиннадцать,  — сказал отец, взглянув на часы.
        — Репетиция окончена,  — сказал Гера.  — Видите ли, я отстал от своей труппы и добираюсь до Байрама попутными машинами. А вы куда едете?
        — Мы едем на новоселье!  — ответил я.

        8

        Мне очень хотелось, чтобы Гера поехал с нами. Я даже забыл на время про порох, слушая его музыку.
        — Это ваша машина?  — спросил Гера, когда мы сошли с бархана и приблизились к нашему иноходцу 17 — 28.
        Он оглядел машину, поморщился и сказал:
        — Ну что ж, если нет другого транспорта, я согласен ехать с вами.
        Голос у него был тонкий, но приятный.
        Мне всё в нём казалось удивительным. Он сдул невидимую пылинку с отворота своего костюма.
        И вдруг Муравьёв посмотрел на него пристально и сказал:
        — Позвольте!
        Агроном достал из кармана увеличительное стекло на длинной чёрной ручке.
        Приблизился к флейтисту и навёл на него увеличительное стекло.
        Гера немного смутился.
        — Я привык,  — сказал он,  — что на меня смотрят в бинокль, но ещё никто не рассматривал меня в увеличительное стекло!
        — Где вы это нашли?  — спросил Муравьёв флейтиста, указывая на цветочек в его петлице.
        — Ах, это?  — успокоился Гера.  — Это я нашёл вон там,  — и он указал рукой налево.  — Нет, скорее всего, я нашёл это вот там,  — и он указал рукой направо.  — Точно не припомню…
        — Как!  — воскликнул Муравьёв.  — Вы даже не знаете, где нашли это сокровище! Инкарвиллея семиреченская,  — сказал Муравьёв,  — цветок, который уже почти не встречается в пустыне.
        И он вытащил цветок из петлицы Герасима Утина.
        Флейтист было запротестовал, но Муравьёв сказал строго:
        — Наука требует!
        Он раскрыл свой ящик и поместил редкий цветок в самом центре под стеклом.
        — Какая находка!  — говорил он, покачивая головой.  — Можно подумать, что этот цветок выбрался из-под земли, чтобы послушать вашу музыку.
        — Очень может быть,  — скромно согласился Гера.
        Потом он обиженно взглянул на Муравьёва:
        — Я привык, что мне дарят целые букеты, а вы отобрали у меня единственный цветок.
        Гера вздохнул и взобрался в фургон.

        9

        В полдень мы решили отдохнуть в чайхане у дороги.
        Чайханщик, добрый человек в белой, открытой на груди рубахе, встретил нас у дверей, спросил о нашем здоровье, о здоровье наших близких, всем пожелал благополучия и приготовил зелёный чай.
        Расположились мы на старом, местами вытертом ковре, на котором змейками разбегались белые, чёрные и красные узоры. Голуби влетали в открытые окна и двери чайханы, расхаживали по ковру и клевали крошки.
        В чайхане, кроме нас, был ещё один посетитель — смуглый человек в клетчатой рубашке. У ног его лежал кожаный раскрытый мешок, из которого виднелся угол железной клетки. В углу стояло охотничье ружьё.
        — Крестинский! Какими судьбами!  — воскликнул Муравьёв.
        Муравьёв и охотник обнялись.
        — Ты откуда?  — спросил Муравьёв.
        — Из Ленинграда,  — ответил Крестинский.
        — Я так и знал, что ты вернёшься.
        Крестинский говорил, что очень скучал без пустыни, и, едва окончив свою научную работу, снова приехал в Байрам.
        Бахрам приложил правую руку к сердцу, а левой рукой подал охотнику чашечку зелёного чая.
        — И отлично!  — сказал Муравьёв.  — Тут столько нового! Представь, я сегодня нашёл цветок инкарвиллеи семиреченской!
        — Положим, это я нашёл,  — сказал Гера,  — но не знал, как он называется.

        10

        Гера достал свою флейту и заиграл арию Орфея. Опять полилась протяжная и грустная мелодия, которую мы однажды уже слышали среди барханов.
        Крестинский забеспокоился, отошёл от Муравьёва, заглянул в свой кожаный мешок и сказал Утину:
        — Прошу вас, перестаньте играть!
        Гера обиделся.
        — Вам не нравится, как я играю?  — спросил он.
        — Нет, почему же,  — ответил Крестинский,  — мне очень нравится, и всё же прошу вас, перестаньте!
        — Между прочим,  — сказал Гера,  — Орфей был великий музыкант. Его слушали все: не только люди, но даже львы и антилопы, даже цветы слушали его.  — И он взглянул на Муравьёва с укором.  — Всё замирало вокруг, когда он играл.  — И Гера повёл вокруг своей пухлой рукой.
        Тогда Крестинский, который вовсе не хотел обидеть Геру, указал на свой кожаный мешок и сказал:
        — Они спят, не будите их.
        — Кто спит?  — сердито сказал Гера.  — Кто спит, когда я играю?
        — Змеи спят,  — ответил Крестинский.  — Четыре кобры.

        — Змеи!  — закричал Гера и вскочил на ноги, подняв с ковра свою шляпу, футляр от флейты, флейту и свои башмаки, которые он снял для удобства и покоя.
        Голуби улетели в открытые окна и двери.
        — Мудрые змеи зашевелились,  — сказал Бахрам,  — а кроткие голуби улетели.
        Когда Гера немного успокоился, он сказал:
        — Я рад, что моя музыка может взволновать даже кобру!

        11

        У Крестинского в руках была палка. Обыкновенная палка, без всяких украшений, только на конце она была раздвоена, как маленькая рогатка.
        — Стоит только прижать голову змеи рогаткой к земле, как она становится совершенно неопасной,  — объяснил Крестинский.
        — Легко сказать!  — заметил Муравьёв.
        Крестинский был не простой охотник, а учёный.
        Он дал мне свою палку с рогаткой на конце и сказал:
        — Храни!
        Мама всё время присматривалась к Крестинскому. Вид у него был усталый, и сквозь загар проступала странная желтизна и бледность.
        Он накинул на плечи меховую куртку и поёжился. Я удивился: жара стояла такая, что невозможно было выйти на солнце, а ему холодно.
        — Вы больны,  — сказала мама.  — У вас малярия. Вам нельзя здесь больше оставаться. Надо немедленно ехать в Байрам. Там есть хорошая больница.
        — Пустяки,  — ответил охотник.  — Не обращайте внимания.
        И он прилёг на ковёр, прикрыв глаза тыльной стороной ладони.
        Чайханщик принёс свежезаваренного чая и сказал, что охотник уже второй день живёт здесь и по ночам разговаривает во сне.
        Мама раскрыла дорожную аптечку, нашла флакон с белыми таблетками хинина и заставила Крестинского выпить лекарство.
        — Поедемте с нами,  — говорила она.
        — Уехать?  — ответил охотник.  — А как же мой Волчок?
        Мы ничего не могли понять.
        Чайханщик сказал, что с охотником была умная, хорошая собака, которая вдруг пропала, и Крестинский её всюду разыскивает уже два дня.
        — Два дня,  — сказал отец и взглянул на часы.  — Время не ждёт, пора в путь!
        — Но оставить его тут мы тоже не можем,  — сказала мама.
        Гера Утин сложил флейту в футляр и задумался, глядя на охотника.
        Слышно было, как Бахрам во дворе заводит мотор машины.
        Муравьёв разволновался и сказал, что надо или сейчас же найти собаку, или взять с собой Крестинского без неё.

        12

        Я незаметно выбрался из чайханы и побежал к самому высокому бархану.
        Мне казалось, что сверху я увижу всю пустыню. И где бы ни был Волчок, я сразу найду его. Бархан был очень высокий, и я взбирался на него долго, цепляясь за песок и сухие колючки. Ветер уносил пыль из-под ног.
        Наконец я оказался на самом гребне и огляделся. Вокруг были такие же барханы, одни пониже, другие повыше.
        Только внизу белела костяная роща, вроде той, которую мы осматривали вместе с Муравьёвым. В небе таяло маленькое серое облачко.
        Я спустился к саксауловой роще.
        — Волчок! Волчок!  — кричал я.
        Никто не откликался. В саксауловой роще было пустынно и тихо.
        Но в руках у меня была палка охотника, раздвоенная на конце, и с ней я ничего не боялся.
        Потом я услышал, что кто-то окликает меня. И увидел слева на бархане Геру Утина с флейтой, а справа, на другом бархане, Муравьёва с увеличительным стеклом и зонтиком под мышкой.
        Они решили, что я тоже потерялся.
        А я не потерялся! И не думал…
        — Если ты не потерялся, почему же ты плачешь?  — спросил меня Гера Утин.
        — Потому что я не нашёл Волчка,  — ответил я.
        Смеркалось. Вдали пробежали шакалы и залаяли, заскулили, заплакали за барханами. Голоса их были дикими и злыми.

        13

        Бахрам и отец бережно перенесли Крестинского в фургон. Охотника уложили на расстеленные одеяла.
        Наполнили горячим чаем термос, и теперь мама держала его вместе с аптечкой наготове.
        Бахрам завёл мотор. Мы уже попрощались с чайханщиком, который пожелал нам счастливого пути.
        И вот тут-то Гера извлёк свою флейту из футляра и заиграл арию Орфея, устроившись на ступеньках чайханы.
        — Вы с ума сошли!  — сказал Муравьёв.  — Мы уезжаем, торопимся, а вы опять со своей музыкой!
        Он играл ещё лучше, чем прежде. Музыка его была слышна далеко вокруг. Её нельзя было не слушать. Бахрам выключил мотор и выглянул из кабины. Отец подошёл ближе к Утину, забыв взглянуть на часы. Мама слушала музыку издали. А когда Гера Утин окончил арию, чайханщик подошёл к нему, положил ему руку на плечо и сказал:
        — Меня зовут Али. Ты очень хорошо играешь. Приезжай, моим гостем будешь…
        — Очень рад,  — сказал Гера,  — очень рад.  — И снова заиграл на флейте.
        И вдруг, словно из-под земли, выросла худая насторожённая собака и подошла к фургону.
        — Волчок!  — закричал я.
        Волчок подошёл к машине.
        Но Крестинский крепко спал и не видел этого.
        — Орфей!  — сказал Муравьёв, обращаясь к Герасиму Утину.  — Ничего не скажешь.
        — Теперь вы понимаете,  — воскликнул Гера,  — что такое музыка!
        Я схватил Волчка и поднял его с земли. Мама помогла мне, и Волчок прыгнул в кузов, стал тормошить Крестинского, лизать ему щёки.
        Крестинский обнял его за шею и тихим голосом сказал:
        — Волчок!

        14

        Ночью мы проехали Дехканский мост.
        У мамы хранились газеты и фотографии тех лет, когда строился этот мост. И я узнавал отца на фотографиях среди рабочих и военных на берегу реки или под навесом инженерного домика.
        Я очень хотел увидеть Дехканский мост, но сквозь сон запомнил только огни на башнях, стальные переплёты и далеко внизу тёмную воду, по которой гналась за нами луна.
        А утром, уже вблизи Верблюжьего колодца, мы вдруг увидели маленького мальчика лет шести.
        На нём была высокая туркменская шапка, тёплый халат и мягкие сапоги.
        — Кумли,  — сказал о нём с уважением Бахрам.  — Сын пустыни.
        Пески здесь называют «кумы», и того, кто родился в пустыне, называют «кумли».
        Мальчик остановился и поздоровался с нами.
        — Он потерялся,  — сказала мама.  — Мы должны взять его с собой…
        Бахрам засмеялся и спросил мальчика по-туркменски:
        — Ты потерял дорогу? Может быть, поедешь с нами?
        Мальчик поклонился и покачал головой.
        — Он знает здесь все дороги,  — сказал Бахрам,  — и никуда не торопится.
        Он посмотрел с уважением на Кумли.
        — По крайней мере,  — настаивала мама,  — мы могли бы его подвезти до Верблюжьего колодца.
        — У него свой транспорт,  — ответил Бахрам.  — Вон, посмотрите!

        На вершине бархана стоял в ожидании бурый верблюд. На спину ему был наброшен чёрно-красный текинский ковёр.
        — Байрам!  — сказал Кумли и указал рукой в ту сторону, откуда слышался гул железной дороги.
        И мы долго ещё видели фигурку мальчика и его верблюда на фоне синего неба и золотых песков, около последнего колодца.

        15

        На переезде два пограничника у шлагбаума проверяли документы. Мы въехали в военный городок. Гера Утин вместе с документами протянул и свою флейту.
        Муравьёва и Крестинского пограничники знали в лицо.
        — Проезжайте!  — сказали они и открыли шлагбаум.
        Вдали стояли большие зелёные облака. Это были деревья Байрама.
        Наш дом был расположен на окраине городка в небольшом саду. Дом был старый. В пустых комнатах гуляло эхо.
        До нас в этом доме жила другая военная семья, такая же, как наша. Теперь они уехали в другой, дальний гарнизон. На ступеньках крыльца мелом было написано: «С приездом!» А на веранде мы нашли записку: «Во время грозы закрывайте ставни, а то стёкла бьются. Счастливо оставаться!» И дата — апрель 1939 года.
        Бахрам поставил машину на отдых под навес и молча копался в моторе. Как только мы поселялись в каком-нибудь городе, он переставал петь. Он тоже был Кумли — сын пустыни.
        На веранде зажгли свет. Мама накрыла стол белой скатертью. И отец сказал:
        — Всех прошу на новоселье.
        Позже, когда все уже сидели за столом, пришёл начальник военного городка, комбриг Пряхин, взглянуть, как мы устроились на новом месте. Он пришёл не один, а со своим сыном Виктором. Этот Виктор мне сразу понравился. Славный такой мальчик. И Волчок вдруг подошёл к нам, как к старым знакомым, и стал слушать, о чём мы говорим.
        Пока взрослые шумели за столом, Виктор отвёл меня в сторону и сказал:
        — Я тут порох изобретаю. Как ты думаешь?..

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к